Татьяна Устинова

Неразрезанные страницы

Глядя на эту мрачную картину, Муми-тролль думал о том, как, должно быть, боялась Земля этого приближающегося к ней огненного шара. Он думал о том, как сильно любил все это: лес и море, дождь и ветер, солнце, траву и мох. О том, что жить без всего этого было бы невозможно.

Но потом он вспомнил о маме и решил, что она знает, как всё это спасти.

Туве Янссон. «Комета прилетает»

– Але! – глупо сказал он, как будто в телефон, и помолчал, прислушиваясь. – Але, есть кто живой?..

Дом ничего не ответил, только где-то вдалеке сильно стукнуло, словно с размаху отворилась оконная рама.

Тишина, до этой секунды вполне мирная, вдруг стала угрожающей.

– Але! Извините, пожалуйста, у вас не заперто!

Оглядываясь через плечо на приоткрытую дверь, Владимир Береговой двинулся по темному коридору на свет.

Странное дело. В комнате тоже никого не было, а окно действительно оказалось распахнутым. Из него тянуло холодом и запахом талого снега, и слышно было, как с крыши капает – бодро, по-весеннему!..

И никого. Владимир подошел и прикрыл створку.

…И что теперь делать? Вот друг Столетов втравил в авантюру, спасибо ему!

А домишко ничего себе! Справный такой домишко. Береговой вытащил из заднего кармана джинсов телефон, нажал кнопку и огляделся. Стены как пить дать из карельской березы, а может, напротив, из сибирской лиственницы, он не слишком разбирается в породах дерева, но – здорово красиво!..

Телефон прогудел ему в ухо. Би-ип. Би-ип.

И еще рога! Раз, два, три – он повертел головой, – четыре пары, о как!.. Должно быть, хозяин уважает рогатых и сохатых, едва завидев, сразу всаживает в них заряд с дробью, заваливает, а рога откручивает и присобачивает на стены.

Би-ип. Би-ип.

В камине пылал веселый огонь. Вот чего Береговому всегда не хватало!.. Нет, не камина, какой там камин на восьмом этаже новостройки, где он жил, а настоящего огня! В деревне, куда он ни разу не ездил с тех пор, как заболела мать, первым делом затоплялась печка, и так сразу делалось уютно, тепло, славно! И хотелось сидеть возле этой печки, греть руки, помешивать кривой кочергой трескучие веселые полешки!

– Але, – нетерпеливо сказал ему в ухо телефон голосом лучшего друга Столетова. Голос был приглушенный, словно из-под стола. – Чего тебе? Говори быстрей, я на совещалове!

– Дэн, похоже, тут нет никого!

– Где?!

– Да в доме у этого твоего!.. Куда ты меня послал!..

Окно вдруг опять распахнулось, как будто дернуло сквозняком. От резкого звука Владимир Береговой вздрогнул, уронил прижатую плечом трубку.

Трубка глухо стукнула в ковер и покатилась. Береговой бросился, подобрал ее и опять прижал к уху.

– Слышь, Дэн, я приехал, а тут никого!

– Ну и хрен с ним! В почтовый ящик сунь, и все дела! Самое главное – передать! Считай, ты передал! И не звони, у нас тут та-акое!..

Дэн Столетов работал в журнале «День сегодняшний», и там у них то и дело случалось та-акое…

– Да нет, ты не понял! Ворота открыты, и дом тоже, только нету никого…

Но Столетова в телефоне уже не было. Втравить друга Владимира в авантюру – это он запросто, это он легко. А вот помочь советом – так он на совещалове, и некогда ему!..

Мимо рогов, растопыренных в разные стороны, мимо темных, лаково поблескивающих картин, на которых были изображены мертвые утки, мертвые кролики и мертвые куропатки, кажется, такие картины называются натюрмортами, он вернулся в прихожую, – какая, к черту, прихожая, зал размером с его квартиру! – пристроил пакет на кресло, потом подумал и переложил на комод, поближе к выходу.

Постоял, прислушиваясь, и сказал громко:

– Ну, на всякий случай, до свидания!

Дом ничего не ответил, но Береговому вдруг показалось, будто кто-то наблюдает за ним из темноты – так пристально, что заломило в голове.

Он быстро оглянулся.

Никого.

…Нужно убираться подобру-поздорову! Что-то здесь не так.

Береговой шагнул на крыльцо и как следует прихлопнул за собой дверь – дом будто вздрогнул, – но ощущение, что за ним наблюдают, никуда не делось.

На улице было очень сыро, как бывает только ранней весной, когда снег уже осел и потемнел, но еще не растаял, и кругом журчит и капает, и что-то словно двигается и дышит, оживая, и острый холодный воздух пахнет весной даже по вечерам!..

И темно так, как никогда не бывает зимой, когда ночи морозные, ясные!..

Стоп. Темно не потому, что весна, а потому, что свет не горит.

Когда Береговой шел к дому, вдоль дорожки горели фонари, и он был этому рад. Кругом стояли глубокие лужи, и он то перепрыгивал, то обходил их, благословляя эти самые фонари!

Пока он был в доме, кто-то выключил свет.

…Или он сам погас?

Нужно уезжать. Нужно немедленно уезжать отсюда.

Почти ощупью Береговой спустился с крыльца, наступил в воду, сразу и обильно плеснувшую в ботинок, и двинулся по дорожке к воротам. В ботинке теперь отчетливо чавкало.

Машина осталась у забора, заезжать на участок он, разумеется, не стал, несмотря на то, что ворота стояли настежь, и сквозь причудливое чугунное литье ограды Береговому уже был виден ее полированный бок. Там, за забором, фонари горели синим уличным светом.

Сейчас он дошлепает по лужам до этого света, милого своей привычностью, распахнет дверь, плюхнется на сиденье, приемник запоет, двигатель заурчит и…

И тут Береговой споткнулся, ноги разъехались, он бухнулся коленями и животом в лужу, ткнулся лицом. Мокрый снег моментально набился в рукава и даже в рот!

Отплевываясь, он неуклюже пополз, встал на четвереньки, по-собачьи встряхнулся и замер.

Поперек дорожки лежал человек, о которого он и споткнулся. Прямо перед носом Берегового было лицо, синее от света дальнего фонаря, с черными впадинами глаз и висков.

Человек был абсолютно, непоправимо мертв.

Медленно, словно во сне Береговой дотронулся пальцами до ледяной щеки и отдернул руку.

Какой-то посторонний, монотонный звук протыкал сознание:

– А-а-а… А-а-а…

Звук был отвратительный настолько, что Береговой понял: его немедленно вырвет, если он не прекратится сейчас же, и тут только сообразил, что звук издает его собственное горло. Это он сам тихо и страшно воет на одной ноте:

– А-а-а…

Тут он вскочил, попятился, с ужасом глядя на тело, повернулся и бегом, скользя и чуть не падая, бросился к воротам, к чугунным завитушкам забора, к спасительному свету.

Быстрей, быстрей!.. Бежать, спасаться, как можно быстрее!..

Он добежал почти до ворот и остановился.

Нагнулся, зачерпнул немного грязного снега и поел. Зачерпнул еще и вытер лицо. Щеки моментально заледенели.

Нужно вернуться.

Вернуться и посмотреть… что там.

Посмотреть и как-то помочь.

Береговой и так знал, «что там» и что помочь ничем нельзя, но он должен был вернуться.

Он постоял, изо всех сил стараясь дышать. Ему казалось, что, если дышать ровно, тошнота, залепившая горло, отступит.

Он оглянулся через плечо – тело лежало поперек дорожки темной горкой – и перевел взгляд на свою машину, совсем рядом.

Бежать и спасаться нельзя. Уже поздно бежать и спасаться.

Он повернул назад.

И вся жизнь Владимира Берегового повернула невесть куда в эту самую секунду, но он еще не знал об этом.

Он шел сначала медленно, потом заспешил, подбежал, присел на корточки.

– Как вам помочь? – шепотом спросил он у трупа. – Вы живы?..

И потянул за рукав.

Следом за его движением тело подалось, голова перекатилась – Береговой отпрянул, потерял равновесие и снова плюхнулся в лужу.

Длинные волосы, казавшиеся голубыми, шевельнулись как-то сами по себе. Черная неровная дорожка разделяла их, словно пробор.

Это не черная дорожка, медленно подумал Береговой. Это красная кровь. Она течет из головы, и волосы намокли от крови.

Лицо совсем молодое, безмятежное, как будто довольное чем-то. Разве у трупов бывают… довольные лица?!

– Помогите, – проскулил Владимир Береговой, начальник IT-отдела издательства «Алфавит», заехавший по просьбе друга Дэна Столетова в незнакомый дом, чтобы передать журналы, и оказавшийся один на один с трупом молодой женщины. – Помогите…

Помочь было некому.

И он решил, что тело нужно непременно перенести в дом.

Перенести в дом, вызвать ментов и «Скорую», – и может быть, может быть, еще как-то удастся ее спасти?!

Несколько раз примерившись, он кое-как взгромоздил на руки тело девушки, очень тяжелое и очень холодное. Голова откинулась, свесились голубые волосы, залитые черной кровью, открылась неожиданно тонкая шейка, и Береговому показалось, что голова сейчас оторвется. Он перехватил тело и понес, очень медленно и осторожно, то и дело сглатывая тошноту и стараясь не смотреть.

Однажды в Завидове он нашел под крыльцом мертвую лягушку. Тогда он совсем маленький был. Лягушка лежала на спине, растопырив мертвые лапки, и у нее было точно такое же белое отвратительно вытянутое горло.

Он взобрался на крыльцо и ударил ногой в дверь.

– Эй! Откройте! Помогите мне!

Никто не отозвался, и он ударил еще раз, а потом еще, и потом уже стал колотить не переставая.

Он колотил и точно знал, что никто не откроет. В доме с рогами и картинами, на которых были мертвые кролики и куропатки, никого нет.

Береговой повернулся боком, нашаривая ручку. Голова трупа глухо стукнулась в дверь, перевалилась на другую сторону, уткнулась в его куртку, и он чуть не уронил свою ношу.

Кое-как извернувшись, он надавил локтем, ударил ногой, дверь распахнулась, и Владимир втащил тело в прихожую, где давеча оставил журналы, и приткнул его на светлый диван. Голова свесилась, и он поправил ее, изо всех сил стараясь не смотреть.

– Помогите, – очень тихо попросил он неизвестно кого. – Помогите мне!

Нужно вызвать врачей и этих… которые занимаются такими вещами. Он позабыл, как их называют.

Надо как-то получше устроить тело на диване – вдруг оно еще живое?.. Шансов почти нет, но все-таки вдруг?.. Доктор Николай Давыдович, лечивший мать, говорил, что убить человека не так-то просто! Может, и эта девушка… еще пока не умерла?!

Береговой шарил по своим карманам, выворачивая и почти раздирая подкладку, искал телефон.

Аптечка. Нужно принести из машины аптечку и перевязать его… ее. Он взглянул мельком, продолжая ожесточенно шарить по карманам. Никаких ран не увидел, но волосы были в крови, ему показалось, что крови стало больше.

Телефон все никак не находился.

– Я сейчас, – сказал Береговой трупу. – Я только до машины и обратно. Ты… потерпи немножко.

Выбежав на крыльцо, он испытал облегчение.

Странное дело, мир не перевернулся, жил прежней весенней бодрой жизнью. Капала вода с крыши, горел фонарь на улице, мокрый снег обрушился по водосточной трубе, прогрохотал совсем рядом с ним.

Если мир устоял, может, все не так страшно?.. Может, еще и обойдется?..

Он добежал до машины, зачем-то распахнул водительскую дверь, выругался и полез в багажник. Одной рукой он раскапывал аптечку, а другой все шарил по карманам в поисках телефона, но тот как в воду канул.

На дорожке Береговой опять поскользнулся, замахал руками, выронил аптечку, подобрал и влетел в дом.

Дыхание остановилось, и сердце, кажется, остановилось тоже.

В прихожей, размером с его московскую квартиру, все было по-прежнему. Вот рога на стенах. Вот комод со стопкой журналов, которые он привез. Вот белый диван.

Только на диване никого нет.

Как в кошмаре Береговой подошел поближе. И нагнулся. И заглянул за диван.

Тело исчезло.

Диван был абсолютно пуст и чист.

Владимир провел рукой по обивке – влажная. Значит, тело здесь все-таки лежало, и оно не было видением или галлюцинацией!

И тут Владимир Береговой, начальник IT-отдела процветающего издательства «Алфавит», заехавший по просьбе друга в незнакомый дом, чтобы передать журналы, понял, что этот исчезнувший труп и есть самое худшее, что только могло с ним случиться.

Он закрыл и открыл глаза. Странная штука, он как будто надеялся, что труп вернется на место.

Но он не вернулся.

Береговой постоял еще секунду, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, дошагал до своей машины – водительская дверь так и стояла настежь, – сел и запустил мотор.

Ему было холодно, и он на полную мощность включил отопитель, который сразу бодро загудел.

Береговой развернулся, вырулил и двинул по поселковой улице – очень аккуратно. Мысль о том, что мир по-прежнему существует, не рухнул и не лежит в руинах, не отпускала его.

Вон кто-то заезжает в ворота. А там за забором горят веселые огоньки и бегает большая собака. А по проулку прогрохотал грузовичок с затейливой надписью «Доставка воды».

Береговой выехал на освещенное многополосное шоссе.

В голове было пусто, просторно и холодно.

Что-то все время мешало ему, тыкалось в живот и ребра, и он в конце концов сообразил, что на коленях у него лежит аптечка.

Аптечка на коленях – непорядок. Нужно переложить.

Он принял вправо, приткнулся к обочине, включил аварийку и выбрался из машины.

Аптечка должна быть в багажнике, откуда он ее и достал.

Он обошел свою машину и распахнул багажник.

Аптечка вывалилась из рук и ускакала на проезжую часть.

Береговой стоял над распахнутым багажником и рассматривал скрюченный труп.

Труп мужчины в темном костюме и лакированных ботинках. Брючина задралась почти до колена, и была видна белая, сильно оцарапанная нога.

Знаменитая писательница Маня Поливанова – псевдоним Марина Покровская – только что поругалась с издателем, вернее, издательшей, и ей срочно требовались утешения и кофе со сливками и сахаром.

Анна Иосифовна, генеральная директриса издательства «Алфавит», обожавшая своих писателей и носившаяся с ними, как с малыми детьми, или как с писаной торбой, присочинила Маня, любившая сравнения, на этот раз была строга, если не сказать – резка и неумолима.

Так, что даже обращалась к Мане на «вы» – худшее из наказаний!..

В лифте Поливанова втиснулась в самый угол и почти с головой нырнула в портфель, изрядно потрепанный и очень любимый, словно собираясь в нем отсидеться, чтоб никто из сотрудников не видел ее удрученной физиономии и глаз, красных, как у кролика.

Вот еще только разреветься не хватает!

– Здрасти, Марина Алексеевна!

– Манечка, привет!..

В лифт впорхнула стайка редакторш отдела женской литературы, видимо, возвращавшихся с обеда. Они были сытенькие, раскрасневшиеся, а одна везла плюшки, завернутые в салфеточку. В лифте сразу запахло домашней сдобой, и от этого Мане стало совсем невмоготу.

Домой хочу. Я хочу домой, на диван. Рыдать и убиваться над своей загубленной жизнью. А здесь меня никто не любит, никто не жалеет, и даже Анна Иосифовна называет на «вы»!..

Слезища капнула в портфель, и Маня шмыгнула носом.

– Марина Алексеевна, вас Екатерина Петровна искала…

– Знаю я, – грубо перебила Маня, и редакторши удивленно притихли.

Писательница Покровская всегда была весела и расположена к людям, и в кулуарах ее называли «душа Тряпичкин».

Выйдя из лифта, Маня двинула было в сторону «Чили» – так в издательстве «Алфавит» именовалось уютное и просторное помещение, в восточном вкусе, на первом этаже, где можно было поговорить, прочитать не слишком обременительные бумаги, где настоящий турок варил настоящий кофе, стояли удобные диваны и необыкновенные низкие столы, сделанные умельцем-краснодеревщиком на заказ. Анна Иосифовна обожала все «настоящее» и «подлинное» и никогда на это самое «подлинное и настоящее» не жалела денег.

Маня собралась туда в расчете на темный угол и кофе со сливками, но поняла, что в данный момент терпеть не может свое издательство, и «Чили» терпеть не может, особенно претенциозность этого названия, кажется произошедшего от модного словечка «chill-out». Никто толком не знает, что оно означает, но – красиво, черт побери!..

Красивости в духе Анны Иосифовны в данный момент Маню бесили.

Не пойдет она ни в какое «Чили», сядет в машину и уедет домой. И больше в издательство ни ногой до тех пор, пока…

– Маня, я тебя ищу! Ты же давно приехала и пропала!

– Я не пропала, – буркнула Поливанова.

Екатерина Митрофанова, заместитель генеральной директрисы, второе лицо в королевстве под названием «Алфавит», профессионал и знаток издательского дела, подхватила писательницу под руку.

Маня терпеть не могла ходить «под ручку». Она сразу чувствовала себя слишком большой и неповоротливой, как танк, к броне которого прицепилась бабочка.

Она вытащила руку и сказала, что уезжает.

– Как?! – поразилась Митрофанова. – Нам поговорить надо! А пальто твое где?

Да. Пальто осталось в приемной Анны Иосифовны на шестом этаже.

Ну и черт с ним!.. Не пойдет она за пальто!

– Маня, что ты такая злая? С Алексом поругалась?

– Я не злая.

– Пойдем кофейку попьем.

– Мне некогда.

– Вы поссорились, да? С Алексом?

– Я ни с кем не ссорилась, – отчеканила Поливанова. – Отстань от меня.

Митрофанова помедлила секунду, а потом снова твердо взяла ее под локоть.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Насчет твоей книжки.

На этот раз Маня руку вырвала.

– Мне уже Анна все сказала! И что я рукопись задерживаю, и что людей подвожу, и что я ленивая, как тюлень! Ты еще добавить хочешь?

– Анна Иосифовна не могла сказать, что ты тюлень.

Маня промолчала. Про тюленя она на самом деле придумала. Директриса ничего такого не говорила, конечно.

Она уже раскаивалась в том, что грубила, и покорно вошла следом за Митрофановой в уютное, тихое и чинное помещение, где почти никого не было в этот послеобеденный час.

– Нам два кофе. Один по-турецки, а второй обычный, со сливками и сахаром.

Знакомый парень-турок, варивший здесь кофе, улыбнулся Поливановой с удовольствием. У них были приятельские отношения. Впрочем, у нее со всеми приятельские отношения!..

– А чего ты хочешь?.. – тихим официальным голосом начала Митрофанова, когда они уселись. – Чтобы она тебя хвалила? Ты же рукописи месяцами не сдаешь! А у нас план к чертям собачьим летит!

– В гробу я видала ваш план.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно! Как я могу писать, если мне не пишется?! Ну как?! Я ни слова из себя выжать не могу! Вот сажусь за компьютер, открываю страницу, пишу-пишу, пишу-пишу, а потом оказывается, что написала ровно три предложения и ни одно никуда не годится!

– А как ты раньше писала?

– Не знаю, – отрезала Поливанова. – Как-то писала. По-моему, очень плохо.

– Ну да, – согласилась Митрофанова. – Куда уж хуже!.. Тиражи за сколько миллионов перевалили?..

Турок принес на латунном подносе кофе, ловко поставил и улыбнулся понурой Мане. Она даже не заметила.

– Алекс что говорит?

Маня отхлебнула, обожглась и задышала ртом.

– А что он должен говорить?

– Ну, он же видит, наверное, что у тебя кризис жанра?..

– Я не знаю, что он там видит, а чего не видит. Ему не до меня.

– В каком смысле?

– Во всех. – Маня глубоко вздохнула и посмотрела на Митрофанову несчастными глазами.

Она одна кругом виновата. Перед всеми. И перед Алексом тоже.

– Маня, вы на самом деле поссорились?

– Мы не ссорились. Ему просто нет до меня дела. У него… своя книжка и своя жизнь. И отстань от меня, Митрофанова, ты же все знаешь!

Екатерина Петровна сделала аккуратный глоток и пожала плечами. И поправила идеально белый манжет с запонкой, выглядывавший из рукава идеально скроенного пиджака.

– Ну, а чего ты хотела? – спросила она негромко. – Жить с гением – это, знаешь ли, непросто.

– Спасибо, что сказала, а то я без тебя не знала. Ладно, Кать, я пошла. Увидимся, когда роман напишу.

– Это значит через год?

Маня поднялась и посмотрела на нее сверху.

– Может, через два. Как пойдет.

– А он… где?

Маня не стала делать вид, что не поняла.

– Во Франции он.

– Давно?

– Да уж месяца два. У него дела в его драгоценном французском издательстве. Драгоценное французское издательство жаждет заключить с ним очередной контракт. Драгоценное издательство собирается уладить все прошлые недоразумения. Кланяйтесь драгоценной Марье Ивановне.

– А у нас Береговой сегодня на работу не вышел, – сообщила ни с того ни с сего Митрофанова. – Пропал, и телефон не отвечает.

– Найдется, – сказала писательница Покровская равнодушно.

– Да не можем его найти!

– Чай, он не иголка в стоге сена! Большой мальчик, метр девяносто, не меньше.

– Я к тебе сегодня вечером приеду, – пригрозила Митрофанова. – И мы поговорим.

– Я тебя на порог не пущу, – отрезала Покровская и улыбнулась. – Кать, ты не обижайся на меня, но мне действительно сейчас как-то… ну, совсем хреново.

Так и не забрав пальто, наступая туфлями в глубокие лужи, Маня добралась до машины, долго и бестолково тыкалась, выруливая, – она плохо водила и знала об этом, – и решила, что домой ни за что не поедет.

А поедет в книжный магазин «Москва».

Писательница Марина Покровская любила книжные магазины, а «Москву» особенно. Еще с той поры, когда там висели плакаты: «Производить продажу литературы повышенного спроса в магазинах только в порядке общей очереди не более чем по одному экземпляру каждого названия одному покупателю», приказ Госкомиздата СССР № 522».

Тогда она приходила сюда с дедом, выстаивала длиннющие очереди за Александром Дюма и Гансом Христианом Андерсеном – по одному экземпляру в руки! Дед был обыкновенным инженером, «спецраспределители» ему не полагались, вот и приходилось выстаивать, да еще иногда по ночам ездить «отмечаться», это если в магазин поступало что-то совсем недоступное, вроде полного собрания сочинений Джона Голсуорси, продававшегося только «по подписке». Маленькая Маня готова была на все, что угодно, ведь дома ее ждало невиданное удовольствие – дед ей читал!..

Они приносили книжки, завернутые в коричневую плотную бумагу. Острые углы этой бронебойной бумаги царапались, били по коленкам. Маленькая Маня всегда сама несла добытые книжки в цветастой капроновой сумочке, пошитой бабушкой из кофты, вышедшей по старости из употребления. Дома они ставили чайник, разворачивали книжки – как дивно и упоительно они пахли тогда!.. Маня, сопя, забиралась на диван и рассматривала картинки, если они были. Чайник закипал, и они с дедом пили чай с пряниками, предвкушая удовольствие. И этот чай – неизвестно почему! – казался ей продолжением книжного магазина «Москва» и началом какой-то новой истории, которая вот-вот случится. И история случалась!..

Дед читал на разные голоса. Ганс-Чурбан говорил одним голосом, его бабушка совершенно другим. Солдат из «Огнива» был грубоватым простаком, принцесса из сказки про волшебный горшочек убогой дурочкой, а свинопас в дедовом исполнении оказывался романтичным философом.

Таким образом были прочитаны Марк Твен, О’Генри и Памела Треверс. И Джеймс Барри, и Харпер Ли, и все остальные.

Потом Маня стала читать сама, это уже когда дело дошло до Каверина, Германа и Джека Лондона.

А там уж рукой подать до Хемингуэя, Ремарка и Дика Френсиса, которых она добывала сама все в том же магазине «Москва» – деду не по силам стали километровые очереди.

А потом Маня заделалась авторшей детективных романов – вот как ей повезло! – и огромный книжный магазин на Тверской стал для нее… своим.

Каждый раз, объезжая громадный сталинский дом с огромными витринами, уставленными книгами и картинами, чтобы втиснуться в узкий двор и как-нибудь приткнуть машину, Маня истово мечтала вернуть деда.

Ну, вот взять и вернуть.

Хоть на часок. Всего только на один!..

Он бы увидел, своими глазами увидел, что именно в этом легендарном и необыкновенном магазине продаются ее книжки. Вот Пастернак, вот Марсель Пруст, вот Стивен Кинг, а вот и Марина Покровская – здесь, в уголке! Словно она такая же, как они, словно она на самом деле имеет право продаваться в этом магазине!..

Маня провела бы его по залам, уставленным тысячами потрясающих, интересных книг, она показала бы ему все полки – бери, сколько хочешь!.. Какое там «по экземпляру в одни руки»! Она надарила бы ему альбомов – дед всю жизнь любил живопись и собирал альбомы, хотя их было трудно, почти невозможно достать!..

Она познакомила бы его с Мариной.

Марина Леденева была директором книжного магазина «Москва» и дружила с Маней.

Вот дед удивился бы, узнав, что внучка дружит с директором этого магазина! Дед просто наверняка был бы горд, и Маня бы тоже немного погордилась собой, а ей как раз сейчас этого очень не хватало!..

Знакомый охранник пропустил ее внутрь, она проскакала по узкой лестничке и повернула налево, к кабинету директора.

– Маня, – удивилась Марина, не ожидавшая такого сюрприза. – Вот ты молодец, что заехала!.. А почему голая? Где пальто?

Марина Леденева всегда все замечала.

Громадный письменный стол, занимавший большую часть директорских покоев, был завален бумагами, книгами, дисками, папками и записными книжками. На стене висела смешная очкастая обезьяна, уткнувшая морду в объемистый распахнутый том – светильник, привезенный Леденевой из какого-то далекого далека. Поливанова обезьяну обожала и всегда с ней здоровалась.

Она поздоровалась с обезьяной, кинула в кресло портфель и втиснулась рядом, очень неудобно.

Марина наблюдала за ней, отложив работу в сторону, а потом взялась за телефон.

– Ты обедала?

Маня помотала головой:

– Да я не хочу!

Марина велела в трубку, чтобы «чего-нибудь принесли».

– Что с тобой?..

С Мариной Леденевой имело смысл разговаривать только честно и прямо – или уж совсем не разговаривать, и Маня выложила ей всю горькую правду своей сегодняшней жизни.

– …И, ты понимаешь, я ничего, ничего не могу поделать! Ну не идет у меня работа! И я знаю, что всех подвожу и что я идиотка, но ведь я не виновата! Я стараюсь. Правда стараюсь! Знаешь, самый ужасный вопрос, который всегда задают журналисты, – это «как вы начали писать и где вы берете сюжеты»! Так вот, я теперь не знаю ни как писать, ни где брать сюжеты!..

Она причитала, Леденева молча слушала, рассматривала писательницу голубыми глазищами в густых темных ресницах, и не понять было, о чем она думает.

Помощница Рита внесла подносик с кофейными чашками, пепельницей и бутербродами. Маня схватила бутерброд прямо с подноса, откусила, и Рита улыбнулась ей, как маленькой.

– Я приезжаю в издательство, – продолжала Маня с набитым ртом. Рита тихонько прикрыла за собой дверь. – Меня там отчитывают, как будто я… не знаю что… преступление совершила, и Анна мне говорит, если так будет продолжаться, то лучше вообще перестать писать!.. Зачем, говорит, это нужно, если читатели не могут дождаться очередной книжки, а мы ничего не смеем им обещать! И у нас убытки. И у вас убытки – она меня стала на «вы» называть, представляешь?!

– Ты так сердишься, потому что знаешь, что она права.

Маня заглотнула кусок бутерброда, как удав, и уставилась на Марину.

– Ну, конечно, – и та кивнула, чтоб Маня точно поняла, что не ослышалась. – Издательство – это такое же производство, как любое другое. Что я тебе объясняю, ты же не первый год работаешь! У них свои интересы, и они должны их соблюдать. Пишется тебе или не пишется – это, по большому счету, не их вопрос.

– Мурзик, – жалобно сказала Поливанова. Только ей разрешалось называть могущественную Марину Леденеву этим дурацким, глупейшим, идиотским именем! – Мурзик, и ты туда же?!

– Я не туда же! – с досадой возразила Леденева. – Я всегда говорю то, что думаю, ты прекрасно это знаешь!.. И я тебе говорю – ты не права и зря обижаешься. Собственно, ты и обижаешься именно потому, что не права. Ты должна сказать Анне: романа нет и не будет, а не кормить ее обещаниями, что завтра его напишешь! Ты же завтра ничего не напишешь?..

Маня Поливанова покачала головой. Глаза у нее налились слезами.

– Я теперь вообще не знаю, как писать. Я разучилась. Не могу.

– А ты… почему разучилась? Ты же раньше умела вроде!..

– Тебе смешно, а мне…

– Из-за Алекса?

С Мариной Леденевой имело смысл говорить только честно. Или уж не говорить вообще.

– Ну да, – призналась Маня Поливанова. – Он же на самом деле… писатель. А я кустарь и ремесленник!.. И я его люблю, Мурзик!.. Я с ним живу. И он пишет, и я пишу, понимаешь?! Только у него получаются шедевры, а у меня все больше какая-то ахинея. У него результат, и у меня результат!.. А я так не могу. Лучше совсем не писать, чем так позориться.

– А он тебе что говорит?

Маня шмыгнула носом, и Марина протянула ей коробку с салфетками. Маня выхватила одну и утерлась.

– Ничего он не говорит. Его моя писанина не интересует. Он и не читал никогда!

– Ты тоже его не читай. Чего зря расстраиваться!

Писательница Поливанова затихла, поморгала красными от слез кроличьими глазами, а потом осведомилась осторожно:

– Ты шутишь? Ты же шутишь, да?..

Марина пожала плечами. Голубые глазищи смотрели серьезно и, пожалуй, с сочувствием.

– Я не шучу. Если тебе мешает то, что он пишет лучше тебя, хотя я не знаю, как можно сравнивать такую… разную литературу, тогда не читай его. Ты делай свое дело, как делала его последние десять лет, или сколько ты там пишешь?.. И все встанет на свои места.

– Но ему нужно, чтоб я читала! – закричала Поливанова. – Ему важно мое мнение и важно, чтоб я знала его текст, он даже иногда советуется со мной!

– Ты решила стать Софьей Андреевной? Женой великого писателя, надеждой, опорой, переписчицей и матерью его детей?

И обе замолчали.

Маня, ссутулив плечи, смотрела в пустую кофейную чашку, а Марина в компьютерный монитор, на экране которого болталась какая-то таблица.

– Пойдем, по магазину пройдемся, – предложила вдруг Марина. – Книжки посмотрим. Ты что-то правда не в себе.

Поливанова пожала плечами. Ей было все равно.

Узкими коридорами они выбрались в торговый зал, полный народу, шумный, залитый ярким электрическим светом. Здесь толпились, проталкивались к полкам, читали, составив на пол сумки и пакеты, выкликали продавцов, когда не могли найти нужную книгу, повторяли в телефон: «Скажи еще раз, как называется? Как?! «Огнедышащая бездна»?! А, «Бездонный огонь»!

Маня брела следом за Мариной сквозь толпу, то и дело без надобности поправляя на носу очки.

…Не хочет она быть Софьей Андреевной, что за чепуха! Какая из нее Софья Андреевна, жена величайшего гения всех времен и народов Льва Николаевича Толстого, мастера изображать «картины народной жизни»?! И Алекс вовсе не Толстой, хотя, конечно, знаменитый писатель, и, по большому счету, его ничего не интересует, кроме работы, и Маня как-то незаметно для себя стала как будто частью его работы, «первым читателем», «восторженным почитателем», слава богу, переписчицей еще не стала – выходит, права Марина?! Да нет, этого быть не может! Алекс ни в чем не виноват. Она одна во всем виновата. Таланта у нее никакого нет, была работоспособность, да и та вся вышла, и Алекс тут ни при чем, – выходит, не права Марина!.. Но только раньше, до Алекса, у нее была собственная жизнь и собственная работа, которая с его появлением потеряла всякий смысл – разве можно писать плохо, когда рядом человек, который умеет писать хорошо, так хорошо, что захватывает дух?! И в том, что она, Маня Поливанова, живет нынче жизнью Александра Шан-Гирея, нет и не может быть ничего плохого и разрушительного для нее!

…Или может?..

– Чего тебе хочется? – озабоченно спросила рядом Леденева. – Детективчиков? Или, может, любовных историй? Или новых философских течений? Течения не советую. Там все больше про то, что жизнь дерьмо, человек по сути своей насекомое, и скорей бы наступил конец света.

Маня пожала плечами и наугад вытащила с полки какую-то толстую книгу.

– Марина Николаевна, – к ним протолкнулся охранник с витым шнуром передатчика, заправленным за ухо. Вид у него был озабоченный. – Мы его взяли. Милицию, тьфу, полицию вызывать?..

Маня бросила листать книгу и насторожилась. Все же до последнего времени, еще до того, как заделаться Софьей Андреевной, она была неплохим детективным автором, и всякие такие штучки – шнуры передатчиков, пистолетная кобура и выражения типа «мы его взяли» – приводили ее в восторг.

– Где взяли? – совершенно хладнокровно спросила Леденева.

– В антикварном отделе. С поличным.

– А кого взяли-то? – сунулась Поливанова.

– Ведите его ко мне в кабинет. Полицию вызывайте.

– Нет, а кого взяли-то?!

– Может, ты пока книжки посмотришь? – предложила Леденева ласково. Голубые глаза под стать фамилии были совершенно ледяными.

Алекс, промелькнуло в голове у Мани, никогда не написал бы такой глупости, как «ледяные глаза», придумал бы что-нибудь поумнее!..

– Нет, ты скажи мне, что случилось!

Марина ловко и очень быстро пробиралась сквозь толпу, время от времени оглядываясь на Маню, которая тащилась за ней, как приклеенная.

– У нас в последнее время много воруют, – говорила она тихо, и Маня подставляла ухо, чтоб расслышать. – И только дорогие книги. У нас же открытая выкладка!.. Мы все никак не могли поймать, а убытки уже за сто тысяч перевалили.

– Ничего себе!

– Его долго выслеживали и сегодня, видимо, выследили.

– А можно мне… посмотреть? Мне для работы очень нужно!

Марина усмехнулась.

– Смотри, конечно, только это все не слишком интересно, я тебе точно говорю! Но если для работы…

Какие-то люди поднимались из цокольного этажа, где – Маня знала! – был антикварный отдел. Довольно плотная группа, все мужчины. Посередине невразумительный дяденька в лыжной шапочке и толстом шарфе, несмотря на то что в магазине по весеннему времени было жарко, а по бокам равнодушные парни в пиджаках.

Должно быть, это он и есть, догадалась авторша детективных романов про шапочку с шарфом. Это у него такая маскировка, чтобы не привлекать внимания! Ничего себе, на сто тысяч наворовал!.. Сколько же нужно украсть книг?! Впрочем, в антикварном отделе были книги и по десять, и по пятнадцать тысяч и даже…

Додумать Маня Поливанова не успела.

Человек в лыжной шапочке поднял голову и посмотрел на нее, как будто оценивая. Маня моргнула.

Марина придержала ее за рукав, чтобы пропустить процессию к служебному входу, и дальше случилось непонятное.

Очень быстрым, незаметным, каким-то вихляющим движением человек нагнулся, толкнул охранника, в электрическом свете блеснуло что-то длинное и узкое, как будто полоска, охранник закашлялся и с грохотом повалился на ближайший стеллаж. Маня Поливанова тоже почему-то не устояла на ногах, должно быть, охранник ее задел. Она стала валиться, замахала руками, но что-то сильно дернуло ее за воротник, так что затрещало даже в ушах.

Люди, обернувшиеся на шум, замерли, как на стоп-кадре.

– В сторону! В сторону все! Порежу! Порежу ее!

Очки слетели у нее с носа, картинка поехала и расплылась, и бок проткнула боль. Такая сильная, что мгновенно затошнило и стало нечем дышать. Маня попыталась вдохнуть, открыла рот, но горло сузилось, закрылось, воздух не проходил.

Ее тянуло куда-то, и приходилось переставлять ноги, чтобы успевать за тем, что ее так тянуло, и горлу было все больнее, и она захлебывалась болью и очень хотела вдохнуть воздух.

И тут все кончилось.

Оказалось, что она стоит на коленях на асфальте прямо посреди улицы Тверской у витрины книжного магазина «Москва», и высыпавшие из магазина люди обступают ее со всех сторон, и она никого не узнает.

– Ты жива? Маня, ты жива?!

Ну, слава богу. Это Марина Леденева, значит, все в порядке.

– Я жива, – неуверенно сказала Маня и встала на четвереньки. Тошнило ее ужасно. – Все хорошо. А что случилось-то?..

Екатерина Митрофанова в десятый раз нажала на кнопку вызова, и телефон в десятый раз вежливо объяснил ей, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Вот упрямая овца! Все-таки выключила телефон!..

Под конец дня Митрофанову вызвала Анна Иосифовна и озабоченным добрым, почти докторским голосом объяснила, что «дальше так продолжаться не может и с этим нужно что-то делать»!

«Это» – что не может продолжаться и с чем нужно что-то делать – суть писательница Покровская, которая уже на два месяца задерживает рукопись.

– Я была с ней сегодня довольна резка, – сказала генеральная директриса тоном задумчивого раскаяния. – Но я не знаю, что делать, Катюша. Нам придется совместно подумать, как ликвидировать этот кризис. Он сейчас решительно не ко времени. Покровская читаема, востребована, издательство не может позволить себе упускать такие прибыли. Я хотела просить тебя, Катюша, поговорить с ней по душам и выяснить, что именно мешает ей работать. Мы сделаем все для того, чтобы… разрешить ее проблемы и помочь ей выбраться.

Катюша – Екатерина Петровна Митрофанова – обещала все выяснить и доложить директрисе завтра же. И точно знала, что та утром первым делом потребует отчет о проделанной над Поливановой работе, а никакого отчета не будет! Поливанова куда-то провалилась, и нет никакой возможности «помочь ей преодолеть кризис»!..

Решив на какое-то время отложить приставания к «абоненту», аппарат которого все равно выключен, Екатерина Митрофанова сосредоточенно переоделась в джинсы и маечку и принялась бодро и деловито складывать в сумку спортивный костюм и кроссовки. Совсем недавно она окончательно и бесповоротно решила, что «следует заняться собой».

…Глаза б мои не глядели на этот костюм и кроссовки.

Нет, нет, так нельзя думать. Нужно думать вот как: к весне надо привести себя в порядок. Я современная молодая женщина, и мне просто необходим курс фитнеса. Отступать некуда, абонемент куплен, тренер по имени Артем – как пить дать, идиот, все тренеры по фитнесу идиоты, – ждет ее к восьми. Через две недели я похудею, руки и ноги перестанут походить на студень, а станут похожими…

…Чтоб ему провалиться, этому тренажерному залу вместе с тренером Артемом! Вот было бы счастье – прийти к спортклубу, а он провалился, и нет его, и не нужно проделывать всю эту глупость! Приседать, держа спину очень прямо, сводить и разводить колени «с усилием», качаться, как маятник, на какой-то специальной пыточной доске, заложив руки за голову, и отжиматься от черной клеенчатой лавки!

Да нет же, не так! Во всем мире принято заниматься собой и своим здоровьем! Мы живем исключительно для того, чтоб в сорок лет выглядеть на восемнадцать, а в восемьдесят на сорок. Занятия спортом – это не только здоровье, это показатель преуспевания, «правильности» жизни, а уж она-то, Екатерина Митрофанова, живет исключительно правильно!

…Господи, как я не хочу туда тащиться. Я есть хочу, спать хочу, и мне бы бумаги от Кантровича почитать, что он там в очередной раз напутал?! Из отдела маркетинга бумаги вернули с ехидной резолюцией, стало быть, совершенно точно напутал!

Нет, нет, нужно отбросить все мысли о работе и на занятия идти с радостным предвкушением! Что ж именно там предвкушать?.. Тягание железа? Приседания «с утяжелением»? Обливание соленым потом? А, вот что! Предвкушать следует волшебное превращение студня, из которого состоят сейчас ее мышцы, в стальные канаты.

И рраз!.. Мах ногой влево. И два!.. Мах ногой вправо! И трри!.. Носок тянуть, тянуть носок!..

Может, черт с ними, с канатами, может, пока без них как-нибудь?..

Екатерина Митрофанова сделала карьеру, многого добилась и вообще практически стала образцовой женщиной начала двадцать первого века исключительно благодаря собственной силе воли – ей так казалось. Вот воля у нее как раз и есть стальной канат!

На этом канате она приволокла себя в фитнес-центр и мрачно и сосредоточенно натянула спортивный костюм – ничего, ничего, вскоре это тело станет как у Дэми Мур в фильме «Солдат Джейн»! – и отправилась на поиски тренера Артема.

Кругом грохотало, звенело, бухало, в многочисленных зеркалах отражались многочисленные тела, находящиеся на пути от состояния студня к состоянию солдата Джейн. Музыка была соответствующая – грохочущая, упорная, бухающая.

И ррраз!.. И два!.. И тррри!.. Приседаем, приседаем, не отвлекаемся! Сейчас еще только второй подход, а у вас восемь!

Тренер Артем оказался тренершей Анжелой.

– Артема нету, – приплясывая на месте от избытка энергии, объявила почти голая Анжела, рассматривая Митрофанову, упрятанную по горло в унылый спортивный костюм. – Вы сегодня первый день, да? Я вами займусь! Пойдемте!

Вот чего Митрофановой совсем не хотелось, так это чтоб ею «занялась» Анжела!..

– Сколько у вас лишнего веса? Взвешиваетесь регулярно?! – спрашивала Анжела, стремительно пролетая по тренажерному залу.

Ее идеальный бюст, обтянутый идеальным спортивным топом, отражался во всех зеркалах. Она жевала, не останавливаясь ни на секунду. От нее пахло «мятной свежестью» и потом, приглушенным дезодорантом.

– Ну, на первый взгляд от трех до пяти килограммов, да?.. Или даже больше! Я вас сейчас взвешу. Конечно, целлюлит, и запущенный, да? Рост какой у вас? Вы нацелены на результат или просто на поддержание тонуса? Это разные программы! Когда-нибудь тренировались? Тогда, может, вам лучше начать с йоги или пилатеса? Хотя там сильные группы, вам туда нельзя, не справитесь. Вам лучше «Бодрость и здоровье». У вас рабочий пульс какой?

– Триста тридцать в лежачем положении, – объявила Митрофанова, не в силах оторвать взгляд от идеального Анжелиного зада в черном лакированном трико.

Собственной митрофановской заднице до эдакого совершенства не дотянуть никогда.

– Такого пульса не бывает, – обиделась Анжела и открыла дверь в комнатку с надписью «Спортивный врач». – Раздевайтесь и быстренько на весы!

Она взмахнула блестящими волосами, собранными в «конский хвост», уселась за стол, подрыгала длиннющими идеальными ногами, придвинула к себе какие-то перегнутые листы и высунула язык – приготовилась писать.

– Имя, фамилия, дата рождения, рост, хронические заболевания, диабет, гипертония, инфаркты, инсульты…

– Страдаю эпилептическими припадками, – призналась Митрофанова, взгромождаясь на весы. Стрелка возмущенно дрогнула и пошла вправо.

– Что, правда?! – Анжела перепугалась, бросила писать и даже язык спрятала.

– Чистая правда, – подтвердила Митрофанова, гипнотизируя стрелку. – С малых лет. Однажды в семилетнем возрасте чуть не зарезалась ножом. В Угличе дело было. Но моя нянька Мария Нагая успела вовремя, и припадок удалось остановить.

– А как же… А она что, совсем голая была?

– Кто? – от злости не поняла Митрофанова.

– Ну, ваша нянька. Мария эта самая?

– Голая, – призналась Митрофанова. – Обобрали ее, бедную, как липку.

– Кого?

Митрофанова слезла с весов. Нужно было как-то заканчивать представление.

– Анжелочка, – сказала она сладко-сладко, – эпилептических припадков, слава богу, у меня никогда не было. Мария Нагая – мать царевича Дмитрия, который вроде бы погиб во время как раз такого припадка. Это было в семнадцатом веке. Не волнуйтесь. Нагая – это такая фамилия, а не отсутствие одежды. Вес семьдесят семь кило. Рост метр семьдесят пять.

– Выходит, у вас лишних двенадцать килограммов! – возликовала Анжела. Обретя почву под ногами, она снова высунула язык, старательно вывела в графе цифру и полюбовалась на нее. – Сейчас я померяю окружность бедер, груди, живота, рук и ног, а потом мы нарисуем проблемные зоны.

– Где… нарисуем?

– Вот прямо на них, на зонах. Да вы не бойтесь, это специальный маркер, он смывается! Не сразу, правда, но сойдет. И на тренировке мы будем делать упор именно на них. Ну, руки у вас совсем плохие, вы видите, да? По норме положено сорок три, а у вас почти пятьдесят. Хотя руки исправить трудно, но мы будем стараться! Мы же будем стараться? Ой, я не спросила, как вас зовут.

– Екатерина Петровна, – процедила Митрофанова.

– Вы домохозяйка, да? С ногами проще, щиколотки в норме, колени… да уж… но вы не расстраивайтесь, сейчас ни у кого коленей нету, но вам короткое лучше не носить, потому что, конечно…

Митрофанова решила, что с нее хватит.

Она перехватила руку с маркером, занесенным над ее коленкой.

– Анжела, – сказала она таким голосом, каким говорила на совещаниях. – Этого достаточно. Вы сделали все, что могли. Спасибо вам. Теперь я хотела бы пройти в зал, потренироваться и уехать домой. Вы можете это как-то устроить?

Фитнес-тренерша перепуганно кивнула.

Ну ее. И припадки у нее, и пульс какой-то странный, и нянька у нее нагая ходила. Может, чокнутая? Охранников надо предупредить, Борюсю, чтоб присматривал. Мало ли их, ненормальных!.. А сейчас весна, обострение…

Приведенная к беговой дорожке Митрофанова влезла на нее, как на эшафот, Анжела запустила какую-то программу – «вы не волнуйтесь, это самая-пресамая легкая!». И Митрофанова грузно побежала.

Телеса сотрясались. Двенадцать килограммов лишнего веса, шутка ли!..

Примерно через пять минут, когда она уже обливалась потом и с трудом дышала и в боку противно закололо, у нее появился сосед.

Он был в белоснежных шортах и серой майке с мокрыми разводами на спине, на лбу какая-то повязка, видимо, чтоб пот не заливал глаза.

– Здравствуйте, – очень приветливо поздоровалась Анжела.

Сосед кивнул в ее сторону, а улыбнулся Митрофановой. И она улыбнулась в ответ.

Ну и подумаешь, двенадцать лишних килограммов, и с носа капает, как будто она приняла душ и забыла вытереться! Ничего такого! Она бежит вполне грациозно, и румянец ей к лицу!..

Тем не менее с беговой дорожки она все же решила сойти и чуть не упала, ноги как-то сами собой продолжали бежать.

– Куда же?! – вслед ей заволновалась Анжела. – У вас еще три, нет, три с половиной минуты! Нужно добежать!..

– В следующий раз, – пробормотала Митрофанова.

И посмотрела в спину соседа, который не обращал на них с Анжелой никакого внимания, делал свою работу, и все. Он был на кого-то похож, и Митрофанова некоторое время пыталась вспомнить, на кого именно, да так и не смогла, ибо воспоследовали наклоны, махи ногами – и ррраз! и два! и три! носок тянуть, тянуть! А еще приседания и вот эта ненавистная маета на специальной доске с закинутыми за голову руками.

Чувствуя усталость и дрожь во всем теле, как будто внутренности превратились в тот самый пресловутый студень и теперь противно тряслись при каждом движении, Митрофанова вяло приняла душ и оделась в пропахшей чужими телами крохотной раздевалке со шкафчиками. Шкафчики располагались в два ряда, и деловитая спортсменка, заполучившая отделение как раз под митрофановским, то и дело толкала ее задом, обтянутым крепкими, эластичными трусами.

Как хороша жизнь, уныло думала Митрофанова, выбравшись на улицу под дождь, в смог большого города. Теперь, после тренировки, мне все кажется прекрасным – и дождь, и лужи, и выхлоп, который изо всех сил втягивают мои расправившиеся легкие, жаждущие кислорода!.. И, главное, я стала чуточку ближе к Дэми Мур в роли солдата Джейн. Правда, вид у нее там на редкость дикий, и на женщину она уж точно не похожа, но…

Зазвонил телефон, должно быть, наконец-то объявилась опальная писательница Поливанова!

Катя выхватила трубку из кармана и уставилась на номер.

Нет, не Поливанова. Номер был совсем незнакомый.

– Але, але! – закричали в трубке, как только она нажала кнопку. – Але, вы меня слышите, але!..

Митрофанова пожала плечами, как будто крикливый абонент мог ее видеть.

– Я вас слышу.

– Екатерина Митрофановна, это вы?!

– Меня зовут Митрофанова Екатерина Петровна! – Что за болван на ее голову, когда она только что потренировалась как следует и легкие у нее расправились, а руки и ноги налились невиданной силой! – Представьтесь, пожалуйста!

– Екатерина Митрофановна, это Дэн, друг Володьки! Помните меня? Столетов моя фамилия, я работаю в журнале «День сегодняшний», нас Береговой знакомил, а потом вы мне интервью организовали с этим знаменитым писателем! Алексом Шан-Гиреем! Помните?..

– Помню. – Дэн Столетов был высоченный, лохматый, на вид дурачок последний, а материалы писал дай бог каждому. – Здравствуйте, Денис.

– Здрасти, Екатерина Митрофановна. Володьку в милицию забрали.

В третий раз Митрофановна, что ты будешь делать!

– Меня зовут Екатерина Петровна.

– Вы меня слышите?! Але! Але!!! Володьку в милицию забрали.

– Какого еще Володьку?! – возмутилась Митрофанова, уже смутно понимая – по его растерянности, по тому, как он кричал в телефон, по бесконечно повторяющемуся «але!», – что на самом деле случилось нечто неприятное, опасное, и это опасное и неприятное имеет к ней отношение.

– Володьку Берегового забрали в милицию, то есть в полицию!

– За дебош в ночном клубе?

– За убийство, – тихо и отчетливо выговорил журналист Столетов. – Вы где? Я сейчас подъеду!

Она дошла почти до дома, когда рядом с ней с визгом притормозила машина – прямо американское кино, хорошо хоть не про солдата Джейн!..

Пассажирская дверь распахнулась, и Дэн Столетов, перегнувшись через сиденье, велел ей садиться:

– Вы же сказали, что дома! Я звонил, звонил, а там никто не открывает!

– Откуда я знала, что вы так быстро доедете?! – огрызнулась Митрофанова, втискиваясь в салон. – Я думала, успею.

– Дайте сюда сумку.

Он взял у нее баул и, не глядя, швырнул на заднее сиденье. И стал разворачиваться.

– Позвольте, куда мы едем?!

– Как – куда?! – Он оглянулся через плечо и вырулил в другую сторону. – В этот самый… в убойный отдел!

– Прямо сейчас?!

– А когда?

– Дэн, я понимаю, что вы переживаете за друга, но нас сейчас туда, во-первых, никто не пустит, а во-вторых, мне бы хотелось понять, что случилось.

«Мне бы хотелось понять» – это что-то из лексикона Анны Иосифовны.

– Мне бы тоже, – сказал Дэн Столетов. – Если нас не пустят, мы будем… прорываться! Вы понимаете или нет, что человек в тюряге?!

– Я вообще ничего не понимаю.

– Я его попросил заехать к одному перцу. Ну, по дороге. Хотя там, конечно, не совсем по дороге, но в его стороне, по Ленинградке. А перец этот меня достал! Пришлите журналы да пришлите журналы, как будто он их не видал никогда! Даже не сам перец, а его пресс-секретарь. Она сначала мне все толковала, что сама заедет, а потом сказала, чтоб мы привезли, ну, в смысле, курьерская служба!

Митрофанова ничего не понимала, но слушала, не перебивая.

Свет встречных фар летел в лобовое стекло, лицо Дэна появлялось, а потом как будто пропадало, и казалось, что он то ли корчится, то ли гримасничает.

– А у нас эту курьерскую службу можно до морковкиного заговенья ждать, все вперед на месяц расписано! Вот я и попросил Володьку, чтоб завез. Он поехал, разумеется. Он даже мне звонил оттуда, представляете? Я его почти не слушал, у нас совещалово было и очередной разбор полетов. Он сказал, что там вроде нет никого. А потом у себя в багажнике трупак этого перца нашел. И сам в милицию его привез. Или куда там? В полицию он привез трупак, вот как.

Митрофанова выдохнула.

Нужно звонить Анне Иосифовне, вот самое главное. Нужно звонить генеральной директрисе и сказать, что у них беда. Слава богу, не в издательстве. Слава богу, просто бестолковый сотрудник влип в неприятную историю.

Может, имеет смысл его задним числом уволить, чтобы к «Алфавиту» не было никаких претензий?

Но эту мысль Митрофанова отвергла. Несколько месяцев назад она уже пыталась уволить Владимира Берегового, и вышла из этого целая история, довольно некрасивая, и Анна Иосифовна тогда заставила ее извиняться и возвращать его обратно.

Катя покосилась на Дэна и вытащила телефон.

Сейчас звонить или подождать? Пожалуй, нужно подождать. При нем звонить не стоит.

– Вы мне толком объясните.

– Да я вам объясняю!

– Как вы объясняете, ничего не понятно!

– Да говорю же! – Дэн выкрутил руль. – Я брал интервью у…

– У одного перца, – подсказала Митрофанова. – У кого именно?

– Он с телевидения, Сергей Балашов его зовут.

Митрофановой стало дурно. Так, что она закашлялась, стала шарить по двери и сильно клониться вправо.

– Вы что? Хотите выйти?!

– От… открой… ок… окно! Ок-но отк-рой!

Стекло поехало вниз, и она почти вывалилась наружу. Холодом обдало голову, заломило виски и зубы, но вернулась способность дышать.

– Вам чего? Плохо, что ли?!

Сглатывая горькую, сухую и твердую, как поролон, слюну, Митрофанова села прямо, но окно не закрыла. Ветер летел в лицо, приходилось прикрывать глаза.

– Убили Сергея Балашова?!

Дэн искоса взглянул на нее и кивнул.

– Береговой убил Балашова?!

– Дура! – гаркнул он. – Не убивал он никого! Я же тебе говорю, он его трупак в багажнике своем нашел!

– Этого не может быть, – пролепетала Митрофанова. – Этого просто не может быть.

– А ты чего? Поклонница, что ли?..

Сергей Балашов был знаменитым телевизионным ведущим, красавцем и умницей, создавшим себя из ничего, как феникс из пепла, впрочем, феникс, кажется, не создавал, а, наоборот, возрождался!.. Но и Балашов – да, да! – много раз воз-рождался после того, как программы закрывали, а его самого снимали с работы. Он любимец нации, лучший ведущий, символ телевидения, его нельзя… убить!

…Или можно?..

– Вода есть? Я бы попила.

– Нет воды. Сейчас тормозну у палатки, купим.

– Палаток тоже нет, – сказала Митрофанова отрешенно. – Все позакрыли. Не может быть, чтоб Балашова убили.

– Убили. А Володьку взяли как бы с поличным, когда он им труп привез.

– Да нет, ну чушь, чушь! – закричала Митрофанова и опять задышала в окно. – Этого быть не может! Как Береговой мог убить Балашова?! Где Береговой и где Балашов?!

– Не убивал Володька его! Точно не убивал! Он приехал, а там никого, говорю же! Он оставил журналы и уехал, а потом в своей тачке его нашел!..

– Ты мне надоел, – отчеканила Митрофанова. – Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь. Приди в себя и говори нормально, ну!..

Дэн пошевелил губами, должно быть, выругался беззвучно и заговорил очень громко, как будто Митрофанова была тугоухой:

– Я брал у него интервью.

– У Балашова?

– Ё-мое. У Балашова. Он дотошный такой, мама не горюй. Сто раз все согласовывали, подписывали, с пресс-секретарем созванивались. Интервью вышло. Звонит этот самый пресс-секретарь, вернее, секретарша, у него секретарь дама, конечно, и говорит, что Сергей очень хочет получить журналы, а возможности купить у него нету, потому как он по киоскам не ходит и по заправкам не ездит. Короче, негде ему купить! И раз позвонила, и два, и десять, а я все ее завтраками кормлю – мол, привезем, доставим, пятое-двадцатое! А курьер не едет! У нас в редакции, как и везде, самые главные люди – курьеры и водители! Как они скажут, так все и будет! Ну, вот курьерская служба говорит – мы не поедем, мы загруженные, у нас работы полно, а поселок этот семь верст до небес и все лесом, вот я и попросил Володьку! Ну, он каждый день по Ленинградке ездит! Чтобы заехал и завез. Ему там и крюк не слишком большой.

– И Береговой повез Балашову журналы. Домой.

Дэн хмыкнул и покрутил лохматой башкой.

– Вы так говорите, как будто он в Ватикан поехал, к папе римскому!

– Это почти одно и то же.

– Да ла-адно!..

Митрофанова вздохнула.

Сергей Балашов убит?! Быть такого не может! Ну не может такого быть! Она как раз собиралась после своего идиотского фитнеса посмотреть его программу! Он обещал рассказать нечто такое про любовь Аллы Пугачевой и Максима Галкина, а Митрофанова, несмотря на то что была исключительно деловой и умной, тем не менее все же женщиной, обожавшей сплетни и истории про любовь. А Сергей Балашов умел их рассказать, как никто другой!

– Что было дальше?

– Вот тут я точно не знаю, – признался Дэн горестно. – Но он мне звонил.

– Балашов или папа римский?

– Молодец! – похвалил Дэн. – На лету рубишь! Володька мне позвонил и сказал, что он вроде в доме, а там нету никого, пусто. Ну, я ему в том смысле, чтоб оставил журналы и двигал оттуда. А потом он опять позвонил и сказал, что у него в багажнике труп, и он везет его в милицию, тьфу, черт, в полицию!..

Они помолчали. Снег пошел, острый, крупитчатый, «дворники» заерзали по стеклу. Митрофанова закрыла окно.

– Слушай, Дэн. Ехать сейчас в отделение не имеет никакого смысла. Отвези меня домой, а утром посмотрим.

– Куда мы утром посмотрим?!

– Если Владимир Береговой ни в чем не виноват, его, конечно же, отпустят, – твердо сказала Митрофанова. – Во всем разберутся и отпустят. Может, не сразу, конечно, но…

– Это же громкое убийство, – перебил Дэн. – Сейчас в это дело влезет какая-нибудь прокуратура, и какой-нибудь очередной крутой перец возьмет его под личный контроль!

– И очень хорошо.

– Да что хорошего-то?! И расследовать ничего не надо, Береговой наверняка там везде наследил, как последний сукин сын, и в доме, и на трупе! Он же, зуб даю, его трогал! Ну, когда багажник открыл и увидел, что там… там лежит что-то! Кто станет разбираться, если тут такая удача свалилась – есть на кого убийство повесить!

– Пусть так, – согласилась Митрофанова. – А мы тут при чем?

– Кто – мы?

– Я и издательство «Алфавит»! Анну Иосифовну удар хватит, если она узнает, что наше издательство, пусть даже каким-то боком, связано с таким ужасным делом.

– Удар, значит, – повторил Дэн. – Вас всех немедленно хватит удар.

– Я даже не знаю, когда ей сказать, – озабоченно продолжала Митрофанова. – То ли сейчас, то ли до утра подождать, пусть уж хоть эту ночь поспит спокойно, потому что потом начнется!..

– Володьку надо спасать! Ты что?! Не понимаешь?!

– Я понимаю, что мы влипли в историю, – выговорила Митрофанова. – И нам нужно как-то выбраться из нее с наименьшими потерями.

Она думала так совершенно искренне. Она современная деловая женщина, которая не хочет лишних проблем. И что тут такого?..

Она была уверена, что все очень понятно и логично объяснила журналисту Столетову, и шарахнулась от него, когда он вдруг заорал в темноте и тесноте машины:

– А раз так, пошли вы все к чертовой матери!

Он затормозил у обочины, и сзади ему засигналили густо, сердито и на разные голоса, и сказал Митрофановой совершенно спокойно:

– Выметайся.

Она молча смотрела на него.

– Выметайся, я сказал. Барахло свое не забудь.

– А что, по-твоему? Я должна вмешиваться во всю эту дикость?! И втянуть Анну Иосифовну?! И вообще, что я могу? От меня ничего не зависит!

– И не зависит, и никому ты ничего не должна. Давай. Пока. Хорошего тебе вечера.

Митрофанова поняла, что он не шутит, посидела еще секунду, а потом выбралась из машины. Ее баул вылетел следом и шлепнулся в лужу, взметнув небольшое грязно-белое цунами, плеснувшее волной на ее ботинки.

– И тебе советую – не лезь ты в это дело, – громко, перекрикивая уличный шум, сказала Митрофанова в сторону открытой двери. – Ты все равно помочь ничем не сможешь, а только…

Дверь захлопнулась, и машина, взревев мотором, унеслась по мокрому шоссе, кое-где присыпанному жестким мартовским снежком.

– Дурак!

Она подобрала свою сумку, глупо поотряхивала ее, взвалила на плечо и пошла в обратную сторону.

Нет, интересно, а чего он ждал, этот ненормальный?! Что она кинется сейчас спасать Берегового, по своей чрезвычайной глупости влипшего в очередную неприятную историю?!

Да и как она может его спасти? Никак не может! У нее нет ни друзей в Генеральной прокуратуре, ни знакомых в следственном комитете, или кто занимается такими делами?! И Берегового она едва знает! Нет, конечно, формально IT-отдел находится в ее подчинении, и несколько месяцев назад она на самом деле Берегового почти уволила, а потом взяла обратно, но это не означает, что сейчас она позволит втянуть себя в какие-то совсем темные и криминальные дела!

Сергей Балашов убит, ну надо же!.. В это невозможно поверить, он ведь даже не до конца… человек! Он телевизионный бог, красивый, умный, насмешливый, образованный! Мужчина, с которым каждая женщина в этой стране уж точно провела часок-другой, даже такая самостоятельная и деловая, как Митрофанова, – он в телевизоре, она на диване! – что уж говорить о менее деловых и самостоятельных, которые проводили с ним каждый вечер!

Он был профессионал из профессионалов, он умел вытаскивать из людей правду так, что они подчас сами ничего не замечали. Он умел так ловко их препарировать, что из всенародных кумиров и любимцев вдруг вылезали самые обыкновенные гопники и шпана, ничего не понимающая, кроме «бабла и бухла», а обыкновенные люди внезапно становились героями!..

Как в принципе можно убить человека, который не до конца человек?! Который, по большому счету, все-таки персонаж?! И его наверняка как следует охраняли!

И при чем тут Береговой?.. Самый обыкновенный парень на рядовой должности, говорят, у него мать больная…

А еще однажды Митрофанова оказалась у него в квартире с Маней Поливановой и Алексом Шан-Гиреем. Там, в этой квартире, было пусто и как-то залихватски молодо, что ли!.. Там был один-единственный стул, дорогущий компьютер, на полу матрас, из еды сетка с мандаринами и мешок сухих супов, а на окнах синяя строительная пленка, которую он почему-то не сдирал. Окна выходили на бесконечную, до горизонта, стройку и пустырь, и квартира эта решительно не походила на только что отстроенный Тадж-Махал и совсем не тянула на «хоромы и палаты», но очень ему подходила, у него и не могло быть никакой другой!..

Нет, интересно, а что она, Митрофанова, должна делать?! Вот сейчас, поздним мартовским вечером?! Добиваться свидания с заключенным? Выяснять обстоятельства и фамилию следователя?! Зачем этот самый Столетов к ней приехал?! На что он рассчитывал?! На какую-такую помощь?!

Митрофанова поправила на плече сумку, поскользнулась и чуть не упала.

…И еще завез ее куда-то к черту на рога! Впрочем, не к черту и не на рога, а как раз в центр, но вернуться отсюда на ее тихую улицу не просто и не близко.

…И еще бросил одну в темноте на дороге!

Впрочем, можно ведь пойти и не домой! И если не домой, то тут совсем недалеко. До поворота рукой подать, а там немного вверх, к Бульварному кольцу и в переулок.

Заодно можно будет обсудить смерть Балашова, если этот полоумный Столетов ничего не напутал, конечно.

Ну?.. Да или нет?..

В ту самую секунду, кода Митрофанова повернула в другую сторону, ее жизнь тоже повернула невесть куда, только она еще об этом не знала.

Первым делом Поливанова похвасталась, что ее сегодня чуть не прибили до смерти на глазах у изумленной публики в книжном магазине «Москва».

Глаза у нее блестели.

– Представляешь, Кать, этот книжный жулик выхватил нож – ну, правда, мне потом рассказали про нож, я сама не разглядела ничего! – ударил меня в бок…

– Ножом?!

– Типун тебе на язык, – отозвалась легкомысленная авторша детективных романов и махнула на Митрофанову рукой, в которой было зажато большое яблоко. – Кулаком он меня ударил! Кулаком! Между прочим, до сих пор болит и во рту горько. Он по печени меня ударил, сволочь! Тут я, ежу ясно, повалилась, а он меня схватил за шиворот, а мне показалось, что за уши, и так, что уши начисто оторвал! – Тут она посмотрела в старинное зеркало с потемневшей и растрескавшейся амальгамой, как бы проверяя, на месте ли уши. Уши были на месте. – И выволок на улицу. Еще он орал – «не подходить, я ее зарежу», и всякое такое. Как в кино. А потом он меня бросил и убежал. Ну, тут уж Марина подскочила и все остальные.

Поливанова вздохнула. Катя смотрела на нее.

– Коленки сильно ободрала, – сказала писательница тихо. – Бок болит. Пиджак выбросить, наверное, придется. Отвезу Викусе, она посмотрит, можно ли спасти. Джинсы точно не спасти, я их уже выбросила…

– Маня, не плачь.

– Я не плачу. Я испугаться-то как следует не успела, правда! Только непонятно, зачем нужно из-за книг, ты понимаешь, из-за книг, на людей бросаться и тыкать в них ножом среди бела дня!

– Маня, перестань реветь.

– Я перестала. А Маринка Леденева как перепугалась, ужас! У нее вместо лица был один сплошной испуг!

– Это невозможно, – заявила Митрофанова, чтобы как-то отвлечь писательницу от переживаний. – Леденева не может перепугаться. Она же Леденева! Не человек, а глыба льда, столп книжной отрасли, оплот Книжной палаты и железная леди книжного бизнеса в одном лице.

– Она даже потом заплакала. – Маня осторожно положила надкусанное яблоко на старинный прадедушкин комод. – Я ее утешала. Есть хочется, а во рту сплошная горечь. Не могу. Нет, главное, ведь из-за книжек! Он же мог меня убить, понимаешь? Просто взять и убить, потому что он вор и его поймали с поличным.

Она ушла в глубину квартиры и оттуда приглушенно сказала:

– Нет, странно это. Не вяжется. Вор – значит вор. Откуда у него оружие и… навыки? Он все это проделал очень профессионально.

Катя пошла ее искать.

– Что он проделал?

Маня в задумчивости стояла возле буфета. Видимо, хотела достать чашки и позабыла, зачем полезла.

– Толкнул охранника. Выхватил нож. Знаешь, таким движением… моментальным. И с ножом он точно умеет обращаться. Я даже не разглядела его, этот самый нож! И охранники не разглядели.

– И что это значит?

– Это значит, что вор на самом деле не вор, а бандит, причем хорошо подготовленный.

– А есть разница?

– Гигантская, – протянула Маня. – Огромная! Так, у нас с тобой на выбор виски двадцатилетней выдержки – это если мы хотим нахрюкаться, как свиньи. И шампанское «Вдова Клико» – если мы хотим разыгрывать приличных. Ты чего больше хочешь, нахрюкаться или разыгрывать?..

– Маня, ко мне сегодня приехал Дэн Столетов, помнишь, из журнала «День сегодняшний»?

– Приятель нашего Берегового, – кивнула Маня. – Он хотел взять у меня интервью?

– Он не хотел интервью.

– Так виски или шампанское?

– И Береговой не наш, – с нажимом сказала Митрофанова. – Он просто работает в нашем издательстве.

– Работает в нашем издательстве, следовательно, наш!..

Митрофанова вздохнула:

– Столетов мне сказал, что Береговой в тюрьме.

– Тю! Защищал девушку от злодеев?

– Убил Сергея Балашова. Ну, то есть неизвестно, убил или нет, но в его багажнике нашли труп.

– Какого Балашова? – спросила писательница Поливанова странным голосом.

– Того самого, Маня. Из телевизора.

– Что ты несешь?! Этого не может быть. Этого просто не может быть!

Растерянным движением Поливанова взялась за голову, взлохматила и без того расстроенную прическу, сняла и надела очки.

– Я должна позвонить. Где мой телефон? Я должна позвонить.

Она вышла и через секунду вернулась – без телефона.

– Я должна позвонить.

– Вон телефон, Манечка. В буфете. На средней полке, где чашки, видишь?.. – И тут только Митрофанова догадалась! – Ты его знала, да?..

Этот вопрос можно было не задавать.

Писательница Поливанова – псевдоним Марина Покровская – была любимой гостьей всех телевизионных и радиошоу без исключения. Она легко говорила на любые темы, смешно шутила, никогда не капризничала, дружила с ведущими и редакторами, отлично понимая их тяжкую долю. Очень трудно зазвать «звезду» на какую-нибудь сомнительную или щекотливую тему, вроде пластических операций или поздних родов. Никто не хочет признаваться в излишней любви к пластической хирургии, зато всем хочется, чтобы их роды были исключительно ранними – «Вы знаете, я родила очень рано, совсем девчонкой! – Да, мы знаем, вам к тому моменту исполнилось всего сорок два!». На политические темы вообще никого не заманить – опасно. Скажешь сегодня что-нибудь эдакое, заковыристое, интересненькое, бравое, а назавтра окажется, что заковыристое и бравое никак не укладывается в генеральную линию, и что тогда делать?.. Марина Покровская умела выходить из любых положений и соглашалась рассуждать на любые темы, и к выступлениям своим всегда старательно готовилась, и у нее получалось выступать!

Конечно, она знала Балашова, как же иначе?!

Неуверенным движением, как будто сомневаясь в том, что это нужно сделать, писательница Покровская достала из буфета свой телефон и нажала кнопку.

– Сережа? – спросила, когда ответили, и по лицу ее было совершенно понятно, что она не ошиблась, и точно знала, что ответил ей не Сережа, но до этой, последней, секунды надежда все-таки оставалась. – Это Марина Покровская, писательница. Извините, с кем я говорю?..

Она долго слушала, что ей вещала трубка, и, кажется, так и не дослушала.

– Говорят, погиб, – зачем-то объяснила она Кате. И усмехнулась: – При невыясненных обстоятельствах…

Митрофанова изо всех сил сочувствовала ей, так что у самой слезы на глаза навернулись.

– Мань, ты с ним дружила? Да?

– Маму к врачу устраивала. У него чудная мама. Еще он хотел собаку и советовался со мной. Я сказала, что самая лучшая собака – это ирландский волкодав, потому что похож на лешего, а не на собаку. Он хохотал ужасно. Я должна была к нему в программу пойти в четверг. У него там что-то про Восьмое марта, но говорить непонятно что, потому что вроде все сказано, а шутки про Клару Цеткин и Розу Люксембург всем надоели!..

Маня опять потерла лоб странным, беспомощным движением.

– В четверг программа, а его убили. Так. А при чем здесь Береговой?..

– Дэн Столетов сказал, что труп… что Сергея Балашова нашли у Берегового в багажнике. Вернее, не нашли, а он сам его привез в отделение милиции. То есть полиции.

– Береговой убил Балашова?!

Митрофанова пожала плечами:

– Получается так.

– Да ничего не получается! – заорала Маня Поливанова. – Этого просто не может быть, потому что быть не может! Они даже не знакомы!

– Откуда ты…

– Оттуда! Это бред, понимаешь?

– Но Берегового посадили.

– Куда его посадили? Матерь Божья, что ты говоришь, Митрофанова?!

– Что знаю, то и говорю! Мне так Столетов сказал! Берегового посадили за убийство Балашова! Столетов специально сегодня ко мне приехал, чтоб его спасать! Береговой никого не убивал, а на него сейчас повесят убийство!

– Так, – опять сказала Поливанова и вцепилась в свою многострадальную прическу. Глаза у нее горели лихорадочно. – Так. Это все никуда не годится. Бред и чепуха на постном масле. В этом нужно разбираться. Прямо сейчас.

– Кто будет разбираться, Маня?! – закричала Митрофанова. – Мы с тобой?

Гренадерским шагом писательница уже маршировала мимо, а тут приостановилась и прищурилась.

– Ты же за этим и пришла, – сказала она, внимательно глядя на Митрофанову. – Ты пришла, чтобы как-то спасти Берегового. Ты хоть себе-то не ври, Катька!..

Человек, поднявшийся из-за стола, раскинул руки, словно примериваясь обнять обеих, но обнял только Поливанову.

– Манюнечка! Овца драная! Как давно я тебя не видел и не… осязал!

Тут он так стиснул рослую и фигуристую Поливанову, что та взвизгнула, как горничная, которую в темной передней прижал бравый поручик. Маня зарделась. Человек, не отпуская, повертел ее и так и сяк, порассматривал очень близко, объявил:

– Подходяще! – и опять стиснул.

Екатерина Митрофанова – женщина современная, культурная, хорошо воспитанная и подкованная в вопросах феминизма, – стояла ни жива ни мертва.

– Это моя подруга Катя, – чуть задыхаясь и поправляя сбившиеся очки, представила Маня Поливанова, – а это полковник Никоненко Игорь Владимирович. Гений сыска и по совместительству участковый уполномоченный Анискин. Но ты не расслабляйся. Анискин он не всегда, а только когда ему охота или для дела нужно.

– Здравствуйте.

– Здравия желаю. Да вы проходите, не стесняйтесь!

Кабинет был крошечный, полутемный, горел только нелепый торшер и лампочка на столе, тени корчились в углах.

Писательница Поливанова прошла и села в облезлое дерматиновое кресло. Митрофанова настороженно осталась стоять.

– Как тебя теперь величать-то, Игорь Владимирович? В свете новых вяений? Господин полицейский? Или нет, нет, вот мне нравится: офицер! Чтоб уж совсем по-американски! Офицер, верните мои права! Или еще так: офицер, что вы делаете у меня под юбкой?!

Полковник зажег в кабинетике свет, сразу стал виден казенный неуют, хлам на подоконниках, засохший цветок в нелепой пластмассовой стойке и облезлый несгораемый шкаф – куда ж без него!..

– А я вот как думаю, – сказал он, плюхнулся на свое место и покрутился туда-сюда, – я так думаю, раз уж у нас новые веяния!.. А новые веяния – это хорошо забытые старые, да? Значит, называй меня просто – ваше высокоблагородие! И точка! А вы чего там стоите, как поповна на именинах у архиерея, подруга Катя? Вы не стесняйтесь, проходите, располагайтесь! У нас, может, особенной красоты и нету, но зато везде чисто, тетя Вера только сейчас протирала, а то, если брезгуете, можно газетку подстелить.

– Когда полковник Никоненко такие песни поет, – вступила Поливанова, – когда он такие песни поет, а смотрит на тебя, как будто рентгеном просвечивает, и если еще при этом про свою собаку Бурана речь заводит, это значит, он сейчас участковый уполномоченный Анискин, и в этот момент тебе полную оценку дает!

– Ой, да куда там оценки давать! – И полковник горестно подпер рукой щеку с пролезшей пиратской разбойничьей щетиной. Ладонь была широкой, пальцы длинными. – Нам бы хоть текучку разгрести, а то ведь замучила, текучка-то! Молодое поколение на смену идет, что мы ему оставим?! Одну бумажную волокиту, да еще не разобранную, как тому следует быть! Не похвалит нас молодое поколение-то, ох не похвалит! А в свете новых течений и преобразований нашей повседневной жизни всех за штат вывели, а куда потом введут – это еще большой вопрос! И представляет он собой, я бы сказал, умозрительный интерес, потому как я твердо решил, что на пенсию пора! Поздно нам с Бураном туда-сюда метаться! Куда нас с Бураном вводить, когда мы с ним уже в ветераны вышли, и дело наше деревенское – грядки да удочки!..

Тут полковник Никоненко вдруг перестал болтать, поднялся, очень высокий, почти как Владимир Береговой, рывком выдернул из-за спины стул и поставил перед Митрофановой.

У него были очень внимательные и очень темные глаза.

Пожалуй, если б не Поливанова, веселившаяся рядом, Катя бы его испугалась.

– Это я про того Бурана толкую, – продолжал необыкновенный полковник, вернувшись на свое место и опять по-бабьи подпершись ладонью, – который старого Бурана родный сын. Старый-то Буран уж давно издох, но пожил, надо сказать, знатно! Четырнадцать годков с половиной прожил старый-то Буран и помер, когда соседскую суку Альму… того… оприходовал. Прям на ней и помер!..

Поливанова хохотала в голос, а полковник был торжественен и немного печален.

– Вот нового Бурана, Альмы сынка, в честь отца и назвали! В честь отца и беспримерной жизни его и смерти, достойной каждого настоящего мужчины.

– Анискин, – объявила Поливанова, как бы призывая подругу разделить ее восторг, – я ж тебе говорю, Анискин!

– Так что сам я на пенсию, на пенсию выхожу! – И полковник длинно вздохнул. – Стар стал и немощен. Не гожусь в дело.

На вид ему было лет тридцать восемь.

– Половлю рыбку, летом в Астрахань с мужиками подамся, а к осени устроюсь вратарем куда-нибудь, авось возьмут. Мань, там, в издательстве вашем, вратари не нужны, не знаешь?..

– Почему вратарем? – не утерпела Митрофанова.

– А кем же еще?

– Вы… спортом занимаетесь?

– Он говорит, что будет охранником на воротах, – перевела Поливанова с удовольствием, – то есть вратарем!.. Ну что? Закончил свое сканирование?

– Да тебя чего сканировать, жаль моя!.. Сидела ты дома, как пить-дать, ахинею свою писала, когда подруга твоя на пороге нарисовалась…

– А вот и не писала я ахинею!

– Значит, в окно глядела, вся в печали! А в печали ты пребывала, потому что приложил тебя сегодня кто-то. Серьезно, между прочим, приложил!

Тут вдруг полковник заговорил совершенно иным тоном, как будто в раздолбанном вертящемся кресле на его месте появился новый человек, деловой, раздраженный и недовольный. Митрофанова уставилась на него – нет, на вид все тот же!..

– А я тебе сто раз говорил – найми охранника! Говорил? Или не говорил?

– Игорек…

– Не Игорек, а ваше высокоблагородие! Лезешь вечно незнамо куда, и тебя каждая собака в лицо знает!.. А ненормальных пруд пруди! Где тебя хоть приложили-то?

– В книжном магазине «Москва».

Тут он удивился:

– Чего это они недоглядели?..

– Ты мне лучше скажи, ваше высокоблагородие, а ты откуда знаешь, что меня сегодня… приложили?..

Он махнул рукой:

– Царапина за ухом, свежая совсем. Когда я тебя щупал, ты за бок схватилась и поморщилась, больно я тебе сделал. И очки на одну сторону скособочились, а поменять ты их не догадалась, конечно. Если б вчера приложили, ты бы утром на себя в зеркало посмотрела и увидела очки скособоченные!.. А сегодня тебе среди дня в зеркало смотреть резону не было – ты утром уже это делала, чего там опять рассматривать! Я же тебя всю жизнь знаю!

Тут он повернулся к Митрофановой и объяснил, опять поменяв тон:

– Манин дедушка в Сафонове домик держал. Как раз через улицу от нашего. Манин-то дед ученый инженер был, а мой-то все больше плотник. И моя бабушка Женя Маниной бабушке Антонине Федоровне по дому помогала, когда Маня только родилась и в коляске в палисаднике спала. Помню, марлицей такой ее занавешивали от комаров, а мне все интересно было, что там такое! Я тогда еще не знал, что это Маня!.. Ну, и потом тоже!.. Так что мы с ней, считайте, с рождения вместе. – Он вздохнул, как бы отдавая должное ностальгическим воспоминаниям. – Чаю, может, согреть? Он, конечно, паршивый, чай-то, но все лучше, чем всухую сидеть! А ты чего на ночь глядя приехала, Манюня? Хочешь, чтоб я злодея нашел, который тебе по печени съездил?..

– Ты что, Игорек, ваше высокоблагородие, то есть! – возмутилась Маня. – Стану я из-за такой ерунды ездить!..

– Вот и я говорю, не станешь! Тогда что случилось? Или у подруги несчастье? – Он вдруг повернулся всем телом, и его темные глаза вцепились в Митрофанову. Вцепились и не отпускали. – Она-то к тебе прямо из спортзала прибежала! И сумку, вон, в реке купала! Вы зачем сумку в реке купали, уважаемая?..

– Я уронила, не купала я ничего…

– В реку уронили? – уточнил полковник.

– В лужу…

– Глубокая была лужа, видать.

– Сергея Балашова убили.

Это Маня сказала, и Никоненко кивнул, очень серьезно.

– Я знаю. Ты из-за него приехала?.. На ночь-то глядя?

– Из-за него, Игорь.

Он вздохнул, на этот раз совершенно по-человечески.

– У тебя с ним амуры, что ли, были?

– Амуров у меня с ним не было никогда, но я его знала. Довольно хорошо. Особенно мы не дружили, он всегда занят очень, в Москве его не застать… было, и у меня дел полно, но тем не менее…

– Тем не менее, – повторил полковник Никоненко. – Тем не менее… Может, чаю?.. Ты из-за трупа приехала или все же из-за подозреваемого? Там подозреваемый как раз в вашем издательстве «Прогресс» работает!

– «Алфавит», – подсказала Митрофанова, вся подавшись вперед.

Трудно объяснить, но до самой последней минуты происходившее в этот странный вечер казалось ей… нереальным. Ну, как будто она смотрит спектакль. Действие развивается, куда-то поворачивает, она то сочувствует, то негодует, то печалится, но вот сейчас зажжется свет, дадут занавес, актеры выйдут на поклон, и все закончится.

Ей казалось так все время – и когда Дэн Столетов рассказывал какую-то чушь про Берегового и труп в багажнике его машины, и когда выбросил ее на мостовую. И когда шла под дождем, и когда разговаривала с Маней, и даже когда та приволокла ее в неприметное серое здание в центре Москвы, где были погашены огни и только в коридорах горели лампы, и им очень долго выписывали пропуска.

Теперь, когда необыкновенный полковник обыкновенным голосом произнес обыкновенные слова «подозреваемый» и «издательство», связав их друг с другом, и еще с ними, Митрофановой и Поливановой, весь нынешний вечер обрел… реальность.

Спектакль кончился, «занавес дали», только актеры не вышли на поклон – и не выйдут, потому что актеров никаких нет, есть нормальные, живые люди, попавшие в спектакль, и она, Митрофанова, одна из них.

«Кланяйтесь драгоценной Марье Ивановне», как любит выражаться писательница Покровская!..

– Дело громкое, – заявил полковник, – а будет еще громче, как только в телевизоре заблажат!.. На всю страну дело. Одно хорошо – все на месте. Труп и злодей готовый. Так редко бывает. Это всем нам повезло очень. Ну, в смысле, искать никого не надо.

– Игорь, подожди…

– Ты чего приехала, Маня? – очень душевно спросил полковник Никоненко. Так душевно, что у Кати Митрофановой по спине прошел холод. – Ты приехала мне по ушам ездить, что этот ваш, из «Прогресса», не виноват ни в чем?

– Не виноват, – твердо сказала Поливанова. Ласковый тон полковника ее нисколько не напугал.

– А ты откуда знаешь?! Оттуда, что он человек хороший, папу-маму любит, зарплату на наркоту не спускает и в подъезде лампочки не бьет? Все эти песни нам, сыскарям бесчувственным, известны хорошо, мы на них выросли, можно сказать, как пионеры Советского Союза на песне «Солнечный круг, небо вокруг»! Ты хоть можешь себе представить, что начнется, когда убийство это гребаное телевизор покажет?! Нет, ты можешь или не можешь?!

– Я-то могу, – твердо сказала Поливанова, – а вот ты можешь себе представить, что Владимир Береговой, обыкновенный компьютерщик из самой обыкновенной жизни, взял да и зарезал… или… как его убили?..

Никоненко фыркнул выразительно и покрутил головой на манер собаки Бурана, сына того самого Бурана, который прожил четырнадцать достославных лет.

– Ну, хорошо, хорошо, не хочешь, не говори, но ты только себе представь! Владимир Береговой сидит с утра до ночи в своем отделе, чинит всем компьютеры, и мне в том числе, и еще на дом работу берет, ему за мать платить нужно, она у него в больнице который месяц, я знаю! И вот этот Береговой вдруг бац – и убивает телевизионную звезду первой величины! После чего засовывает труп к себе в багажник и сам себя сдает вам, ментам. Красиво?!

– Мы больше не менты.

– Тогда, выходит, понты! От слова «полиция»! Вы теперь понты?

– Мань, чего ты меня сейчас лечишь, а?.. Вот ты сию минуту чего от меня хочешь, а? Только не говори – честного расследования! Не будет никакого честного расследования, поняла?! И я тут ничего поделать не могу. Дело, считай, закрыто. Преступник пойман доблестной милицией, полицией то есть! Пойман с поличным! – Он вытянул длинную руку и погрозил Поливановой пальцем: – С по-лич-ным! Ну, может, не совсем с поличным, злодей сам сдался, но это дела не меняет.

– Слушай, ваше высокоблагородие, – прищурившись за перекосившимися очками, выговорила Мария Поливанова. – Ты ж никогда не был идиотом. Ты и высот-то таких достиг, потому что не идиотничал никогда и попусту никого не хватал и в острог не кидал!

– Ты тоже вроде не идиотка. Ты ж должна понимать, что к чему! Не будет твоему компьютерщику никакого снисхождения, пока тот, кто на самом деле убил Балашова, не придет и вместо него в КПЗ не сядет! Поняла?..

Маня широко улыбнулась:

– То есть, на самом деле Береговой Балашова не убивал?

– Я сказал, а ты слышала.

Поливанова подумала несколько секунд.

– Тогда говори, как есть.

Никоненко посмотрел на нее, потом на Митрофанову, непонятно и загадочно усмехнулся и заявил, что «чаю хочется страсть как, и вообще время позднее, пора по домам».

После чего как-то моментально собрался, покидал в портфель бумаги, подергал сейф – закрыто, – смешно округлил глаза на засохший цветок в подставке, суетливо подбежал к нему, поискал, чем бы полить, и полил остатками чая из большой щербатой кружки. Оттуда капнуло три капли и вывалился ком заварки. Полковник сокрушенно покачал головой, выковырял заварку из цветка, обтер палец о борт кружки, сунул ее на соседний стол, погасил колченогий торшер и предложил дамам «покинуть кабинет».

Дамы покинули.

Митрофанова ничего не понимала.

Длинными коридорами и немытыми лестницами все втроем они выбрались на улицу, но не там, где заходили, а с другой стороны.

– Хорошо-то как! – объявил полковник Никоненко, глубоко втягивая сырой холодный воздух, пахнущий весной и бензином, и объяснил Митрофановой доверительно: – Моя машина с той стороны, и неохота мне, чтоб видели меня в вашей замечательной цветущей компании! Водитель жене моментально доложит, у них в этом смысле все четко отработано! А жена больно ревнивая. Ох, ревнивая у меня жена!.. Вот почему так выходит, что не ревнивых жен не бывает?! Да и чего меня ревновать, когда я день и ночь на работе из сил выбиваюсь и на шуры-муры-пассатижи у меня и сил-то никаких нету!..

После такой тирады он схватил Поливанову за задницу, и та игриво взвизгнула.

Митрофановой стало противно.

– Пройдемся немножко, – предложил Никоненко. – Можно бы в кафе, да там все… свои. Такие же, как я, конспираторы. А можно до угла дойти, там тоже кафе, но законспирированных меньше.

– Пошли до угла, – решила Маня и взяла его под руку.

– Ну, значит, дела парня плохи. Что не он убил, всем понятно. Непонятно, кто убил, а блажить сейчас начнут все! Все-е-е! И телевизор, и радио, и наше начальство, и начальство начальства, а там уж и до особого контроля недалече. Ни под какую подписку, расписку, записку до суда его никто не выпустит. Только если настоящего найдут, а искать особо никто не будет. Это по-тихому надо делать…

– Почему по-тихому? – не выдержала Митрофанова. Она телепалась позади фланирующей «под ручку» парочки и сунулась поближе, чтобы лучше слышать.

– Потому что по официальной версии преступник задержан и содержится под стражей, – объяснил полковник, не оборачиваясь. – Чего искать-то? Вчерашний день?..

– Но вы же сами говорите…

– Я?! – Полковник Никоненко так поразился, что даже остановился, и Митрофанова чуть не ткнулась в него носом. – Манюня, жаль моя, разве я сейчас что-нибудь говорил?! Разве я хоть одно слово произнес?! Я молчу, как рыба об лед, после тяжелого трудового дня! И гуляю я здесь только за ради моциона, и чтоб водитель мой меня не засек и жене не вякнул, что я сразу двух красивых на улице подцепил! Ведь так дело обстоит, Манюня?!

– Истинно так, ваше высокоблагородие!

– Тогда, выходит, я и дальше молчать стану. Не сходится там ничего. Ну, вот как нарочно ничего не сходится! Этот компьютерщик показывает, что нашел тело у себя в машине, когда зачем-то на МКАДе остановился и в багажник полез. Обнаружил тело и прямым ходом в отделение попер. Сделал два звонка с мобильного. Один в милицию…

– В полицию, – подсказала Катя, и писательница Поливанова сердито на нее шикнула.

– А второй приятелю. Сказал, что нашел тело и везет его в отделение. Приятель, журналюга, кстати, в отделение приехал чуть не раньше него, шумел там, требовал адвокатов и всякого такого, но показания у него, слава те господи, взяли и под протокол записали. Согласно показаниям журналюги, он попросил подозреваемого завезти Балашову журналы в его загородный дом. И дал адрес дома в поселке. Поселок, ясное дело, не простой, а золотой. Подозреваемый оттуда звонил, и распечатка звонков с его мобильного это подтверждает. Со слов журналюги, звонил, чтоб сообщить, что пакет оставил, но дома никого нет. Все двери открыты, и кругом пусто. Сам подозреваемый под протокол талдычил то же самое. Машину, мол, не запирал, зашел в дом, понял, что никого нету, положил там где-то журналы и вернулся. В багажник не заглядывал, конечно, сел и поехал, а на МКАДе остановился. Хотя какого лешего он останавливался, я так и не понял, если честно. А это важно.

– Важно, – подтвердила Поливанова.

Она слушала очень внимательно, подавшись к полковнику, который шествовал неторопливо. Они дошли до угла и повернули обратно. Митрофанова плелась за ними.

– Но все эти рассказки, Манюнечка, жаль моя, на поверку оказываются гнусной ложью и обманом следствия.

– Как так?!

– Все это время в доме у Балашова были гости, что подтверждается камерами, которые в этом самом доме везде понатыканы! Никто никаких журналов не привозил! Веселились там вовсю, шумели, пели, плясали, хороводили, все соседи слышали! Ждали Балашова, который должен был вот-вот подъехать. И не дождались.

– А на улицах камеры есть? В непростом-золотом поселке?

– Умница ты моя. Ну, прям как Буран, а Буран, я считаю, профессора уж переплюнул и до академика только самую малость не дотягивает! Есть камеры на въездах-выездах. На улицах раньше тоже вроде были, но потом один конфуз у них там случился, и общим собранием правления решено было камеры того… ликвидировать. Короче, один семьянин образцово-показательный, защитник прав и свобод, крестный папа всех детей в округе, своей подруженции душевной на другой стороне поселка домик снял. Супруга с чадами и домочадцами справа обреталась, а подруженция слева. Он к ней на своей машине никогда не ездил, для этой цели другую купил, на помощника оформил. Когда домой, въезжал всегда через одни ворота, а как к подруженции, то через другие, и жили они долго и счастливо, а потом он… расслабился маленько. И стал пешком к ней наяривать. А чего там идти-то, и близко, и удобно! Ну, в общем, тут подруженция и решила, что самое время настало ему на ней жениться. Образцовый папа, конечно, в отказ пошел. Чего это ему на ней жениться, у него и так все шоколадно!.. А она ему ррраз!..

Тут полковник остановился и сделал пируэт вместе с Маней. Маня неуклюже поворотилась.

– Ррраз – и записи с камер! А на камерах все отображено в достоверности, и как приезжал, и как приходил! Это она начальника охраны задобрила, он ей записи все отдал! И приключился скандал в благородном семействе на всю ивановскую! В общем, охранника в шею, папа оттуда съехал, подруженция тоже куда-то подевалась, а мужики местные на собрании колхоза порешили от греха подальше камеры с улиц-то поубирать! Мало ли кто куда ходит! Они все, может, ходят, так глядеть теперь, что ль, на это?..

– Короче, нет на улицах камер.

– Нет. А вот та камера, которая на въезде, машину компьютерщика зафиксировала. И номера ее у охраны были. Помощница Балашова звонила и предупреждала, что приедет курьер, привезет журналы. И номер машины указала. Он заехал, все честь по чести, а через двадцать минут вылетел, как ошпаренный, и помчался в сторону Москвы. Где, я тебя спрашиваю, он все это время был и что делал, если журналы так и не привез?..

– А он сам что говорит?

– А все то же самое и говорит. Был, говорит, в доме Балашова, там, говорит, не застал никого, оставил пакет, и тю-тю.

– На это двадцати минут много. И у Балашова гуляли гости!.. Зачем врать, что дом пустой?..

– Умница-а-а ты моя-я-я! Ну, чистый Буран! Вот я его, Бурана, к примеру, спрашиваю: «Ты почему, Буран, не говоришь, а? Ты когда заговоришь словами человеческими?» А он мне на это отвечает…

– Отстань ты со своим Бураном, ваше высокоблагородие!..

– То есть ты улавливаешь, что двадцать минут эти он куда-то употребил, и похоже, как раз на убиенного!.. И вот тут начинаются нестыковки не просто какие-нибудь. Офигенные нестыковки начинаются.

Полковник остановился и взял Маню за пуговицу пальто.

– Если он его убивал в поселке, то где?.. Под чьим-нибудь чужим забором? Весь этот поселок, будь он неладен, сплошные заборы! Если не в поселке, то зачем его туда понесло? С трупом в багажнике понесло, заметь, потому что после выезда из поселка убивать ему было уже некогда. Он со МКАДа в отделение звонил, а до этого все время ехал, на МКАДе-то камеры никто не отменял! Если он не убивал в поселке, но все-таки там был, то где именно был?! Раньше он никогда туда не наезжал, мы все охранные файлы подняли, начиная от царя Гороха!

– Даже я туда никогда не наезжала, – призналась Маня.

– Если б ты там была хоть раз, я б тебя вызвал сразу! – Полковник Никоненко помолчал. – А дальше вообще чертовщина, Манюнечка. Допустим, компьютерщик Балашова убил. Допустим, пистолет где-то сбросил. И труп в багажник запихнул. Только вот главный вопрос современности остается – зачем?!

– Есть еще один главный вопрос современности, – задумчиво проговорила Поливанова. – Если Береговой все это проделал, зачем сдаваться поехал? Вот это – зачем так зачем!

– Вот и получается, что единственное логичное объяснение – та чушь собачья, которую он несет, понимаешь?.. Открыл случайно багажник, там труп, он его повез в полицию. Станция Березай, хошь не хошь, вылезай.

– Но в поселке-то он был.

– Вот именно. Есть еще одна штука. Совсем не в коня, не в Красную армию.

– Постой, дай угадаю, – предложила писательница Покровская, как будто все это веселая игра, продолжение того спектакля, что смотрела Митрофанова весь вечер, или детектив, который она сочиняла на ходу. – Береговой не знает, из чего был убит Балашов. Так?

– Хуже. Он не знает, как именно был убит Балашов! Все твердит про какую-то рану на голове, а убили выстрелом в сердце, почти в упор. – Тут Никоненко махнул на Маню рукой. – Да, да, не встревай!.. Пороховых следов на одежде компьютерщика никаких!.. И если бы не «громкое дело» и не «особый контроль», пришлось бы нам твоего приятеля выпускать без разговоров. Поняла, Манюнечка?..

Поливанова шла молча, раздумывала. Один раз поскользнулась, и полковник бережно поддержал ее под локоть. Про Митрофанову они словно забыли.

– Так что если хочешь спасать – спасай, – через какое-то время сказал Никоненко и сильно, по-лошадиному вздохнул. – Но меня в это дело не впутывай. Я тебе не помощник.

– Опять врешь, ваше высокоблагородие! Ты мне все выложил, для этого на улицу специально потащил, ты знаешь, что Береговой не убивал, и говоришь – не помощник!..

– Как хочешь, так и понимай. Мое дело сторона. Я летом в Астрахань с мужиками наладился, а там посмотрим.

– А если я тебе настоящего убийцу за хобот приведу, – живо спросила Поливанова, – ты его на Берегового поменяешь?..

– Да где же его взять, настоящего-то?! Ты сейчас, конечно, в самодеятельность ударишься, тебя хлебом не корми, дай спасти урода какого-нибудь, но самодеятельности твоей грош цена, а из профессионалов тебе никто помогать не станет, точно говорю. Дело уж больно громкое выходит, и закрывать его надо по-быстрому, чтобы, не дай бог, до каких-нибудь заявлений президента или премьера не дошло! А вместе с делом и этого твоего компьютерщика закроют всерьез и надолго.

– Но это же… ужасно! – Это Митрофанова выкрикнула ни с того ни с сего, и они оба на нее оглянулись.

Никоненко пожал плечами, повернулся и пошел. Маня вышагивала рядом, задумчиво смотрела в лужи. В лужах дрожали огни.

– Посоветуй мне что-нибудь, Игорь.

– А тут только один совет. Начинай в падучей биться.

– Что это значит?

– А то и значит, – медленно выговорил полковник Никоненко. – Хватай журналюгу, который тебя по тревоге поднял, и начинайте всю эту канитель, которую вы так обожаете!.. Требуйте честного расследования, полной прозрачности следствия, требуйте, чтоб все по закону! Правозащитников каких-нибудь подключи, поголосистей. Пусть напирают на подтасовку фактов, на то, что дело сфабриковано и грамотный адвокат его в два счета развалит! На то, что справедливость в нашей стране только для избранных, а для простых людей беззаконие и мрачные застенки.

– И что это даст? – живо спросила Маня.

– Время. Не много, но даст. По крайней мере, быстро закрыть дело не удастся. А пока журналюги будут вопить и слюной брызгать, можно попытаться найти того, кто убил Сергея Балашова. Если заодно доказательства грамотно собрать, есть шанс твоего приятеля вытащить. Но, сама понимаешь…

– Да, да! – отмахнулась Маня. – Помогать никто не станет, и вообще лучше не ввязываться!

В молчании они обошли неприметное серое здание, перед которым дремали немногочисленные грязные машины, приткнутые кое-как. Должно быть, днем они стояли густо и плотно, к ночи поразъехались, и оставшиеся торчали неровно и в разные стороны, как кривые зубы.

Одна из машин, самая большая и самая грязная, радостно подмигнула при их приближении, полковник подошел, открыл дверь, просунулся внутрь и запустил двигатель.

Никакого водителя за рулем не было.

– Пусть погреется маленько. А твоя где?..

Маня подбородком показала, где именно.

– Заехала бы как-нибудь, – сказал полковник тихо. – Я бы баню истопил. Посидели бы, поговорили, как люди. Вы бы с Алиной свои бабские дела перетерли! Ей со мной тоже, знаешь, не масленица!.. Она натура тонкая, возвышенная, а я пень в погонах.

Маня Поливанова покивала, глядя ему в лицо. Двигатель урчал тихонько, ласково, и она подумала, что машине, как и хозяину, очень хочется домой, в Сафоново, где вздыхает на крыльце замечательная собака Буран, где с крыш вовсю капает, где пахнет талым снегом и печным дымом из труб, где «тонкая и возвышенная» полковница ждет не дождется своего полковника с работы, присаживается боком к круглому столу, покрытому льняной скатертью, отщипывает рассеянно куски от свежего батона, а поужинать без него ей даже в голову не приходит!..

Маня сочувственно поцеловала Никоненко в щеку, и он полез в машину.

– Адвоката найми, – велел он оттуда. – Лучше всего с именем, зубастого и матерого. Сама не справишься. Поняла?..

Она опять покивала.

– На работу мне не звони.

– Ладно, не маленькая!..

– Я тебе запасной номерок скину, по нему можешь наяривать!

– Не буду я тебе наяривать!

Он захлопнул дверь, тихонько тронулся, вырулил, а с места взял лихо, по-гусарски, и перед поворотом еще помахал им рукой.

– Маня, – спросила Катя Митрофанова, когда тормозные огни его крокодилистой машины мигнули в последний раз и пропали, – куда мы с тобой влипли?..

– Мы-то пока никуда, – задумчиво ответила писательница. – Мы пока еще только собираемся влипнуть. А вот Береговой, похоже, по самые уши!.. Чего мы с тобой Анне Иосифовне врать-то будем?..

Алекс вышел из зала прилета и – что ты будешь делать! – привычно поискал глазами Маню. Встречая его, она обычно прилипала носом к раздвижным дверям, оказываясь таким образом практически на передовой – вместе со скучными безнадежными тележечниками и таксистами, тяжеловесно и назойливо предлагавшими свои услуги: «До Москвы поедем? Поедем до Москвы? Тыща до метро, до центра три!»

Нет никакой Мани. Он не хотел, чтобы она его встречала. Даже целую теорию выстроил – он свободный человек, и она свободный человек, и все люди в общем и целом свободны, и нет никакой необходимости срываться в середине дня или с утра пораньше, что еще хуже, просто чтобы довезти его из аэропорта до квартиры.

На этот раз он поедет в собственную квартиру – это тоже он решил заранее.

– Ну что ты вредничаешь? – спросила Маня грустно, когда он объявил и про квартиру, и что встречать не нужно.

Он уверил ее, что нисколько не вредничает, и объяснил что-то про свободу и про то, что у всех людей, и у него в том числе, есть – по крайней мере, должны быть! – свои собственные дела и занятия.

Свободные люди-таксисты осаждали его сейчас со всех сторон.

– Машину надо?.. В Москву надо?.. Прямо у выхода машина, двадцать минут – и в центре! За две тыщи!.. Поедем?..

У них у всех бегают глаза, подумал Алекс. Они не могут смотреть прямо. Вот это интересно.

Его встречал водитель, присланный Анной Иосифовной, высокий дядька с солидной табличкой «Алфавит» на лакированной деревянной палке – никаких тебе мятых файловых папок с засунутыми в них листочками с невнятными фамилиями, вроде «Орхипав», что, судя по всему, должно означать Архипов, и странными названиями, типа «Гипрорыбстройинвестпроект». Встречаемые в растерянности водили глазами по этим самым мятым папкам и листочкам, и прилетевший Архипов ну никак не мог догадаться, что этот самый «Орхипав» – он и есть!

Алекс в последнее время на всякие сценки «из жизни аэропорта» почти не обращал внимания – Маня всегда встречала и моментально заполняла собой всю его жизнь!

Они целовались, как студенты после разлуки длиной в вечность, растерянно смотрели в глаза и поминутно спрашивали друг друга: «Это ты?», и куда-то шли, и останавливались, чтобы еще поцеловаться, и потом оказывалось, что шли они совсем в другую сторону!..

– Александр Павлович?

– Да.

Водитель сунул табличку с палкой под мышку и перехватил у него саквояж.

– С возвращением.

– Спасибо.

Водитель пошел вперед, как бы указывая Алексу дорогу, которую тот и сам прекрасно знал, но, видимо, так было положено по этикету.

– Как долетели?

– Прекрасно.

– Какая в Париже погода?

Позволив себе такую вольность в обращении к «звезде», водитель приостановился и взглянул вопросительно – можно ли?..

– Отличная, – улыбнулся Алекс, допустив изменение тона с совершенно официального на официально-дружеский. – Солнце, и тюльпаны уже расцвели.

– А у нас все зима никак не кончится, – весело заявил водитель. Вот и хорошо. «Звезда» оказалась вполне вменяемой, даже поговорить можно!.. – Снег каждый день валит, как в декабре. Сюда, пожалуйста.

– Вы Алекс Лорер? Или я ошибаюсь?

Алекс помедлил и обернулся.

Девушка, окликнувшая его, улыбалась очень радостно, пожалуй, даже ликующе.

– Это вы, да? Я же ничего не путаю? Я не могу перепутать, я все ваши книжки прочитала! Как говорится, запоем! Честно, запоем!..

Девушка казалась смутно знакомой, и он рассеянно вспоминал, кто это может быть.

– Вы так пишете, что это… балдежно пишете, как говорится! Мне в Париже сказали, вы теперь во Франции живете, а в Москве проездом, да?..

Водитель с его саквояжем, приостановившийся в некотором отдалении, на всякий случай подошел поближе.

– Здравствуйте, – сказал Алекс, решив, что самое время поздороваться.

– Здравствуйте! – весело откликнулась девушка. – Как я рада, что вас встретила! Вы мне так нужны!

– Я?! – поразился Алекс.

– Ну конечно! Это просто судьба! Вы верите в судьбу?

В судьбу Александр Шан-Гирей, писавший свои романы под псевдонимом Алекс Лорер, верил, но решил покамест девушке об этом не сообщать.

– Я думала о вас! Представляете? Я как прочитала последнюю книгу, так сразу и поняла, что вы именно тот человек, который мне нужен! Вы, и никто другой! Вот же, вот!.. – И она жестом фокусника, достающего кролика из шляпы, извлекла из сумочки потрепанную книженцию. – Я ее почти до дыр зачитала!

До сих пор вид собственной книжки в руках у совершенно чужих людей приводил его в трепет. Вот же книга, самая настоящая, и его фамилия на обложке!.. И выглядит так солидно и по-настоящему: Алекс Лорер, «Очень странная история», и картинка красивая, и переплет удачный.

Он на секунду закрыл глаза.

…Всего этого могло не быть. То есть вообще не быть! Его самого могло не быть – в конце концов, писателя Лорера долгое время не было на свете, хотя в природе он существовал.

Существовал кое-как – ел, пил, спал, болел, искал работу и даже иногда находил ее!..

Много лет назад он написал книгу, и каким-то непонятным и волшебным образом она сразу стала бестселлером, попала в рейтинги «Таймс», была замечена иностранными критиками и разошлась миллионными тиражами. С этой книги и начался писатель Лорер, и ею, по всей видимости, и закончился бы!.. Литературный агент обвинил его в том, что книгу он украл, быстренько сочинил историю, у кого и каким образом украл, гонорарные миллионы присвоил, а в суде выставил Алекса жуликом и идиотом. Защищаться Алекс не умел и не хотел, и тут бы все и кончилось, если бы…

…Если бы не Маня Поливанова, как будто растолкавшая его после долгой и мучительной спячки!..

Он проснулся, огляделся вокруг, и выяснилось, что жизнь продолжается, что ненависть и страх можно победить, что слова еще не кончились, и их можно писать, ставить друг за другом, и ему хочется это делать!

И слава грянула во второй раз, и противник оказался повержен, и он во всем разобрался и, кажется, даже вернулся к себе.

Впрочем, нет, он вернулся не к себе, а к Мане.

Маня была везде и во всем, что его окружало, и ему еще только предстоит стать собой – то есть освободиться теперь от Мани!

Так он решил.

– У нас все прочитали, и все говорят, что вы лучший писатель из всех современных! Ну как хорошо, что я вас встретила!

– Вы хотите… автограф?

– И автограф тоже! – Девушка сунула ему книжку и вдруг засмеялась. – А вы меня не узнаете, да?..

– Да. То есть нет, не узнаю.

Она засмеялась еще звонче.

В это время у него за плечом характерно чавкнул фотоаппарат. Алекс оглянулся – вспышка полыхнула ему в лицо – и зажмурился.

– Фиечка, улыбочку!

– Вот ч-ч-ерт! – Лицо у девушки вдруг стянулось в гримасу, она молниеносно вскинула руку с Алексовой книжкой и загородилась ею, как щитом. – Вот черт, достали уже!..

Алекс ничего не понимал.

Водитель как-то ловко и незаметно влез между ним и человеком с фотоаппаратом.

– Поедемте, Александр Павлович?

– Фия, можно автограф? Распишитесь мне вот здесь! А я всем ребятам покажу!

Рядом щелкнул еще один аппарат, кажется в телефоне, и люди стали притормаживать, коситься и – Алекс видел краем глаза! – полезли за мобильниками.

– Фия, а мне? Мне тоже автограф!

У девушки со странным именем было такое лицо, как будто в безмятежном и теплом море она с разгону вплыла в стаю медуз.

– Я не даю автографов! И не надо меня снимать! Уберите камеру! Кому говорю, ну!..

Вокруг них уже собралась небольшая толпишка, и так как девушка почти кричала, народ все прибывал. Теперь телефоны щелкали со всех сторон.

– Сволочи, какие сволочи!..

Александр Шан-Гирей – писатель Алекс Лорер – искренне считал себя растяпой и разиней, но совершенно точно был человеком наблюдательным!.. И голову мог дать на отсечение, что, если бы девушка не кричала, не металась и не закрывалась руками, сумочкой, книгой и полой коротенькой белой шубейки, ничего бы не было!..

То есть совсем ничего!

– Александр Павлович?..

– Фия, а вы на коньках в следующий раз опять покатитесь? С Федорчуком или с Бурановым?!

– А правда, что вместо вас дублерша снимается?

– Фия, а мне автограф!

– Паш, глянь, это Маша Распутина, да? Или как ее, я забыла!.. Ой, а вы на себя совсем не похожи в телевизоре!..

– Фия, а вы Максима Галкина знаете?

– Фия, распишитесь мне на животе, слабо?!

Девушка все билась, как птица, пойманная в силки, люди тыкали в нее телефонами, бумажками, открытками, фломастерами и газетами, а водитель все теснил и теснил Алекса из толпы, и тогда Фия за него схватилась.

Алекс чуть не упал.

– Бежим! – выпалила она. Глаза у нее были круглые и горели. – Скорей! Надо же, какие сволочи! Теперь не отстанут!..

И они побежали.

Впрочем, бежать было недалече – до неторопливо крутящихся дверей и на улицу, под отвесный, колышущийся мартовский снег. Водитель с саквояжем поспешал за ними. Люди оглядывались встревоженно, не понимая, почему они так мчатся.

Теперь никому не приходит в голову, что в аэропорту люди бегут, потому что опаздывают!.. Если бегут, значит, опять… беда.

Нужно спасаться.

На улице Алекс мгновенно пришел в себя. Девушка со странным именем тряслась мелкой дрожью, вцепившись обеими руками в его локоть.

– У-уф! – выдохнул водитель и покрутил головой. – Вон машина, Александр Павлович. Пойдемте?..

– Подвезите меня, – стуча зубами, попросила девушка. – Вы же видите, что творится! Нет, ну какие сволочи!..

Водитель распахнул заднюю дверь длинной представительской машины – Анна Иосифовна любила все «настоящее» и терпеть не могла «подделок», вот за «настоящими» писателями и ухаживала по-настоящему!

Девушка изящно пробралась внутрь и упала на сиденье, словно в изнеможении.

Алекс переглянулся с водителем, опускавшим в багажник его саквояж, и пожал плечами. Помедлил и сел рядом с ней.

Дверь захлопнулась. «Мерседес» поехал.

– Ну, а вы? – как ни в чем не бывало, спросила девушка. – Дадите мне автограф?

Порывшись в сумочке, достала зеркальце и изучила свое отражение.

– Нет, ну вы подумайте! Я после перелета, без грима, вся никакая, а они все равно лезут! – Она фыркнула и кинула зеркальце обратно. – Ну никакого понятия нету у людей, никакой тактики!..

– Такта, – машинально поправил Алекс.

Девушка не обратила на это никакого внимания.

– А вы меня так и не узнали, да? Да ничего, ничего, я же понимаю! Писатель, мировая знаменитость, и потом, вы же в Европе живете, да?

– Я живу в Москве.

Приятно, конечно, когда тебя почитают знаменитостью, да еще мировой, и мужскому самолюбию льстит очень, но все-таки кто она такая?.. Из-за чего весь сыр-бор? С погоней, папарацци и сценой из кинофильма «Телохранитель»?..

– Третья фабрика, – сказала девушка, откинулась на сиденье и приготовилась наблюдать за его реакцией. – Я Анфия. Корсаков хотел, чтоб была Анфисой, но мне не понравилось, больно просто. А звезда должна быть недоступной, как говорится! Народной, но недоступной! Как Пугачева.

В последнюю секунду Алекс поймал себя за хвост и не спросил: вы Пугачева?..

Впрочем, тебе же объяснили, что она – Анфия. То есть не Пугачева.

Пугачеву зовут не Анфия, это он знал совершенно точно.

Итак, она все объяснила, а он ничего не понял. Как обычно.

– Вы… артистка?

– С третьей фабрики, говорю же! Ну, вот Кыся, Мигель Санчес, Каро, Вован – мы все оттуда.

Они все с фабрики, с некоторой жалостью к себе подумал Алекс, да еще с третьей!.. И что нам это дает?..

– Мной Корсаков занимался, а потом мы поссорились. Я в группе «Барбариски» была, а потом Симона Перегуда выпендриваться против меня начала, и я в сольники пошла! Мы с Вованом в «Достоянии республики» на Первом канале пели «Опустела без тебя земля». Неужели не слышали?!

Алексу показалось, что девушка сейчас затянет «Опустела без тебя земля», дабы напомнить ему, как это было, и, чтобы этого не случилось, он сказал: «Конечно же, теперь вспомнил» – и попросил у нее извинения за то, что не мог вспомнить так долго.

– Нет, ну какие сволочи, да? У вас поклонники такие же сволочи?

Алекс сказал, что его поклонники не сволочи.

– Да ладно! – Фия махнула рукой. – Такого быть не может! И ведь все лезут, лезут, и все им надо знать, понимаете? Где была, с кем спала, что пила и, главное, сколько!.. А я только с самолета! Даже накраситься как следует не успела! А меня нельзя фотографировать, когда я не накрашенная, как говорится!..

Алекс спросил – почему.

Девушка засмеялась, решив, что он пошутил.

– Главное, что мы с вами встретились, – доверительно сообщила она и взяла его под руку. – Я считаю, это судьба. Как говорится, судьба и за речкой найдет.

– На печке, – опять поправил Алекс, и тут позвонила Маня.

Он знал, что Маня – телефон залился особенной трелью, какой заливался только на ее вызов. Он вытащил из кармана нагревшуюся трубку и посмотрел.

«Маня» – было написано в окошечке.

Ему не хотелось с ней разговаривать.

Он должен был позвонить, как только приземлится – так было заведено, так было «по правилам», но Алекс Шан-Гирей недавно решил, что все эти правила не для него.

Он слишком долго жил по правилам, и ему просто необходимо пожить вообще без всяких правил!..

Маня беспокоится о нем, ждет звонка, не понимает, где он и что с ним, и не ответить сейчас – чистое свинство.

Отвечать он не стал.

Фия переждала, пока умолкнут Манины трели, и предложила совершенно естественно:

– У меня завтра аб-со-лют-но пустой день. Я всегда так планирую, ну, чтобы отоспаться после поездки, в себя прийти, перышки почистить! Давайте завтра встретимся?.. Ну, допустим, часов в семь. – Ей даже в голову не могло прийти, что он ей, допустим, откажет! – Только не в центре, да?.. В «Вог» не хочу, в «Трюфеле» обязательно будет Симона, она там всю жизнь обитает, может, к японцам сходим?..

Опять, как и с фабрикой, выходило что-то не то. Алекс, конечно, догадывался, что все это названия модных и прекрасных мест, но не имел о них ни малейшего представления.

То есть решительно никакого.

– Вы наверняка за городом живете, да?..

Алекс признался, что как раз в городе.

– Жалко, – расстроилась Фия. – Можно было бы в «Дом на берегу», это почти на Рублевке, ну, между Рублевкой и Новой Ригой. Там тоже все свои, но, по крайней мере, можно сесть спокойно, лезть никто не будет. Я не-на-ви-жу, когда ко мне лезут со всякими вопросами, автографами! Журналистов тоже ненавижу. И фотографов.

– А зачем вы пошли на сцену?

Она примолкла, посмотрела на него внимательно и сделала некий жест рукой. Рука была ухоженная и очень красивая.

– Чтобы петь.

– Ну, петь можно и дома. По выходным.

Тут она растерялась немного:

– Но… если дома петь, никто не услышит, а если со сцены, все услышат!

– И будут приставать, – подытожил Алекс. – Фотографировать. Лезть с вопросами.

– Да ну вас, – слегка обиделась Фия. – Вы все шутите!.. Так куда мы завтра пойдем? Мне правда очень надо с вами пообщаться!.. Ну… как с писателем, как говорится!

– Я почти ничего в Москве не знаю. – В первый раз в жизни он устыдился, что не может пригласить красавицу в какое-нибудь эдакое место! – Я на самом деле долго жил во Франции…

И Франция ни при чем!.. Его никогда не тянуло на приключения такого рода, и светская жизнь не волновала – но, что поделаешь?.. Он оправдывался и понимал, что оправдывается.

– Тогда пойдем проверенным маршрутом, как говорится! «Вог» или «Трюфель»?

Алекс молча смотрел на нее.

Она ему улыбнулась, почти нежно, почти интимно, совсем не так, как улыбалась только что.

На несколько градусов теплее, подумал Алекс.

По Цельсию или по Фаренгейту, спросила бы Маня Поливанова, если б он сейчас приехал домой и рассказал эту историю.

Все мужики одним миром мазаны, подумала Фия. Ему, верняк, его законная звонила, а он трубу не взял!..

– Значит, «Трюфель», – выдохнула она, – и пусть эта дура Симона удавится!

Нынче модно заводить интеллектуальные связи, а этот Лорер – интеллектуал! Пробу негде ставить! И хорош – волосы длинные, ресницы густые, и непохоже, что наращенные, и щетина… м-м-м… можно коснуться щеки, нежно-нежно, легко-легко, от одного прикосновения небось с ума сойдешь!..

Да еще знаменитость, вон даже в Париже во всех магазинах продают! Не то чтобы Фия таскалась там по книжным, но он был выставлен в витринах, и ей нравилось, что она почти настоящая парижанка – читает то же, что и все, по-русски, конечно, зато «в струе»!

Ну как ловко она его подцепила! И шоу организовала очень ловко, чтобы он сразу же, с первой секунды, понимал, что имеет дело с самой настоящей звездой, а не какой-то там поддельной! Ведь можно было там, в аэропорту, натянуть капюшон, подписать, чего там они просили, да и пропасть с глаз, и никто бы ее не заметил, а она быстро сообразила, что все это – к ее пользе.

Она вообще была сообразительной девушкой.

– Мне на Ленинградский проспект, – распорядилась она и потянулась всем телом, таким же ухоженным, как и руки. – А вы знаете, Алекс, какой ужас случился?..

Алекс знал множество ужасов, которые случились в последнее время, но сказал, что не знает.

– Сережку Балашова застрелили, – сообщила Фия печально. – Позавчера или поза-позавчера, что ли! Мне все девчонки позвонили и как начали рассказывать! Я даже заплакала. Он такой классный парень был, и ведущий самый лучший! Вот, как говорится, все под небом ходим.

– Под Богом, – поправил Алекс.

О том, что Сергей Балашов убит, он не знал.

Они были едва знакомы, но Маня!..

Маня отлично его знала и даже, кажется, звонила как-то его матери, то ли чтоб передать ей подписанную книжку, то ли чтоб пристроить к врачу. Маня вечно всех куда-то пристраивала, хлопотала, «участвовала в жизни».

Алекса это бесило. Он не верил… в святость, а ему казалось, что Маню тянет быть святой.

…Наверняка она уже знает. Знает, страдает, торчит у телефона или, хуже того, дома у этого самого Балашова, предлагает свои услуги, всех утешает, возится с родственниками!..

Вполне возможно, все это было не так, но Алекс хотел прийти в раздражение – и пришел.

Фия продолжала рассказывать что-то о Балашове, и даже голос понизила, и даже придвинулась поближе – для того, конечно же, чтоб водитель не слышал секретов! – когда телефон у него опять зазвонил.

Звонила не Маня, трели были не ее, и на этот звонок он ответил.

– Алекс, душа моя! Все ли у вас в порядке?

– Благодарю вас, Анна Иосифовна! Вашими заботами и молитвами все отлично.

– Как долетели? Вас встретили?

– Все прекрасно.

– Что французы? Готовы вступить с нами в схватку за права на вашу новую книгу?..

Он улыбнулся и посмотрел в окно.

Этот разговор словно возвращал его в прежний мир – издательства, новых книг, особенных, «окололитературных» интересов, о котором он почти забыл в Париже.

И это было приятно.

– Я все расскажу, Анна Иосифовна, как только мы увидимся.

– Но издателя вы не намерены поменять?..

Она как будто пошутила, и он засмеялся, но беспокойство чувствовалось, ох чувствовалось!.. Генеральная директриса издательства «Алфавит» была умна, осторожна и очень расчетлива. При этом она оставалась женщиной, время от времени, очень редко, но все же – нуждающейся в поддержке и утешении.

И Алекс сказал, что никаких перемен в его жизни пока не предвидится.

– Ну и слава богу, – резюмировала Анна Иосифовна таким тоном, словно он сказал нечто абсолютно ожидаемое и ничего не значащее. И в этом тоже было возвращение – он узнавал ее пируэты, заходы, пассы и тихонько радовался им.

– Подробнее мы поговорим при встрече, – сказал он.

– Алекс, душа моя, не смею настаивать, знаю, что вы с самолета, но не могли бы вы подъехать прямо сейчас? У меня… достаточно серьезный и безотлагательный разговор.

Он помолчал.

– Что-то случилось?

– Не знаю, что вам ответить.

Вот таких ее выкрутасов он терпеть не мог!.. Чертова бабка с ее чертовым политесом!..

Алекс глянул на Фию, которая тут же мимолетно ему улыбнулась.

– Анна Иосифовна, что случилось?

– Мы должны обсудить некоторые проблемы, связанные с Мариной Покровской. – То, что она назвала Маню придуманным книжным псевдонимом, могло означать все что угодно – и то, что в ее кабинет кто-то вошел, и то, что она очень сердита или встревожена. – И мне не хотелось бы это откладывать.

– Хорошо, – согласился Алекс, хотя обсуждать сейчас с Анной Иосифовной какие бы то ни было Манины проблемы ему решительно не хотелось. – Я как раз на Ленинградке и могу заехать.

– Дела? – посочувствовала Фия, как только он сунул телефон в карман. – Вот поэтому я всегда и оставляю себе денек, как говорится, чтоб отдохнуть немножко! Всегда нужно отдыхать! Мой психотерапевт говорит, что, если долго не отдыхать, в мозгу образуются такие зоны, через которые уходит вся энергия!

Потенциальная или кинетическая, спросила бы Маня Поливанова, если бы, приехав домой, он рассказал ей всю эту историю.

– Ведь правда хорошо, что мой водитель опоздал? – спросила Фия и коснулась его руки, очень легко, очень нежно. – Мы бы с вами тогда не встретились, я бы уехала, и ничего бы не было!..

– Не было? – переспросил Алекс. Ему по глупости казалось, что ничего и нет!..

– Мы бы не встретились, – повторила она с осторожным нажимом.

Все же слишком давить на него не стоит – писатель, что с него возьмешь!

Ее последней большой любовью – нет, нет, ее недавно научили, что говорить «последней» нельзя, нужно говорить «крайней», чтоб не сглазить! – ее «крайней» любовью был владелец супермаркета «экономкласса», считай, бывшего продуктового рынка. Вот тому надо было конкретно и четко, и еще желательно громко и по-матери, иначе не понимал ни шиша!.. А этот – тонкая натура. И волосы, и ресницы, и щетина… м-м-м… И книжку написал, она в Париже продается!..

В подъезд за ней он все же не пошел, отправил водителя. У нее была всего одна сумка, и это показалось Алексу странным.

Он проводил ее глазами – длиннющие ноги, тонкие щиколотки, летящая походка, распахнутая шубейка, ридикюльчик, заброшенный на плечо изящным жестом, – и напоследок, прежде чем скрыться, она ему улыбнулась лукавой, призывной, точно рассчитанной улыбкой.

Он вяло улыбнулся в ответ, хотя из-за тонированного стекла она точно не могла его видеть. И достал телефон.

Он должен позвонить Мане и сказать, что прилетел. Прилетел и едет в издательство. В издательство его позвала Анна Иосифовна, и она встревожена. Она встревожена и собирается говорить именно о ней, Мане.

Впрочем, он никому ничего не должен!..

Если Маня станет беспокоиться, позвонит сама. Она уже один раз звонила, позвонит еще. Ничего страшного.

И спрятал телефон.

В издательстве ему сообщили, что за те два месяца, пока его не было в Москве, писательница Покровская не написала ни строчки, и позавчера в магазине «Москва» на нее напал какой-то ненормальный.

– Я бы не узнала, – сказала Анна Иосифовна озабоченно, – Марина Леденева никогда бы мне не сказала, но Катюша Митрофанова тем же вечером виделась с Манечкой и наутро мне позвонила. Алекс, я лишь прошу вас… быть повнимательнее. Она явно переживает сейчас какой-то кризис, а тут еще этот ненормальный!

Он молчал, обдумывая услышанное.

Ему и в голову не приходило, что он теперь каким-то образом отвечает за Маню, а генеральная директриса, кажется, имела в виду именно это.

– Жаль, что вас не было так долго, – сказала она с нажимом.

Он хотел что-то возразить, но она остановила его повелительным жестом:

– Нас нельзя оставлять наедине с нашими проблемами, да еще так надолго! Никак нельзя. Хорошо бы, чтоб вы поняли это, Алекс!..

Он собирался было спросить, кого это «нас», но передумал.

Решили действовать сразу в нескольких направлениях.

Во-первых, нужно съездить в дом погибшего Сергея Балашова и расспросить всех, кого удастся найти, о том, что происходило в тот вечер, когда он погиб.

Во-вторых, дождавшись от полковника Никоненко номера телефона для экстренной и секретной связи, следует договориться с ним, чтобы он устроил Береговому свидание – ну хотя бы с адвокатом. Для этого надо найти адвоката.

За это все отвечала Маня Поливанова.

В-третьих, и это, наверное, самое главное, нужно немедленно начать кампанию в прессе – кажется, полковник назвал это «биться в падучей». Для чего необходим Дэн Столетов и все его связи. Этим должна заняться Митрофанова.

– И мать надо как-то успокоить, – сказала Маня. – У Берегового мать в больнице. Знаешь, в Химках?.. Триста девятнадцатая клиническая больница! Я однажды его искала, и мне в отделе сказали, что он по средам с утра всегда к матери ездит. Ты бы съездила, Кать!

– И что я ей скажу?! Что ее сына за убийство в тюрьму забрали?!

– Ну, ясен пень, так и скажешь, – мрачно подтвердила писательница. – Еще скажи, не забудь, что ему пожизненное светит!..

– Нет, а что сказать-то, да еще незнакомому человеку?! Я ее не видела никогда!

– Наври, что его в командировку услали!

– А почему он ей не позвонил?

– А потому что командировка в Анадырь, а там связи нет!

– А почему перед отлетом не позвонил?..

– А потому что лететь нужно было срочно, он прямо с работы в аэропорт уехал, а телефон на столе забыл!..

Митрофанова моргнула:

– Ну, здорова ты врать, Маня!

– У меня профессия такая. Ты что, не знаешь?.. Сидишь себе, врешь от души, а потом получается детективный роман. – Тут Маня вдруг остановилась, помолчала и добавила очень серьезно и грустно: – Только у меня в последнее время не получается… от души. У меня вообще никак не получается.

«Не получается» – это совсем другой разговор, вовсе не о вранье и не о детективах, и продолжать его сейчас никак нельзя.

– И вот еще что я думаю, Кать!.. Найди там, в больнице, Дмитрия Долгова. Я ему позвоню, и он тебя примет, если на месте.

– Кто такой Дмитрий Долгов?

– Великий русский врач, – пояснила Маня охотно. – Он меня три года назад оперировал. Ну, помнишь, я в больнице лежала и все ко мне приезжали? Я вообще там провела лучшие мгновения своей жизни! За мной все ухаживали и меня все любили!..

– В больнице лежала – помню, а про великого Долгова не знаю ничего!

– Ну, он правда великий врач. Ну вот как… – Маня подумала, с кем бы сравнить врача Долгова, и сравнила: – Ну, как Пирогов!..

– Иди ты!..

– Нет, правда. Я ему позвоню, договорюсь, и ты к нему сходи. Может, он эту мамашу Берегового посмотрит. Она там много месяцев лежит, а дело ни с места. Ее то выписывают, то обратно кладут, но ей только хуже…

Екатерина Митрофанова, заместитель генерального директора издательства «Алфавит», деловая женщина, умница, пусть и не красавица, а грамотный руководитель с нервами – стальными канатами, пришла в неописуемое раздражение.

Интересное получается дело!..

Писательница Поливанова никакой не руководитель, и вообще не сотрудник издательства, записная фантазерка не от мира сего и без всяких стальных канатов, знает о жизни какого-то там начальника отдела гораздо больше, чем руководитель со стальными канатами!..

Какой из этого следует вывод? Что Митрофанова бездушная, а Поливанова, выходит, душевная?..

Все святую из себя строит!.. До всего ей дело есть, всем она помогает! Всех бездомных собак, разнообразных недотеп и их болеющих мамаш жалеет.

Того и гляди мир спасет!..

Но если насчет спасения мира у нее и были кое-какие сомнения, то в том, что Берегового уж точно придется спасать, Екатерина Митрофанова не сомневалась со вчерашнего вечера. Спасать не ради него самого, Боже упаси, а ради издательства и Анны Иосифовны, для которой репутация «Алфавита» была дороже всего на свете!

Подвести Анну Иосифовну Катя никак не могла.

Поэтому, наврав по телефону директрисиной секретарше что-то про весеннюю простуду и попросив, чтобы «ее сегодня не искали», она потащилась в Химки.

Больница, громадная, как Пентагон, со внутренними дворами, переходами, длинными коридорами, темными лифтами, запахом дезинфекции, людьми в халатах, пижамах и тренировочных костюмах, которые брели по этим коридорам непонятно куда и сидели с узелками на коленях на клеенчатых больничных стульчиках, произвела на нее неожиданно сильное впечатление.

Она долго не могла попасть в нужное отделение, спрашивала, поворачивала обратно, ждала лифта, втискивалась, если можно было втиснуться в кабину, и пропускала, если народу было слишком много, и постепенно стала как бы частью этого мира – болезней, тягот, страха и надежды на то, что рано или поздно все изменится, больничные стены раздвинутся и окажется, что там, за стенами, все тот же мир, живущий все той же жизнью!..

Кате Митрофановой очень хотелось туда, на волю, прямо сейчас.

– Вы ко мне?.. – Высокий плечистый человек в идеально накрахмаленном халате запирал дверь в кабинет, на которой было написано «Заместитель главного врача».

– К вам, если вы Дмитрий Евгеньевич Долгов. – Она не могла оторвать глаз от его лакированных ботинок. Вот это и есть великий врач, гениальный хирург и практически Пирогов?! – Вам должна была позвонить Марина Покровская и предупредить…

– Покровская звонила, – сказал человек негромко. – Давайте зайдем?.. У меня, правда, времени маловато, но…

Он открыл запертую было дверь и пропустил Митрофанову в тесное помещение, где были письменный стол, заваленный бумагами и книгами, два стула, узкий канцелярский шкаф, на котором сбоку висело кашемировое, дорогущее и совершенно неуместное здесь пальто, кушетка, застеленная белой простыней, раковина, а на подоконнике чайник и разномастные чашки. Здесь тоже пахло дезинфекцией, но потише.

– Я, правда, из разговора не понял, кому консультация нужна?.. Вам?

– Нет, не мне, – быстро сказала Митрофанова, – а матери одного нашего сотрудника, который сам не может подъехать и попросил меня, точнее, он не попросил, но так получилось, что вместо него сегодня приехала я, а вообще-то…

– Вы не волнуйтесь, – сказал мужчина в лакированных ботинках как-то так, что Митрофанова моментально перестала волноваться. – Присядьте. Хотите кофе? У меня осталось немного.

Он протиснулся к подоконнику, зашуршал его идеальный халат, и Долгов стал заглядывать во все чашки. Выбрал две, должно быть, самые лучшие, и стал мыть их под краном. У него были большие руки с длинными пальцами.

– Человек где лежит?

– А?..

– Человек, которого нужно посмотреть, где лежит?

– Здесь лежит.

– Тогда это просто, хотя, может, не совсем удобно. А в каком отделении?..

– Во втором хирургическом.

Он как будто удивился, тщательно закрутил кран, поставил чашки и вытер свои необыкновенные руки.

– Диагноз знаете?

– Я ничего не знаю, – снова быстро и громко заговорила Митрофанова, – понимаете, у нас один сотрудник попал в беду, а это его мама, и Маня Поливанова, то есть Марина Покровская…

Да что с ней такое?! Почему она волнуется, как школьница, которая заваливает экзамен?!

– Марина Покровская – очень хороший человек, – сказал Долгов неожиданно и улыбнулся. – И писатель, говорят, неплохой. Я, правда, не читал, но я вообще ничего не читаю, кроме разной профессиональной литературы!.. Времени нет совсем. А это ужасно.

– Что? – как зачарованная спросила Митрофанова. Он говорил так, что его хотелось слушать, соглашаться, кивать и переспрашивать.

– Ужасно, что некогда читать, – объяснил Долгов. – Можно одичать.

Телефон на столе зазвонил, он взял трубку, прижал плечом к уху и стал через край насыпать кофе из банки.

Часть попадала в кружку, а часть мимо, он не обращал внимания.

– Нет, Марк Андреевич, я минут через двадцать буду. Я уже вышел, но тут ко мне человек приехал. Да. Да. Вы сделайте пока без меня рентген, хорошо? Я сейчас больную посмотрю и приду. Нет, Марине Георгиевне я сам позвоню. Да, спасибо.

Он сунул трубку в карман халата и подал Кате кружку.

– Вам с сахаром?

Телефон опять зазвонил. Он вытащил трубку, но оказалось, что звонил какой-то другой телефон, и он некоторое время его искал.

Митрофанова отхлебнула. Было горько и очень горячо.

– Да. Да, я. – Он послушал. – А что, срочно?.. Тогда лучше всего завтра с утра. Можете часов в восемь приехать в триста девятнадцатую больницу? Нет, никак, у меня потом три операции, и одна из них совсем… тяжелая. Я посмотрю и уйду в операционную, а Дмитрий Борисович вам все скажет. Да, договорились.

Митрофанова еще отхлебнула.

Зазвонил телефон.

– Да. Все еще в больнице. У меня первая консультация сегодня в пять. Нет, в городе. Я отсюда поеду не раньше, чем часа через два. Давайте в онкоцентре на Каширке завтра. У меня три операции здесь и одна там, во сколько точно – я не знаю, потому что тут одна длительная… Да, хорошо, я позвоню.

Митрофанова отставила кружку. Кофе пить ей расхотелось.

– Пойдемте? – спросил великий врач, оторвавшись от телефона. – А то меня там ждут.

Митрофанова вскочила, готовая немедленно идти куда угодно. Зазвонил телефон.

Она вышла в коридор, и Долгов вышел следом, продолжая что-то говорить про рентгены и операции, и только в коридоре спохватился:

– Вы же кофе не допили!

– Спасибо, я больше не хочу, – тоном все той же школьницы сказала Митрофанова.

Он шел очень быстро, она едва поспевала за ним, иногда нагоняя его несколькими торопливыми шагами. Он все время здоровался, на ходу отвечал на вопросы, и какой-то человек в халате пристроился за ним и стал показывать бумаги. Долгов, не сбавляя шага, посмотрел бумаги, сунул обратно, сказал что-то совсем непонятное, и человек отстал.

– Вы подождите здесь, – велел он возле какой-то двери. – Я сейчас с заведующим отделением переговорю. Как фамилия больной?..

И Митрофанова осталась в коридоре.

В этом мире она ничего не значила и ничего собой не представляла, вот в чем дело. Никому тут не интересны ее успехи и карьерные взлеты. Здесь она была… просительницей, и ей приходилось во всем полагаться на человека в идеально накрахмаленном халате!.. Здесь он решал все, за все отвечал, все знал, и надеяться можно было только на него.

– Пойдемте. Она в одиннадцатой палате.

Следом за ним из кабинета выскочили перепуганная женщина в зеленой медицинской робе и двое мужчин в белых халатах, один молодой, а второй седой, грузный, и вся процессия стремительно двинулась по коридору. Долгов листал толстенную папку, которую ему подала та самая, в зеленой робе.

Ничего не значащая Митрофанова потрусила за ними.

В светлой палате, куда они ворвались, на высокой больничной кровати лежала женщина и читала книгу Марины Покровской. Завидев делегацию, она тихонько охнула, уронила книгу и стала торопливо подниматься.

– Елена Васильевна? – спросил Долгов, заглянув в папку. – Здравствуйте, меня зовут Дмитрий Евгеньевич. Вы лежите, пожалуйста, не надо вставать. Я хотел бы вас посмотреть, если не возражаете. Вот Николай Давыдович, ваш доктор, не возражает. – И тут Долгов улыбнулся застенчивой, мальчишеской, летящей улыбкой, преобразившей его лицо, и оглянулся на свою свиту.

Седой и грузный покивал, подтверждая, что ничуть не возражает.

Невесть откуда, словно материализовавшись из воздуха, сам собой у постели больной появился стул, и Долгов уселся. Подумал, опять повернулся и за спинами врачей отыскал глазами Митрофанову.

– Выйдите, пожалуйста, на несколько минут, – приказал он негромко. – Мы вас позовем.

Митрофанова выскочила в коридор и тут только перевела дух.

Больничная эскапада давалась ей нелегко.

Она постояла возле палаты, попыталась подслушивать, сунув ухо поближе, но ничего не расслышала. Посмотрела по сторонам.

Здесь было светло и на стенах висели какие-то пейзажи, а в углах стояли фикусы и растения под названием «щучий хвост», на ее взгляд, страшно уродливые. Она изучила картины: березки над речкой и солнечную поляну с ромашками, похожими на подсолнухи, и земляникой, похожей на яблоки.

Очень хочется лета, ромашек, подсолнухов, яблок и особенно земляники!..

Митрофанова тихонько пошла вдоль белой стены.

Хорошо, что Маня позвонила Долгову. Может, ее попытки спасти мир не совсем безнадежны?..

А вдруг Долгов вылечит эту женщину, а они к тому времени так и не смогут вытащить ее сына из тюрьмы?.. В том, что Долгов вылечит кого угодно от чего угодно, у Митрофановой уже не было никаких сомнений! Должно быть, он на самом деле великий врач.

Где-то она читала, что если больному после разговора с врачом не стало легче, значит, это не врач! Она не была больной, но после разговора с ним у нее появилась железная уверенность, что все будет хорошо. При этом, что именно будет хорошо, она даже не задумывалась.

Хлопнула дверь, и в коридоре показались еще две женщины в зеленых формах. Они почти бежали, и у обеих был озабоченный вид.

– … Долгов в отделение нагрянул!.. Ни с того ни с сего!

– Сейчас, если что не по его, нам мало не покажется, а у меня там…

Они пробежали мимо и исчезли в комнате с надписью «Процедурная». Митрофанова проводила их взглядом.

Надо же, гордясь Долговым, подумала она, они его боятся и, должно быть, слушаются во всем!.. Да и как можно его не слушаться?..

Она ходила долго туда-сюда, и все надписи на дверях были прочитаны, и все картины рассмотрены – оказались еще виды моря, горных вершин и пара котят в корзине, – и все фикусы пересчитаны, а он все не выходил.

Ногам в синих полиэтиленовых бахилах, натянутых поверх сапог, было жарко, и каблук то и дело подворачивался, и когда распахнулась дверь и громко заговорили, Митрофанова повернулась так быстро, что чуть не упала.

– …Спасибо, Николай Давыдович, я думаю, что после КТ все станет более или менее понятно, а я завтра результаты посмотрю. У меня как раз здесь операции.

– А Фатима Рашидовна…

– Я к ней сейчас зайду и договорюсь.

Долгов стремительно приблизился к Митрофановой и заговорил, еще не дойдя:

– Мы с коллегами посмотрели, завтра проведут некоторые дополнительные исследования и определенные анализы, и, я думаю, можно будет делать какие-то выводы.

– Выводы? – переспросила Митрофанова, глядя ему в лицо, как, должно быть, старухи в русских деревнях смотрят на икону Николая Чудотворца.

– Да вы не волнуйтесь. Проблема есть, конечно, и проблема серьезная, но решаемая. Решаемая! – повторил он, чуть повысив голос. – Я бы подробнее родственникам объяснил.

– Сын сейчас никак не может, – испуганно выговорила Митрофанова, – так получилось, что ну никак!..

– Значит, мы с ним поговорим, когда он сможет. Если наши предположения подтвердятся, с вероятностью процентов восемьдесят я на следующей неделе сделаю операцию. Это не совсем удобно, конечно, – тут Долгов вздохнул, – с этической точки зрения, но Николай Давыдович все понимает. Он вообще очень хороший врач. – Это было сказано с некоторым нажимом, как будто Митрофанова сомневалась в том, что Николай Давыдович хороший врач. – Он довольно долго не решался на операцию, но это ничего не означает. Вы извините меня, я должен бежать. Мане я позвоню.

Катя побежала было за ним, пытаясь на ходу благодарить и кланяться, но быстро отстала. Он покивал, принимая ее слова, и пропал, по лестнице дробно простучали подошвы лакированных ботинок.

– Вы дочка? – издалека спросила женщина в зеленом хирургическом костюме, выскочившая давеча с остальными из ординаторской. – Мы с вами не знакомы, все время сын приезжал.

– Он сейчас… в командировке, – вспомнила Митрофанова. И зачем-то добавила: – В Анадыре.

– Вы пройдите к маме, она волнуется. Сейчас ей укол сделаем. Я лечащий врач, Юлия Павловна.

В ординаторской громко разговаривали.

– Дмитрий Евгеньевич сказал вам, что мы завтра дополнительные исследования проведем и он сам посмотрит результаты?

– Сказал.

– Ну, вот и хорошо, – врач улыбнулась. – Вашей маме повезло. Долгов светило в своей области, ну, вы и без меня все знаете, раз уж его привели. Повезло, – повторила она. – Да вы пройдите, пройдите!..

Постучав, Катя зашла в палату, казавшуюся сейчас без всех этих людей в халатах и форме очень просторной, и выпалила в сторону высокой больничной койки:

– Елена Васильевна, меня зовут Екатерина Митрофанова, я работаю в издательстве «Алфавит» вместе с Владимиром Береговым. С ним все в порядке, он просто улетел в командировку, очень срочно.

– О Господи!

– Правда-правда, – заторопилась Митрофанова. – Анна Иосифовна, наш генеральный, позвонила, и ему пришлось прямо с работы ехать на самолет. А телефон он забыл. Очень спешил и забыл. Вот я и приехала вам сказать, чтоб вы не волновались.

– Я волновалась.

– Мы так и подумали, но на самом деле все в порядке, волноваться совершенно не о чем…

Мать Берегового взялась рукой за лоб.

– С ним беда какая-то, да, Катя?..

– Нет никакой беды, – выговорила Митрофанова и улыбнулась очень весело. – Он просто в командировке, далеко. В Анадыре.

Черт бы взял Поливанову, придумавшую этот Анадырь!

– Там наше издательство открывает региональный дистрибьютерский центр, а ни один компьютер не работает и ни одна программа не идет! И ему пришлось лететь. Анна Иосифовна позвонила…

– Ну да, – сказала мать Берегового, – это вы уже говорили. Но он хотя бы… здоров?

– Здоров, – совершенно честно ответила Митрофанова. Она вдруг очень устала. – Можно я сяду?

– Садитесь, конечно, – спохватилась Елена Васильевна. – Я тоже хороша! Садитесь, садитесь, Катенька! А вы у него в отделе работаете?

Сто лет, а может быть, даже и сто пятьдесят, никто не называл Екатерину Петровну Катенькой!..

И почему-то она не решилась признаться, что работает вовсе не у Берегового в отделе, и вообще она не «в отделе», а заместитель генерального директора, большой начальник, успешная женщина с нервами – стальными канатами, и всякое такое!..

В ее сегодняшней, другой, больничной жизни все это не имело никакого значения.

– А врачи? И профессор? Откуда они взялись?.. Это вы их привели?

– Ваш сын… Володя то есть, попросил Марину Покровскую, она позвонила Долгову, и он вас посмотрел. Покровская с ним дружит.

А Долгов-то, оказывается, профессор! Эта мысль доставила Екатерине Петровне крохотное и очень личное удовольствие, как будто дала возможность лишнюю секунду погордиться профессором Долговым, о существовании которого она еще утром ничего не знала.

– Час от часу не легче! Писательница Покровская?! – И Елена Васильевна опасливо покосилась на книжку, лежавшую на тумбочке, как будто писательница могла оттуда подслушивать.

Неожиданно выглянувшее поверх низких снеговых туч мартовское солнце залило палату, и Митрофанова зажмурилась.

– Я ведь уже довольно давно болею, – сказала мать Берегового так, как будто просила за это прощения, и Катя открыла глаза. – Володю измучила совсем!.. Это же все платное, за так никто не лечит!.. И он все платит и платит, ездит и ездит!.. Обещали операцию сделать, да все откладывают, а почему откладывают, непонятно. То ли поздно уже, то ли смысла нет… – И она улыбнулась. – Я как-то уж и привыкла, знаете, что все скоро закончится. Но Володю очень жалко. Он мне все твердит, что я поправлюсь, а я же вижу – не верит. И боится. Мальчишки вообще врачей боятся, как огня! В любом возрасте боятся! Врачей, больниц, уколов.

– Елена Васильевна…

– Я ему сто раз говорила, что выпишусь, дома буду, а там сколько Бог даст, столько и проживу, что здесь лежать, занятых людей от дела отрывать, если ничего уже не поправишь, а он все не соглашается. Приезжает, книжки привозит, – она грустно кивнула на роман Покровской, – и еще яблоки какие-то, а иногда курицу, или котлет нажарит, а мне ведь совсем ничего не хочется, Катенька!.. Ну ничего.

Она помолчала. Митрофанова вздохнула.

– Вот он посидит, мы с ним поговорим, как после операции в Завидово поедем, у нас там домик, Володя, пока я не заболела, почти каждые выходные туда ездил. И еще про весну поговорим, как скоро все изменится, зацветет. Я сирень очень люблю, и у нас там, в Завидове, знаете, просто море сирени. И персидская, и белая, всякая разная. Про собаку поговорим. Он все собаку хочет!.. Придумал, как я с ней буду гулять, когда он на работе. Вот мы разговариваем, а я вижу, что ему страшно, мальчишечке моему, так страшно!.. Я его подвела… некстати.

Солнце, яростное, мартовское, неожиданно горячее, затопило крохотную белую комнату, залило до краев.

Весна, весна… Скоро все изменится. Скоро все изменится навсегда.

– А тут вдруг он не приехал!.. – Елена Васильевна, порывшись в тумбочке, достала салфетку и аккуратно вытерла глаза. – Звоню, не отвечает. На работе его нет, я и туда позвонила!.. Я решила, что до вечера подожду, а потом поеду его искать.

– Не нужно его искать! – перебила Катя очень громко. – Он в Анадыре, в командировке! Анна Иосифовна отправила.

Мать Берегового посмотрела на нее:

– Особенно-то плохого ничего нет?

– Да все хорошо, Елена Васильевна! Самое главное, что вас Долгов посмотрел! И сказал, что на следующей неделе сделает операцию!

Лицо Елены Васильевны как будто дрогнуло.

– Да, да, – продолжала напирать Митрофанова, – он про какие-то обследования сказал и про операцию!.. Он сказал, процентов восемьдесят за то, что ее сделает! Он подробнее обещал Володе рассказать, а мне не стал, потому что я не родственница! А эта женщина, ваш лечащий врач…

– Юлия Павловна, – подсказала мать Берегового.

– Она сказала, что нам очень повезло, и раз Долгов согласился оперировать, значит, все обойдется. Он светило и великий врач.

Ничего такого Юлия Павловна не говорила, но какая разница!.. В конце концов, Митрофанова и так врала все утро и сейчас продолжает. Ей просто нужно срочно утешить эту женщину, которая извинялась перед ней за то, что болеет, и рассказывала про собаку, которую сын собирается купить, когда она поправится.

Он собирается купить матери собаку и знает, что она не поправится. И каждый день он с ужасом представляет, как врачи скажут ему об этом, и тогда ему придется… ждать. Просто ждать в бессилии.

Господи, вдруг подумала Митрофанова и посмотрела прямо на яростное клубящееся солнце за окном, помоги. Помоги профессору Долгову, а?.. Всю основную работу он сделает сам, ему просто нужно немного помочь. И мы с Маней тоже постараемся, но в одиночку нам не справиться! Нам тоже надо помогать, Господи!.. И если ты поможешь немного, все получится. Весна придет, снег уберется, растечется талой водой, пролезет зеленая, молодая, упорная трава, и зацветет сирень, и белая, и персидская, всякая. И собака появится. И эта милая, замученная болезнью женщина проснется после операции. Ей все еще будет больно, но уже совсем по-другому, и солнце будет так же яростно светить в окна, и она увидит его свет и поймет, что все позади!..

Господи, помоги нам.

– А вы давно с Володей работаете, Катенька?

– А?.. С тех пор, как он пришел в издательство! Три с лишним года.

О том, что несколько месяцев назад она, Катенька, Берегового уволила – исключительно из самодурства, – а потом извинялась и принимала его обратно, Митрофанова предпочла умолчать. К чему такие подробности?..

– Странно, что Володя мне о вас ничего не рассказывал. Я знаю всех его друзей и… подруг. Так с детства повелось. Нам с ним всегда было интересно друг с другом! Интересно и весело. Я, конечно, ничего не понимаю в его работе, но он и про нее мне рассказывает! А вы?.. Вы понимаете в его работе, Катенька?..

IT-отдел, которым руководил Береговой, как раз находился в подчинении у Митрофановой, поэтому в его работе она понимала, но соврала, что не понимает. Ну, чтоб поддержать мать.

– Какие-то программы он пишет, на каких-то платформах! А я только и знаю одну платформу – от которой электричка в Завидово идет! А с Дениской вы знакомы? С Володиным другом? – спросила мать Берегового.

Понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что Дениска – это Дэн Столетов, журналист, который примчался к ней, когда Берегового забрали в полицию. Митрофанова сообразила и призналась, что с Дениской знакома.

– …Они уж лет десять дружат, с университета. Дениска учился на журналистике, а Володя на вычислительной математике. Такие хорошие мальчишки!.. Только с девушками им не очень везет. Я раньше приставала, почему так получается, ну, Володя рассердился и сказал, чтоб я отстала, а девушкам нужны исключительно богатые и знаменитые. На таких, как они, никто внимания не обращает, но это, по-моему, чепуха! А, Катенька?..

Митрофанова пожала плечами. Она была решительно не в курсе дела.

И время, время!.. Вспомнив про Дэна, она вспомнила и про вторую часть своего сегодняшнего задания, и часы затикали в голове, и стало тревожно.

– Елена Васильевна, я, наверное, сейчас поеду…

– Конечно, конечно! Спасибо вам за все, Катенька! И Марине Покровской благодарность передайте, хотя я, конечно, так и не могу в толк взять, что это она ко мне профессора пригласила. Я еще как-то не осознала.

– И не нужно вам ничего осознавать! – Совершенно не зная, что делать, Катя поднялась и неловко и неуместно похлопала Елену Васильевну по руке, тонкой, сухой, с сеткой голубых вен. – Долгов обещал, что операцию сделает, а это самое главное!..

– Как же мне Володе сказать про операцию? Мы ее так ждали, уже и надеяться перестали, а тут вдруг такой поворот…

– Если он на работу позвонит, мы ему все скажем, Елена Васильевна! И вообще он скоро прилетит, я думаю. Точно неизвестно, конечно, но мне почему-то кажется, что скоро.

– Вы думаете? – спросила мать с надеждой.

– Ну, конечно! Он все там наладит и вернется. Вы же знаете, какой он умный!

Мать вдруг вся просияла. У нее была необыкновенная улыбка, белозубая, молодая, очень похожая на улыбку Берегового, и Митрофанова моментально вспомнила, как он улыбается.

– Он, правда, очень умный. И про операцию правда?..

– Вы можете спросить у лечащего врача. И еще у Николая Давыдовича!

– Так я спрошу, – как будто сама себе сказала Елена Васильевна. – Ничего особенного. Спрошу, и все.

– А я к вам еще приеду, – неизвестно зачем пообещала Митрофанова. – Вдруг Володя задержится, мало ли что!..

И они посмотрели друг на друга с надеждой и опаской.

Выйдя из больничного здания на улицу, где все таяло, и текло, и сверкало, и пахло весной уже совсем по-настоящему, Митрофанова позвонила Мане Поливановой и сообщила, что профессор Долгов великий врач.

Маня уселась за руль, закинула на заднее сиденье потрепанный портфель, служивший ей вместо ридикюля, и принялась искать ключи от машины.

Я же держала их в руке, куда они могли деться?!

Наклоняясь то в одну, то в другую сторону, очень неудобно, она перерыла все карманы, и в джинсах порылась тоже. Залезть в передний карман джинсов, когда сидишь, очень трудно и практически невозможно, но Маня залезла. Нет ключей!..

Пропали. Украли.

Значит, так. Будем мыслить логически. Будем мыслить дедуктивно! Когда я подошла к машине, ключи были у меня совершенно точно. Я нажала кнопку на брелоке, двери открылись, я села и кинула портфель назад. Где в это время были ключи?.. Или я их тоже кинула?..

Маня повернулась и, пыхтя, поволокла с заднего сиденья портфель. Он никак не поддавался, зацепился там за что-то.

– Зараза, – сказала ему Маня, перестала тащить, выскочила из машины и распахнула пассажирскую дверь. – Ты просто зараза!..

– Я тоже рад тебя видеть, Маня.

Она помедлила секунду и обернулась.

– Здравствуй, Алекс.

Ей стало жарко, и она замотала головой, стаскивая с шеи шарф.

Они не виделись почти два месяца – вечность.

Они не виделись вечность, и, прилетев, он не ответил ни на один ее звонок.

Они не виделись так давно, что она забыла, какой он.

Он был в темных очках, глаз не разглядеть, и, кажется, похудел, щеки ввалились. Ветер трепал длинные волосы, забрасывал на лицо, и он нетерпеливо заправлял их за уши рукой в перчатке. В тысячный раз Маня подумала грустно, что такие ресницы и кудри должны были барышне достаться, а достались…

– Я правда рад тебя видеть.

Она быстро вздохнула и отвернулась. Ничего хуже этого не могло случиться.

Два месяца назад все было не так. Тогда ему бы и в голову не пришло сказать – я рад тебя видеть!.. Он улетел в Париж к своему французскому издателю, и сразу было понятно, что улетает надолго, и они едва смогли расстаться, и всю ночь перед отлетом занимались любовью и говорили друг другу всякие простые и понятные слова, и Маня пообещала, что непременно к нему прилетит, и даже заплакала, когда в Шереметьеве он ушел за турникеты – как будто окончательно, навсегда!..

Дальше дело пошло, как в плохом романе.

Сначала он звонил по нескольку раз на дню и рассказывал ей, что в Париже ему больше не страшно, несмотря на то что именно там его когда-то обвинили в плагиате и даже судили за него! И еще про издателей, и про то, что он совсем отвык много говорить по-французски, и теперь трудновато приходится, но он справляется. И про собак на набережной. Почему-то именно на набережной была пропасть собак, которых выгуливали вдоль Сены пожилые француженки в фиолетовых кудрях и лохматые студенты с Левого берега в клетчатых шарфах. И про мессу в соборе Сан-Северин, святого Северина, рассказывал тоже – там были необыкновенные колонны, похожие на стволы гигантских пальм. И про свою квартирку, которую снял ему тамошний издатель, – внизу булочная, где вечно толчея, и толстая хозяйка по имени Жизель, кажется, строит ему глазки. И про работу – он начал новую книгу, вот уж не думал, что у него это получится так легко!..

И Маня звонила ему и рассказывала, но у нее новостей было значительно меньше, и они были какие-то… серые, обыкновенные, неинтересные. Никаких пальм и собак. Никаких соборов и студентов. Все то же самое – письменный стол, компьютер, слова, которые никак не складывались в предложения, а предложения никак не складывались в историю. На телевидение пригласили, почему-то в программу про фокусников. Фокусники должны были показывать фокусы, а Маня должна была показывать оценки за фокусы. Вот и все дела.

Ей казалось, что все это мелко и глупо, и еще почудилось, что он начинает скучать, когда она заводит речь о себе. Она собиралась к нему прилететь и живо представляла себе квартиру над булочной и толстую Жизель в окружении багетов и круассанов, но с деньгами было плоховато – весь последний гонорар пришлось «вложить в дело», то есть в дачу, которую затеялась строить Викуся, Манина тетушка, единственная оставшаяся от некогда большой семьи Поливановых. Маня ее обожала, очень берегла и всячески потакала ее причудам. Эта самая дача тоже была «причудой», влетевшей в копеечку. Траты оказались чудовищными и, с Маниной точки зрения, абсолютно бессмысленными – кто там станет жить, на этой даче?! Викуся, которой то и дело нужен то кардиолог, то невропатолог?! Кто будет ухаживать за домом и участком? Снег чистить, трубы латать, насосы ставить? Но Викусе под старость захотелось «на природу», и все тут, да еще она придумала, что «девочке», то есть Мане, непременно нужен свежий воздух и загородный простор, нечего в Москве сидеть, пыль глотать, и Маня, поскулив немного, втюхалась «в дачу». Сбережений у нее никаких не водилось, она вечно одалживала близким и дальним друзьям, и как-то так выходило, что отказать невозможно. Просили то на длительное лечение, то на срочную операцию. Почти никогда не возвращали, и Маня всегда «входила в положение». В общем, денег в последнее время было в обрез, но Алексу даже в голову не пришло купить ей билет!..

Так она и не прилетела. Разговоры со временем становились все короче, а паузы все длиннее, а потом он вдруг пропал дня на два. Выключил телефон и на электронные письма тоже не отвечал. Она тогда всерьез переполошилась, перепугалась, представляла себе всякие ужасы, а потом позвонила его матери, и оказалось, что он уехал в Довиль. Только и всего.

Он позвонил матери и предупредил, что собирается в выходные на море, и еще выключит телефон, чтобы побыть на свободе и в одиночестве.

А Маню не предупредил!.. То ли забыл, то ли… не забыл.

Когда он нашелся, она кричала, и плакала, и упрекала его, и он просто положил трубку.

От горя Маня завыла, перепугалась того, что завыла, и побежала на кухню капать в чашку валокордин.

Он перезвонил через некоторое время и прочел ей короткую и сухую лекцию. Лекция была о том, что контролировать его нельзя – как будто она собиралась его контролировать!..

Когда ему нужно побыть в одиночестве, он должен быть в одиночестве, вот в чем дело. Когда он должен уехать, он должен уехать, и все тут. Когда у него свои дела, значит, у него свои дела.

Маня пыталась возражать, протестовать и объясняться, но потом сникла. Нет ничего глупее выяснения отношений по телефону, особенно когда один в Москве, а другой в Париже и выяснять их решительно не желает, и даже до конца не понимает, что именно нужно выяснять!..

Потом они стали созваниваться раз в день. Дежурный вопрос – как твои дела? Дежурный ответ – все хорошо. И на том спасибо.

Вот после всего этого лететь к нему в Париж стало совершенно невозможно, – так же невозможно, как взять и отправиться на Луну. И еще выкраивать на это деньги. Да и не к чему. Что там делать, на Луне-то этой? Там пусто, холодно и воздуха нет, а есть только Море Дождей, или Ветров, что ли, а может, и то и другое вместе. А больше ничего и никого, и Мане стало казаться, что в Париже тоже никого нет.

Того Алекса, которого она любила и думала, что знает, точно нет!..

Он вернулся вчера, а теперь вот приехал и сказал, что рад ее видеть.

Маня Поливанова, писательница Покровская – нет, уже бывшая писательница, потому что у нее давно не получается писать, – открыла портфель и порылась в нем.

– Понимаешь, – сказала она озабоченно, не поднимая глаз, – куда-то засунула ключи, а мне ехать нужно!..

Выудила связку и помахала у него перед носом.

– Еле нашла.

Она промаршировала к водительскому месту – он посторонился, пропуская ее, – и плюхнулась на сиденье.

Уехать. Вот прямо сейчас, сию секунду. Просто чтоб не зареветь позорно и унизительно у него на глазах.

Все кончилось. Так бывает, очень даже бывает. Ничего особенного. Просто надо быстро уехать.

…Я рад тебя видеть!..

Он подошел, придержал дверь, чтобы Маня не захлопнула, и наклонился к ней.

– Маня, поговори со мной.

Она запустила двигатель, задрала подбородок и посмотрела вверх, на него.

– Алекс, если ты сейчас спросишь, как мои дела, я перееду тебя машиной.

– А как твои дела?..

– Дверь отпусти, пожалуйста.

– Поговори со мной.

Маня пожала плечами. Двигатель урчал.

Она знала, что он так может промолчать и час, и два, или до завтра, и в конце концов повторила с неприязнью, что ей нужно ехать.

– Я поеду с тобой.

– Тебе что, заняться в Москве нечем?..

Правду сказать, ему решительно нечем было заняться!..

Он представлял себе «освобождение» как-то не так. Более осмысленным, что ли. Сейчас он никак не мог вспомнить, зачем именно решил от нее «освобождаться», и чувствовал себя очень глупо.

И разговор был глуп, и его картинная поза, и темные очки на носу. Одна сплошная глупость и фальшь, а он всегда остро чувствовал фальшь!..

Все же он писатель, и говорят даже, неплохой!

– Маня, мы должны поговорить. И я не хочу откладывать это на завтра или на вечер!..

– Мало ли чего ты не хочешь!..

Круг замкнулся. Двигатель урчал.

Алекс понял, что нужно пускать в ход тяжелую артиллерию.

– Мне позвонила Анна Иосифовна и рассказала про происшествие в магазине «Москва».

– Матерь Божья.

– Она сказала, что на тебя напал сумасшедший, выволок на улицу, ты упала!..

– Святые угодники.

– Еще она сказала, что ты в плохом состоянии и почти при смерти. Я ей не поверил, конечно.

– Матерь Божья!

– Или заткнись, или смени пластинку.

Она вдруг ему улыбнулась почти той же улыбкой, какой улыбалась раньше, до того, как он решил стать свободным, как будто выглянула прежняя Маня Поливанова. Выглянула и пропала.

– Алекс, мне правда нужно ехать. Очень быстро и очень далеко.

Он с силой захлопнул ее дверь, обошел машину и сел с другой стороны. Она наблюдала за ним, пожалуй, с интересом.

– Я за город, – предупредила Маня. – И не знаю, когда вернусь.

Он засопел злобно.

– Тебе в случае чего придется оттуда самому выбираться, – добавила она.

Он сдернул очки, и Маня поняла, что дискутировать бессмысленно.

– Ну, как хочешь.

Разваливая лужи на две стороны, как пароход речную воду, машина двинулась к выезду со двора. Лужи плескались и выходили из берегов.

Алекс молчал, отвернувшись, а Маня вела себя так, словно его вовсе не было.

Нацепив телефонную гарнитуру, которая делала ее похожей на персонаж какой-то американской комедии, и поминутно тыкая пальцем мимо кнопок, она позвонила тетушке и очень бодрым голосом сообщила, что у нее все в порядке и она едет за город проветриться.

Тетушка, кажется, заохала и заахала и спросила, должно быть, про работу, потому что голос у Мани моментально стал раздраженным. Алекс хорошо знал это сдержанное раздражение в ее голосе!..

– С работой у меня все в порядке, – уверила Маня так, что было абсолютно понятно, что с работой у нее ничего не в порядке.

Потом тетушка, судя по всему, спросила про Алекса, потому что Маня сказала:

– Да, прилетел, спасибо, – и быстро распрощалась.

Должно быть, у нее то и дело спрашивают про него, и она отвечает, придумывает, врет, никто же не знает, что он решил «освободиться»! От этой мысли Алекс рассердился окончательно. Всем есть до него дело. До него и до Мани, а ему просто нужно время подумать.

…Ничего же не происходит, черт возьми! Все в полном порядке. Он должен определиться с самим собой, вернуться в себя и там, внутри, все расставить по своим местам. Если это возможно, конечно! Он слишком долго был не собой – собственно говоря, он и не знал толком, кем он был, пока Маня не появилась в его жизни.

Но он должен стать собой, а не Маниным творением – подумаешь, Пигмалион с Галатеей, только наоборот.

А она все продолжала вести себя так, как будто его не было в машине!..

Она позвонила в приемную Анны Иосифовны и попросила передать генеральной директрисе, что с ней все в порядке и она прекрасно себя чувствует. Секретарша предложила их «соединить», и Маня отказалась, очень вежливо, но решительно. Потом она еще кому-то звонила, а Алекс злился так, что чуть было не выскочил на каком-то светофоре. Он даже представил себе, как выскакивает, хлопает дверью, и Манину изумленную физиономию представил тоже, и все это было похоже на то, что он хочет ее наказать и уже наказывает!

Только вот не понятно за что.

– Алекс, – Маня вдруг обратилась к нему, и от неожиданности он уронил очки, нагнулся и стал искать. Под ногами было мокро и не слишком чисто, а очки все не попадались. – Я еду в дом Сергея Балашова. Его убили. В убийстве подозревают Володю Берегового. Дело плохо, все обстоятельства против него. Но много нестыковок. Короче говоря, мне нужно поговорить со всеми, с кем только можно. А это долго и трудно.

– Я ничего не понял, – помолчав, признался Алекс. И попросил: – Объясни мне.

– Я тебе объяснила.

– При чем тут Береговой?! Это же… наш Береговой?! Из «Алфавита»?

Она кивнула, не отрываясь от дороги. Он выудил наконец очки и незаметно вытер пальцы о джинсы.

– Маня, расскажи мне все, что знаешь.

Она подумала немного. Береговой не виноват в том, что у них с Алексом «все кончилось». «Любовь ушла, завяли помидоры», как говаривал когда-то Манин дед, комментируя неудачные внучкины увлечения! Береговой не виноват, его нужно спасать, и Алекс может помочь. Маня знала, что при всех его странностях, забывчивости и рассеянности, он, когда нужно, соображает стремительно, умеет делать выводы и связывать концы с концами. Он умеет быть наблюдательным, зорким и терпеливым и находить логику там, где, казалось бы, ее и в помине нет!..

Он же разобрался со своим литературным агентом, который обвинил его в плагиате, украл его деньги и чуть не убил!..

И Маня рассказала. Рассказывала она долго, они уже успели за город выбраться и ехали теперь по многополосному унылому шоссе.

– …Я даже к Игорю Никоненко съездила. У него очень красивая жена и…

– И очень большая собака. Ты рассказывала, я помню.

– Собака Буран, все правильно ты помнишь. Игорь сказал, чтоб я наняла адвоката, потому что искать убийцу никто не станет. Убийца уже есть, готовенький.

– То есть Береговой. Который сам и привез труп. Занятно.

– Катька Митрофанова поехала в больницу к его матери, у него еще и мать больна!.. А потом нам придется просить Дэна Столетова, чтобы он начал шуметь в прессе по поводу честного расследования.

– Маня, я хотел бы знать, при чем тут ты?

Она взглянула на него. Он опять нацепил свои темные очки, как будто вышел в соседнюю комнату и говорил теперь оттуда.

– Я ни при чем, – грустно сказала она.

…И что я должна отвечать?.. Правду?.. Какую именно? Я замучилась без тебя, я ничего не понимаю, мне не удалось сохранить ничего из того огромного и прекрасного, что было с нами!.. Как тонущая лошадь, которой уже заливает ноздри, а под ногами по-прежнему бездна, я все-таки пытаюсь плыть в сторону берега, где так соблазнительно и привычно зеленеет трава и шелестят деревья, и под ногами нет никакой бездны, только твердая, привычная, теплая и сухая земля!.. Я знаю, что не доплыву, я уже почти утонула, но фыркаю и мотаю головой в надежде, что мне удастся продержаться на плаву еще немного. Я хватаюсь за любую возможность, за любого человека, которому вдруг оказываюсь нужна, потому что жить бесполезной не умею, начинаю тонуть. А тебе я больше не нужна. И никому не нужна. Даже писать я не могу, и вскоре стану не нужна издательству тоже.

Конечно, я ни при чем!.. С тех пор, как ты уехал, я все время – ни при чем. А ты уехал, ушел за турникеты, помахал мне рукой и больше никогда не вернешься.

– Ты можешь подождать меня в машине, – вместо всего этого сказала Маня Поливанова. – Но было бы лучше, если б ты тоже с кем-нибудь поговорил!.. Ты это умеешь, и уж точно лучше, чем я! Володьку жалко, понимаешь?

На территорию поселка они въехали без всяких проблем. Поливанову, писательницу Покровскую, знали в лицо и пропустили беспрепятственно. Охранники – их было много – высыпали из своей будки на мартовский снег и смотрели на Манину машину с неистовым первобытным любопытством.

– Черт бы вас всех… – пробормотал Алекс.

– Ты что-то стал то и дела всуе поминать нечистого.

Как она его раздражала, знал бы кто!.. Как раздражала, как притягивала, как заставляла думать только об одном – о неистовой ночи с ней, ведь были у них такие ночи!.. О том, что ему больше никто не нужен и ничто не нужно, и все его попытки освободиться – лепет малоумного мальчугана, которого пугают волком, а он повторяет одно и то же: «Я не боюсь, я не боюсь!»…

…Я боюсь. Еще как боюсь!.. Потому и хочу свободы. Я не знаю, что именно стану с ней делать, с этой свободой, но страх сильнее меня. Я боюсь Мани. Я боюсь зависимости. Я слишком долго и слишком безнадежно зависел от всего и от всех.

– Как ты думаешь, тут налево или направо?

– А?..

– Направо или налево?..

Маня притормозила на некой площадке, видимо, в центре поселка, и теперь оглядывалась по сторонам, не понимала, куда ехать. Здесь был фонтан, вполне барский, усадебный, в духе Абрама Петровича Ганнибала, любителя парковых забав. В центре фонтана, облицованная, словно слюдой, монолитным слипшимся весенним снегом, красовалась статуя, то ли Самсон со львом, то ли девушка с кувшином, то ли Нептун с наядами и тритонами, из-за облицовки не разобрать. Солнце шпарило вовсю, и со статуи весело капало. Еще стояли скамьи, кое-как расчищенные, и чугунные фонари, по пояс утонувшие в мартовских сугробах.

В некотором отдалении несколько нянек трясли коляски с младенцами, шикали, нагибались, пытались укачать. Отдельные счастливицы, которым это удавалось, переставали трясти, откатывали коляски под липы и там конспиративно курили в рукав, как снайперы на фронте, чтоб не засекли хозяева, стрекотали вполголоса и перепрыгивали с ноги на ногу – грелись.

– Как можно здесь жить, а?! Это же общежитие! Смотри, все дома окнами друг на друга, все на одном пятачке толкутся, будто в коридоре! Ну, хорошо, хорошо, не в коридоре, в аллее!.. Какая разница? Общежитие и есть общежитие!..

Алексу стало смешно.

– Это не общежитие, а элитный поселок, – объяснил он нравоучительным тоном. – За домик в таком поселке во Франции можно купить десять квартир. Ну, ладно, пять!.. Пять квартир и еще виноградник в Провансе.

– Точно! – подхватила Маня, как в прежние, прекрасные времена, когда он еще не думал освободиться от нее и им казалось совершенно естественным во всем друг с другом соглашаться. – Но здесь-то круто, ты ж понимаешь, а во Франции кому ты нужен?.. Никому. А здесь все видят, в какой коляске младенец спит, в каких сапогах сама пришла, во сколько сам приехал, – красотища!.. И главное, все как дома! Ну, как у них там, откуда они приехали, в Малых Козлищах!

– А как у них в Малых Козлищах?

– А там все друг друга знают. И здесь все друг друга знают!.. И в лицо, и по именам, по домработницам и по машинам! И когнитивный диссонанс никогда не проникнет за ворота этого прекрасного места.

Алекс подумал немного.

– Что еще за когнитивный диссонанс?

– Понятия не имею. Это Пелевин написал.

Алекс – как писатель! – моментально пожалел о том, что написал не он.

– А здесь есть названия улиц?

Маня фыркнула:

– Обижаешь! Конечно, есть! Нам нужна Сосновая, дом пять.

– Смотри, вон Сосновая.

Затейливый чугунный указатель с готическими буквами указывал налево. Маня тронулась с места и осторожно повернула. Все няньки, словно по команде, перестали трясти коляски, вытянули шеи и проводили их глазами.

У дома номер пять стояло множество машин, самых разных, от розовой разухабистой «пятерки» «Жигули» до «БМВ» последней модели.

– Господи, – пробормотала писательница Поливанова, разглядывая авто, – что ж теперь делать-то?..

Алекс нацепил очки, помедлил и сказал:

– Я рад тебя видеть, Маня.

Вышел из машины и пошел по расчищенной плиточной дорожке к стеклянному дому.

Маня еще посидела немного, потом пробормотала себе под нос:

– Пошел ты к чертовой матери, – и тоже выбралась на улицу.

Было ветрено и солнечно, снег, плотный, как застывший бетон, лежал по обе стороны дорожки неровными слоистыми холмами, а под ним журчало и плескалось, как будто холмы таяли изнутри.

Алекс уже вошел в дом, а Маня какое-то время постояла на дорожке, пытаясь определить, где здесь камеры, и так и не определила.

Дом был из стекла. Кажется, даже крыша у него стеклянная, по крайней мере, на солнце она сверкала так, что больно было смотреть.

Как это Сергея Балашова угораздило построить себе стеклянный дом? Словно в сказке при лисичку и зайчика. Была у зайчика избушка лубяная, а у лисички ледяная!.. Или там как-то по-другому?..

Она толкнула стеклянный тонированный монолитный блок, решив, что вход должен быть где-то здесь. Блок беззвучно отворился, и Маня ткнулась носом в спину Алексу так, что он выронил очки.

– Елкин корень!

Он нагнулся и поднял.

– Тише. Не шуми.

Прямо перед ними, видимо, отделяя так называемую прихожую от так называемой жилой зоны, было воздвигнуто круглое зеркало, раза в полтора выше человеческого роста. Они в нем отражались – раскрасневшаяся Маня и бледный Алекс.

– Святые угодники!

Она обошла Алекса и уставилась в зеркало.

– Смотри, там двух каких-то крокодилов показывают!

Произошло движение, что-то мелькнуло справа от колоссального сооружения, и возник человек. Сразу было не понятно, то ли настоящий, то ли отраженный. Маня посмотрела в зеркало – человека в нем не было. Значит, настоящий.

– Вы х кому? Нихто не принимаит!

– Здравствуйте, – с ходу затараторила Маня, – меня зовут Марина Покровская, я дружила с Сережей, и мы с ним собирались сегодня встретиться…

– Та ховорю ж!.. Нету никакова приему.

Маня зашла за зеркало.

Человек оказался рослой теткой в спортивном костюме и фартуке, желтые кудри на голове покрыты черной траурной косынкой, завязанной концами на затылке.

Бедный Сережка, с острой жалостью вдруг подумала Маня. Как ты жил?..

– Вы кто? Как вас зовут?

– Домработница я, – старательно выговорила тетка сложное слово. – А звать меня Халей.

– Галя, вы одна дома?

Тетка совсем затосковала.

– Та сказано же ж, нету приему!.. Не велено принимать!.. Ступайте, ступайте отседа!.. Хоре у нас.

Алекс у нее за спиной медленно двинулся в другую сторону, зашел за зеркало и пропал.

– Я знаю, что у вас горе, – сказала Маня, – я приехала выразить сочувствие. Я хорошо знала Сергея и понимаю, что у вас несчастье. Мне бы поговорить, Галя! Кто еще дома?..

– Та никаво ж немае!.. Уси разошлися. И вы ступайте. От тама книха, можете тамочки напысати, шо вы тута побували и хто такия! Эта книха для того и положена, шоб у ней уси пысали, хто тута був!

– Матерь Божья, – под нос себе пробормотала знаменитая писательница Поливанова, – траурную книгу, что ль, завели?.. С ума совсем сбрендили?..

Она быстро посмотрела туда, куда показывала тетка.

В темном углу у самой стены стоял полированный концертный пюпитр, декорированный черным крепом. На пюпитре лежал распахнутый альбом, горели свечи в серебряных подсвечниках. Сверху на стене висела фотография Балашова, а вокруг какие-то иконы.

Бедный Сережка!.. И после смерти фарс!.. Теперь вот книга с соболезнованиями, и он сам над ней, да еще в окружении святых!..

– Тама, тама напышите, и ступайте с Богом.

Из глубины дома уже некоторое время раздавались голоса, кто-то негромко разговаривал. Слов было не разобрать.

Маня подошла к пюпитру, стянула перчатку и взяла ручку.

Ты прости меня, Сережка. Но если я сейчас ничего не стану здесь писать, твоя гастарбайтерша выставит меня вон, а я должна разобраться. Я не могу это так оставить, понимаешь, Сережка?.. Вряд ли те люди, которые завели для тебя траурную книгу, смогут разобраться хоть в чем-нибудь. Например, кто и зачем отправил тебя на тот свет!..

Маня поставила дату и быстро написала: «Марина Покровская выражает искренние соболезнования семье»…

– Манечка, здравствуй!

Она выронила ручку, которая стукнулась об плиточный пол и покатилась. Тетка втянула голову в плечи, кинулась вперед, стала на четвереньки и полезла под пюпитр – искать. Подсвечники закачались, и Мане пришлось их придержать.

– Манечка, проходи. Я сразу не поняла, что это ты приехала.

Из-за чертового зеркала Поливанова никого не видела, зато теткина задница в спортивных штанах отражалась во всех поверхностях.

– От она! Нашлася! – Тетка выбралась из-под пюпитра и водрузила ручку обратно. Поднялась, вытерла руки фартуком и боком-боком, мелкими перебежками, просеменила в сторону.

– Ларис, ты, что ли? Я тебя не вижу!

– Я здесь.

Из-за зеркала вышла худенькая блондинка в черном платье. Длинные прямые волосы струились, перехваченные в самом низу черной лентой. Почему-то первым делом Маня увидела именно волосы с этой лентой, знаком беды!

– Видишь, как у нас, Манечка.

– А я с ним сегодня должна была встретиться, – убитым голосом соврала Маня, подошла и обняла женщину. – И не встретилась.

– Да уж теперь и не встретишься.

И они заплакали обе сразу, и очень по-разному. Маня всхлипывала и утиралась ладонью, а Лариса плакала красиво и экономно.

Она была пресс-секретарем Сергея Балашова, проработала с ним много лет, прошла огонь, воду и медные трубы и была предана ему до кончиков белых волос, на которых сейчас красовался черный бант.

Интересно, а где остальная свита?..

Маня постепенно затихла, перестала всхлипывать и полезла в портфель за салфеткой. Лариса тоже перестала ронять слезы, но ей утираться было не нужно.

– Пойдем, Манечка. Что мы на пороге стоим?..

Маня поплелась за ней.

– А как его мама?

Лариса махнула рукой.

– Ну что ты спрашиваешь?.. Плоха, конечно. Мы ее в больницу отправили сразу, она в интенсивной терапии. Не знаю, оправится ли.

По черным плиткам, в которых отражался свет многочисленных точечных светильников, ламп, лампочек и люстр, они вышли в громадное помещение, стеклянные стены которого смотрели в сад. Здесь было так много солнца, что Маня зажмурилась.

– Алекс сказал, что вы приехали выразить соболезнования.

Он сидел на диване, очень свободно, как будто сидел так всегда, хотя явился в незнакомый дом, где только что убили хозяина. Без всякого приглашения явился!.. Маня помнила его неуверенность в себе, нервозность и стеснительность и не узнала его в том человеке, что спокойно сидел сейчас на диване.

– Ларис, я просто приехала. Какие там соболезнования!.. Разве можно что-то такое выразить?..

– Главное, исправить ничего нельзя, Манечка. Знаю, звучит глупо, но я поверить не могу. Никак не могу поверить!.. Ладно бы болел, страдал, как-то можно было подготовиться. А то ведь в одночасье.

Она подошла к стеклянной стене и попыталась задернуть штору, чтобы хоть немного приглушить яростное солнце, но где там задергивать!.. Штора терялась в невообразимой высоте, под самой крышей. От подергиваний по ней пошли волны, но с места она не сдвинулась.

– Только что дом достроил! – Лариса еще раз с силой дернула штору, словно хотела оторвать. – Осенью закончил. И не пожил совсем. Нет, это невозможно!..

– А дом-то, – тихонько сказала Маня. – Ну дворец, ну хоромы!.. Сплошной хрусталь.

Лариса махнула рукой:

– Да это все не его идеи. Он здесь, по большому счету, и не бывал почти. Неуютно ему тут было. Ну, ты же понимаешь.

– Понимаю, – согласилась Маня, которая как раз ничего не поняла.

А если не его идеи, то чьи?.. И зачем строить дом за много миллионов и потом не бывать в нем, потому что неуютно?..

– Я как представлю себе, что сейчас начнется! На всех каналах! Он и так никакого покоя не знал, а сейчас начнут склонять и в Интернете, и на радио, и по телевизору, и в газетах! Мертвого склонять! На куски разнесут, на лоскутки, на молекулы и под микроскопом все рассмотрят!

– А откуда вы узнали, что Сергей погиб? – Это Алекс спросил со своего дивана, и Лариса повернулась к нему. Он пожал плечами, давая понять, что спросил просто так и вопрос этот ничего не значит. – Мне, например, какой-то случайный человек в аэропорту сказал. А вам?..

– А мне позвонили. Эта его позвонила.

– Эта… кто?

Лариса исподлобья посмотрела на Алекса.

– Девушка его, кто же еще! – выговорила она язвительно. – Подруга жизни и большая любовь.

– Я вечно путалась в его любовях, – призналась Маня. – Сколько их у него перебывало!

– Не-ет, это главная подруга! Да ты наверняка ее видела, Маня! Он в последнее время только с ней. И фотосессии общие я организовывала, и они вместе даже чего-то вели! Сборные концерты, не самые ответственные, конечно. Им всем, таким, обязательно сцену подавай! Они вне сцены себя не видят!

– Да ты мне напомни, какая она!

Лариса махнула рукой:

– Чего там напоминать, сейчас явится. Готовьтесь.

Маня вдруг вспомнила:

– Даша, что ли?.. Или как ее?..

– Ну конечно! Он, видишь, для нее даже дом построил. Вернее, это она построила.

– А она… здесь живет?

– Она тут и живет, – сказала Лариса, и лицо у нее передернулось. – Сережа наезжал только. Он же работал день и ночь, уставал, вот ты себе представить не можешь, как он уставал!

– Я могу представить, – пробормотала Маня. – Очень даже могу.

– У него было пять съемок в неделю! Только съемок! Это если не считать всяких дополнительных историй, вроде концертов, гастролей, корпоративов! Он же в любую работу лез! Я ему сто раз говорила – так нельзя, ты себя загонишь, нужно отдыхать, но он никогда же не слушал, никогда!..

Она стащила бант со своих необыкновенных волос и смяла его в кулаке.

– Я ему говорила – давай я тебя в отпуск отправлю, Сережа, ну хоть дней на десять, недели на две! Съезди один, побудь на солнышке, поспи, поешь! Куда там!.. Ему зарабатывать надо! Конечно, надо! Никаких его заработков не хватит, если такие дома возводить, он же нефтью не торгует! Он за гонорары работает! А каких гонораров на это хватит?!

Маня помотала головой – нет, не хватит гонораров!..

– А эта ему все новые счета предъявляла! Все ей мало! Только этот дворец отгрохали, как она сказала, что здесь одни сплошные гопники и голодранцы по соседству, а ей надо в «поселок миллионеров», который Прохоров строит! Там-то приличные люди!

Лариса говорила громко, голос дрожал, и Маня подвигалась к ней и пыталась взять за руку, чтоб успокоить немного. Алекс поднялся с дивана и куда-то пошел. В этом громадном зале, открытом солнцу и деревьям со всех сторон, люди казались мелкими, как муравьи. Муравей Алекс полз по черному плиточному полу.

– Я все боялась, что он не выдержит, инфаркт схватит или еще что похуже. И зря боялась, Манечка! Его какой-то псих застрелил. Очень просто и очень быстро.

И тут Лариса зарыдала.

Она рыдала совершенно по-бабьи, с подвываниями, в кулак, в котором был зажат ее черный атласный бант, и Маня знала, что ничего нельзя поделать. И помочь ничем нельзя.

– Слушайте, ну хватит уже, а?! – звонко закричали откуда-то. – Хватит вопить, сколько это будет продолжаться?! Я же сто раз просила! Не нужно сейчас демонстрировать ваши долбаные эмоции! Я все равно не оценю, а Балашова нету!

Лариса подавилась слезами и закашлялась, и Алекс, взявшийся невесть откуда, сунул ей под нос стакан, в котором плескалось нечто мутное и вонючее.

Лариса замотала головой, оттолкнула стакан, но Алекс твердо взял ее за руку.

По хрустальной лестнице, которая словно парила в воздухе у них над головами, прошлепали босые ноги, что-то грохнуло, обвалилось, и перед ними из солнечного воздуха возникла девушка.

Нет, подумал Алекс в смятении. Не девушка. Если б я не был писателем, я подумал бы – греческая богиня. Для писателя такое сравнение банально. Не годится.

– Послушайте, что вы все время ревете?! Я вас просила не реветь! Меня затрахали ваши вопли, сопли и слюни!

Лариса пила мутную жидкость из стакана, зубы выбивали по краю мелкую дробь.

– А вы кто? Как вы сюда попали? Я сто раз сказала Гале, чтоб не пускала никого! Вы что, любоваться на меня приехали? Ну, полюбовались?! И хватит, все, давайте, валите, валите!..

Девушка была так прекрасна, что от нее невозможно было оторвать глаз – на самом деле. Все хотелось смотреть и смотреть. Даже то, как маленький капризный рот выплевывает оскорбительные слова, было прекрасно.

– Моя фамилия Покровская, – немного неуверенно представилась Маня, как будто сомневаясь в том, что она именно Покровская. Красота девушки произвела на нее сокрушительное впечатление. – Я автор детективных романов.

– Здесь вам не роман и не детектив, ясно? Послушайте, это ведь свинство с вашей стороны! У меня несчастье! Я вас не звала. И вас тоже!

Тут она повернулась к Алексу и замерла.

Гневное, капризное, черт знает какое выражение вдруг стекло с ее лица, мелькнуло удивление, потом узнавание, и она неуверенно улыбнулась. Она улыбнулась так, что Маня невольно следом за ней улыбнулась тоже. На щеках у девушки образовались очаровательные, милые, славные детские ямочки, и прекрасное лицо стало невыразимо прекрасным.

Если бы Алекс не был писателем, он бы так и подумал – невыразимо прекрасным!.. Писателю так думать негоже, слишком банально.

– Послушайте, вы же Алекс Лорер. Я вас все время теперь читаю! Вы же модный! Мы с Сережкой вместе читали. А он мне не говорил никогда, что знаком с вами. Вот негодяй!..

– Я не знаком с Сергеем Балашовым.

– Да, – согласилась девушка легко, – это точно! Он бы нас тогда обязательно познакомил.

Она протянула узкую, смуглую, изумительную руку:

– Я Даша. Очень приятно.

Алекс пожал ей пальцы, едва удержавшись, чтоб не наклониться и не поцеловать их.

Маня сопроводила это долгое рукопожатие долгим взглядом и таким же долгим взглядом посмотрела на Ларису. Та мрачно покосилась на нее и залпом допила из стакана.

Даша ни на ту, ни на другую не обращала никакого внимания.

– Вы садитесь, Алекс. Я сейчас попрошу подать кофе! Вы же из Франции, да? Там вкусный кофе! Хотя самый вкусный, конечно, в Италии, на Плаццо де Навоне! Я никогда не забуду, какой там кофе!.. Ну, в этом кафе с полосатыми тентами!

Босые ноги протопали по плитке, мелькнула матовая смуглость рук, ямочки щек, шелковая гладкость волос, и Даша с ногами забралась на широкий стул возле огромного стеклянного стола.

– Идите сюда!..

Она была в джинсах и коротенькой маечке, открытой и соблазнительной, но в меру. Щиколотки, локти, запястья, грудь – все было безупречным.

– Послушайте, как странно, что вы приехали! И нам даже не поговорить толком, – Даша легонько вздохнула, рассматривая Алекса очень близко. Видимо, была близорука. – У нас же такое несчастье, вы знаете.

– Знаю, – согласился Алекс.

– И я все никак в себя не приду. – Она пожала плечами, как бы удивляясь, что никак не может прийти в себя. – Говорят, после таких несчастий самое главное – продолжать жить, вот я и продолжаю, а мне все мешают!

Тут она вспомнила про Ларису, которая ей явно мешала «продолжать жить», и заглянула за Алекса.

– Послушайте, ну что вы там стоите? – спросила она почти ласково. – Ну вам же здесь нечего делать! Вы уже все сделали, уезжайте теперь! И не надо все время рыдать! У меня от ваших рыданий голова кружится. Я по лестнице не могу нормально ходить.

И, решив, что Ларисе вполне хватит ее заботы и внимания, вновь вернулась к Алексу. Чуть повозилась, устраиваясь удобнее, опустила подбородок на кулачок и стала смотреть ему в глаза.

Маня Поливанова в отдалении судорожно поправила круглые очки.

– Нет, вы не подумайте, что я какая-то бездушная. Совсем нет! Конечно, Сережку жалко очень! Я поплакала о нем, и еще поплачу. Но нельзя же теперь все время рыдать! Вот у вас в последнем романе он тоже погиб, она осталась, но ведь так и было предначертано, правда? И там все дело в том, что нельзя победить то, что тебе предначертано, фатум, судьба!

Алекс был решительно не готов обсуждать с ней свой роман. У него тоже возникло такое головокружение, что вряд ли он смог бы сейчас подняться по лестнице.

– А правда, вы обошли Дэна Брауна? Ну, в смысле популярности? Послушайте, что вы стесняетесь, я же читала! Вы же «автор номер один», вот как!..

– Даша, – сказал Алекс с трудом. – Я приехал, чтобы выразить вам свои…

Даша махнула рукой:

– Ну, считайте, уже выразили! Неужели вы хотите, чтобы я сейчас опять заплакала! Я же тогда стану страшная, и мы с вами уж точно не сможем ни о чем поговорить! Мой парень погиб, но мы-то живы!

Она так и сказала – мой парень.

– Как вы узнали, что он погиб? – спросил Алекс!

Она нисколько не удивилась.

– А мне позвонили из полиции! Послушайте, я даже сначала не поняла ничего, у нас же вечерина была накануне, и Сережка собирался приехать! Но все не ехал, мы его вроде ждали, а потом уже и не ждали! Ну, и разъехались все только под утро, а я спать легла. И тут позвонили. Говорят, вы кто? Жена? А я спала, понимаете? Ну, я их и послала куда подальше. Так они опять позвонили! А я сплю! Я им говорю, что никакая я не жена, отвяжитесь от меня! Ну, они мне и сказали, что его… Ну, в общем, все, что нужно, сказали, и я помощнице его позвонила, чтоб она туда поехала! Я бы все равно долго прособиралась, и потом, я же за городом! Мне далеко, ей гораздо ближе! Ну, помощница поехала и потом тоже позвонила, подтвердила, что – да, погиб. Вы ее видели, она все время рыдает, представляете?!

И Даша указала подбородком в сторону притаившихся Ларисы и Мани.

– Послушайте, ну что вы там стоите? Я же все сказала! Уезжайте!

– Даша, я не могу уехать, – скрипучим голосом едва выговорила Лариса издалека. – Я жду адвоката с минуты на минуту, и из Останкина должны приехать, привезти его бумаги. Я обязана все посмотреть.

– Господи, куда там смотреть! И зачем?.. Завещания у него не было, я точно знаю, а бумаги теперь не нужны.

– У него архивы, он все время что-то писал… Это все необходимо…

Даша сильно выдохнула и даже шлепнула ладошками по стеклянному столу, выражая таким образом отношение к Ларисиной тупости.

– Кому нужно?! Ничего не нужно! Он же не писатель! Ну, писал, и что?.. Теперь уже больше ничего не напишет! – И совершенно другим тоном: – Алекс, трудно быть писателем?

Алекс молча смотрел на нее.

Что должен отдать мужчина в обмен на… такую красоту? Самого себя? Деньги? Жизнь?

Или всего этого мало?..

– Вам, наверное, нелегко пришлось, – в конце концов выговорил он с трудом. – Гости, веселье, а тут убийство.

– Послушайте, ну конечно, нелегко! Еще бы!

– А почему Сергей так и не приехал, не знаете? Если он собирался к вам, а тут были гости, то почему вы его не дождались?..

Даша удивилась:

– Как почему? Потому что его убили!

Логично, подумал Алекс. Ничего не скажешь.

– А он вам не звонил? Не предупреждал, что задерживается?..

– Да он все время задерживался! Вечная с ним история! Понимаете, он постоянно работал, а когда не работал, то спал! Ну, он такой ску-у-учный парень! Я даже не знаю, как он в знаменитости вышел, честно говорю. Нет, он, конечно, старался, старался! Иногда мы с ним в клубы всякие ходили, ну, в отпуск ездили, но очень редко. Он приедет из Череповца и спит. А потом подскакивает и в Останкино мчится. И так все время.

– Почему из Череповца?

– Ну, из Перми там. Или из Находки. Его же везде приглашали. Он пару раз меня с собой звал, ну, я поехала, так, для забавы. Но это же невозможно, Алекс! – Она всплеснула руками. – Совершенно невозможно! Я уж даже сейчас не вспомню, где мы были, но там не оказалось ванной. Только какая-то стоячая мойка, будто для коров! А я-то не корова! Как я там могу мыться? А ему наплевать! Он голову под кран сунет, и ему отлично. И на целый день фьюить!.. На съемку или на репетицию. Послушайте, он даже на банкетах этих провинциальных никогда не оставался! Нет, я понимаю, там делать нечего, только с местными братками и губернаторами сидеть, пельмени трескать! Провинциалы всегда почему-то любят пельменями угощать, а я не ем пельменей! Не ем и не ем!.. Но все-таки развлечение! А он в номер, и опять спит. Это же не жизнь, правда?..

– Правда, – согласился Алекс. – Не жизнь.

Жизни у Сергея Балашова больше нет. Теперь у него только смерть.

– А вы? Не может быть, чтоб вы были скучным человеком, Алекс!

Маня Поливанова, у которой со знаменитым писателем Лорером все кончилось, когда он улетел во Францию, да так и не вернулся, подумала, что должна немедленно уехать.

Вот прямо сейчас. Уехать, и все тут. Хватит на это смотреть. Нужно уметь повернуться к мизансцене спиной, кажется, так говорила какая-то великая актриса.

– Ларис, – тихонько начала она, – я больше не могу. Я поеду.

Лариса посмотрела на нее мутными от слез глазами.

– Подожди, Манечка, – попросила она. – Может, я тоже с тобой…

– Послушайте, нам же кофе не подали! – вдруг спохватилась Даша. – Хороша хозяйка! У нее такой гость, а она даже кофе предложить не может! Послушайте, где вы там? Лариса! Распорядитесь насчет кофе!

– Хорошо, – отозвалась Лариса, сморкаясь в бант.

– Мне ничего не нужно, – быстро сказал Алекс. – А Сергей сам был за рулем в тот день, когда его… убили?

Даша пожала плечами:

– Да я не знаю. Он же в Москве ночевал. Ну, может, сам. А может, и не сам. Он такой демократ! Когда с водителем, когда без водителя! Если мамашу полоумную в больницу тащить, тогда водитель ее тащил, а он сам за руль садился! Ну, он со странностями такой! – Даша поводила рукой у Алекса перед носом, объясняя, каким странным был Сергей Балашов. – Представления о статусе никакого. Я раньше думала, что звезды так себя не ведут, а Сережке было все равно.

– У него одна машина?

Даша достала из вазы огромное красное яблоко, надкусила и показала на пальцах – две.

– Где сейчас эти машины?

Даша пожала плечами. Она вкусно жевала яблоко, двигался очаровательный рот, улыбались ямочки.

Алекс поднялся. Даша полюбовалась яблоком, снова откусила и перевела взгляд на него.

– Я был очень рад нашему знакомству, – выговорил он, запнувшись. – Надеюсь, мы еще увидимся.

Она вдруг вся потянулась к нему и шепнула лукаво:

– Не уезжайте! Не бросайте меня с этими полоумными бабками! Я их боюсь. Они все время рыдают.

Алекс отступил на шаг.

Маня Поливанова наблюдала издалека, и помощи от нее ждать не приходилось.

– И все же я должен ехать.

Тогда Даша вскочила, очень высокая, длинная, стройная, чудо какая прекрасная.

– Ну, конечно, – сказала она. – Спасибо, что заехали поддержать. Если соскучитесь, я вам разрешаю мне позвонить.

– Спасибо, – поблагодарил Алекс.

Она еще откусила от яблока, улыбнулась и приказала:

– Лариса, проводите гостя!

А потом будто взлетела, в воздухе мелькнули ее совершенные босые ноги, прошлепали по хрустальным ступеням, и все стихло.

Алекс перевел дыхание и вытер влажный лоб. Оказывается, все это время он пытался дышать как можно тише.

– Сука, – почти беззвучно выговорила Лариса из угла. – Дрянь.

Алекс оглянулся и подошел.

Маня старалась на него не смотреть, шарила глазами по сторонам, словно он в ее присутствии сделал что-то стыдное.

Ему непременно нужно было рассердиться, и он моментально рассердился – на Маню.

– Ты можешь уезжать, – сказал он ей таким тоном, что она перестала коситься и уставилась прямо на него в изумлении. – А я должен задать Ларисе вопросы.

– Господи, какие еще вопросы? Какие тут могут быть вопросы, когда вы сами только что все видели! Это же просто… невыносимо!

И Лариса опять заплакала, подскуливая, как раненая собака, тонко, жалобно.

– Зачем вы все время ей подыгрываете? – Алекс в бешенстве кивнул в сторону парящей хрустальной лестницы. – Вам это доставляет удовольствие?

– Алекс.

– Маня, я разговариваю не с тобой.

– Что значит – подыгрываю? – Лариса всхлипнула. – Я ее видеть не могу, а она… Она так себя ведет… Это она его сгубила!.. Он должен был от нее как-то освободиться, а он не мог, не умел!

– Или не хотел, – подытожил Алекс. – А вы все время делаете то, чего она от вас ждет. Она ждет, что вы зарыдаете, и вы рыдаете!.. Она приказывает вам перестать, и вы перестаете. Вам нравится ее слушаться?

– Алекс! – возмутилась Маня.

– Ей не нужны его бумаги, заберите себе!.. Потом в случае чего вернете! Или распорядитесь, чтобы их отвезли в его московскую квартиру! И адвокат может приехать туда же! Тем более Сергей в этом доме почти не бывал! Зачем вы сидите здесь и ждете, когда вас начнут выгонять? Чтобы еще раз убедиться в том, что она дрянь, а вы святая?

Он раздул ноздри и мельком глянул на Маню.

– Но сюда приезжают люди, и их нужно как-то принимать… – Кажется, Лариса перед ним оправдывалась!

– Люди, которым он был дорог, насколько я понимаю, сюда не поедут, – отрезал Алекс, – а с остальными Даша прекрасно управится, уверяю вас!..

Он поймал свое отражение в одном из многочисленных зеркал и отвернулся. Не человек, а грозовая туча.

– И еще. Завещания и в самом деле нет?

Лариса помотала головой:

– Он не собирался умирать! Ему было всего тридцать шесть!

– Даша – жена? Балашов женился на ней и в паспорте есть печать?

Лариса опять отрицательно помотала головой.

– Странно, – сам себе сказал Алекс. – Вот это на самом деле очень странно. А где его машины? Здесь?

– Здесь нет.

– Тогда где?

– В Москве? – встряла Маня.

Лариса судорожно вздохнула и посмотрела на скомканную черную ленту у себя в кулаке, а потом на них, как будто просыпаясь.

– Я… я не знаю. Да. Действительно. Где же его машины?.. Ну, «Аваланч» наверняка в гараже остался, он на нем на работу не ездил.

– «Аваланч» – это такой огромный американский джип с открытым кузовом, – объяснила Маня Алексу, который ничего не понимал в машинах и за рулем никогда не сидел. – Очень удобно на охоту, на рыбалку. Медведя там в кузове возить, бобров всяких!..

– Сергей Балашов возил в кузове медведей?.. – удивился он.

Лариса вдруг улыбнулась:

– Медведей не возил, а на рыбалку ездил. Это у него с детства еще! Он же на Волге вырос. И каждую весну в Астрахань ездил. Дружил с тамошним губернатором, и тот его приглашал. Мне кажется, Сережа с ним только из-за рыбалки и дружил, хотя губернатор – человек хороший.

Почему всех мужиков непременно тянет на рыбалку и непременно в Астрахань, подумала Маня. Вот и полковник Никоненко собирался! Один только Алекс Лорер никогда ничего не ловил, не удил, ни в кого не стрелял и никуда не нырял.

– Я понял. Машина для перевозки медведей в гараже. А вторая?.. Кстати, какая?

– «Кайен».

Алекс вопросительно посмотрел на Маню, и она послушно затянула:

– Это такой спортивный кроссовер, городской, конечно, но…

– Маня, я не знаю, что такое кроссовер.

– Святые угодники! Это тоже в некотором роде джип, только гораздо легче, спортивный, его производит знаменитая автомобильная фирма «Порше». Специальная машина для очень богатых мальчиков и девочек. Взрослые на таких не ездят, неприлично.

– В тот день, когда его убили, он приезжал на работу на машине?

– Он каждый день приезжал на работу! И именно на машине!..

– Его привез водитель, или он сам за рулем сидел?

Лариса подумала немного.

– Олег его привез. Совершенно точно! Олег, когда подъезжает, всегда мне звонит, говорит, что через пять минут они будут. В тот день он звонил. А что такое? Почему вы спрашиваете?

– Как мне найти этого Олега?

Лариса пожала плечами:

– Очень просто. Я дам вам телефон. А хотите, сначала сама ему позвоню, чтоб у него лишних вопросов не возникло. И он с вами поговорит. Хотите?

– Хочу, – сказал Алекс.

– Маня, зачем он спрашивает? Вы знаете что-то… об убийстве?

– Пока не знаю. Пока еще только пытаюсь узнать. Кто, кроме вас, был в свите Сергея Балашова? – продолжил Алекс.

– В свите? – Лариса улыбнулась. – Постоянных всего несколько человек. Вот мы с Олегом. Я пришла на работу лет десять назад, Сережка тогда только-только начинал. Олег… почти пять. Анечка у нас года три, наверное. Я могу посмотреть поточнее, если вам это важно. Она помощник и по совместительству гример. Очень славная девочка.

– И все?

– Есть еще люди, что работают на программе, и все они некоторым образом свита!.. Но лично на него работали мы втроем. Мы всегда вместе во всех командировках, на всех мероприятиях. Олег возил и охранял, я составляла расписание и всякие договоры, Анечка отвечала на звонки, грим делала, чай заваривала, костюмы гладила. Вот в Череповец вместе летали! Только на той неделе вернулись.

– Не смейте рыдать, – приказал Алекс.

– Не буду, – быстро сказала Лариса.

– В день убийства вы уехали раньше Сергея или позже?

– Раньше. Я в парикмахерскую поехала…

– Сергея с работы забирал водитель?

– Я не знаю, Алекс. А вы думаете, его убил кто-то другой? Не тот, который… в багажнике его нашел?..

– Вы назначаете все его встречи?

Она пожала плечами.

Еще позавчера она жила трудной, напряженной и нервной жизнью пресс-секретаря «звезды» и «знаменитости».

Она договаривалась об интервью, читала тексты – в основном очень глупые, повторяющиеся или противоречащие друг другу. Она внимательно, как коршун за зайцем, следила, чтоб в газеты или в Интернет не просочилось что-нибудь неподобающее, например, его фотографии в плавках или подшофе. Она «выпасала» «нужных» людей и потихоньку сводила их с Сергеем – для работы, чтобы приглашали туда и сюда, чтобы звали его проводить какие-нибудь статусные мероприятия, например, концерт в Кремле, посвященный Дню Победы или Дню милиции. Она всерьез переживала, когда милицию переименовали, так что же теперь они будут вести? Концерт, посвященный Дню полиции?!

Она так и думала – «мы». «Что мы теперь будем вести?» Хотя, понятное дело, она сама никаких концертов не вела, волновалась за кулисами, держала наготове термос с зеленым чаем и удобные разношенные мокасины, в которые он сразу мог сунуть уставшие от концертных ботинок ноги.

Она так и говорила – «мы»! «Мы поедем, мы подпишем, мы согласны на интервью». Хотя подписывал и соглашался он, Сергей, а вовсе не она!..

Она моталась с ним по командировкам и уездным гостиницам. Зевая до слез, по ночам исправляла договоры. Она получала за него наличные деньги там, где договорами было никак не обойтись, и потом, трясясь от страха, везла упитанные пачки в сумке, чтобы отдать ему все до копеечки, и очень радовалась, что он молодец, денежек так много зарабатывает!.. Она точно знала, что он любит на завтрак, что читает в самолете, где именно следует покупать ему джинсы, а где трусы. Собственно говоря, трусы и джинсы в основном она и покупала. Ему все некогда было!..

Она проклинала свою жизнь, такую трудную и неудобную. И его тоже проклинала – с его подружками, дурным характером, неврастенией, таблетками от бессонницы и от желудка, ночными звонками, жалобами, ссорами с мамой, ссорами с журналистами, ссорами с начальством!.. Она несколько раз всерьез порывалась уйти от него, и он всегда останавливал ее, хотя только они двое знали, как устали от вечной нервотрепки, неразберихи и друг от друга!

И вдруг он взял и ушел. Он ушел от нее, а она все бы отдала, лишь бы успеть его остановить.

Не успела.

И теперь оказалось, что жизнь, которую они прожили вдвоем, была прекрасна.

Прекрасна каждую минуту!.. И когда ссорились, и когда проклинали себя и свою чудовищную работу, и когда спешили и опаздывали, сваливая вину друг на друга. И когда закрывались телевизионные программы, которые он вел, и когда открывались вновь, и нужно было торчать в студии сутками и неделями! И когда напивались в стельку и плакали пьяными слезами о том, что не сбудется никогда – а ведь могло бы, могло!..

Это была молодая, стремительная, увлекательная жизнь, и казалось, что она не кончится никогда.

А он взял и ушел от нее. Позавчера. А она не спохватилась и не смогла его остановить.

Какое гнусное слово – позавчера!.. Как будто кто-то ковыряется в ране.

– Лариса, вы слышите меня? – спросил Алекс.

Она покачала головой – нет, не слышу.

– У Сергея были назначены какие-нибудь встречи на тот вечер?

– Нет. Он собирался сюда. Здесь же была… вечеринка!..

– А если б ему неожиданно кто-то позвонил, он поехал бы?

– Да нет, нет! Вы не понимаете!.. – Лариса сердито заправила волосы за уши. Уши моментально оттопырились, как у маленькой. – Все его расписание у меня. Оно составляется за неделю, по-другому никак не получается. Он живет в графике!.. Все звезды так живут. В воскресенье я ему звоню и говорю, что у нас в понедельник. Во сколько грим начнется, во сколько студия, во сколько мотор, какие темы. С кем он встречается после записи и где именно. Я старалась всех собрать в одном месте, чтобы по Москве не мотаться, вы же знаете, какие пробки. Когда последняя встреча заканчивается, я ему говорю, что у него завтра. И так каждый день… Было.

Алекс подумал немного.

Он ведь всерьез считал, что ему не хватает свободы. Но оказывается, был свободен, как весенняя бабочка-капустница! Лети, куда хочешь или куда ветер понесет. Его собственная несвобода заключалась только в необходимости время от времени звонить Мане и успеть на самолет в Париж. Ну, написать очередной роман. Но он был уверен, что ему не хватает свободы, и собирался за нее бороться, и даже уже начал сражение, и уже как будто был близок к победе!..

Сергей Балашов, национальная телевизионная звезда, был закован в цепи с головы до ног, какая там свобода!.. И не собирался за нее бороться?.. Или все же собирался?..

– А если у него свидание? Или нужно к зубному врачу?

– Тогда я ставила в график свидание или зубного врача.

– И ехали с ним?

Лариса посмотрела на него исподлобья:

– К врачу да. На свидания он ездил один.

В тот вечер, подумал Алекс, Сергей Балашов так и уехал – один. И его убили.

Должно быть, теперь-то уж он свободен.

Всю дорогу он рисовал себе всякие картинки преступления, как бы прикидывая, насколько они могут быть реальными. Ничего не складывалось в голове – слишком мало он знал Сергея Балашова, слишком много оказалось деталей, слишком странным было убийство. Труп в багажнике, как в кино!..

– Алекс, просыпайся.

Он открыл глаза, и тут вдруг оказалось, что Маня привезла его к порогу его собственного дома.

Двигатель урчал, приемник пел. Кажется, это уже было сегодня. Очередной круг замкнулся.

– Он был хорошим человеком? Этот твой Сергей?.. – спросил он.

Маня перчаткой смахнула со щитка пыль. Остался след.

– Он был очень хорошим ведущим, – сказала она. – Это я точно знаю. Сергей Балашов да Андрей Малахов, а больше никого и нет.

– За что его могли убить?

Этого Маня не знала, и некоторое время они сидели молча, рисуя в голове картинки, каждый свои.

– Почему ты перестала писать, Маня?

– Тю!.. – Она вдруг вся ощетинилась. – Тебе изложить в хронологическом порядке или в алфавитном? И ты дашь мне хороший совет по преодолению кризиса! Или, может, мне сходить на специальный тренинг? Это очень модная штука – ходить на тренинги!

Все это было ему на руку – она не хочет с ним разговаривать, и хорошо, не станет же он приставать!.. Он не хочет и не может за нее отвечать, что бы там ни придумывала Анна Иосифовна! В конце концов, попытку «поговорить» он сделал, этого достаточно.

…Достаточно для чего? Для того, чтоб не чувствовать себя свиньей? Это ложь. Именно свиньей он себя и чувствовал.

– Поднимись ко мне.

– Спасибо за приглашение, но у меня еще полно дел.

– Маня, не дури.

– Алекс, – сказала она твердо. – Я очень от тебя устала, правда. Ты меня замучил.

– Я тебя не мучил. Ты все выдумываешь.

Она тут же согласилась:

– Тебе видней. Давай. Пока.

Он ненавидел эту ее манеру – соглашаться. Если бы она закатила скандал, потребовала объяснений, затопала ногами или сделала еще что-то простое и понятное, он с чистым сердцем послал бы ее к черту, и она оказалась бы виноватой. Во всем.

Вот чего ему хотелось – оставить виноватой ее, а самому уйти целехоньким! Весь его прошлый опыт говорил о том, что это очень просто, следует только нажимать на нужные клавиши, не путать нот, и пьеса зазвучит именно так, как надо пианисту.

С Маней такого не получалось никогда. Она наотрез отказывалась… звучать так, как ему нужно, и путала все ноты, и вызывала какофонию, и получалось, что пианист фальшивит! Именно пианист, и никто другой.

Алекс терпеть не мог фальши.

– Маня, я вовсе не предлагаю тебе романтический ужин, – сказал он, чтобы все-таки как-то ее уязвить. – Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснила у этого своего полковника, а говорить об этом в машине неудобно. Или ты больше не собираешься спасать Берегового?..

При упоминании романтического ужина она немножко дрогнула, но тут же взяла себя в руки.

…Деловое партнерство так деловое партнерство, пусть будет так. Хотя это очень глупо и слишком трудно.

В тесной квартирке было очень чисто – должно быть, мать заезжала перед его приездом. Чемодан стоял посреди комнаты. Маня осторожно обошла чемодан и села в кресло.

Алекс с досадой пнул чемодан, он поехал и ткнулся в стену. Было слышно, как во дворе дети, соскучившиеся по весне, играют в мяч и катаются на велосипедах по едва оттаявшим дорожкам, отчаянно трезвоня в звонки.

– Я не знаю, что говорить, – неожиданно для себя признался Алекс.

Маня посмотрела на него:

– А я не знаю, как тебе помочь.

– Мне не нужна твоя помощь!..

Она пожала плечами и повторила:

– Тебе видней.

– Маня, мне просто необходим… перерыв, понимаешь? Я так не могу. Я все время думаю о тебе, звоню тебе, жду тебя, сплю с тобой, просыпаюсь с тобой. Это перебор.

– Перебор, – повторила она, и губы у нее дрогнули. – Вот в чем дело!.. Перебор. Это ты хорошо придумал, Алекс.

Он был уверен, что она все же заплачет, или затопает ногами, или кинется ему на шею – сделает нечто простое и понятное, и это простое и понятное освободит его от всего, что он нагромоздил на них обоих!..

Но Маня Поливанова бодро поднялась из кресла, прошагала к нему и потрепала по плечу дружески-пионерским жестом.

– Ты не думай, – сказала она, и за стеклами очков он увидел ее близорукие глаза. – Я не буду к тебе приставать. У меня в жизни уже был… перебор.

Еще секунду она смотрела на него так же близко, и в голове у него очень медленно прошла мысль, что вот сейчас, сию минуту, он сделал нечто ужасное, убийственное, непростительное. Прошла и осталась в отдалении, поджидая, когда он наконец-то поймет.

Именно сейчас, только что, у него на глазах все изменилось. Все его игры с самим собой – и с Маней! – перестали быть играми.

Ничего не вернется никогда, слышишь, ты?..

С этой секунды ты снова один, как был когда-то – всегда, всегда!.. Тебя отпустили, ты же понял это, да?.. Ты больше не нужен. Надежды нет.

Ты упоительно, волшебно, стопроцентно свободен.

Перебор.

Она не станет больше ждать твоих звонков, сходить с ума от ревности и беспокойства, мыть тебе голову и приносить в ванную шампанское – просто так, для радости жизни. Она не станет бегать за тобой по квартире с чистыми джинсами – Алекс, на этих пятно, на самой заднице, переодень немедленно! – и звонить твоей матери, когда ты об этом забываешь. Она не станет больше привязываться к тебе с кино или ужином в ресторане, куда тебе решительно не хочется идти. И слушать разглагольствования о несовершенстве мира или о том, что ты плохой писатель, не станет тоже.

Она ободряюще потрепала тебя по плечу. Ты ни в чем не виноват, дружище, вот что она имела в виду.

Радуйся теперь, у тебя все получилось. Ты свободен, и ты ни в чем не виноват.

Должно быть, лучше умереть, как Сергей Балашов, чем получить такую свободу.

Если б Маня еще секунду, одну только коротенькую секундочку посмотрела ему в глаза, он бы схватил ее в охапку, прижал к себе, стал бы тыкаться носом в душистую прохладную щеку, ныть, скулить, объяснять, как он несчастен и как она, Маня, во всех его несчастьях виновата.

Но Маня все же оказалась сделана не из железобетона, и нервов – стальных канатов, как у Митрофановой, у нее не было!

Она опустила ладонь – прощальным, последним движением скользнула пальцами по его руке, – улыбнулась очень лихо и вернулась в кресло.

– Итак! – громко сказала она. – Что именно я должна узнать у моего друга полковника Никоненко в рамках спасения несправедливо заключенных из-под стражи?

Все, понял Алекс. Вот теперь точно все.

Перебор.

Но ему уже некуда деваться. Это его собственная, личная игра, ставшая вдруг реальностью.

Он потер лицо и вяло удивился, что так зарос. Надо бы побриться. Впрочем, какая теперь разница.

– Будешь виски, Маня?

– Я за рулем.

– А, – вспомнил он. – Ну да.

Он налил себе примерно полстакана, махнул, как воду, налил еще и сел на диван. Диван был огромный, и он на нем – совершенно один, как муравей. Или как безмозглая бабочка-капустница. Лети, куда хочешь, никому нет дела.

Раньше Мане было до него дело, но та Маня куда-то исчезла. Испарилась.

Перебор.

– Нужно узнать, где машина, на которой Балашов приехал в Останкино, – заговорил он, с трудом вспоминая слова. – Если осталась на стоянке, значит, Сергея кто-то оттуда забрал, о чем не знает эта… как ее… пресс-секретарь Лариса. Спроси Никоненко, можно ли посмотреть записи с камер наружного наблюдения. Их в телецентре наверняка полно. Может, там есть запись, где Сергей выходит и садится в машину.

Маня кивнула. Ему показалось, что она сейчас начнет за ним записывать, и от этой мысли его чуть не вырвало.

– Еще вот что. Делай что хочешь, но с Береговым нужно увидеться. Я не знаю, разрешено ли это правилами, но думаю, твой полковник это сможет устроить.

– Сомневаюсь я что-то.

– У Берегового надо выяснить, как он провел тот день по минутам, понимаешь? И все проверить – где он оставлял машину, запирал, не запирал и так далее!.. Если его машина весь день простояла во дворе издательства, а потом он прямиком поехал в поселок, значит, труп ему подложили именно в поселке! Точно не возле «Алфавита», это никак невозможно! У Берегового нужно спросить все: куда он заезжал, где останавливался, может, заправлялся!

– К Дэну Столетову точно заезжал, – сказала Маня. – Он ведь должен был забрать у него журналы!

– Это все необходимо уточнить. Поднимался он в редакцию или, может, Дэн ему сам журналы вынес! Возле редакции тоже наверняка есть камеры, и все это надо посмотреть. Попроси своего полковника.

Маня опять кивнула. У Алекса сильно стучало в висках.

– Нужно еще понять, как Сергей попал в поселок, если его убили именно там. Пришел пешком? Такое вряд ли возможно, но и в этом случае охранники на проходной видели бы его. Кто-то привез? С кем из соседей он дружил? Кто именно мог его привезти? Еще нужен список тех гостей, что были в тот вечер у Даши, и номера машин – наверняка их давали охране, чтобы пропустили. Может, Сергея привез кто-то из них.

Он допил виски.

– У Берегового выясни, что он делал двадцать минут на территории поселка. Пытай его, если хочешь.

– Я не хочу.

– Не пытай. Но он должен тебе честно все рассказать, потому что в его версии слишком много провалов! И еще.

– Да?

– Я не понял, почему так спокойна Даша.

Маня усмехнулась и выговорила тускло:

– Потому что твердо знает, что «после таких несчастий нужно продолжать жить». Вот она и продолжает. На Сережку ей наплевать. Богатых и знаменитых на ее век точно хватит. – Тут Маня запнулась немного, и Алекс поднял голову. – А она чертовски хороша собой. Создал же Бог такую красоту.

– Я не об этом. Надо быть просто редкостной, первостатейной идиоткой, чтобы даже не попытаться изобразить горе. А она не производит впечатления идиотки.

– Ты ничего не понял, Алекс! – Маня, кажется, опять собралась похлопать его по плечу, даже потянулась в его сторону, но в последнюю секунду остановила себя. – Она вовсе не идиотка.

– Тогда почему…

– Потому что она абсолютно уверена, что ей все можно. Ей все сойдет с рук – она же так… прекрасна. Она прекрасна, должно быть, с рождения, с пеленок! И уже тогда все вокруг восхищались. Она точно знает, что может и должна жить, как ей хочется, как нравится, как удобно! Она будет жить, а все остальные будут на нее любоваться и любить за то, что она столь прекрасна. Она для этого и родилась – чтобы ею восхищались, ласкали и носили на руках. Если ей что-то мешает или ее огорчает, она просто делает так, чтобы это перестало существовать. Чтобы этого не было. Смерть Балашова ей неудобна, и для нее его смерти не существует. А что тут такого? Она-то не умерла! Весь мир существует только для того, чтобы ей было приятно и не скучно. Если этого кто-то не понимает, вот, например, Лариса, это не ее проблемы. В смысле, не Дашины. Те, кто не понимает, просто не принимаются в расчет. И горе изображать нет смысла. Во-первых, нет никакого горя. Во-вторых, чего ради стараться? Ради кучки его друзей и их сочувствия? Ей не нужно ничье сочувствие. Она совершенство, и она свободна.

– Свободна, – повторил Алекс и облизнул губы. Что-то они у него пересохли, после виски, должно быть.

– Как ты мог ее не понять? Ты же хороший психолог!..

Они помолчали.

За вымытыми весенними окнами мяч гулко стукался об асфальт, велосипедные звонки трезвонили на все лады, и солнце садилось, закатывалось за соседний дом.

– Да, – согласился Алекс наконец, – я психолог. Но почему она совершенно спокойна… в бытовом смысле?

– Что это значит?

– Если нет завещания и Сергей не был на ней женат, значит, она должна собирать чемоданы. Этот дом ей не принадлежит. Вскоре начнется волынка с дележом имущества, и это имущество, как я понимаю, будут делить его родственники. Она, получается, совсем ни при чем. И почему это ее не волнует?

– Почему?

– Я не знаю. Вряд ли она от Сергея Балашова переедет прямиком к Андрею Малахову или Михаилу Прохорову. Все же на это потребуется некоторое время. А она грызет яблоко, читает романы и скачет по лестнице. У нее все хорошо.

– Значит, нужно выяснить еще и про завещание, – задумчиво сказала Маня. – Я все поняла.

Зазвонил телефон. Алекс долго искал его. Маня наблюдала за ним. Телефон оказался на стойке рядом с бутылкой виски.

– Алекс, – проворковала трубка, – это Фия. Как ваши дела?

– Мои дела? – переспросил Алекс, пытаясь вспомнить, кто такая Фия, и сообразить, как его дела. – Прекрасно.

– На самом деле я просто так позвонила! – Она засмеялась. – Ну, вы уже собираетесь?

– Куда?

– В рестора-ан, ку-у-уда! Ну, мы же договаривались вчера! Вы что, забыли?..

– Нет, я не забыл, – соврал Алекс. – Конечно, договаривались. В ресторан.

– Я почти собралась, как говорится! А вы?

– И я… почти собрался.

Маня выбралась из кресла и пошла к двери. Остановилась, обернулась и помахала ему рукой.

Ничего хуже она не могла придумать!..

– Как называется ресторан?

– Алекс! Я сейчас обижусь. Он называется «Трюфель», как конфетка, такая шоколадная, в пудре. А вы что, там никогда не были?..

Маня Поливанова еще раз махнула и пропала с глаз. Хлопнула входная дверь.

На всякий случай он вышел и посмотрел. Никого не было в квартире. Он остался один.

Ресторан «Трюфель» был организован таким образом, что казалось, будто за окнами нет никакой Москвы, слякоти, вечерних пробок и темных, колышущихся от негодования и усталости, толп на автобусных остановках.

Впрочем, люди, собиравшиеся здесь, вряд ли имели отношение к толчее и пробкам, что уж говорить о весенней слякоти!..

Алекс приехал на метро и долго не понимал, почему на него косится важный метрдотель, а потом сообразил. У него были заляпанные грязью ботинки, которые, должно быть, наносили метрдотелю некое почти что личное оскорбление.

– Вас ждут?

Алекс пожал плечами. В голове у него слегка шумело – от виски, которого он выпил довольно прилично, от голода и от свалившейся на него свободы.

– Вас ждут, молодой человек? – повторил метрдотель с нажимом.

Алекс опять пожал плечами.

Он поехал на свидание исключительно от ненависти к себе и теперь всячески старался доказать, что не от ненависти, а для развлечения и свободы, но что толку доказывать!.. Он должен как-то пользоваться приобретенной свободой и вот теперь… пользуется ею в ресторане «Трюфель», где веселье началось с того, что его облил презрением метрдотель.

Алекс все про себя знал. Хуже того, Маня Поливанова, помахавшая ему рукой на прощание, тоже знала.

Он вытащил телефон и посмотрел в окошечко.

Нет, не звонила.

…Она больше не станет тебе звонить, ты же все понял в ту самую секунду, когда освободился!

Она добрая, славная и преданная, ты знаешь ее лучше всех!

Она всегда готова была мчаться по твоему первому зову, слушать твои бредни, и ругать тебя за них, и хвалить за высокоумные мысли, и спать с тобой, и просыпаться с тобой. От одиночества и растерянности она не может больше написать ни слова, конечно, она растерялась, когда ты начал свои игры, еще бы!.. Ты оставил Маню одну с ее страхами, с ужасом перед телефоном, который больше почему-то не звонит, и отчаянием перед листом бумаги, на котором почему-то больше не получается ничего написать – катастрофа.

Зато ты, будучи благородным человеком, снизошел до помощи в каком-то дурацком детективном деле, которым она от горя занимает себя нынче, как будто именно в этой твоей помощи она нуждается.

А сегодня ты сказал ей – перебор.

– Алекс! Привет, я здесь!..

Фия издалека махала ему рукой, и, увидев этот жест, он отшатнулся, словно она собиралась подбежать и ударить его. Отшатнулся так, что почти налетел на метрдотеля. Тот посторонился.

Этот бледный и длинноволосый в нечищеных ботинках был откуда-то ему знаком, как и большинство присутствующих. Их всех то и дело показывали по телевизору или печатали в газетах. Этот появился в первый раз, должно быть, его только недавно стали печатать и показывать. У метрдотеля этот тип не вызывал ни малейшего уважения, – ботинки вон какие!.. – а он привык к «приличным».

Привык настолько, что соседи по лестничной площадке в многоэтажке на улице Тухачевского с некоторых пор вызывали у него презрительную усмешку. Эти самые соседи, мусорившие во дворе, курившие на лестнице, бросавшие бычки в угол лифта, шумевшие под окнами, когда не на жизнь, а на смерть бились за свободное место для машины, были самыми обыкновенными плебеями. А здесь, в ресторане «Трюфель», за тонированными пуленепробиваемыми стеклами собирались одни патриции!..

Про плебеев и патрициев ему прочитал сынишка из учебника по истории.

Впрочем, патрициев метрдотель тоже презирал, и жилось ему нелегко.

– А вы опаздываете, как говорится! – Фия подставила Алексу руку, чтоб поцеловал. Он принял руку, но целовать не стал.

Он целовал руку только Анне Иосифовне, и еще Мане Поливановой целовал – в постели, ладошку.

Фия смотрела на него и улыбалась нежно.

– А вы сегодня какой-то не такой.

Он кивнул. Разговаривать у него не было сил.

Вот прекрасное свидание. То, что нужно.

– А я книжку вашу привезла, вы же мне автограф так и не дали! Вы подпишете, да?

– Что-нибудь на аперитив? – заботливо, как мать над ребенком в рекламе овощного пюре наклоняясь над Алексом, спросил официант.

– Виски, – сказал он. – Любой. Минеральную воду, лед и лимон.

– А вино? – Фия провела рукой по белым волосам до самых кончиков. – Вы наверняка все понимаете во французских винах! Научите?.. Вот я, как говорится, так и не научилась разбираться. Я их по вкусам не различаю. Мне кисло очень.

– Очень кисло, – повторил Алекс.

– Ну? Что вы сегодня делали?

– Я? – вдруг удивился он.

– Ну да! Я перышки чистила. По телефону болтала. Хотела в парикмахерскую съездить, но не записалась. А вы где стрижетесь? Здесь или в Париже?

Алекс, который стригся где придется, не придумал, что ответить на этот вопрос.

– Так что вы делали? Писали роман, да? Новый?

– Ездил в дом Сергея Балашова, – неизвестно зачем сказал Алекс. – Вы знаете, Фия, это очень интересно. Его никто не любил и не жалел. Его любила, по-моему, только одна женщина, но он или не знал об этом, или просто не обращал внимания. Ну, наверное, мама еще любила, но мать я не видел.

– Да его все любили, как говорится! Он же такая знаменитость! Он звезда! Его каждый день по телику показывали, а вы говорите – не любил никто!.. Вы из-за него в плохом настроении, да? Из-за того, что его убили?

– Вы очень проницательная девушка.

Фия улыбнулась ему, и опять очень нежно.

– А диски мои не послушали? Ну, где я в «Барбарисках», или сольники? Они еще лучше! А я вам все привезла! – Она полезла в сумку и стала копаться. – Все, что у меня было, собрала! Вот!..

И она плюхнула на скатерть пакет, довольно увесистый. Алекс уставился на пакет. На нем была картинка – очень красивая девушка, нечто среднее между его новой подругой Фией и Дашей, бывшей подругой покойного Сергея Балашова. Почти голая, она обхватывала руками соблазнительные груди, а соблазнительные ягодицы слегка обхватывала полоска кружев. И название магазина белья.

Фия привезла ему образчики своего творчества в пакете из магазина белья.

…Ты сам всего этого хотел. Это и есть свобода. Можно освободиться еще больше – позвонить Даше, переспать с ней. Она согласится, конечно. Ты же знаменитость европейского уровня. Про тебя журнал «Таймс» сказал, что ты «номер один», а такие девушки согласны только на «номер один». Номера «два», «три» или «восемь» их не интересуют. Впрочем, ты их тоже не интересуешь. Их интересует исключительно твой порядковый номер!..

Маня Поливанова в таких случаях говорит – матерь Божья. Или еще – святые угодники!..

– Я обязательно послушаю, – пообещал Алекс и снял со стола пакет с дисками, просто чтобы не смотреть на красотку в полоске кружев. – Клянусь вам.

– Нет, какой-то вы сегодня странный! – Фия пожала плечами. – Если вам здесь не нравится, давайте поедем в другое место! Хотите, в «Дом на берегу»? Сейчас, конечно, пробки, но зато – и она коснулась ухоженными наманикюренными пальчиками его руки – мы долго будем ехать и болтать обо всем!

– О чем мы с вами будем болтать?

– Обо всем на свете! Я люблю болтать. О знакомых, например! Вы знакомы с Максимом Галкиным?

«Вот горе-то», – подумал Алекс.

«Вот тюха-то, – подумала Фия. – Сидит со своим вискарем, слова из него не выжмешь».

«Вот козлы, – подумал метрдотель про только что ввалившуюся компанию развеселых молодых людей и девушек, – опять приперлись! Теперь до ночи».

И простер им навстречу объятия.

– Господи, и она здесь! – Фия повела плечами, вздохнула, спрятала плутовские глаза и занавесилась белыми волосами. – Алекс, прикройте меня!

– Как… прикрыть? – спросил тупоумный писатель и почему-то подумал о пакете, где красавица прикрывала рукой грудь.

– Вот так подвиньтесь! Ну, еще, еще! Может, и не заметит… – Фия возилась на своем диване и производила столько суетливо лишних движений, что не заметить ее было решительно невозможно. – Нет, увидела! Вот сука!..

После чего произошло чудо. Фия засияла улыбкой – засверкали зубы, заискрились глаза, изогнулись полные безупречно-силиконовые губы. Алекс глотнул виски и обернулся в ту сторону, куда, как от рефлектора, распространялось ее сияние.

К столику подходила пара – девушка, точно такая же, как Фия, но другая, и пожилой молодой человек в рваных джинсах, белоснежной льняной рубахе навыпуск и алых кедах, наголо бритый.

Святые угодники. Матерь Божья!

– Симоночка, лапуля моя, привет! – И две одинаковые девушки одинаково коснулись щеками друг друга, как будто обнюхались две собачки одной породы. – Федор, и ты здесь!..

– Я здесь, – согласился наголо бритый в кедах.

– Алекс, это моя подруга Симона, певица!

– Солистка, – поправила другая, но точно такая же девушка и протянула руку. – Солистка группы «Барбариски».

– А это Федор Корсаков, наш продюсер! – Фия рассмеялась мелким кокетливым смехом и прикрыла рот рукой. – То есть был нашим общим, а теперь с ним работает только Симона, а я уже нет! А это Алекс Лорер, писатель, знаменитый.

Знаменитый писатель в это время думал, какой породы эти собачки. Может, карликовый пудель? Нет, не годится, старо! Тогда той-терьер. Тоже не годится. Порода совсем мелкая, а девушки довольно крупные.

– Здрасти, – бритый в кедах сунул Алексу руку и энергично потряс. – Я вас читал, на самом деле. Мне понравилось!

– Спасибо.

– А мюзикл не хотите поставить? Это сейчас модно!

– Я не ставлю мюзиклов. У меня слуха нет.

– Да нет, вы не поняли. Я сам поставлю, а вы либретто напишете! Мы бы денег подняли! Вы же сейчас в моде! Ваше имя на афише, и все в порядке, народ сам пойдет, даже постпродакшена никакого не нужно! Ну как?

При слове «мюзикл» одинаковые девушки одинаково насторожились, напружинились, вытянулись в струнку, и теперь походили уже на собак охотничьих, а не декоративных.

– Да вы присаживайтесь, – предложил Алекс, которому надоело стоять и хотелось еще выпить.

– Нет, нет, – застрекотала солистка Симона, – нас ждут. Нас же ждут, правда, Федя?

– Федя съел медведя, – неожиданно сказал Корсаков и подмигнул Алексу. – Про либретто подумайте, ладно? Я вам телефончик запишу, и, может, поговорим?..

– Я не умею писать либретто!

– Да какая разница! Лишь бы фамилия на афише, а там уж наплевать. Вы писать будете полдня, а бабла поднимете, – и он попилил рукой по горлу, показывая, сколько именно Алекс сможет «поднять бабла». – Вот телефончик. Звоните, если надумаете!

– Алекс, – засвистала Фия, когда они отошли, – вот удача! Это же сам Корсаков! И он вот так с ходу вам предложил проект!

– Это не проект, а какая-то чепуха.

– Мюзикл! Это же чудо из чудес, как говорится! Особенно если он сам берется его ставить! Это ж будет хит!

– Я ненавижу слово «бабло».

– Вы ему обязательно позвоните! Только если будете писать, сразу обговорите гонорар и проценты! И еще солистку! Вам же обязательно понадобится солистка! Господи, это так волнительно, когда сам Корсаков вдруг предлагает что-то поставить! Люди этого годами ждут!

– Я ненавижу слово «волнительно».

– А я вам все расскажу! И помогу, как говорится! Хотя у вас наверняка есть юристы, адвокаты и всякое такое! Вы, главное, соглашайтесь! Это же так круто!

– Принесите мне еще виски, – попросил Алекс официанта.

Теперь, после визита Федора Корсакова к его столику, он, видимо, перешел в какую-то другую квалификационную подгруппу, гораздо более высокую, потому что официант все время маячил рядом.

– Вот видите, как хорошо, что мы с вами встретились! Это же судьба, правда?

– Фатум? – осведомился Алекс. – Они расстались, но так было предопределено роком!

– А мы с вами должны расстаться? – И Фия засмеялась тихонько.

– Это написано в моем последнем романе. По крайней мере, сегодня мне об этом сказали.

– Но если вы скажете Корсакову, что вам нужна какая-то определенная солистка, он должен будет к вам прислушаться! Если вы автор, как говорится, а продюсеру необходимо ваше имя на афише! Вы же выберете правильную девушку, чтобы она пела в вашем мюзикле, правда?

– Девушка пела в церковном хоре, – задумчиво пробормотал Алекс, – о всех забытых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море…

Фия посмотрела на него с тревогой:

– Они там все чокнутые, Алекс!

– Где?

– В церковном хоре! Они ж одни только молитвы и поют! Что они могут! Не-ет, солистку оттуда брать нельзя.

– Нельзя, – согласился Алекс, который не собирался брать солистку из церковного хора.

Опять ему казалось, что он чего-то не понимает, или ведет себя неправильно, или держится как-то не так, как нужно.

Ему очень хотелось есть, но есть здесь – он оглянулся по сторонам – было почему-то противно. С его нынешней свободой он мог делать все, что угодно. Где угодно есть, пить, спать.

Он никому ничего не должен. Все это в прошлом – когда Маня Поливанова ждала его к ужину и сердилась, если он опаздывал.

Как ты не понимаешь, говорила она, поправляя очки на раскрасневшейся физиономии, как ты не понимаешь, мясо нельзя разогревать! Его нужно подавать с пылу с жару, прямо со сковородки, вот тогда это мясо!

– Ксанька! Вот это номер! И ты тут!

– Да что же это такое, – прошипела Фия, – проходу от них нет!.. Нигде не скрыться!

– А кто такая Ксанька? – не понял Алекс. Он вообще соображал уже довольно плохо.

– Ксань, ты прилетела, да? А чего не звякнула? У нас тут, знаешь, чего стряслось?

К столику припорхала девушка, похожая на эльфа, – по крайней мере Алексу так придумалось. Она была очень худенькая, коротко стриженная, высокая, в каких-то странных темных развесистых и неопределенных балахонах, и почему-то в вязаных сапогах.

– Ксань, ты слышала, что у нас тут было? Здрасти, – поздоровалась она с Алексом, присела на диван к Фие и ткнула ее острым локотком. – Дай сигарету. У меня босс перекинулся. Нет, ей-богу, Ксань, клянусь тебе!

– Тихо ты! – шикнула на нее Фия.

– Кто такая Ксаня?

Девушка-эльф фыркнула и ткнула пальчиком в Фию:

– Вот она! А вы что, не знали? А еще кавалер!

– Я не кавалер.

– Он писатель, – сказала Фия таким тоном, каким говорят «он сумасшедший». – Это Алекс Лорер, ты что, не узнала?

Девушка-эльф прыснула со смеху, замотала коротко стриженной головой и прикурила от необыкновенной зажигалки, извлеченной из недр странных черных одеяний.

– Ксаня – ее настоящее имя! Ну, она же из Кривого Рога, с Украины, Оксаной ее зовут, а мы зовем Ксанька!

– Очень красивое имя, – оценил Алекс.

– Ты представляешь, нашего-то убили! Нет, это уму непостижимо! В каком-то багажнике его нашли! Я хотела сейчас в девять телик посмотреть, может, чего скажут! Потому что пока молчание полное и полная конспирация! Я не знаю, Ларка надеется, что ли, все в секрете удержать! А как удержишь, когда такой скандалище!

– Аня работает у Сергея Балашова, – сердито пояснила Фия-Ксанька. – Она гример.

– Да ничего я не гример, я гример по совместительству, а так я помощник! И больше я у него не работаю, потому что его пристрелил придурок какой-то. Ты знаешь, даже жалко!

– Жалко у пчелки, – огрызнулась Фия. – А ты чего это? Подстриглась! Да еще перекрасилась!

– А что? – И девушка-эльф покрутила в разные стороны изящной головкой. – Тебе не нравится? А я думаю, пропади оно все пропадом, надо меняться, весна пришла! Тем более шефа убили! Ему блондинки нравились, так у нас все до одной блондинками были! Ларка первая блондинка на деревне, то есть в телецентре, а мы все рангом пониже. И чего особенного? Мне так больше нравится!

– А вы его тоже не любили, Анна? – спросил Алекс.

– Кого я не любила?

– Вашего шефа, Сергея Балашова. Не любили?

Девушка-эльф вдруг вопросительно взглянула на подругу, и та улыбнулась ей довольно злорадно. Алекс соображал, конечно, не очень, но по-прежнему все замечал.

– Да не то чтобы… Не, он нормальный был мужик, с закидонами, конечно, и когда в голову себе чего-нибудь заберет, так потом с места его не сдвинешь… А вы его знали, да?..

Фия сделала страдальческое лицо и покрутила пальцем у виска так, чтобы «кавалер» не заметил. Но он заметил.

– Алекс сегодня был в доме у Сергея, выражал соболезнования…

– Не выражал я соболезнований, – перебил Алекс. – Но в доме был. У него очень стеклянный дом и очень красивая подруга.

– Это точно, – согласилась девушка-эльф, – и как раз не блондинка, а брюнетка! А все брюнетки гораздо умнее блондинок, это научный факт! Слушайте, а вы правда на него похожи! Вам это, наверное, уже говорили, да?

– На вашего покойного шефа?

– Да не-ет! На знаменитого писателя! Ну, вот, которого все читают!.. Там еще история какая-то сумасшедшая, у него рукопись украли, а самого чуть не убили! На нем все теперь помешались, как на Коэльо! Я когда в Москву только приехала, все читали Коэльо!

– Коэльо плохой писатель, – сказал Алекс. – Я, конечно, тоже плохой, но все-таки лучше Коэльо. По крайней мере, стараюсь не выдавать расхожие истины за поиски Бога.

«Кто такой этот самый Коэльо?» – подумала Фия.

«Вот так номер», – подумала Аня.

«Куда я попал», – подумал Алекс.

– Так вы и есть, значит, этот самый писатель, – после некоторой паузы протянула Аня. – А я вас и не узнала. Ну, Ксань, ты даешь! Я сейчас в блог выйду, всем расскажу!

– Только посмей, – пригрозила Фия и стрельнула в Алекса глазами. – Мы просто ужинаем. Мы вчера прилетели и сегодня решили отдохнуть, вот и все!

– Вы не помните, Аня, ваш начальник в тот вечер, когда его убили, никуда не собирался?

Она пожала плечами:

– Нет. Ну, я не помню. А что такое? Убийцу уже нашли! Какой-то ненормальный! Он сам приехал и во всем признался. Его сразу и задержали!

– Вы уехали после него?

– Вам это для романа надо?

– Для романа, – признался Алекс. – Для детективного. Я решил писать детективные романы под псевдонимом Марина Покровская!

– Да ладно! Вот смех! Оно вам надо – детективы писать? Их сейчас только ленивый не пишет!

– А ты где стриглась? – вдруг встряла Фия. – Все там же, у своей Наташки?

– А что? Ты тоже хочешь?

– Мне нельзя, у меня имидж!

– У меня тоже был имидж, пока шеф был жив! А теперь у меня все другое, другой имидж, и шеф наверняка тоже будет другой!

– А вам его жалко? – опять пристал Алекс.

Ему этим вечером почему-то было очень важно, чтобы о Сергее Балашове хоть кто-нибудь искренне сожалел.

Маня сожалела, конечно, но от Мани он… освободился.

Девушка-эльф пожала плечами:

– Ну да, жалко, конечно! Но все это уже не мой вопрос! Я все свои вопросы решила! Ксанька, ты молодец! Звякни вечерком, я тебя о чем-то спрошу!

– Ну, я не знаю… – и Фия повела глазами в сторону Алекса. – Как получится.

– Ну-ну. Желаю удачи. – И эльф упорхнул.

– Слава богу, – сказала Фия и посмотрела Алексу в глаза. – Так вот. Если вам понадобится солистка, то вы, как автор, должны будете сказать Корсакову, что таковы ваши условия…

– Мне не нужна солистка и условий никаких не надо, – перебил Алекс. – Ксаня, душа моя, я прошу прощения. У меня больше нет сил. Никаких. Честно.

И попросил счет.

В тесной комнатке с железной решеткой на единственном окне воняло невыносимо, и Маня никак не могла понять, чем именно воняет, а ей казалось очень важным это понять.

Она все время крутила головой в разные стороны, пересаживалась так и эдак на узком железном табурете, рассматривала стены, хотя рассматривать было совершенно нечего, и в конце концов пнула Митрофанову в бок.

– Кать, чем так воняет?

– Ничем не воняет, сиди спокойно.

– А почему ты шепчешь?

– Не знаю, – прошептала Митрофанова.

За глухими стенами комнатки шла жизнь, отчетливо здесь ощущаемая, непривычная и угрожающая. Где-то что-то гремело, как будто закрывались тяжелые надежные и острожные двери, топали чьи-то ноги, передвигались люди, раздавались окрики или команды, отсюда не разобрать.

Маня Поливанова вдруг встала и подошла к решетчатому окну.

– Вернись на место!

– А что, вставать тоже нельзя?

– Здесь ничего нельзя! Вернись, Маня!

– Я не могу, – призналась Поливанова и приподнялась на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что там, за решетчатым окном, и, конечно, не рассмотрела. – Кажется, у меня развилась клаустрофобия.

– Нет у тебя никакой фобии, – объявила Катя, деловая женщина с нервами – стальными канатами. – И сядь ты, ради бога, на место!..

За стеной отчетливо прогрохотало, взвизгнули дверные петли, высоченная Поливанова метнулась и села на табуретку очень прямо.

Они с Митрофановой переглянулись.

Снова загрохотало, зазвенели ключи, и тяжелая металлическая сейфовая дверь распахнулась.

Людей, вошедших в комнатку, ни Маня, ни Катя не узнали. Один был в форме, а второй в гражданском.

– Получите родственника, – весело сказал тот, что в форме, и подтолкнул того, в гражданском. – Садись.

Гражданский пробормотал:

– Спасибо, – и медленно опустился на табуретку с другой стороны пустого стола, а второй стал деловито снимать с него наручники. Позвякивали ключи.

– Володя?.. – пробормотала Митрофанова, не веря себе.

– Вы тут не особо, ладно? – вмиг став озабоченным, попросил тот, что в форме. – Нет, говорите, сколько хотите, раз уж и полковник, и следак разрешили, но под трибунал никому не охота!

– Ну, конечно, конечно, – заговорила Маня Поливанова ласково. На Берегового она старалась не смотреть. – Когда вещи вернут, я вам книжку подпишу, хорошо? У меня в портфеле есть книжка. Ваша мама наверняка читает!

– Мама-то? – Он просиял. – Мама читает! Но лучше тогда мне, ладно? Прямо по фамилии и по званию! А я ей пошлю, она гордиться будет! Ну, вы того, разговаривайте с родственником. Можно.

Он шагнул к двери, остановился и окинул всех троих специальным придирчивым взглядом.

– Если чего, я рядом, сигнализируйте!

Снова заскрипели петли и сильно грохнуло железом по железу.

Незнакомый человек, похожий на Берегового, вздохнул и медленно, одну за другой, выложил на стол руки.

– Я не убивал никого, – сказал человек. – Здравствуйте, Марина. Здравствуйте, Катя.

Маня Поливанова, последние десять лет писавшая детективы под псевдонимом Марина Покровская, не могла себе представить, что за три дня возможно так измениться.

Про это не было написано ни в одном романе. Видимо, потому она и была не готова.

– Нам разрешили свидание, – выпалила она шепотливой скороговоркой и оглянулась по сторонам, оттягивая момент, когда придется посмотреть на него прямо. – Предполагается, что мы ваши сестры и пришли поговорить.

– Давайте поговорим, – согласился человек, бывший три дня назад Владимиром Береговым, начальником IT-отдела издательства «Алфавит».

– Володя, что случилось?! – Это спросила Митрофанова.

Как видно, нервы на поверку оказались не стальными канатами, а ватными комьями, потому что голос ее отчетливо дрожал.

Береговой улыбнулся и вдруг стал очень похож на свою мать, Елену Васильевну. Катя вздохнула с облегчением и перестала трястись. На первый взгляд зубы целы, и он все еще может улыбаться.

– Ничего особенного не случилось, – сказал Береговой. – Меня обвиняют в убийстве Сергея Балашова. Знаете такого телевизионного ведущего? Наверняка знаете! Я нашел его труп у себя в багажнике.

Маня Поливанова за несколько секунд успела прийти себя. Она помнила все наставления Никоненко – никаких фамилий, особенно милицейских-полицейских, особенно тех, кто помогает, тем самым нарушая все существующие законы!.. Никаких оценок происходящему. Не рыдать, не завывать и не проклинать злодеев.

Все остальное можно.

Их, конечно, слушают, но слушают… с сочувствием. И на том спасибо.

Маня на секунду прикрыла глаза и, как любая женщина на свете, первым делом спросила то, чего спрашивать было решительно нельзя:

– Сильно бьют?

Она выговорила это одними губами, почти прошелестела, но он понял, конечно. Должно быть, он многому научился в эти три дня.

– Терпимо. А сейчас совсем перестали.

Перестали, когда Никоненко вмешался, подумала Маня.

– Ты признание подписал?

Он помотал головой – нет.

– Держись.

Он кивнул.

– У тебя будет адвокат. Я переговорила с Глебовым, он сегодня-завтра посмотрит материалы дела. Ты должен рассказать ему все, как было.

Павел Глебов – знаменитый адвокат, из первой пятерки, а может, и тройки, Перри Мейсон и Генри Резник в одном лице. Только при упоминании его фамилии наименее подготовленные судьи если уж не падают замертво, то отменяют заседание и в ту же минуту отправлялют дело «на доследование». Его услугами пользовались исключительно «в высших сферах». Он был молод, насмешлив, чертовски умен и очень хорош собой, как адвокат в американском кино.

Береговой посмотрел сначала на одну притихшую девицу, потом на вторую. Они совершенно были не похожи на тех, кого он знал… как бы это выразиться… «еще до войны»!

Те – одна знаменитая писательница, другая его непосредственная начальница-самодур – были уверенные в себе, жесткие, громогласные, далекие от него, как свет звезды Альдебаран, совершенно чужие!

Эти были бледненькие, растерянные, сочувствующие, с добрыми, испуганными, взволнованными лицами. Свои.

Меньше всего он ожидал их увидеть здесь, в КПЗ! Он вообще ничего не ждал и ни на кого не надеялся, и тут неожиданно его куда-то повели, и привели не на допрос, а… к ним!

Он вдруг задышал глубже и удобнее уселся на жесткой табуретке. Ребра и спина ныли так, что хотелось, чтоб они совсем отвалились и хоть на какое-то время перестали болеть.

– Володя, ты понял, что я сказала про Глебова?

– Мне он не по карману. И потом, у меня уже есть какой-то. Тут такой порядок. Если нет своего, то назначают кого-то! Так положено.

– Зато мне по карману, – сердито сказала писательница Покровская, которая тоже как будто начала оживать.

Он не удержался, неловко потянулся и потер спину под свитером. Не было сил терпеть.

– Тебе больно, Володя? – вдруг спросила начальница-самодур Митрофанова, и глаза у нее налились слезами – на самом деле!

Самыми настоящими, искренними, горячими женскими слезами.

Маня пнула ее в бок так, что она даже на стуле качнулась, – что ты будешь делать, Маня в этой крохотной железной комнатке все время пиналась! Слезы пролились и потекли по щекам. Береговой, позабыв о своей спине, смотрел на Митрофанову во все глаза.

– Вы не переживайте за меня, – растерянно сказал он ей. – Не очень-то и больно.

– Рассказывай быстро, как все было на самом деле. Только честно, Володя.

– Я его не убивал.

Поливанова отмахнулась.

– Это всем известно. Это даже следствию известно! – Она не знала, можно так говорить или нельзя, но не сказать не могла. – Но никто не понимает, как все было на самом деле! Алекс сказал, что ты явно чего-то не договариваешь!

– Алекс? Какой Алекс?

– Наш. Александр Шан-Гирей. Мы все заняты этим вопросом. Твоим вопросом. То есть не вопросом, а происшествием. То есть не происшествием, а…

Все же она волновалась так, что путались не только мысли, но и слова!..

Катя быстро вытерла слезы, хотела сосчитать до двадцати пяти, сбилась на четырех, посмотрела в потолок, а потом на Берегового.

Он сильно зарос, почти до глаз, которыми все время моргал, как будто в них насыпали песку. Свитер болтался на нем, словно снятый с чужого плеча, хотя, как и улыбку, этот свитер Митрофанова отлично знала – Береговой приходил в нем на работу. Свитер тогда, на работе, очень ему шел, синий и белый, с норвежским узором. Она еще когда-то хотела ему выволочку устроить, что он приходит в издательство не «по форме», а потом передумала. Она и так то и дело устраивала ему выволочки, как будто была к нему неравнодушна!.. А она равнодушна, совершенно точно!

Этот щегольский свитер, надетый на голое тело, хотя раньше он всегда носил его на рубаху, был грязный, замызганный, в бурых, словно протухших пятнах, и ее затошнило от мысли о происхождении этих пятен.

Кровь? Рвота?..

Руки, лежавшие на столе как-то отдельно от него, были черными, словно он всю жизнь таскал уголь, а не решал сложные компьютерные математические задачи.

Лампочка на потолке освещала его макушку – отросшие немытые волосы висели сосульками – и бледную физиономию с очень темными длинными бровями, тенями вокруг глаз и неопрятной щетиной.

Кате казалось, что ему неловко за себя, за свой вид и запах, и он пытается натянуть на руки рукава замызганного свитера, расправить плечи и вообще как-то придать себе нормальный вид.

Он хочет выглядеть человеком, только и всего.

А еще он хочет собаку. И в Завидове у него домик, вокруг которого море сирени. Белой, персидской, всякой.

– Володя, рассказывай, как все было на самом деле. – Это опять деятельная Поливанова вступила! Ее напористость казалась истерической, от отчаяния. – Понимаешь, мы ничего не сможем сделать, если ты не расскажешь!

– Все равно никто не поверит.

– Если не поверят, то тебя посадят. Нужно сделать так, чтобы поверили и не посадили. Давай. Начинай.

Береговой уставился в стол.

– Я повез журналы Балашову. Меня Дэн попросил. У него совещалово в тот день назначили, он сам никак не мог, а помощница Балашова его достала!

– Лариса, что ли?

– Я не знаю, как ее зовут, и Дэн не говорил. Я забрал журналы…

– Постой, не так. Ты целый день был в «Алфавите», да?.. – Береговой кивнул. – Никуда не уезжал, и это очень легко проверить, потому что там пропускная система, выходы-входы фиксируются. Да? – Он опять кивнул. – Твоя машина где была?

– На стоянке, где же еще?..

– На стоянке для сотрудников, во дворе. Ну, куда мы все заезжаем, под шлагбаум! Правильно?

– Абсолютно! – сказал Береговой почти весело.

Впервые за эти три дня он вдруг поверил, что… не один. Еще, может, не до конца, но уже начинал потихоньку.

Нет, он верил в Дэна и в то, что тот его не бросит, но эти девчонки – он так и подумал про них: «девчонки» – писательница и начальница, таращившиеся на него с испуганным изумлением, как будто возвращали его в прежний мир. В нормальную жизнь, где словам – верят, где работа – идет, где можно, если захочется, получить чашку сладкого кофе с булкой, где не бьют по почкам, где можно что-то кому-то объяснить и тебя послушают, где можно взять больничный, если уж совсем невмоготу идти на работу!

Он не верил, что мир придет ему на помощь. А он пришел, да еще в лице этих девчонок. Такого просто быть не могло!

Пришел и сидит сейчас перед ним – целый мир в двух перепуганных женских лицах.

И в эту секунду он так любил их!..

– После работы я забрал машину и поехал к Дэну в редакцию. Это самый центр, Чистые пруды, не протолкнуться!.. Там никогда не протолкнуться! Я еще машину бросил прямо посреди проезжей части. Включил аварийку и бросил, мне всего-то нужно было на три минуты. Вернулся, а возле нее уже гаишник крутится, ясный хобот!..

– Стоп, – перебила его Маня. – Ты доехал до еженедельника «День сегодняшний», места, где встать, не нашел, бросил машину и пошел за журналами. Где ты их взял?

– Журналы-то? Дэн оставил на ресепшене, у охранника. Желтый пакет. На пакете написано «Владимиру Береговому. Передать Сергею Балашову», как-то так. А сверху бумажка прилеплена с адресом. Ленинградское шоссе, «Барские угодья», улица, дом.

– Ты забрал пакет, вернулся к машине, а там гаишник, да?

– Ну, на самом деле я виноват был, конечно! Я ее почти на проезжей части оставил, а там и так не протиснуться! Он сначала на меня орал, а потом стал права отбирать! А я не отдавал. Не могу я права отдать, мне же к матери нужно ездить!.. – Он вдруг осекся, ссутулил широченные плечи под грязным норвежским свитером и с силой потер лицо.

– Володя, – быстро сказала Митрофанова, – с Еленой Васильевной все в порядке. Я у нее была.

Береговой перестал тереть щеки и уставился на нее. Она покивала несколько раз подряд и неожиданно взяла его за руку, грязную и влажную. Он отдал ей ладонь, как будто это не его ладонь, а какой-то посторонний предмет. Даже проводил взглядом. Митрофанова осторожно ее погладила.

– Мы ей наврали, что Анна Иосифовна отправила тебя в срочную командировку. В Анадырь. Там связи нет, а телефон ты забыл. А самой Анне Иосифовне наврали, что ты простыл сильно, и у тебя голос пропал.

– В Анадырь, – повторил Береговой беспомощно и сильно сжал Катины пальцы. – Вы маме наврали, что я в Анадыре, а бабке наврали, что я простыл.

– Профессор Долгов посмотрел твою маму, – продолжала Митрофанова, чувствуя, как он сжимает ее руку, очень сильно, и еще как колотится сердце, то ли его, то ли ее собственное. – Сказал, что время не упущено, и на следующей неделе он сделает операцию. Назначил какие-то исследования! В отделении чуть революцию не произвел! Его там все боятся и в разные стороны от него разбегаются. И мне потом Юлия Павловна, лечащий врач, сказала, будто нам очень повезло, что мы смогли на Долгова выйти. Он светило мирового масштаба.

– Практически Пирогов, – вставила Маня Поливанова.

– Это, конечно, Маня все придумала, и профессору она позвонила, – Катя говорила все быстрее, а он сдавливал ее ладонь все сильнее, – так что ты об этом не беспокойся!

– Тебе есть зачем возвращаться, – с чувством сказала Маня и покосилась на их сцепленные руки. Такие руки значили очень многое, ей ли это не знать! – Соберись, Береговой! Тебе тут сидеть явно не вперлось!

Это смешное словечко – абсолютно из репертуара писательницы Покровской, – и еще то, что ради него они врали, и ездили к его матери, и искали врача, произвело на него сильное и разрушительное впечатление.

В обороне не то что оказалась пробита брешь. Оборона была добровольно снята – в одну минуту.

В этой затхлой комнатке с единственной лампочкой на потолке и зарешеченным окном он стал тем, кем был на самом деле и всегда – обыкновенным молодым мужиком, математиком и компьютерщиком, начальником отдела в издательстве!.. Все изменения, случившиеся в сознании в последние три дня, все бессонные ночи, страх, боль, унижения – ох, сколько унижений, и нужно было сопротивляться изо всех сил, просто чтобы остаться здесь, по эту сторону, не перейти на ту, где уже все равно и сопротивление не имеет смысла, – все эти изменения вдруг разом перестроились, как кусочки картинки в компьютерной игре, образовали единое целое и стали… частью его, прежнего.

Не наоборот, вот в чем все дело!..

Не он стал частью этого нового грязного, подлого и страшного порядка, а новый порядок уложился в него, и оказалось, что еще достаточно места для того, прежнего, нормального Владимира Берегового!..

Они не могли этого знать, девчонки, пришедшие спасти его, и, наверное, не должны. Но он закинул голову, порассматривал немного потолок, чтобы слезы не пролились, покашлял гулко – потому что у него на самом деле на несколько секунд пропал голос, и произнес ненатуральным трагическим басом:

– Спасибо.

Теперь он мог рассказать им все, что угодно. Всю правду.

Они не заметили в нем никаких перемен – ежу понятно!.. Женщины, что с них возьмешь.

– Значит, ты возле редакции «Дня сегодняшнего» кинул машину, ушел, а когда вернулся, к тебе привязался гаишник и требовал отдать права!

– Да. Но я все равно не отдал. Мы с ним базарили довольно долго, а потом я стал деньги ему совать, и он не взял. Он только сказал: козлы, мол, вы все, плюнул и ушел светофор переключать. Пока мы базарили, светофор не переключался, и там пробень собралась!..

– Так, и ты поехал прямо в поселок? Или останавливался где-нибудь?

– Нигде я не останавливался.

– И не заправлялся, и пописать не выходил?

При слове «пописать» закаленный в боях и застенках Владимир Береговой покраснел и метнул взгляд на Митрофанову.

– Нигде я не останавливался, говорю же!.. Так до поселка и доехал.

– Что было дальше?

– Дальше было кино. – Он вздохнул и немного подвинулся на стуле, но Катину ладонь не отпустил. – Я заехал за шлагбаум, поколесил немного!.. Где там эти улицы, сам черт не разберет.

– Это точно, – подтвердила Маня Поливанова, – найти трудно. Сколько ты колесил?

– Не знаю. Ну, минут пять. Может, семь! Весь поселок всего ничего. Потом нашел. Посмотрел на бумажке адрес – все правильно. Ворота были открыты, но я заезжать не стал, конечно, снаружи машину поставил и пошел по дорожке. Где-то музыка грохотала, но довольно далеко.

Должно быть, Дашина вечеринка была в разгаре.

– Я поднялся на крыльцо, постучал, мне не открыли. Я еще постучал, позвал, а потом зашел.

– Как ты зашел?

– Ногами, – объяснил прежний оживший Береговой. – Я ручку потянул, дверка и открылась. Я, значит, опять стал выкрикивать, что приехал, есть кто дома и так далее. Никого и ничего. Я по коридору пошел.

– В пустом доме? Где никого не было? Зачем ты по коридору пошел, умник?

– Я же должен был пакет передать кому-то! И знал, что пакет ждут, мне Дэн все уши прожужжал! Я думал, может, меня не слышат просто. В комнате тоже никого не было. Камин горел, и никого. Только окно открыто.

– Больно рано для открытого окна, – заметила авторша детективных романов, – не май месяц.

– Я его прикрыл. Вернулся в прихожую. Там еще везде рога висели, и было довольно темно.

– Какие… рога висели?

– Да на стенах! Одни сплошные рога! И натюрморты со всякими убитыми утками, зайцами!.. Я подумал, наверное, этот Балашов знатный охотник.

– Он не охотник. Он рыбак. Что было дальше?

– Я оставил журналы на тумбочке, вышел, и тут свет погас. То есть я не видел, как он погас, но было темно, а когда я шел к дому, свет горел. Это я точно помню, потому что все время лужи обходил, а если бы света не было, луж бы не увидел.

– То есть ты вышел и понял, что на улице нет света.

– Да. – Он закрыл глаза, вспоминая. – Темно очень. Фонарь горел, но далеко, за участком. И машина моя стояла у ворот, как раз под фонарем. Там забор такой… не сплошной, а из завитушек, очень красивый. Я сразу в лужу наступил, не видно ни шиша!.. Потом споткнулся и чуть не упал. Вернее, упал, на четвереньки. – Береговой открыл глаза и попросил тихо: – Только вот сейчас не надо думать, что я ненормальный. Я споткнулся о тело.

Воцарилась пауза.

– Так, – после паузы сказала Поливанова. – Ты споткнулся о тело на дорожке. А потом положил его к себе в багажник, да?

– Да ничего я никуда не клал, елкин корень! – Он заволновался, отпустил Катину руку, встал, сел и опять потер лицо. – Я нормальный, понимаете вы? Я был в сознании, и галлюцинаций у меня никаких не было, это совершенно точно.

– Ничего не понимаю, – призналась Маня.

– Тело лежало на дорожке. Какая-то девушка. У нее все волосы были в крови. Когда я ее понес, на снег капало.

– Куда ты ее понес?!

– В дом, куда же еще! Я не понимал, жива она или нет, и хотел «Скорую» вызвать, позвать на помощь! – Он волновался и говорил очень быстро, отрывисто. – Я ее нес, голова болталась! Я занес ее в дом и положил на диван. Там при входе диван какой-то стоял. У нее еще рука свесилась, я руку…

– Я ничего не понимаю! – сердито закричала Маня. – Ничего! Что ты придумываешь?!

– Я должен был ей как-то помочь. Я не понял, мертвая она или только раненая. Я не умею мертвых отличать от раненых!..

– Володя, не волнуйся. – Это Митрофанова сказала и опять взяла его за руку.

Он посмотрел на нее и продолжил немного спокойнее:

– У нее была кровь, и я решил, что ее нужно перевязать. И побежал в машину за аптечкой. Там есть бинт. Я достал аптечку, а когда вернулся…

Поливанова вся подалась вперед:

– Что произошло, когда ты вернулся?

– Ничего, – сказал Береговой совершенно спокойно. – В том-то и дело. Ничего не произошло. То есть никого не было. Диван пустой, и дом пустой.

Маня сглотнула.

– Мне показалось, что рама стукнула. Я окно-то только прикрыл, но не запирал. Мне еще раньше почудилось, что она стукнула, когда я в первый раз зашел. Но самое странное не это. Самое странное, что на диване не осталось никаких следов! А у нее же кровь текла. Капала с волос.

Он улыбнулся и посмотрел на Поливанову:

– Вы можете мне не верить, но правда, я не сумасшедший. Я все отлично помню и в уме легко считаю до ста.

– Это ты так пошутил, да?

Он кивнул.

– Я даже его пощупал, этот самый диван! И там, где она лежала, было влажно, я же ее из лужи поднял, понимаешь?! У нее куртка была совершенно мокрая, и щеки холодные! Я решил, что нужно срочно убираться оттуда, сел в машину и уехал. А уже на МКАДе вдруг сообразил, что у меня на коленях аптечка, и очень мне мешает! Я ее все время в руках держал, а потом забыл начисто. Она мне мешала ужасно. И вместо того чтобы на соседнее сиденье ее бросить, я остановился и полез в багажник. Аптечка всегда должна быть в багажнике!

– Это нам известно.

– Ну да. Я открыл багажник, а там…

– Что там было, нам тоже известно.

– Ужас, – сказала Митрофанова и усилием воли попыталась унять совершенно подкачавшие нервы – стальные канаты. – Какой-то ужас.

Воля, по всей видимости, тоже подкачала, и нервы никак не унимались.

И тогда она взялась за Берегового обеими руками. Так ей показалось надежней. Большим пальцем он погладил ее запястье – утешал.

– То есть, если б не аптечка, ты с этим трупом мог бы до завтра ездить, – сказала Маня, пытаясь уложить все сказанное в голове. Оно туда никак не укладывалось. – Или до сегодня.

Береговой кивнул.

– И ты прямиком поехал в отделение, да?

Он опять кивнул.

– Я только Дэну позвонил, сказал, что у меня в багажнике труп.

Маня поднялась и стала ходить по тесной комнатке. Несколько шагов в сторону железной двери, несколько шагов обратно, в сторону зарешеченного окна.

Туда-сюда. Сюда-туда.

– Да нет, ну чушь, чушь какая-то! – закричала она, остановившись. – То есть ты хочешь сказать, что это все такая сложная инсценировка, да?

Береговой в третий раз кивнул.

– Объяснение только такое, – сказал он и потерся носом о плечо. Должно быть, зачесалось, а почесать никак, Митрофанова его руки не отпускала. – Я думал по-всякому, всю голову сломал, и ничего не придумал.

– А машину ты открытой оставил, после того как аптечку достал?

– Ясный хобот!.. Багажник-то совершенно точно нараспашку.

– А когда прибежал обратно, на багажник ты, конечно, никакого внимания не обратил! Ну, это все как раз правильно, все логично! Человек в темноте спотыкается о труп – самый настоящий, окровавленный. Он в шоке, не знает, что делать, относит труп в дом, тем более дом открыт. Кровь все течет. Человек решает, что нужно как-то остановить кровь, и бежит в машину за аптечкой. В это время труп исчезает. Человек возвращается и не обнаруживает никаких следов. Он понимает, что происходит что-то совсем странное и угрожающее, пугается окончательно, садится в машину и уезжает! Тут уже не до аптечки, и вообще ни до чего!.. Потом в собственном багажнике совершенно случайно он натыкается на труп, и это совсем не тот труп, который он нашел на дорожке! Там была девушка, а тут мужчина.

– У него нога была расцарапана сильно, – вдруг сказал Береговой. – Я не разбираюсь в трупах, понимаешь?! Я увидел и первым делом подумал, что лежать очень неудобно, чего он там лежит?.. А потом подумал – где это он так ногу рассадил? Нужно помазать чем-нибудь. Мама всегда говорила, что надо сразу мазать, чтоб не загноилось! И только после этого я сообразил, что человек… не живой. И ему уже все равно: удобно или не удобно. И мазать ничего не надо.

– Я ничего не понимаю, – призналась Митрофанова. – Кто-нибудь понимает?

Маня Поливанова дернула плечом:

– Отстань! Никто не понимает, ты же видишь! Значит, ты приехал, свет горел, и где-то играла музыка. Дом был открыт, и никого. Ну, допустим, ты пробыл там две минуты. За это время кто-то выключил свет и положил на дорожку труп девушки. Кстати, непонятно, где он. Куда его дели?.. Ты в полной темноте споткнулся об этот первый труп, поднял его и понес в дом. У нее была рана.

– На голове, – подсказал Береговой. – Крови много.

Маня кивнула.

– Из раны на голове текла кровь, и ты решил ее как-то остановить и побежал в машину за аптечкой. В это время кто-то вытащил труп – святые угодники, какая ахинея!.. – видимо, в окно, потому что оно было открыто, несмотря на то что еще холодно и ты даже его прикрывал! Пока ты носился туда-сюда, в твой багажник подложили еще один труп. Только уже мужчины, который оказался знаменитым телевизионным ведущим Сергеем Балашовым. Ты никогда раньше его не видел.

– Никогда не видел, – согласился Береговой. – Только по телевизору. А матери на самом деле операцию сделают?..

Маня с досадой кивнула на Митрофанову – разговаривай, мол, с ней.

– Да, да, да! Долгов сказал, что сто процентов, он сделает операцию на следующей неделе. – Долгов говорил «восемьдесят», но в железной комнатке с зарешеченным окном это не имело никакого значения. – Он там целый консилиум собрал! И сказал, что позвонит… какой-то… сложное имя… Фазиле Амановне…

– Фатиме Рашидовне, – подсказал Береговой с наслаждением. – Это лучший в Москве специалист по КТ, ну, который делает компьютерную томографию. Я их всех знаю, как родных, понимаешь?! Я пытался обращаться, но там очередь на год вперед. Наше здравоохранение самое охранительное! А матери все хуже и хуже, а я ничего не мог сделать! И боялся, что она умрет, понимаешь? – Он потряс митрофановские руки, поднял и на секунду прижался к ним лбом. – Я не мог ей в глаза смотреть! Она же очень молодая, веселая у меня! И все время что-то придумывает! Она такая придумщица!.. Я тебя с ней познакомлю.

– Я с ней знакома, Володя.

– А. Ну да. Ей на море очень хотелось, и, главное, я обещал! Обещал, что отвезу, а потом стал думать: не успею. И она все время какую-то горку вспоминает, с которой я в детстве в море съезжал. В Евпатории, что ли! Я не помню совсем. А она все хочет с горки съехать! А пироги какие печет! Она сто лет уже ничего не печет, с тех пор, как заболела. И я боялся, что она умрет, понимаешь? А Николай Давыдович ничего не говорит. Я пристаю, а он не говорит, и однажды меня даже выгнал, сказал, чтоб я работать не мешал!

– Время не упущено, – повторила Катя очень старательно, чтобы он уж точно понял и расслышал это, самое главное. – Долгов сделает операцию. – Тут она вдруг обрадовалась, вспомнив еще одно главное. Как много было этого главного! – И еще он сказал, что проблема, безусловно, есть, но она решаемая! Ре-ша-е-ма-я! Слышишь, Володя?

Маня Поливанова, которая так и ходила, забывшись, у Кати за спиной, вдруг остановилась, обеими руками оперлась о пустой стол и посмотрела Береговому в лицо.

– Ты куда журналы привез, Володя? Отвечай быстро! Помнишь адрес?

– Поселок «Барские угодья», – сказал Береговой, сияя своей необыкновенной улыбкой, – улица Новая, дом пять.

– Улица Сосновая, умник!

– Да нет. Я точно помню. На пакете была бумажка приклеена, желтая, а на ней написано: улица Новая, дом пять.

– Новая-Сосновая, – сказала Маня ему в лицо. – Где бумажка? Выбросил?

– Не помню.

– Вспоминай! Это очень важно. Это самое главное!.. Вспоминай, где бумажка!..

– Да хрен ее…

Он как будто с трудом возвращался из приятных и светлых мыслей о матери, о Евпатории и о том, что самая страшная опасность в его жизни как будто, вроде бы, может быть – тьфу-тьфу-тьфу! – миновала, не задев, просвистела рядом, как авиационная бомба, но не накрыла с головой. Мать будет жить, поедет в Завидово, а там зацветет сирень, и рано или поздно он отвезет ее к морю, и она съедет с горки!

– Вспомни, – умоляла Маня, словно от этого действительно зависело что-то. – Вспомни, Володя. Вот ты приехал в эти «Барские угодья». Где был пакет?

– На соседнем сиденье.

– Так. Ты взял его с сиденья и…

– На щитке бумажка, – вдруг громко сказал Береговой. – Точно! Спасибо тебе, Маня, напомнила. Я взял пакет, бумажку оторвал и на щиток присандалил, чтоб потом не забыть ее выбросить. Я иногда всякий мусор на пол кидаю, ну, стаканчики из-под кофе, обертки от мороженого, а потом всегда забываю выбросить. Мама говорит, что у меня не машина, а мусорный ящик. Сидишь, говорит, как в помойке!

– Бумажка на щитке в твоей машине, – повторила Маня. – А машина где?

– У ментов.

– И ты точно помнишь, что там написано: улица Новая, дом пять.

– Точно.

Тут неожиданно для всех троих распахнулась железная дверь, они вздрогнули, как по команде, и уставились с изумлением.

Оказывается, за несколько минут они все совершенно позабыли о том, где находятся, и к звукам перестали прислушиваться, и шептать перестали, говорили во весь голос!..

Катя отдернула руки, как будто ее застали за чем-то неприличным, и Береговой серьезно посмотрел на нее.

– Ну? Переговорили с родственницами? – спросил давешний в форме. – Эх, родственницы у тебя! Мне бы таких!

– Я вам книжку подпишу, – повторила писательница Поливанова заученную фразу. – Сейчас, еще один последний вопросик! Один-единственный.

Тот кивнул. Он был великодушен и не до конца понимал, что происходит. Задержанному дали свидание, и не с адвокатом, а с какими-то родственницами, одна из которых оказалась бабой из телевизора!.. И говорили они долго и как-то очень свободно, хотя статья парню светит – не дай бог нам таких статей ни на этом, ни на том свете!

– Какого цвета были волосы у девушки?

Оторвавшись от Екатерины Митрофановой, Береговой моргнул. Длинные темные брови дрогнули удивленно.

– Волосы, – повторила Маня. – Ты сказал, что с них капало, помнишь?.. Какого они были цвета?

– Светлые, – с трудом сообразив, сообщил Береговой. – Совершенно точно светлые. И длинные.

– Все? – осведомился конвоир. – Тогда пойдем потихоньку.

Уже ставшим привычным движением Береговой вытянул руки, и тот приладил на них наручники.

«Господи, помоги нам», – подумала Митрофанова.

«Светлые волосы и подложный адрес», – подумала Поливанова.

«Девки как на подбор, ядреные, высокие», – подумал конвоир.

«Этого ничего не может быть», – подумал Береговой.

После непродолжительной процедуры, когда им возвращали сумки и мобильные телефоны, а потом Поливанова налево и направо подписывала книги, они вышли на улицу и огляделись по сторонам.

Катя посмотрела налево, а Маня посмотрела направо. А потом наоборот.

– Где мои сигареты?

Катя пожала плечами, думая о другом.

Володя протянул руки конвоиру так, как будто делал это всегда, как будто так и надо, словно эти на самом деле имеют право надевать на него наручники, словно на какого-то бандита, уголовника!.. Длинные грязные пальцы, привыкшие к клавиатуре компьютера, к автомобильному рулю, к кружке с кофе, к ножу и вилке, но уж никак не к наручникам!.. Свитер болтался на нем, будто с чужого плеча. Он тер спину и морщился – ему было привычно больно, к боли он тоже привык за эти три дня!

И тут Митрофанова решила: мысль о том, что человек ко всему привыкает, – гнуснейшая и подлейшая по своей сути, потому как человек не должен привыкать к боли и наручникам!

Никакой человек не должен, а уж тем более Володя Береговой, улыбавшийся ей так, как никто и никогда не улыбался, и тискавший ее ладошки, будто в них для него заключалась надежда и какой-то смысл.

– Где, черт возьми, мои сигареты?! – повторила Поливанова.

– Маня, мы должны его вытащить!

– Мы этим и занимаемся, ты не заметила?

– В карманах смотрела?

– Точно, вот они!

– Как ты думаешь, мы сможем?

Поливанова прикуривала, так и эдак отворачивалась от ветра, и все у нее никак не получалось прикурить.

– Нужно с Глебовым поговорить. Это раз. Нужно, чтоб Никоненко распорядился осмотреть его машину. Это два. Если листок с адресом действительно там, где он говорит, значит…

– Что это значит?

Маня затянулась и выдохнула дым.

– Значит, кто-то зачем-то дал Береговому неправильный адрес. Кто и зачем? Алекс сказал, что если Володя со стоянки у «Алфавита» поехал сразу в редакцию к Дэну и никуда не заезжал, то это можно проверить. Кругом камеры! А Володя, на наше счастье, еще поругался с гаишником на Чистых прудах!

– Это нам что-то дает?

– Ну, конечно, дает, Катька! Пока его машина торчала поперек бульвара и возле нее скакал гаишник, в багажник уж точно невозможно было засунуть труп! А из «Дня сегодняшнего» Володя прямиком поехал в «Барские угодья»! Тьфу! – Поливанова вдруг разозлилась так, что плюнула в лужу, как беспризорник из фильма про двадцатые годы. – Слова-то, названия какие! Барская усадьба! Одни баре кругом! Пролетариев нету, все повывелись! Я последняя осталась, пролетарка Маша!..

– Да ладно, не примазывайся! Какая из тебя пролетарка Маша! Ты в доме на Покровке живешь, и квартира в пять комнат тебе от прадедушки досталась, знаменитого авиаконструктора Поливанова, про которого художественные фильмы снимали!

– Вот именно! – закричала Маня. – Вот то-то и оно, что все это художественный фильм, Катька! Инсценировка! И Володька им был нужен исключительно для подставы! Сразу! И адрес неправильный, и дом пустой, и труп на дорожке!.. Матерь Божья, как это все так запуталось, а?..

– Распутаем, – решительно сказала Катя и посмотрела на свою руку, которую только что держал Береговой.

– А я поняла, чем там воняет, – сообщила Поливанова и посмотрела на небо.

– Чем?

– Страхом. Я теперь знаю, как пахнет страх.

И они помолчали.

– Завтра нужно поехать в редакцию к Дэну, выяснить все про этот адрес. Кто его давал? Кто записывал? Если давала Лариса, значит, она как-то замешана.

– Кто такая Лариса?

– Пресс-секретарь Сергея, – объяснила Маня, потушила окурок, поискала глазами урну, не нашла и сунула его в задний карман джинсов. – Кстати, у нее длинные белые волосы.

– Господи.

– Вот именно. А я поеду подлизываться к участковому уполномоченному Анискину! На предмет осмотра машины и всякого такого. Ты сейчас домой?

Митрофанова почувствовала себя очень глупо.

– Я на фитнес, – призналась она. – Готовлюсь к весне.

– Здорово, – оценила Поливанова. – Приседаешь с утяжелением? Пятки вместе, носки врозь?

– Там тренер Анжела, – сообщила Катя скучным голосом. – Хороша, сил нет. А ноги какие! А руки! А мне короткое носить нельзя. У меня коленей нету. Сейчас ни у кого нету коленей.

– Не носи, – предложила писательница. – Ну, Бог в помощь!

– Пойдем со мной, а? Пойдем, Мань! Я тебе спортивный костюм выдам, у меня их два! Ты там что-нибудь смешное скажешь, а то я их всех боюсь, как огня! И стесняюсь очень. У меня лишнего весу аж целых… двенадцать килограммов!

– А у меня сто.

– Пойдем, Мань?

Но Поливанова отрицательно помотала головой.

Если бы она согласилась, ничего дальнейшего не случилось бы, и жизнь, должно быть, в очередной раз повернула бы в какую-нибудь совсем другую сторону!

Но сослагательных наклонений не бывает, это писательница Поливанова знала лучше всех!

Возле митрофановского «Купера», которым та очень гордилась, они расцеловались, и Поливанова двинула домой, где ее никто не ждал с ужином и разговорами, зато ждал компьютер с пустой открытой страницей, на которой она не могла написать ни одного слова. Маня заставляла себя об этом не думать.

Уже почти стемнело, только небо между домами было светлое, весеннее, живое, и ветви старых лип казались нарисованными тушью на акварельном фоне.

Маня кое-как втиснула машину в некое игольное ушко, по случайности оказавшееся свободным, осторожно выбралась, стараясь не задеть дверью соседний автомобиль, подслеповато полюбовалась липами и вошла в арку, на ходу доставая из портфеля ключи.

И тут вдруг что-то случилось.

Она почему-то упала плашмя прямо в лужу, и вода попала ей в рот, и она захлебнулась ею. Очки слетели, она стала шарить, чтобы их поднять, но чей-то тяжелый ботинок наступил ей на руку, очень больно. Она тоненько заскулила, стала подниматься на четвереньки, и неведомая сила рывком выдернула ее из лужи, зажала рот и нос – Маня замотала головой, – и что-то холодное уперлось ей в позвоночник.

– Не рыпайся, сучка, – это было сказано тихо и отчетливо. – Мы тебя не обидим. Давай шагай! Тащить, что ль, тебя, такую тушу!..

И она пошла, старательно переставляя ноги. В ушах у нее звенело и шуршало, как будто осыпалось стекло.

– Подъезд этот, а этаж третий. Я проверял! Ну, пошла, пошла!..

И она опять пошла.

Больше всего ее беспокоило, что эти двое в башмаках пачкают прадедушкин паркет! Паркет, который она очень любила и тщательно за ним ухаживала! Ползала с тряпкой, натирала лимонным воском, а на Пасху и на Рождество приглашался даже полотер – кажется, последний, оставшийся на свете! Он был низенький, круглый, усы торчком, как у моржа. Звали его Григорий Виссарионович. Он приходил, раскладывал орудия труда – щетки длинные и узкие, щетки короткие и широкие, щетки мягкие и круглые, войлоки и суконки для наведения окончательного блеска. Ворча себе под нос, он придирчиво оглядывал сначала свои орудия, и потом Манины паркеты, облачался в синий рабфаковский халат и берет с хвостиком, а потом начинал… творить!..

Григорий Виссарионович, как настоящий художник, прежде всего делал «набросок» будущей картины – он начинал со щеток, жестких и грубых, и вонючей белой мастики, похожей на клей. Он уверял хозяйку, что мастику варит сам – нынче такого товару днем с огнем не достать, а если кто хочет химией паркеты жечь, то это, конечно, дело хозяйское, но только благородные полы благородного подхода требуют. Обнаружив царапину, он страдальчески вздыхал, качал головой, снимал очки, перевязанные бечевкой, вызывал Маню на проработку. Очень строго поглядывая, он говорил, что ежели так с полом обращаться, то лучше везде линолеум настелить, и дело с концом. У Мани краснели уши – от стыда, что не уследила.

Потом он переходил к щеткам мягким и прозрачной полироли, которая воняла еще крепче. Мягкой щеткой он проходился легко, изящно, как хороший танцор на сцене, а уж завершалась работа суконками и кисточками из натуральных перьев. Полотер уверял, что только натуральное перо может придать паркету подобающий лоск и блеск.

По завершении священнодействия Маня поила его чаем. Григорий Виссарионович снимал халат и войлочные тапочки, оставался всегда в одних и тех же шерстяных носках – Маня иногда думала, что он прямо в них и родился! – аккуратно укладывал все в чемоданчик и усаживался основательно. Он пил непременно из блюдца, вприкуску и рассказывал, что на минувшей неделе его опять вызывали в Константиновский дворец в Стрельну – вот там полы так полы, есть где развернуться, одна беда, перепортить могут, никто не понимает, как такую красоту следует чистить. При этом он презрительно фыркал, крутил круглой головой и то и дело поглядывал на паркет – любовался результатами своего искусства!..

И вот теперь по этому самому паркету шаркают грязные, незнакомые, чудовищные ноги в тяжелых ботинках!..

От шока и боли в руке – наверное, там что-то сломалось, когда ботинок наступил ей на пальцы, – Маня думала только о том, как полотер станет ее ругать за то, что она… не уследила.

Один из напавших деловито запер дверь на все замки и попробовал, хорошенько ли заперта, а другой быстро обошел комнаты и вернулся.

Маня, скособочившись и держа левую руку на весу, как собака перебитую лапу, сидела на полосатой прадедушкиной оттоманке – эти двое ткнули ее на оттоманку, когда приволокли в квартиру.

– Ну, давай знакомиться, что ли! – весело сказал тот, что вернулся из обхода, и близко сунулся к Мане. Она подалась назад, стукнулась головой о стену, и он усмехнулся. – Тебя как звать-то?..

Маня смотрела в веселое чужое лицо, надвигавшееся на нее, и шевелила губами. Говорить она не могла.

– Немая, что ли?

– Да не-е! Говорливая, сам слышал. – Второй громко высморкался, поискал глазами и вытер пальцы о льняную занавесочку на двери в кабинет. – Слышь, ты! Чего молчишь?..

– Не пугай ее, Колян.

– Такая кого хочешь сама запугает! Она смелая! Смелая, а?!

В одну секунду, потеснив первого, он оказался рядом с Маней, выдохнул, молниеносно замахнулся, она отшатнулась, закрываясь руками, опять сильно стукнулась головой, но он не ударил – пошутил. И оба урода засмеялись, довольные.

У Мани по спине тек пот, попадал за ремень джинсов, и рубаха на спине вся взмокла.

– Ну чего? Хорошо сидим? Хорошо сидим, говорю!

– Не пугай ее, Колян. Толку не будет.

Тот вдруг обозлился.

– Да если бы не ты, паскуда, видал бы я суку эту в гробу! Все из-за тебя, урода!..

Маня поудобнее перехватила левую руку, которая все наливалась болью. Ей было так страшно, что она почти не могла дышать.

– Значит, так, – сказал тот, кого звали Коляном, подвигал носом, харкнул и плюнул на Манины ботинки. Она скосила глаза, чтоб не смотреть в его лицо. – Значит, заинька, ты сама нам сейчас все отдаешь, и мы уходим по-тихому. Ну, а если не отдаешь!..

Он разогнулся, помахал руками в разные стороны, как бы приготовляясь делать гимнастические упражнения, по-хозяйски огляделся, ни с того ни с сего пнул Манины ноги так, что она от неожиданности завалилась на спину.

– Костыли прибери, сучка!

И зашел в кабинет.

– Что тут есть-то хоть у тебя? Добра навалом! Навалом, говорю, добра нажила!.. Небось бабло по углам несчитаное распихано! Ничего, все найдем, чего сама не отдашь! А ты ведь все отдашь, заинька?

Примерившись, он взял со стола прадедушкину лампу с молочным абажуром, дернув, вырвал из розетки перевитый шнур, деловито оглядел со всех сторон и спросил весело:

– Ну что? Об башку твою разбить, чтоб в следующий раз было неповадно? Или… – Он огляделся и шарахнул лампой о каменный подоконник.

Молочный абажур брызнул в разные стороны, но половина его почему-то уцелела на металлическом круге, и Колян засмеялся от удовольствия.

– Ну, значит, и на башку осталось!

Он опять стремительно приблизился, тот, что был рядом с Маней, посторонился, как человек, который пропускает другого в автобусе, и половиной лампы ударил Маню Поливанову по голове.

Посыпались мелкие белые стеклышки. Они сыпались Мане на пальто, и ей казалось, что они не сыплются, а текут, как ручейки.

Она почему-то не умерла на месте, даже сознания не потеряла.

Она только смотрела, как по ее темному пальто льются мелкие белые осколки. Голове стало холодно и больно.

Лампу жалко, подумала она. Как же я теперь буду работать без лампы?..

– Колян, чего ты шумишь?!

– Да не, тут стены толстые!

– Смотри, а то она говорить не сможет!..

– Заставим!

Крошки стекла попали ей на губы и, должно быть, в рот, потому что Маня закашлялась и кашляла до тех пор, пока кто-то из них не ударил ее по спине. Она ткнулась носом в колени.

– Ну, начинаем разговор, – деловито сказал Колян и присел перед ней на корточки. – Сама отдашь или как?

– Чего отдавать-то? – прокашляла Маня.

В горле жгло так, что из глаз полились слезы. Она кое-как утерла их той рукой, что еще шевелилась. Она никак не могла вспомнить, левая это или правая, а ей казалось очень важным вспомнить.

– А чего тебе в той богадельне дали! Оно все равно не твое! Отдашь, и мы уйдем. Тихо-спокойно. Не отдашь, – улыбчивый Колян потрепал ее по щеке, – я тебе кишки на шею намотаю и за них повешу, а все равно найду.

– Лучше отдай, – посоветовал второй.

Он был не такой улыбчивый, как Колян, и Мане вдруг показалось, что она его где-то видела.

– Я отдам, – хрипло пообещала Маня Поливанова, бывшая писательница Покровская. – Только я не знаю что.

– А то, сука, что тебе Серый в карман сунул!

– В какой серый карман?

Колян хлопотливо всплеснул руками и задел Маню по носу так, что из него моментально хлынула кровь.

– Ай-ай-ай, – проговорил он с сочувствием, – это что ж такое делается. Это ж надо такому быть!..

Зажал Манин нос пальцами и дернул. Маня захрипела и стала валиться набок.

Он отпустил ее, пнул с досады и вытер руку о ее воротник.

– Да ладно те, Колян! Слышь, она по ходу не понимает.

– Так я объясняю! Я ведь объясняю, да, заинька? Где конвертик-то? Куда заныкала? Отдай дяде конвертик, будь хорошей девочкой!..

Маня хрипло и тяжело дышала.

Двое уродов переглянулись.

Колян достал с полки какую-то книгу, открыл, прочел название, старательно шевеля губами, фыркнул, закатил глаза презрительно и легонько постучал ею Маню по голове:

– Ты в богадельне книжной была? Где козлина этот чего-то тиснул? – Тут он вдруг рассвирепел. – У него в кармане стекляшек на сто лимонов, а он какое-то читалово тиснул! Шишлять собрался! – И тут он длинно выматерился и опять сплюнул. – Где хрусталики, лялька?

– Отдавай, и пойдем мы, – вступил второй. – По-тихому. Ты башку-то собери! Собери башку-то!

Вот где она его видела! В книжном магазине «Москва»! Он там что-то украл, и его поймали, а он убежал. Он тогда выволок Маню на тротуар и бросил.

Теперь бы понять, о чем они говорят.

Маня, опираясь на локти, кое-как подтянулась и села.

– Ну? Даешь раскладу?

– В книжном, – выговорила она, – вы были в книжном.

– Понесло его, козла, туда! – Колян опять всплеснул руками, Маня инстинктивно отшатнулась, и он расплылся от удовольствия. Ему нравилось ее пугать. Здоровенная кобылица, а вскидывается так потешно! – Читатель…дь!.. Его цирики пришпилили, он хрусталики-то и сбросил! Тебе в ширман. Ему с хрусталиками никак нельзя было оставаться!

– В карман тебе сунул, – объяснил второй. – Пока ты не врубилась!

– Ну? Где сверкальцы?

Маня соображала медленно, с трудом, и пот все тек по спине, и в голове звенело на все лады, но все же соображала.

Этот самый, которого зовут Серый, когда его задержали в магазине, прикрылся Маней. Охранники ничего не успели сделать. Он выволок ее на улицу, бросил и убежал. При этом он что-то такое сунул ей в карман на тот случай, если его все же задержат, и теперь именно это они ищут.

– Ну, давай, давай, говори, лялька!.. Где балахон, в котором ты в лавке тогда была?

– Балахон, – повторила Маня. – Балахон.

Жакет, от которого вот этот самый человек, что сидит сейчас перед ней на корточках в ее собственной квартире, оторвал воротник, когда волок ее по тротуару, Маня отдала тетушке. Викуся обещала посмотреть, можно ли его спасти. Викуся вообще мастерица на все руки, а жакет Маня обожает. Очень трудно купить черный маленький жакетик на шелковой подкладке, который годился бы и в пир, и в мир, и в добрые люди!..

Если они узнают, что жакет у Викуси, они поедут к ней и убьют.

Убьют Викусю, как, должно быть, и ее, Маню.

– Козлина вонючая, – скучным голосом сказал другу Колян, рассматривая Маню. – Возись теперь с сукой из-за тебя! За книжками его понесло! Читатель! В кармане брюлики, а он читалово стырил! Говори, где брюлики! Ну?!

– Я не знаю, – забормотала Маня лихорадочно и стала отползать от него по прадедушкиной оттоманке, стараясь забиться в угол. – Я не смотрела. Я в карманы не залезала! Я клянусь вам! Честно!

– Че ты лепишь?!

– Я правду говорю! Я жакет сняла и… и в химчистку сдала! – Она на самом деле ходила в химчистку, то ли вчера, то ли позавчера, вот и придумала на ходу. – Я же упала! И хотела, чтоб его почистили! А в карманы я не заглядывала даже!..

Она опять перехватила руку, которая висела, как плеть, и так, чтоб они не заметили, скрестила пальцы здоровой – на удачу.

В химчистках всегда проверяют карманы. И карманы, и подкладки.

Если бы она отнесла жакет чистить, все, что было в карманах, ей вернули бы. Если они об этом знают, значит, поймут, что она врет. Но вряд ли эти двое отдают свои вещи чистить!.. Вдруг повезет?.. Вдруг ей повезет?!

– Дура! – заорал тот, которого звали Коляном, и глаза у него налились кровью. – Какая, на хрен, химчистка!.. Что ты гонишь?..

– Не бесись, Колян. Ходила она в химчистку, это точно. Сам видел.

Колян изо всех сил пнул оттоманку, в ней что-то хрустнуло, должно быть, сломалась ножка, и книгой, которую он все еще держал в руке, опять ударил Маню изо всех сил.

Маня повалилась на бок, придавила сломанные пальцы. Боль, острая и горячая, проткнула руку сверху донизу, достала до бока, до сердца, которое, кажется, на минуту остановилось, потемнело в глазах.

И эта боль привела ее в чувство.

Нужно дышать, сказал кто-то у нее в голове, и ей почудилось, что это сказал Алекс. Нужно дышать. Вот так: раз-два, раз-два.

Она задышала и выпростала руку. Боль стала немного потише.

– И че теперь делать? – задумчиво спросил Серый. – Если камушки нашли, наверняка в ментуру стукнули.

– Убью тебя, паскуда! Все из-за тебя!

– А если б стукнули, менты бы сразу чухнулись и к ней первым делом сунулись! Может, и не нашли еще!

– Ты когда в химчистку гребаную ходила, сука?

– Ка… кажется, вчера.

– Вчера и ходила, Колян. Сам видел.

– Глаза тебе на жопу натянуть, чтоб ты чего другое видел! Где теперь хрусталики искать будем?

Серый подумал немного.

– Утром, как откроется, она пойдет и балахон заберет. Бог даст, найдутся камушки.

– Поняла, цыпочка?..

– Я поняла, – сказала Маня. – Я все сделаю.

– Ну, мы до утра у тебя перекантуемся. Приглашаешь в гости, а? Я тебя спрашиваю, в гости приглашаешь?..

В портфеле зазвонил мобильный телефон, радостно, уверенно, и никогда в жизни Маня так не радовалось обыкновенному телефонному звонку.

Пока звонит телефон и она его слышит, еще все можно изменить и поправить. Еще можно как-то спастись.

– Сиди и не рыпайся!

Замерев, все трое ждали, когда телефон перестанет звонить.

– Давай вставай, сука! Вставай и двигай в камбуз! Тоститься мы у тебя будем! Небось, гостей как следует принять не умеешь, так я тебя научу!

– Кончай гвалт, Колян!

– Еще поучи меня!..

Маня села прямо, крепко взялась целой, не сломанной рукой за оттоманку и свесила голову. Ее тошнило.

– Давай, пошла!..

Но встать она не могла.

Дыши, повторял кто-то у нее в голове.

Дыши вот так: раз-два, раз-два.

Телефон опять зазвонил.

– А, чтоб тебя!.. – Колян выдернул из-под оттоманки портфель и вывернул его на пол. Посыпались ручки, прокладки, зеркальце, крем для губ, записная книжка, права, ключи от машины и еще что-то, очень мирное и всегдашнее. Последним вывалился телефон.

Колян подобрал его и сунул в карман.

– Одна живешь?

Маня подняла на него глаза.

– Чего выставилась? Я спрашиваю, одна живешь?

– Одна, одна, – сказал из кухни Серый. – Я проверял.

– Вот и ладушки. Вот сегодня и тебе счастье привалило – такие гости!.. Слышь, Серый? Мы же хорошие гости?

Серый ничего не ответил, шуровал чем-то на кухне.

– Ты нас сейчас поить-кормить-ублажать будешь! Поняла? А утречком пойдем все вместе в эту твою чистку, заберем балахон, и, если, Бог даст, камушки на месте, распрощаемся мы с тобой до следующих встреч. Так что не рыпайся, сучка, и все будет хорошо. Жива останешься.

Телефон опять зазвонил, и по его трелям Маня поняла, что звонит Алекс.

– Прям все тебя хотят! Нарасхват ты у нас сегодня! – фыркнул Колян и вытащил трубку. – Ну, мы для тебя сегодня самые главные, да? Остальные подождут.

Он поискал глазами, увидел вазу с тюльпанами – Маня Поливанова всегда любила тюльпаны, – подкинул в руке смолкнувший телефон, хохотнул, вывалил цветы на пол и…

– Подождите, – хрипло сказала Маня. – Не надо телефон топить.

– А чего? Тебе позвонить надо? В службу спасения?

– Это мой любовник звонит, – она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. – Он француз, его зовут Алекс. Он только что прилетел.

– И чего теперь? Сильно чешется у тебя? Перетерпишь!

– Он сейчас приедет, – продолжала Маня. – Мы с ним так договорились.

…Позвони еще, мысленно умоляла она. Позвони, ты же упрям, как осел! Когда я не беру трубку, ты перезваниваешь по десять раз, я же так хорошо тебя знаю! Позвони. Позвони.

Телефон в руке у Коляна зазвонил, и мужик неожиданно вздрогнул.

– Это он, – снова заговорила Маня. – Видите, там написано – Алекс.

Колян посмотрел в телефонное окошечко.

– И че мне с того?

– Он приедет, – повторила Маня и молитвенно прижала руки к груди. – Он специально прилетел ко мне на свидание. Из Франции.

Телефон все звонил.

Серый вышел из кухни и остановился неподалеку.

– Он знает, что я дома. Мы так договаривались! Вы понимаете?..

– Да че тут непонятного-то, сучка? Или ты меня пугать решила? И чем? Тем, что он сюда явится? Ну и хрен с ним! Дверь-то все равно на замке!

– У него есть ключи.

– Твою мать!.. Сука недотраханная!..

Телефон умолк.

Серый подошел, и вдвоем с Коляном они уставились на трубку.

Маня, забыв про боль в руке, сидела, вытянувшись в струнку.

…Звони, просила она. Звони еще. Ты не понимаешь, почему я не беру трубку. То есть ты уверен, что я не беру ее из-за того, что мы, кажется, поссорились – матерь Божья, какая чепуха все эти ссоры! А я не беру ее потому, что на меня напали бандиты. Ты только звони не переставая, и, может быть, мне удастся спастись.

– Чего там, Колян?

– Какой-то Алекс наяривает. А сучка говорит, он приехать должен и шлюзы у него есть. Чего делать станем?

Телефон зазвонил.

– Вишь? Опять этот Алекс гребаный!

– Он из Франции прилетел, – продолжала Маня. Голос у нее окреп. – Да вы можете сообщения посмотреть! Там все написано! Я не вру!

Она рассчитывала на их тупость и еще на то, что просто так убивать неизвестного француза они вряд ли решатся. В конце концов, им нужны бриллианты, которые один из них сунул ей в карман, а вовсе не перестрелка или поножовщина в старом солидном доме в самом центре Москвы!.. Кроме того, им нужно, чтобы она пошла с ними в химчистку – они уверены, что жакет еще не чистили и камни по-прежнему в кармане, – значит, до утра она в любом случае должна дожить. Если у нее на глазах они убьют ее любовника, контролировать ее им будет сложно, а в химчистку она должна прийти на своих ногах.

Телефон опять смолк, и Колян стал нажимать кнопки – проверять сообщения, то есть делать то, что она ему сказала!..

Это хорошо. Это очень хорошо.

– Да там по-нашему ни одного слова нет!..

– Ну, он же француз! Он французский писатель!

У них с Алексом была такая игра – он писал ей сообщения по-французски, а она худо-бедно училась их читать.

– Слышь, Колян, если он так названивает, как пить дать, заявится!..

– И че?

– Да ни че, а до утра нам пересидеть спокойно надо!.. А там посмотрим. Нам главное, сверкальцы не упустить!

– Да ты уж упустил, козлина!..

– Да пошел ты!..

Телефон зазвонил. Маня перевела дыхание.

Серый вытащил у Коляна мобильник и сунул Мане.

– Скажи ему, чтоб не приезжал. Быстро, ну!..

Неизвестно, откуда у нее взялись силы, но она замотала головой и даже оттолкнула трубку здоровой рукой. Трубку, в которой был Алекс и надежда на спасение.

– Ты совсем оборзела, сука?! – Это Колян вступил. – Делай, чего тебе говорят! Скажи ему, что тебя дома нету!..

Телефон заливался и подрагивал у него в ладони.

– Скажи, что к подруге уехала! Ну, быстро!

И другой рукой прихватил Маню за горло.

– Он не поверит, – прохрипела она, косясь на трубку. – Мы два месяца… Он все время звонит… Он точно знает, что я его жду…

Во что бы то ни стало она должна добиться, чтобы они согласились на ее условия. Как только согласятся, она победит.

Матерь Божья, святые угодники, помогите!..

– Ну, придумай чего-нибудь, вы же, сучки, умеете сквозняк пустить! Или тебе надо, чтоб мы его тут… к батарее прикрутили?!

Телефон смолк.

Колян сунул его в карман и в один шаг оказался возле Мани. Маня подалась назад. Он дышал ей в лицо перегаром и еще чем-то отвратительным, и она зажмурилась и отвернулась.

– Значит, так. Щас он опять позвонит и ты ему скажешь, чтоб не приезжал. Придумаешь, что заболела. Хворалка у тебя открылась.

– Он знает, что я здорова. Мы сегодня с ним разговаривали. – Тут она решила, что пора начинать. – Не убивайте меня! Не убивайте! И его не убивайте, я с ним через дверь поговорю, скажу, чтоб уезжал!

– Ты за кого меня принимаешь, сучка драная?! Через дверь поговорит! Да он сюда мусоров сразу вызовет! Ты этого добиваешься?! Подставить нас решила? Кина насмотрелась?

– Не-ет, – Маня затрясла головой. – Не-ет! Я боюсь, боюсь!

– Сопли подбери! Щас позвонит, скажи, чтоб не приезжал! Ну, придумай чего-нибудь!.. Вы, бабы, всегда врете! Ты че? Честная такая?! Набрехать не можешь?

– Я могу, – Маня икнула от страха, и Колян брезгливо отодвинулся. – Только не знаю как…

– Тогда пускай едет, я его встречу ласково!

– Не-ет!.. Я скажу… скажу… – Она преданно заглянула Коляну в глаза. – Я скажу, что у дяди инфаркт случился, он при смерти, и я в Рязань уехала! Он же в Рязань не поедет, правда? Он же француз, он вообще не знает, где эта самая Рязань!..

Манин дядя умер несколько лет назад как раз от инфаркта, и она мысленно поблагодарила его за подсказку.

Телефон зазвонил. Колян вытащил его из кармана и сунул ей.

– Включай громкую связь! И чтоб ни одного лишнего слова, поняла? Убью.

Маня длинно всхлипнула и взяла трубку.

«Алекс» было написано в окошечке. Она на секунду прикрыла глаза.

– Только я по-французски буду говорить, – сказала она быстро, не дав им опомниться. – Он по-русски ничего, кроме «водка», не понимает!..

И нажала кнопку. Самое главное, чтоб он не успел сказать ни одного слова! Вообще ни одного.

Он и не успел.

Безбожно коверкая французские слова, она заговорила в динамик сразу очень быстро, уповая только на его сообразительность.

Он, конечно, всегда забывал документы, терял ключи, не помнил адресов, опаздывал на встречи, но соображал стремительно.

Колян с Серым придвинулись к самой трубке.

Когда Маня замолчала, Алекс выдал какую-то длинную фразу, которую она не поняла, но сделала вид, что поняла, и опять заговорила, но он перебил, и опять длинной фразой.

Эти двое сопели совсем рядом, и Мане все время хотелось оттолкнуть физиономию Серого.

Она договорила, Алекс помолчал секунду и попрощался.

Колян тут же нажал «отбой» и кинул мобильный в вазу, где раньше были тюльпаны. Вода плеснула через край, телефон булькнул и пошел ко дну.

– Вот и славненько! Развела лошару, а говорила, врать не умеет!.. Слышь, пойдем, пожрем чего-нибудь! Жрать охота, сил нет, а ночь дли-инная!.. У тебя есть пожрать?

– Есть, – сказала Маня. – Только вы мне руку сломали, я ею пошевелить не могу.

– А не в руке счастье! Ты когда с хахалем своим упражняешься, небось чем другим шевелишь!..

Тут он вдруг опять рассвирепел.

– Наши мужики тебе, стало быть, не подходят! Тебе, стало быть, иностранных подавай! А чего у них, у иностранных? Длиннее, что ли? Или толще? Я б тебе показал при случае!..

– Тихо ты, Колян!

– Да если б ты сверкалки не профукал, надрал бы я ей как следует! Всю жизнь бы помнила, как с иностранцами путаться!

– Пойдем пожрем лучше. Слышь, ты! – И он слегка пнул Маню в бок. – Иди на кухню! И чтоб я тебя видел все время.

– Серый, а у нее там компьютер! Порнуху поглядеть можно. Или в стрелялку сыграть! Пойду притащу.

И Колян, давя рассыпанные тюльпаны, ушел в кабинет, а Маня с трудом поднялась с оттоманки.

– В кухню иди, – хмуро сказал Серый. – Не трясись только! И блевать не вздумай. Мы не мокрушничаем, мы мирные. Не сдала б ты балахон в чистку, только б ты нас тут и видела!..

– Я же не знала.

– Иди, иди!..

Маня зашла в собственную кухню, где уже похозяйничал Серый – на столе были рассыпаны чай и макароны, как будто он в них что-то искал. Из холодильника повытащена еда, везде валяются куски и бумажки.

…Ну куски – ладно. Но зачем чай рассыпать?..

– Выпить есть?

Маня, приткнувшаяся на стул, подняла голову.

– Есть, но… в комнате. А в морозилке водка.

– В морозилке? – Серый фыркнул с удивлением, как будто она сказала что-то на редкость забавное, распахнул морозильник и присел перед ним на корточки. – Холодненькая, стало быть. Холодненькую мулявку уважаешь?

Маня пожала плечами.

– Тяпнешь за здоровье? – И он подкинул на ладони ледяную увесистую бутылку. – Или ты не пьешь? Не пьешь, не врешь, иностранцам даешь?

Маня баюкала свою руку.

…Анна Иосифовна сойдет с ума. Как она теперь будет писать, если рука у нее совсем не работает?!

…А если ее убьют? Анна Иосифовна не переживет. Такая потеря для издательства!..

Тут Маня вдруг улыбнулась.

…Меня не убьют. Никак нельзя, чтобы меня убили. Алекс будет огорчен, и у Анны Иосифовны потери!.. И Берегового никто не спасет, а он ни в чем не виноват.

– Хорошо живешь, – продолжал Серый. – Богато.

Он отвинтил пробку с водочного горлышка и выдрал ножом пластмассовый дозатор, через который полагалось наливать ее тонкой струйкой. Достал три стакана и налил почти до краев.

– Колян, ты где там? Давай накатим по маленькой.

Колян появился в дверях с ее, Маниным, ноутбуком в руке. Поливанова уставилась на ноутбук.

Там же… все. Вся жизнь.

Там ее романы, новые и старые, и фотографии с Камчатки, куда они в прошлом году летали с подругой Мариной Леденевой. На фотографиях горы, озера, закаты и медведи. И дневники, и письма!..

…И переписка с Алексом – на русском языке, а как же иначе!..

– Ну, за богатую жизнь!.. Чтоб у нас все, а нам за это ничего!..

Маня взяла стакан.

Водка была ледяная, и стакан замерз тоже, покрылся тонкой морозной пленкой, выскальзывал из пальцев.

Жадными длинными глотками уроды выпили водку, и Колян собрал в щепоть рассыпанный чай и зажевал им, Серый не стал.

– А ты чего? Давай-давай! Или ты только с иностранцами не брезгуешь?

Маня исподлобья посмотрела на них. Ну, хорошо же.

Она выпила водку точно так же, как они, длинными глотками, не отрываясь. И не стала закусывать.

– Здорова кобыла! – восхитился Колян.

Он сел так, чтоб Маня не могла выбраться из своего угла, вытянул ноги и пристроил на них ее ноутбук.

– Хорошо тому, кто в таких хоромах проживает! А взять меня! Я в общаге родился! Слева Зинка-мотористка с сыном дефективным, справа майор дядя Виталя. Как нажрется, так за всеми соседями давай с ножом бегать! Одного и пырнул по пьяни. Как же его звали?.. Он потом от белой горячки перекинулся, и Зинка судилась, чтоб комнату ей отдали. А дядя Виталя три года зону топтал, – Колян выловил из раскуроченной консервной банки щепоть зеленого горошка и отправил в рот. – А в подвале крысы стаями!.. Мы их ловили, бензином обливали и поджигали, так однажды чуть пожар не случился!

Серый ел молча, желваки на скулах у него ходили вверх-вниз, и двигались оттопыренные уши.

– А че? Нет больше водяры?

Маня покачала головой:

– Холодной нет.

Тут они оба заржали так, что Колян уронил ноутбук. Маня инстинктивно кинулась и подхватила. Колян пнул ее довольно сильно, но миролюбиво.

– Сиди, чего всполохнулась!.. Водка где?

– В буфете водка. – И Маня показала подбородком на буфет.

Серый поднялся и достал еще бутылку.

– А в комнате чего? Ты говорила, в комнате тоже чего-то есть!

– Там вино и виски, – Маня облизала губы. Она все время прислушивалась, в ушах сильно шумело, и очень неудобно было сидеть в пальто. Осколки разбитой лампы засыпались за шиворот, кололись и царапались там.

– Вона как! – удивился Колян. – Красиво живешь, лапуля! Водка, стало быть, тут, а вино, стало быть, там. Ну, оно и хорошо! Хорошо, что водка ближе!..

Серый опять подкинул на ладони бутылку – такая, должно быть, у него была привычка!..

Бутылка перевернулась в воздухе, сверкнула в электрическом свете, он поймал, и тут послышался какой-то тихий звук, шебуршание, двое парней повернулись – Мане показалось, что очень медленно, как в кино.

В ту же секунду в кухне оказались Алекс и Столетов, Серый упал, бутылка всхлипнула и разбилась, и Маня, вырвав у Коляна ноутбук, изо всех сил ударила его в висок металлическим краем.

Колян вытаращил глаза, стал подниматься, но не успел.

Стул из-под него вылетел, как будто сам по себе, чей-то кулак впечатался в его физиономию, он грохнулся навзничь во весь рост, растянулся посреди кухни, а сверху на нем оказался стул.

Все это произошло в одну секунду и очень тихо.

Совсем не как в кино!..

– Маня?

– Алекс, со мной все в порядке, – быстро сказала она. – Я жива, только испугалась очень.

Он двинул стул, потому что Колян на полу зашевелился. Тот затих, придавленный.

– Вылезай оттуда, – предложил ей Алекс.

– Я что-то не могу.

– Давай, давай. Вылезай.

Он потянул ее за руку, и Маня взвизгнула, в первый раз за этот вечер во весь голос.

– Что? Что?!

– Мне кажется, они мне руку сломали.

Кое-как, с трудом переступив через Коляна, она выбралась из своего угла и посмотрела Алексу в перепуганные глаза.

– Как же я теперь писать буду, а? Руку-то зачем было ломать?!

Она уткнулась в него горячим лицом и зарыдала…

Потом Маня позвонила Никоненко и сбивчиво рассказала о случившемся, и теперь по ее квартире ходили какие-то люди, громко переговаривались и топтали ее драгоценный паркет, и Маня так их любила вместе с их грязными ботинками!..

Она любила их ботинки, грубые голоса, их запах – дешевого табака, кожаных курток, улицы и незнакомых мужчин. Особенно запах!..

Никто не обращал на нее никакого внимания, и она была им за это благодарна.

До спальни, дверь в которую была закрыта, она шла целую вечность, и потом еще долго и сосредоточенно открывала дверь, которая все никак не поддавалась.

Алекс подошел и толкнул перед ней дверь. Маня ему улыбнулась.

Нужно попробовать снять с себя пальто и блузку, мокрую от пота. Некоторое время, стоя посреди спальни, она раздумывала, как бы это половчее сделать одной рукой, но так и не сообразила.

Потом оказалось, что пальто с нее куда-то поехало и снялось само собой. Она удивилась, что все так легко и прекрасно получилось, повернулась и оказалась нос к носу с Алексом.

Он бросил пальто на пол и стал расстегивать пуговицы на блузке. Маня стояла смирно и смотрела, как он расстегивает. Он стал тянуть блузку, но ее кисти застряли в манжетах. Он замычал, замотал головой – волосы упали на лицо, – попытался вытащить ее руку, не смог и, дернув, оторвал пуговицы.

– Зачем ты так? – укоризненно сказала Маня. – Не надо.

Он посмотрел ей в лицо.

С нее на сегодня достаточно… разрушений, подумал он. Ей уже хватит. Разрушений, унижений, сломанных пальцев, разбитых очков и порванных блузок!..

Вторую манжету он расстегивал долго, сжав зубы, но все-таки расстегнул. Потом принялся за джинсы.

Вся ее одежда была мятой, как будто она в ней спала, влажной, дурно пахнущей, в бурых пятнах крови и мелкой стеклянной крошке.

Руки у Алекса тряслись.

– У тебя вся спина в порезах.

– А?.. Это меня лампой по голове стукнули, и стекла за шиворот посыпались. Вот с этой стороны, посмотри. Видишь? Больно.

И Маня повернула голову, чтоб он посмотрел то место, куда ее ударили. Он посмотрел.

– Нужно чем-то помазать, что ли, – злобно выговорил Алекс и повернул ее спиной к себе. – Или в травмпункт.

Маня перепугалась.

– Зачем, я не хочу в пункт!.. Я не могу, не нужно никуда!

– Ты ненормальная?! В ране наверняка осталась какая-нибудь гадость! Стекло или ржавчина с твоей лампы…

– Алекс, – заныла Маня, – давай ты просто йодом помажешь, и все дела, а? Я не могу сейчас ни в какой пункт, зачем это надо, и у меня сил никаких нет все равно…

Он не останавливал ее. Он точно знал, что ехать все равно придется – чинить ее сломанную руку. Но ей можно пока об этом не говорить.

Он стянул с нее джинсы, она покорно переступила ногами, и куда-то делся. Пока Маня соображала, куда именно он мог деться, Алекс вернулся и повел ее в ванную.

– Можешь влезть?

Ванна у Мани была старинная, с высокими бортами и на выгнутых львиных лапах. Помещалась она прямо посреди ванной комнаты, и Алекс в прежние времена, пока еще не решил стать свободным, подолгу лежал в ней и рассматривал лепнину. В Маниной ванной была еще и лепнина!..

…Если б ты не решил от нее освободиться, все было бы по-другому! Жизнь пошла бы в другую сторону. Ты на пушечный выстрел не подпустил бы к ней этих уродов, которые ломали ей пальцы и били лампой по голове!

Но ты решил освободиться и оставил ее справляться, как она умеет. Ты не мужик. Ты совершенно свободная безмозглая бабочка-капустница. Теперь лети – в любом свободно выбранном направлении!..

Держась за бортик правой рукой, охая, голая Маня Поливанова кое-как перебралась в ванну, и Алекс стал лить горячую воду ей на спину и на голову.

– Может, ты сядешь?

Она покорно села. Белые пузырящиеся струи горячей воды били ей в лицо, попадали на губы, и она пила воду, казавшуюся сладкой.

Алекс открутил крышку с первой попавшейся банки с шампунем и щедро намылил ее короткие волосы. Он мылил, стараясь, чтобы пена не попадала ей в глаза, сердце у него бухало, и он думал только о том, что бросил Маню одну, потому что ему очень нужна была свобода.

Маня, нашарив шланг, направила струю себе в лицо. Оказывается, это такое счастье – помыться. Просто сидеть в ванне и поливать себя! Эта волшебная, чудесная, удивительная вода сейчас смоет все беды и унижения, и останется прежняя Маня, которая умела писать романы и радоваться жизни.

Алекс забрал у нее душ и стал смывать пену.

– Представляешь, – пожаловалась Маня, не открывая глаз, – я не могу написать ни одного слова, давно уже!.. Я даже не могу написать «настурция»!

– Ты все можешь, – сказал он странным голосом. – И при чем тут настурция?

– Ну, просто мне нравится слово.

– Как они разрешили тебе поговорить со мной? Уговорила?

– Обманула. Сказала, что ты француз и прилетел ко мне на любовное свидание. Сказала, что у тебя есть ключи и ты вот-вот нагрянешь. Мол, ты просто так не отстанешь. Они поверили, а дальше дело техники. И спасибо, что ты так рьяно названивал!

– Пожалуйста.

– В самом деле, Алекс! Если б тебе не пришло в голову трезвонить каждые пять минут, они бы ни за что не поверили, что ты такой настырный и у нас свидание! А они поверили и велели мне сказать, чтоб ты не приезжал.

Алекс вспомнил, как она говорила с ним по телефону на своем невозможном, чудовищном французском и он поначалу ничего не понял, а потом стал понимать.

Он стал понимать, и в голове у него вдруг прояснилось, и он аккуратно положил в холодильник, перед которым стоял, свои темные очки. И захлопнул дверцу.

И его жизнь повернула совсем в другую сторону. В который раз?..

– А почему ты приехал с этим… как его? – Тут она вытерла физиономию ладошкой и открыла глаза. – Представляешь, я забыла, как его зовут!

– Его зовут Денис Столетов.

– Точно! – обрадовалась она.

– Я приехал с ним, потому что мы договорились встретиться. Я хотел кое-что у него уточнить. Мы поговорили с тобой, я положил трубку, и он позвонил в дверь.

– Лучше бы ты милицию, то есть полицию, вызвал.

– Мне некогда было вызывать полицию. Вылезай.

Маня вылезла из ванны, и он завернул ее в полотенце.

Бедная моя, думал он, не переставая. Бедная моя девочка.

– А если бы ты с ними не справился?

– Маня.

– Нет, но двое мирных граждан, один писатель, а другой журналист, на двоих бандитов! А если бы они были вооружены и очень опасны?

– Маня.

– А если бы они стали в тебя стрелять?!

– Они не стали в меня стрелять. – Тут он вдруг рассердился – на нее, на себя и на жизнь, повернувшую в другую сторону! – Я знал, что их двое. Ты по телефону сказала, что заманишь их на кухню. У меня есть ключи. И я служил в армии! И Денис служил, я спросил у него по дороге.

– Что толку от вашей армии?

– От армии, может, и нет никакого толку, но мы были… готовы. А эти твои гопники – нет. Только и всего.

– Да вы, батенька, Джеймс Бонд, – радостно сказала голая Маня Поливанова, притянула Алекса к себе и обняла изо всех сил горячими мокрыми руками, левая кисть висела плетью. И поцеловала в щеку. – Спасибо тебе.

…Ничего хуже этого она не могла сказать и сделать!..

Только поблагодарить, вот так – искренне, дружески и голышом.

Нет, было еще что-то плохое, трудное, кажется, вчера, или в прошлом веке, или в прошлой жизни, она тогда тоже сказала что-то очень бодрым голосом, а потом еще потрепала его по плечу, а потом помахала рукой на прощание, но сейчас пережить ее «спасибо» он не смог.

Он сунул ей в руки полотенце и ушел.

Он дошел до двери спальни, за которой громко разговаривали и кто-то коротко хохотнул, потом все смолкло, и опять заговорили.

…Ты снова собираешься сбежать. Конечно, это ведь самое легкое! Ты не можешь на нее смотреть, тебя выворачивает наизнанку, когда ты просто представляешь, как эти двое били ее по голове, плевали в лицо и наступали ботинками на пальцы – на ее пальцы, которые ты так хорошо знаешь, длинные, нервные, без всякого маникюра. А уж представить ты себе можешь все, что угодно – ты же как-никак писатель! Тебя тошнит от одной мысли, что она осталась одна, без всякой надежды на спасение. Ты начинаешь шумно и коротко дышать, когда думаешь, как она боялась! Боялась, но все-таки придумала, как спастись, а ты все это время размышлял о свободе, варил кофе, скучным голосом назначал встречу Дэну, вспоминал давешний ресторан! Если бы тебе не втемяшилось в голову срочно позвонить ей и объяснить – опять что-то про свою свободу! – она бы так и сидела на кухне с уродами, которые издевались над ней, смеялись над ней и разворотили всю ее домашнюю, очень личную жизнь, даже в компьютер залезли, скоты!..

…Ты не можешь на нее смотреть, потому что соскучился по ней, как щенок, по ее телу, запаху, коже. По тайным местечкам, известным только тебе одному. И тебе стыдно за себя – ты должен жалеть ее, а ты ее хочешь!..

…Конечно, сейчас уйти – самое простое. Ты всегда так и делал: выходил, закрывал за собой дверь, и то, что оставалось у тебя за спиной, переставало существовать. Потом ты долго мусолил чувство вины, если хотелось мусолить, или переживал обиду, если хотелось переживать. В любом случае сразу за дверью для тебя начиналась свобода, а уж с чувством ли вины, нет ли – какая разница.

Так что вперед. Давай. В любом, свободно выбранном направлении, как безмозглая бабочка-капустница.

– А куда Поливанову дели? – громко спросили за дверью. – А?! Нет, я вас спрашиваю, где Поливанова?!

Алекс взялся за ручку.

Сейчас он выйдет и… и объяснит всем, где Поливанова.

И оглянулся.

Маня стояла в дверях ванной, держа полотенце здоровой рукой, и щурилась по сторонам, как крот, видимо, пыталась сообразить, где ее очки. Она всегда очень смешно щурилась.

В один шаг Алекс оказался рядом, обнял ее, и прижал, и сдавил, и сунул нос в мокрые растрепанные волосы.

– Я тебя люблю.

– Не плачь, Алекс.

– Я тебя люблю.

– Ты испугался за меня.

– Я тебя люблю.

Она бросила полотенце, на которое он наступил, и обняла его, опять изо всех сил. Она даже скулила, прижимаясь к нему, так ей хотелось, чтобы не осталось ничего от сегодняшнего вечера – ни звуков, ни запахов, ни воспоминаний, чтобы все место занял он, он один, и тогда все встанет на свои места!.. Спине, за которую он держал ее, было больно, и руке, которой она пыталась его обнимать, было больно тоже, но это оказалась какая-то целебная боль, как будто физическая могла прогнать или излечить душевную.

Мане Поливановой казалось, что могла.

Она откинула голову, близоруко посмотрела и убрала волосы с его физиономии.

– Когда ты в последний раз брился?

– Не знаю.

– Я уверена, что ты теперь перестанешь бриться. Тебе некогда бриться, ты же страдаешь!..

– Я страдаю, Маня.

Он тоже смотрел на нее, близко-близко, и поцеловал в губы, и она ответила ему сразу, как отвечала всегда, и стало горячо и трудно дышать, и ледяной застывший простор у него в голове дрогнул, развалился на куски, и они посыпались, посыпались, пылающие и обжигающие, как головешки.

Разве лед может гореть и превращаться в головешки?..

– Не плачь, Алекс. Ты меня спас. Мы спаслись. – И вдруг спросила серьезно: – Это ты?..

Он кивнул.

…Это я. Это совершенно точно я, и ничего лучше этого ты не могла у меня спросить!..

Они еще постояли, обнявшись, трогая друг друга, гладя и утешая без всяких слов, а потом в дверь все-таки постучали, хоть и деликатно.

– Я сейчас! – закричала Маня Алексу в ухо очень громко, но он не отшатнулся, а только крепче прижал ее к себе. – Я уже выхожу!..

Потом он натянул на нее какие-то невероятные трусики, состоявшие из узкой полоски кружев. Где-то совсем недавно он видел точно такие же, только никак не мог вспомнить, где именно.

Он должен вспомнить еще очень много всего, не только про полоску кружев, и все это рассказать Мане.

Ему так много нужно ей рассказать!..

– Алекс, что ты уставился на меня, мне стыдно.

– Самое время.

– Нет, правда! Не смотри.

– Матерь Божья, – пробормотал Алекс Шан-Гирей. – Святые угодники. Настурция!

Она засмеялась так счастливо, так по-детски, что он опять стал ее целовать, и тут опять постучали.

Кое-как он втиснул ее в джинсы и майку с надписью «Divided we’ll stand» и, подталкивая ее вперед, распахнул дверь.

– Поливанова, овца драная, я тебе сколько раз говорил – заведи охранника?!

Маня мешковато побежала и кинулась в объятия высокого, сердитого, громогласного человека. Алекс человека не знал и не понимал, почему Маня – его Маня! – кидается на него с объятиями.

– Игоречек, – заговорила писательница, преданно тараща глаза, – я не знала, что стану подпольным курьером по переноске и хранению похищенных драгоценностей!.. Я же не могла это предвидеть, Игоречек!

– Ранена?

– Где? А, на башке-то?.. Нет, пустяки! Царапина.

Тут они оба, и Маня, и высокий человек, захохотали так, что из кухни выглянул Дэн Столетов.

– Здрасти, – поздоровался он. – Я… того. Я даже не знаю, что сказать, Маня. Вы молодец, короче!..

– Дура она, а не молодец! – гаркнул высокий. – Вечно какие-то истории! Сидела бы дома, писала свою ахинею, а ее на приключения тянет!..

Этого Алекс совсем не мог вынести.

– Я прошу прощения, – начал он, очень тщательно выговаривая слова, – меня зовут Александр Шан-Гирей.

– Здоров, – высокий сунул ему руку, и Алекс машинально пожал. Рука была широкой и холодной. – Полковник Никоненко Игорь Владимирович. Старый друг овцы нашей.

Маня покивала – да, да, старый друг!..

– Это вы злодеев приструнили? Ничего приструнили, профессионально. – Здоровенный, стриженный по уставу, как будто вырубленный из дерева Никоненко сверху посмотрел на Алекса с его кудрями, ресницами и бледными щеками, вздохнул и спросил буднично: – Служил, что ли?..

Алекс кивнул.

– В спецподразделениях?

Алекс пожал плечами.

– Он писатель, – выдвинулась Маня. – Знаменитый. Он пишет книги, а не разбивает головой кирпичи.

– Ну-ну.

– А полковник Никоненко Игорь Владимирович на самом деле участковый уполномоченный Анискин, – объяснила Маня Алексу с удовольствием. – Он как начнет на тебя с тоской смотреть, как щеку рукой подопрет, как запоет песни про свою собаку Бурана, тогда ты знай, что это он участкового уполномоченного дает!..

– Нам бы присесть для разговору, Манюнечка, жаль моя! – сказал Никоненко. – Злодеи-то тебя где утюгом пытали? На кухне? Небось там не хочешь сидеть?

Странное дело. Он говорил как-то так, что на него вовсе не хотелось обижаться, и его нарочитая грубость, наоборот, казалась спасительной: так вправляют вывихнутый сустав – резкое движение, секундная боль, а потом полное умиротворение!

– Они в кухне раскидали все. И водку пили! – Маня повела плечом. – Там неуютно сидеть.

– Да я малость… убрал уже. Погляди.

Полковник подтолкнул ее, достал телефон, коротко поговорил и следом за Маней и Алексом вошел в кухню.

Там на самом деле было прибрано, а на подоконнике сидел Дэн Столетов. Он болтал ногой и смотрел во двор. Рядом стоял широкий стакан, налитый примерно до половины, и бутылка виски. Завидев полковника и Маню, Дэн с подоконника моментально соскочил и даже попытался спрятать бутылку за спину.

– Вот это дело, – заговорил Никоненко, – вот это правильно, когда молодое поколение на дорогих напитках произрастает, а не глушит, к примеру, в подъезде самопальную водяру! Это о том свидетельствует, что наши дети живут лучше отцов, уж по крайней мере правильнее них жизнь понимают! А если в плане культурного развития взять? А?..

– Вы извините меня, – пробормотал Дэн. – Я без спросу…

– А в плане культурного развития в наш век модернизации и компьютеризации через Всемирную сеть такое количество знаний можно получить, что писателю Горькому Алексею Максимовичу, создавшему книгу «Мои университеты», оно и не снилось даже в волшебных снах! А писателю Фурманову Дмитрию Андреевичу не виделось даже в смелых видениях!..

И полковник Никоненко, очень довольный собой, взял у Дэна из-за спины бутылку и стал разливать виски в подставленные Маней стаканы.

Алекс смотрел на него во все глаза.

– Рот закрой, – негромко и необидно приказал писателю Шан-Гирею полковник Никоненко. – А ты, парень, подсуетись насчет закуски. Лимонцу там, сырку, колбаски. У нас, видишь, хозяйка парализованная. Ну, будем здоровы!.. Манюня, жаль моя, дай бог тебе здоровья на долгие, как говорится, годы вперед! Ты же, сама того не зная не ведая, та-акое дело нам раскрутила, мама не горюй!

Он от души чокнулся с Алексом и спросил у Дэна душевно:

– Не горюет мама-то?

– Чья? – не понял Дэн.

– Твоя! Твоя мама не горюет? Ведешь себя хорошо?

– Хорошо веду!

– Молодца!

Из коридора заглянул какой-то человек:

– Понятых пригласили, Игорь Владимирович.

– Ну, посидят пускай. А прокуратура там чего?

– Вещдоки изымает.

– Ну, пускай изымает. Ты дверку-то прикрой пока, прикрой, Мишаня. Оно, конечно, все свои, но мало ли чего!.. Молодое-то поколение не при погонах, а мне с потерпевшей и со свидетелями пить не положено, и правильно, что не положено! Куда это годится, ежели все начнут с потерпевшими и со свидетелями пить!

Он махнул виски и пожевал лимон, сделав бессмысленные глаза.

– Ну, значит, так. Канал этот, по которому ворованные бриллианты шли, мы который месяц выпасаем, Манюня, а выпасти никак не можем. Там схема длинная, от Якутска до Москвы мильон посредников, концов не найдешь, а ты нашла! Потянется, говорю, теперь ниточка-то, потянется!.. – Он фыркнул и покрутил головой. – Понесло, на наше счастье, дурилку этого в книжный магазин! Чтец-декламатор, так его и разэдак! Он курьер бриллиантовый, а не удержался! Книгу спер! Ну, налей еще-то по одной, чего ты смотришь, парень?

Дэн проворно разлил виски.

– А бриллианты у Викуси забрали, ваше высокоблагородие? – спросила Маня.

– Изымаем.

– Небось перепугали ее, – озабоченно выговорила Маня. – Я, конечно, позвонила, когда ты сказал, что к ней тоже сейчас приедут, но…

– Все у ней в порядке, сиди спокойно. Я объяснил там, чтоб поделикатней. Ну, за нашу счастливую жизнь в рамках модернизации экономики! – Он опять махнул и закусил лимоном. – Так что ты молодец, Манюня! И вы, мужики, тоже молодцы. Все аккуратненько сделали. Однако вот вам совет мой – когда в следующий раз соберетесь причал штурмовать, звоните мне сначала! Мало ли какая артиллерия тут у них могла быть, может, пулемет М60 или еще чего похуже. Сами бы пострадали, и овцу мою угробили! – Он посмотрел на Маню с нежностью и объяснил: – Причал, стало быть, на преступном жаргоне означает притон. Ясно вам?

– Ясно. – Это Дэн сказал, как на уроке ответил.

– Ну и хорошо. А теперь, Манюня, проси, чего хочешь. Вот чего тебе в данный момент жизни не хватает для полного счастья, того и проси.

– Освободи Берегового.

– Нет.

Дэн встрепенулся и весь подался к полковнику:

– Это вы ведете Володькино дело, да?

Никоненко покосился на него.

– Володька не виноват! Я точно вам говорю, не виноват! Его кто-то по-крупному подставил, понимаете? Ну он же не кретин, чтобы убить, а потом самому приехать сдаваться, да еще с трупом! – горячился Столетов.

– Всяко бывает.

– Послушайте, товарищ полковник!..

– Дэн, называй его просто – ваше высокоблагородие! – предложила Маня.

Журналист Столетов отмахнулся:

– Он не виноват, ну говорю же! В этом разбираться надо! Во всех подробностях! И мы… мы добьемся честного и справедливого расследования, и все газеты про это напишут, и телеканалы покажут! Я уже всем позвонил, и энтэвэшникам тоже, а у них есть свой отдел журналистских расследований, и вы должны понимать, какой шум поднимется, если вмешаются журналисты!

– Кстати, – вставила Маня, – поднять шум – это как раз идея его высокоблагородия. Он мне сказал, что мы сможем выиграть время, если начнем шуметь.

Дэн как будто икнул негромко и замолчал.

– У Берегового в машине бумажка с адресом осталась, – сказала Маня. – Он говорит, на щитке прилеплена. Он бумажку с конверта содрал и на щиток прилепил. Улица в том же поселке, но не Сосновая, а Новая, так на бумажке написано, Береговой сказал. Это как раз то место, где он был и оставил журналы. Найди эту бумажку, Игорь. Узнай, чей дом по улице Новой, номер пять.

– Есть. Это можно.

– Узнай, не было ли в последнее время в том районе убийства девушки. Никаких примет не знаю, знаю только, что молодая и светловолосая. На голове рана.

– Есть.

Маня подумала немного.

– Больше ничего не могу сообразить. Я потом еще скажу, хорошо?

Полковник кивнул.

Алекс глотнул из стакана и произнес задумчиво:

– А ведь получается, что Владимир Береговой во всей этой истории вообще человек случайный. Журналы должен был везти Столетов, а не Береговой. Столетов хотя бы был знаком с Сергеем Балашовым! Сколько раз ты брал у него интервью, Дэн?

– Ну… пару раз брал. Мы на тусовках всяких встречались. Один раз даже вместе водку пили.

– То есть ты хочешь сказать, – задумчиво проговорил полковник, – что подставляли не Берегового, а Столетова, да? А Береговой чисто так, по ходу нарисовался!

Алекс кивнул:

– И в этом случае все получается логичней. Если бы труп в своем багажнике нашел Дэн, наверняка обнаружились бы и мотивы, которых сейчас нет. Еще мне бы хотелось знать, нет ли у вас чего-нибудь на помощницу Балашова Ларису… Как ее фамилия, Маня? – спросил Алекс.

– Фадеева, – подсказала та. – Да ладно, Алекс, она много лет с ним работала и очень его любила!

– Вот именно, – Алекс улыбнулся ей, и полковнику Никоненко, видавшему все на свете, понравилось, как он улыбнулся. – Собственно, только она его и любила. По крайней мере, мне так показалось. Значит, могла и убить.

– А чего у нас на нее может быть, если она под судом-следствием не состояла? Или ты тоже сериалов насмотрелся? Ох, люблю я сериалы, – оживился полковник, – вот ужином меня не корми, дай сериал поглядеть! Бывает, приеду домой, моя полковница мне разносолов разных наставит, настоек по графинчикам разольет, а я ей – нет! Ни за что! И – сериал смотреть! А та-а-ам! – Полковник схватился рукой за щеку. – А там как только подозреваемый в сортире пукнет, сразу невесть откуда появляется сотрудник с колбой и воздух собирает, а потом его на компьютере с тем воздухом сличают, который на месте преступления был зафиксирован! И по молекулам, значит, определяют, был подозреваемый на том самом месте или же это поклеп и поношение! А еще люблю, когда там, в сериале-то, один другому говорит: «Пробей по базе»! Ну, это в каждой серии обязательный номер, когда по базе пробивают! А в этой базе чего только нету! Ну вот чего душа твоя захочет! Полное собрание сочинений! Вот пробивают по базе бабку-тузиху, которая в зоопарке вахтершей последние сорок годков состоит. И все на нее есть: и когда родилась, и когда крестилась, и на ком женилась, и как карьеру делала подкупами и посулами, и как дослужилась до вахтерши, и что сынок у нее никчемный наркоман и ветеринар! Все прописано, как в Конституции Российской Федерации!

Полковник передохнул немного и знаком велел Дэну налить еще виски. Дэн проворно налил.

– А еще про тайгу люблю смотреть! Вот про тайгу особенно мне нравится, и сильно люблю я, как там злодеи золото моют, а потом под елкой зарывают, а честный милиционер обратно отрывает! А в это время супругу его, милиционера-то, непременно в публичный дом сдают! Ее уж обязательно надо сдать, как и по базе пробить, без этого сериал – не сериал!.. Вот приходит супруга, скажем, в библиотеку на работу устраиваться. И не замечает она по простоте своей душевной и чистоте ангельской, что в библиотеке этой почему-то читатели все в отдельных кабинетах, голые, а книги им девушки разносят в корсетах и колготках в дырочку, а на стенах вместо портретов писателей картинки похабные развешаны, и еще плетки и кожаные ошейники! А по коридору беспременно кого-нибудь за волосы волокут. Но супруга этого не замечает и уверена, что в библиотеке только так все и бывает устроено! А потом оказывается, – тут Никоненко округлил глаза и понизил голос, – что это не библиотека, а бордель!..

– Прекрати, ваше высокоблагородие, – попросила Маня Поливанова. – Мне смеяться больно.

– Так вот никаких таких баз данных у нас нету, – совершенно обычным тоном продолжал полковник, – и по молекулам я тебе определить ничего не могу. Чего искать-то, ты точно знаешь?

– Деньги, – сказал Алекс. – Лариса Фадеева десять лет работала с Сергеем Балашовым. Наверняка был и черный нал, и налоговые проверки, и что-нибудь в этом роде. Может, большие суммы пропадали.

– Деньги! – фыркнул полковник. – Ну, это тебе не молекулы, это мы поищем. А если ты прав и труп должны были на этого повесить, – он кивнул на Столетова, – нужно к нему на работу ехать и там аккуратненько оглядеться, что к чему.

– Это понятно, – помедлив, согласился Алекс. – Еще мне надо знать, был ли Балашов женат на своей нынешней подруге. Зовут ее Даша, фамилию я не знаю. И откуда она взялась. Если бы какие-нибудь фотографии найти, и давние и недавние.

– Я найду, – пообещал Дэн. – Это просто.

– Зачем тебе ее фотографии? – спросила Маня. – Любоваться на них станешь?

– Я хочу знать, брюнетка она или блондинка. Ну, скажем так, от природы.

В кухонную дверь опять постучали и просунулась голова:

– Игорь Владимирович!

– Иду-иду, Мишаня! И ты со мной давай, жаль моя! Я там лекаря вызвал, чтоб тебе в больницу не ехать. Он сейчас твое копытце забинтует, гипс наложит, укольчик вкатит! Хотя, по мне, лучше бы тебя к кровати привязать и не отвязывать! – Он вдруг хлопнул Алекса по плечу. – Слушай, парень! Ты или привяжи ее к кровати, или охранника найми толкового! В следующий раз костей не соберем!..

Открыв глаза, Маня Поливанова уставилась в потолок, очень высокий и очень белый. В центре лепной розетки красовалась белая люстра на цепях, и Мане показалось, что она качается.

Поливанова поморгала.

Люстра перестала качаться.

…Что со мной? Сон? Игра воображения?.. Странные видения?..

Она опять посмотрела на люстру – вроде нет, не качается. Ну, и слава богу.

…Что это было?.. Какие-то бандиты, бриллианты, удар по голове, рассыпанные под ногами тюльпаны, водка залпом, а потом Алекс – почему-то с Дэном Столетовым!.. А потом еще Никоненко и врач, перевязавший ей пальцы.

Точно! Пальцы! Как же она теперь станет писать?!

Маня подняла левую руку и посмотрела на белые, твердые, замотанные бинтом растопыренные палки. Такими культяпками по клавиатуре уж точно не постучишь!..

Так значит, все это было на самом деле! Никаких видений и игры воображения!..

Она села в постели, и в голове у нее словно заново разбилась вчерашняя прадедушкина лампа. Маня застонала тихонько.

Больно. Очень больно.

Она посидела немного и осторожно скосила глаза. Никого. В постели она одна. Но, кажется, засыпая, она прижималась к Алексу, и он пел ей песенку про лису, которая бежала лесочком.

…Бежала лесочком лиса с кузовочком. А что в кузовочке? Лесные грибочки. Грибочки-груздочки для сына, для дочки.

Маня улыбнулась. Совершенно точно, он ей пел.

Придерживая голову рукой, чтоб не отвалилась, Маня подвинулась к краю кровати и осторожно слезла. Очень хочется пить, просто ужасно.

И еще хочется… не пить, а наоборот.

Она сунула ноги в шлепанцы и зашаркала в сторону ванной. У нее на пути на полу валялись джинсы, и она долго не могла понять, как их обойти.

– Зачем ты встала?

Маня, не отпуская голову, подбородком показала на дверь. В голове что-то брякнуло и покатилось.

Алекс подошел, обнял ее и довел до места.

– Сама справишься?

– С ума сошел?

Потом она некоторое время рассматривала себя в зеркале. Ничего особенно страшного там не отражалось. Конечно, на виске заметны ссадина и синяк, уже налившийся чернотой. В середине синяка было больно и как будто мягко, она понажимала. Всякий раз, когда она нажимала, голову, словно обручем, опоясывало болью. Странно. Ничего не должно быть мягкого, там же одни кости! Под глазами круги, да и черт с ними. Просто ей понадобятся очки с темными стеклами, у нее таких полно.

Еще… Она повернулась и, сосредоточенно сопя, попыталась рассмотреть себя сзади. В голове опять стало больно и захотелось закрыть глаза. На спине мелкие порезы, довольно много. Придется какое-то время спать на животе.

…Матерь Божья, о чем я думаю?! Это все не имеет никакого значения! Меня сюда, в ванную, только что привел Алекс! Мне ничего не приснилось и не привиделось! Он меня спас, остался со мной и ночью пел про лису! Он все-таки вернулся ко мне из Парижа и пел колыбельную!

– Маня? Как ты там?

– Прекрасно, – отозвалась Поливанова хрипло, но бодро.

Это он! В самом деле он!

Она вывалилась из ванной, чуть не стукнув его по носу. Все это время он торчал под дверью, что ли?..

Она с разгону обняла его, пристроила подбородок на плечо и замерла.

– Ну что?

– Вот так бы стоять всю оставшуюся жизнь, – призналась Маня. – И хорошо. А то, – она подняла голову, – очень болит. А если потрясти…

– Не надо трясти! И приготовься, дальше будет еще хуже.

– Откуда ты знаешь?

Он взял ее за затылок и уложил обратно на плечо.

– Оттуда, что меня тоже когда-то били.

– Меня не били, – возразила Маня и улыбнулась. – Меня стукнули.

Он был в джинсах и без рубахи, и Маня, сообразив, что этим можно воспользоваться, засунула ладонь ему в штаны и погладила там, куда сумела достать.

– Маня.

– М-м-м?

– Что я должен теперь делать?

Она пожала плечами, но гладить не перестала.

Если б он знал только, как постыдно, ужасно и несовместимо с женским достоинством она по нему соскучилась!..

– Маня. Я тебя прошу.

– Ты пел песенку про лису? Или мне приснилось?

Он вздохнул и прижал ее покрепче. Может, если прижать очень крепко, она не сможет шевелиться? И перестанет его… трогать?

– Я пел тебе песенку про лису, – сказал он с отчаянием, потому что стало только хуже. Теперь она вся прижималась к нему, голая, теплая, растрепанная. Он повернул голову и поцеловал ее в висок, туда, где болело.

– Как хорошо, что ты… – она хотела сказать «вернулся» и в последний момент передумала. Все-таки она до конца не уверена, вернулся ли он, и Алекс это понял.

Он всегда понимал ее не то что с полуслова, но и вообще без всяких слов.

…Она не верит тебе и правильно делает. Она сомневается в тебе, и так будет продолжаться еще долго, если не всегда.

Полгода назад ей бы и в голову не пришло сомневаться!

Ты сам этого хотел – свобода, свобода мерещилась тебе, какая-то неслыханная, небывалая!.. Ведь так не бывает, чтоб человек был свободен… как мустанг в степи или бабочка-капустница!

Ты же писатель! Почему ты не понял этого раньше – ну, хотя бы на один день? Если б понял, она сейчас не сомневалась бы в тебе.

Он еще раз поцеловал ее в висок вполне отеческим поцелуем, погладил по голове и отстранился.

Маня смотрела на него близорукими глазами, очень серьезно.

Он прятался, отворачивался, отводил взгляд. Не нужно, чтобы она видела его таким… слабым.

– Пижаму или халат? Давай я тебе помогу.

– Ты меня с кем-то путаешь, Алекс, – сказала она грустно. – Я не ношу ни пижам, ни халатов.

Катя, громко дыша, качала железную палку, к которой тросами были привязаны толстые железные пластины – это называлось выжимать груз. Пот тек по лбу и скатывался за ухо. Время от времени она пыталась его вытирать, но ладонь тоже была совершенно мокрой. Живот как-то на редкость некрасиво выпячивался – горой.

– И р-р-раз! – выкрикивала время от времени тренер Анжела, которая пританцовывала рядом с Митрофановой. – И два! Медленней, медленней! Работайте медленней! Приветик, Анечка! Чмоки! И тр-ри! Еще медленнее! Не забываем, что на вдохе максимальную нагрузку даем!.. И р-раз!..Терпим, терпим!

Митрофанова терпела изо всех сил.

Когда силы кончились, она села на узкой клеенчатой лавке и свесила голову. Дышать не получалось совсем, а ноги сами по себе продолжали двигаться, как бы выжимая груз.

– Ничего-ничего! – весело проговорила Анжела. – У нас еще два подхода, а потом дорожка, и на сегодня все!..

Митрофанова кивнула, не глядя на нее. А чего на нее глядеть-то? Анжела была хорошенькая, гладкая, смуглая, совершенная во всех местах, где только женщине требовалось совершенство! Она каждый день меняла свои спортивные наряды, появлялась то шортах, то в облегающих брючках, то в блестящих комбинезонах, то в купальниках, и Митрофанова тайно и страстно мечтала стать когда-нибудь такой же прекрасной и уверенной, гарцевать, высоко вздымая безупречные загорелые бедра – просто так, от избытка энергии, и чувствовать себя в купальнике не студнем, завернутым в полиэтилен, а прекрасной красавицей!..

Что-то Маня не отвечает на звонки. Вчера Митрофанова ей звонила-звонила, телефон был выключен, и сегодня с утра тоже.

Должно быть, страдает по своему Алексу Шан-Гирею и совершенно забыла думать о том, что Владимира Берегового нужно спасать.

Впрочем, в вопросах спасения кого бы то ни было Маня Поливанова, писательница Покровская, всегда была номером один. Одно слово – святая.

Перетерпев пытку на тренажере, Катя двинулась к беговой дорожке. Вернее, не сама двинулась, а ноги понесли, она даже пару раз споткнулась.

– Ну, сейчас самый простой режим, – приговаривала Анжела, накручивая таймер, – просто для релаксации.

Бежать для того, чтоб расслабиться – вот этого Митрофанова совсем не могла понять.

Откровенно говоря, в непростом, но очень важном, а главное, модном деле, которое именовалось «здоровый образ жизни», она многого не могла понять!..

Вот например, в этом фитнес-клубе, недешевом и хорошо оборудованном всякими дьявольскими орудиями, потело, сопело и кашляло сразу несколько десятков человек. Все они переходили от одного пыточного станка к другому, и Катя точно знала, что ложится лицом вниз на ту же самую лавку, где только что лежал бледный юноша – потел, сопел и кашлял! Столь близкое, почти интимное соседство с юношей и прочими спортсменами оздоравливает или все же нет, вот чего Митрофанова никак не могда понять.

А пыль? Анжела все напирала на то, что после упражнений митрофановские легкие раскрываются и начинают потреблять воздух втрое активней, – а пыль с десятков и сотен метров ковролина в этом самом клубе кто-нибудь чистит? Или активные митрофановские легкие втрое активней потребляют химическую ковролиновую взвесь?

А раздевалки? Нет, понятное дело, на них экономят и правильно делают, но там всего две лавки, на которых за день перебывает, должно быть, сотня задниц, – эти лавки соответствуют представлениям о гигиене и здоровом образе жизни?..

Непонятно, непонятно!..

Дорожка ехала, Митрофанова тяжело бежала, отдуваясь и смахивая со лба пот.

Ничего, ничего! Зато к весне она будет готова! Мышцы рук исправить никак не удастся, зато, может, удастся исправить живот и бока – они совсем неприличные.

Живот и бока будут исправлены, и она купит себе летнее платье, сарафан и открытые туфли! Конечно, на «среднем каблуке» – она не носит высокие – или вообще без каблука, но это все неважно. Она явится на работу в новом платье и открытых туфлях, и там, в издательстве, все упадут замертво от такой ее красоты.

Никто не упадет замертво. Никому она не нужна. Может, только Анна Иосифовна скажет восторженно: «Боже, какая ты хорошенькая, Катюша!» Для всех остальных она заместитель генерального директора, стерва и сука – ей это по должности положено! – требовательный начальник, скучнейшая баба!

И лишнего весу двенадцать килограммов.

Нет, уже одиннадцать восемьсот. Она продвигается к вожделенному похудению прямо-таки семимильными – нет, нет, двухсотграммовыми! – шагами!

– Доброе утро!

Митрофанова с трудом, контролируя себя, чтобы не упасть, повернулась.

На соседний тренажер всходил загорелый монолитный красавец в белых шортах и свободной майке. Митрофанова уже знала, что его зовут Олег и он тренируется чуть не каждый день.

Оно и видно.

– Доброе, – пропыхтела Митрофанова.

Ну и что?.. Может, она не так хороша, как Анжела, но зато сделала карьеру, да еще какую!.. Зато у нее в подчинении двести человек, и она прекрасно с ними управляется! И издательство «Алфавит» процветает – благодаря и ее усилиям тоже!

Красавец настроил свой тренажер так, что тот даже завыл от натуги, пристроил на пластмассовую рукоятку полотенце и побежал легко и красиво.

Митрофанова уставилась в пол.

…Все эти красивые, загорелые, спортивные мужчины не для тебя. У них свои женщины, такие же загорелые и красивые, им под стать. Этот человек, каким бы он ни был, не имеет к тебе отношения. Не может иметь.

Когда ее тренажер наконец-то запищал, поехал медленнее и остановился, Митрофанова с трудом слезла и поплелась в раздевалку.

– До послезавтра! – вслед ей прокричала веселая Анжела. Она приплясывала в своем ярко-бирюзовом трико рядом с ее давешним соседом, который все бежал. – Я вас жду.

– Прекрасно, – себе под нос пробормотала Митрофанова, – это просто прекрасно, что ты меня ждешь.

Красная, распаренная после душа, облаченная в деловой серый костюм, в котором ей было жарко, неловко и везде кололось, она присела на шаткий стульчик в кафетерии, где предлагалась «здоровая пища» – неотъемлемая часть «здорового образа жизни», и попросила минеральную воду со льдом.

– Льда нету, – объявила девушка за стойкой.

Она была тоже в трико, только красном, блестящие волосы собраны в хвост, во рту жвачка – на конвейере, что ли, их собирают по одной схеме?..

– Уже уходите?

Митрофанова подняла глаза.

Олег усаживался за соседний столик и улыбался ей. Митрофанова тоже улыбнулась, довольно глупо, как ей показалось.

– Да, мне на работу!

– Почему вы сегодня с утра? Вы же обычно по вечерам.

«Обычно»! Она приезжала-то сюда всего два раза, сегодня третий. Выходит, он ее заметил?..

От этой мысли Митрофанова пришла в смятение.

– Вечером никак не получается, у меня дела.

Он кивнул, потягивая из стакана какую-то странную жидкость, не иначе протеиновый коктейль.

– А я каждый день занимаюсь. Если пропускаю, чувствую себя старой развалиной, – тут он улыбнулся, как бы посмеиваясь над тем, что его можно принять за старую развалину. – А здесь побегаешь, попрыгаешь – и сразу сил больше. Для новых свершений. А?..

– Что? – Митрофанова была занята мыслями о том, что он ее заметил, и от беседы отвлеклась немного.

– Тренировки добавляют сил, – объяснил Олег, – правда?

Катя, у которой эти самые тренировки силы только отнимали, согласилась, что чистая правда.

– Где вы работаете?

– В издательстве «Алфавит». – И не удержалась: – Я заместитель генерального директора.

Он сделал изумленное лицо – просто чтоб ее порадовать.

По ней за версту было видно, что она заместитель генерального. Ошибки быть не могло. Забавная тетка, смешная такая. Впрочем, мордашка славная, свежая, и грудь – он попытался прикинуть – не меньше четвертого размера!.. Олегу нравились… грудастые.

Два-три комплимента, пригласить на кофе и непременно что-нибудь умное припасти для беседы – книгу Януса Вишневского, отлично! Только не «Одиночество в сети», это банально, а что-нибудь менее известное. «Бикини» вполне сойдет. Никаких усилий, и груди четвертого размера – он опять посмотрел – окажутся в его полном распоряжении.

Ему нравилось обводить вокруг пальца баб, которым казалось, что они умные. Это гораздо забавнее, чем иметь дур, с ними совсем скучно.

Он поднялся, она проводила его глазами – ну конечно! Все вы предсказуемые, как финал телевизионной программы. В финале всегда прогноз погоды.

– До встречи, – он улыбнулся, возле глаз собрались морщинки. – Надеюсь, еще увидимся.

Митрофанова тоже улыбнулась и допила воду.

Что такое?.. Этот красавец-мужчина пытается с ней флиртовать?! Даже несмотря на то, что видел ее на беговой дорожке – красную, лохматую, трясущуюся, как студень на тарелке?..

Моментально взбодрившись, Митрофанова подхватила баул с одеждой и полотенцем и грациозно – так ей, по крайней мере, казалось – стала пробираться к выходу.

А что? Разве она не может понравиться? Конечно, может! Нужно только сменить дурацкий безразмерный костюм, который она вечно застегивает до горла, на что-нибудь более… интересное. Конечно, бирюзовое трико ни при чем, но нужно будет поискать нечто подходящее лично ей, что подчеркнет ее индивидуальность!..

У нее же есть индивидуальность!

В прекрасном настроении – нет, все-таки «здоровый образ жизни» отличная штука! – она забралась в машину и с наслаждением послушала, как урчит мотор. В его урчании, тихом, но многообещающем, была какая-то сексуальность. Как в Олеге.

Все у нее правильно! Машина урчит, на заднем сиденье спортивная сумка, еще очень рано, а она уже едет на работу!.. И на завтрак была прохладная минеральная вода без газа, и не съедено ни одного бутерброда с колбасой или круассана! Вот это настоящая жизнь!..

В издательстве было пустынно и тихо, еще никто не явился, и Митрофанова решила, что отныне всегда будет приходить раньше всех – чтобы поработать на свободе.

Она разобрала все бумаги, посмотрела сводки, изучила макеты обложек.

Эти обложки дались ей потом и кровью! Писательница Светлана Попова – псевдоним Евдокия Валуа, – хоть и писала истории про возвышенную любовь, была дамой склочной, въедливой, мелочной и скандальной. Каждую обложку приходилось согласовывать по тридцать раз, хотя чего там согласовывать, тираж всего семь тысяч!

– Тираж не имеет никакого значения, – наставляла в таких случаях Анна Иосифовна. – Все, что выпускает наше издательство, должно быть самого лучшего качества! Если автора не устраивает обложка, значит, нужно переделать именно обложку, а не автора!

И обложку переделывали, но Попова-Валуа все равно была недовольна. А в последнее время ей взбрело в голову соревноваться с Донцовой – ну все в соответствии с классикой жанра, когда жене инженера Щукина не давала покоя дочь Вандербильда с ее мехами и бриллиантами! Попова-Валуа забрала себе в голову, что ей рукой подать до донцовских тиражей, нужно только активней налегать на рекламу. На рекламу налегли, но до тиражей решительно не дотягивали. Тратить деньги впустую даже для того, чтоб утешить писательницу, не было никого смысла, и рекламные бюджеты сократили до обычных, и Валуа теперь то и дело билась в истерике и грозилась со скандалом уйти в другое издательство.

Анна Иосифовна терпеть не могла скандалов и на днях даже намекнула Кате, что писательницу вполне можно… отпустить, лишь бы не скандалила.

Митрофанова посмотрела макеты и решила, что переделывать еще раз не имеет смысла. И впрямь можно отпустить автора!..

Постепенно в коридоре за распахнутой дверью началось движение, зазвучали голоса, загудел принтер – огромная машина, выдававшая сброшюрованные рукописи. Эта машина Кате страшно нравилась – как гудит, как пахнет!

Ей вообще очень нравилась ее работа.

Прибежал курьер, принес газеты. Митрофанова потянулась в кресле, предвкушая удовольствие от газет и кофе, подумала, не закурить ли, но вспомнила Олега и решила, что не станет. Он наверняка не курит и терпеть не может курящих женщин!.. А ей хотелось ему… нравиться. И что тут такого?

Она мечтательно нарисовала на листочке колокольчик и зайчика, улыбнулась – весна, утро и жизнь прекрасна! – прилепила листочек на монитор и потянула к себе стопку газет и журналов.

Они все были полны сообщений об убийстве Сергея Балашова – портреты, портреты в траурных рамках, фотографии машины, интервью с представителями «компетентных органов».

Солнце померкло. Весна потеряла всякий смысл.

Очень быстро она перекопала всю стопку, просматривала и бросала на пол. Фамилия Берегового не упоминалась, но было сказано, что по горячим следам убийца задержан, хвала этим самым органам с их компетентностью!.. В одном месте промелькнул «Алфавит», вроде бы, по неподтвержденным пока данным, убийца работает именно в этом издательстве.

Митрофанова застонала.

А что сейчас творится в Интернете, страшно подумать!.. Там наверняка менее осторожны, а если так, значит, причастность «Алфавита» уже обсуждается вовсю.

Катя схватилась за телефон, набрала Поливанову и, заслышав, что «аппарат абонента выключен», бросила трубку.

Немного подумав, она позвонила Алексу Шан-Гирею. Вдруг он знает, что с Поливановой? Раздались бодрые гудки, но никто не ответил.

Больше звонить было некому.

Митрофанова поднялась и стала ходить, наступая на разбросанные газеты, в которых так определенно и ясно было напечатано, что «убийца задержан».

Но Береговой не убийца!..

Полковник Никоненко сказал, что шум в прессе позволит выиграть какое-то время, но сейчас ей казалось, что это чушь, чушь!.. Шум еще больше все запутает и заставит поверить в виновность Берегового, а это неправильно, невозможно!..

Зазвонил телефон. Митрофанова втянула голову в плечи.

Анна Иосифовна? Открыла Интернет, прочитала про то, что убийца связан с «Алфавитом», и теперь при смерти и требует объяснений?..

Слава богу, звонил мобильный, а не рабочий.

– Кать, – позвал из трубки совершенно незнакомый голос, – привет, это Дэн Столетов. Слушай, я Алексу дозвониться не могу, а он меня вчера просил нарыть информацию про подругу Балашова. Так я нарыл!.. И там, знаешь, много интересного. Если он объявится, попроси его мне позвонить, ладно?

Должно быть, от неожиданности Митрофанова, заместитель генерального директора, выпалила:

– Дэн, газеты вышли.

– Я знаю, – сказал он с досадой. – Слава богу, про Володьку ничего нет.

– Зато про «Алфавит» есть!

– Да и пес с ним! Как там Маня? Ничего? Очухалась?

Митрофанова, которой казалось, что журналист Столетов, друг Владимира Берегового, с кем-то ее перепутал и разговаривает сейчас вовсе не с ней, села на первый попавшийся стул.

– Маня? – спросила она осторожно. – А что с Маней?

– А ты не знаешь? – удивился Дэн. – Слушай, это целая история, детектив можно писать! Нет, ты правда не знаешь?..

Митрофанова рассердилась.

Дэн Столетов не может иметь к Мане Поливановой никакого отношения и знать о ней тоже ничего не может и не должен! Маня, как и Шан-Гирей, да и Береговой, пожалуй, – это собственность если не лично ее, Митрофановой, то уж по крайней мере издательства «Алфавит»! Это ее, Катина, жизнь, ее территория. Чужие здесь не ходят.

– Денис, – сказала она специальным сержантским тоном, – если вам известно что-то о Марине Покровской…

– Да я тебе сейчас все расскажу, не злись, – перебил Дэн.

Рассказывал он лихо, без лишних подробностей, но как-то так, что Митрофановой стало казаться, что она все видит своими глазами – должно быть, он и впрямь хороший журналист, этот Денис Столетов!

– …Когда мы уезжали, Алекс ее чаем поил, это уж совсем ночь была! Сначала всякое следствие уехало, потом прокуратура, или наоборот, потом этот полковник!.. Ну, который речи все время произносит и притворяется дурачком, а на самом деле он…

– Профессионал и умница, – подсказала Митрофанова очень тихо, утратив все сержантские интонации. – Так Маня говорит.

– А теперь ни один телефон не отвечает! Ни у нее, ни у него.

– Я сейчас поеду к ней. Я же не знала!..

Дэн помолчал, а потом распорядился:

– Если поедешь, позвони мне оттуда. Мне с Алексом во как нужно поговорить!

И положил трубку.

Митрофанова посмотрела на смолкнувший телефон.

Происходит что-то невероятное, невозможное!.. Нет, должно быть, возможное, раз уж оно все же происходит, но еще вчера ничего такого не могло с ними случиться! Когда жизнь повернула в другую сторону и стала выписывать пируэты и выделывать кульбиты?! Когда Береговой нашел труп? Когда Маня поняла, что больше не может написать ни слова, и все, что творится сейчас вокруг, – это просто сюжет ее нового романа, который она с блеском напишет? Когда Алекс вернулся из Парижа, и оказалось, что вернулся какой-то другой человек, не тот, которого они знали, а Маня еще и любила?..

Оторвавшись от созерцания телефона, Митрофанова выпрямила спину и оглянулась по сторонам, словно впервые оказавшись в таком интересном месте.

Вот ее стол, заваленный бумагами, макетами, папками и книгами. Открытый ноутбук с прилепленным рисунком зайчика – символом весны и некого легкомыслия, на которое ее потянуло нынешним утром. Вот кресло, удобное, кожаное, с высокой спинкой, как бы подтверждающей высоту положения того, кто в нем сидит. Вот кофейная машина на специальной тумбочке – и тумбочку, и машину подарила Кате Анна Иосифовна к дню рождения, поэтому и то, и другое было просто превосходным. Тумбочка работы какого-то художника по стеклу, а машина немецкая, варившая необыкновенно вкусный кофе! Окно, выходящее на Москву, – очень много крыш, сталинских домов, грязного снега, автомобилей, очень мало деревьев и неба. Вдоль светлой стены три стула. На одном из них сидел Александр Шан-Гирей, когда в первый раз пришел к ней в кабинет, и она тогда подумала, что он ненормальный. Он все время ронял то сумку, то куртку, нагибался, возился, шарил по полу, пристраивал найденное обратно на колени и ронял снова, волосы падали на лицо, и даже руки тряслись – должно быть, оттого, что он неврастеник!..

Впрочем, тогда Митрофанова еще не знала, что он неврастеник, и вообще ничего о нем не знала, и даже предположить не могла, что он – «писатель номер один» и особенная «находка»!

…Нужно уезжать, пока генеральная директриса не вызвала ее и не стала задавать вопросы. Бежать прямо сейчас, сию минуту!..

Первый раз в жизни Екатерина Митрофанова убегала с работы, как двоечник из опостылевшей школы!

Она мигом собралась, оглядела кабинет, засунула в сумку папку с бумагами от Канторовича – их следовало разобрать, и непременно сегодня, вытащила из шкафа пальто и почему-то на цыпочках побежала к двери. Вернулась, оторвала от монитора листочек с зайцем, нарисованным шариковой ручкой, смяла и выбросила в корзину.

Никто не должен знать, что Екатерина Митрофанова рисует зайцев!..

Машины Анны Иосифовны на стоянке еще не было, следовательно, воспрепятствовать побегу никто не мог. Но, выехав за шлагбаум, Митрофанова повернула не направо, как ей было нужно, а налево, во дворы, на всякий случай, чтоб уж точно не встретиться с директрисой!..

Ехала она долго. Утренний транспортный коллапс, плавно переходящий в дневной, а потом в вечерний, уже был в разгаре. Машины на всех магистралях или стояли мертво, или двигались со скоростью пять километров в час. Двигатели чадили. Небо хмурилось. Какая долгая, холодная, неулыбчивая весна в этом году!..

В новостях, помимо общемировых ужасов, еще сообщалось об ужасах отечественных. В Питере съехавший с крыши снег придавил пенсионера. В Челябинске прорвало теплоцентраль, и полгорода залито кипятком, а еще полгорода осталось без отопления. В Москве убит Сергей Балашов, знаменитый телевизионный ведущий.

Митрофанова постукивала по рулю рукой в перчатке, переключала кнопки радиостанций, заглядывала в сумку, опускала козырек и смотрелась в зеркало – в общем, делала кучу лишних движений.

Про Балашова говорили с преувеличенным сожалением. Так всегда говорят… вслед.

Оказывается, все его программы имели необыкновенный рейтинг, даже самые неудачные. Оказывается, когда-то он был лучшим корреспондентом в «Новостях», и его даже хотели за это наградить, но почему-то не наградили. Оказывается, он широко занимался благотворительностью, но об этом никто не знал. Оказывается, он собирался кого-то разоблачить, но не успел. А еще он намеревался написать серию книг о телевидении, но внезапная смерть нарушила его планы.

И так далее, и тому подобное.

И про «особый контроль» прокуратуры было сказано, и о том, что сообщество журналистов и телевизионщиков собирается обратиться к президенту с каким-то там воззванием, как будто воззвание могло что-то изменить!..

К Покровке, где жила Маня, Митрофанова уже совершенно измучилась, и от новостей, и от движения, и от беспокойства.

Дверь ей открыл Алекс.

– Что с Маней?! – заорала Катя.

Он посторонился, пропуская ее.

Она ворвалась и огляделась, как бы в поисках следов разрушений. Никаких следов и никаких разрушений.

– Алекс, где Маня?!

У него был странный вид, смущенный, что ли?..

– Я здесь, Кать!

Поливанова показалась в глубине коридора, от пола до потолка уставленного книжными полками, на фоне которых даже рослая Маня казалась маленькой и хрупкой.

Все в этой квартире было громадным – буфеты, диваны, обеденный стол человек на сорок! Даже потолки были чересчур высокими – чтобы рассмотреть лепнину, приходилось закидывать голову. Здесь когда-то жил Манин прадед, знаменитый авиаконструктор Поливанов, друживший с Сикорским и Чаплыгиным, и каким-то чудом квартира уцелела, не погибла в революциях и войнах, а досталась Мане.

Митрофанова не понимала, в чем тут дело, но эта квартира очень шла писательнице Покровской!.. Громогласная Маня в очках, джинсах и странных майках не могла бы жить ни в каком другом месте.

– Ты чего приперлась? – спросила вежливая и хорошо воспитанная писательница, приближаясь. – Я не хотела тебе говорить, так и знала, что переполошишься, как кура! Со мной все отлично!

– Я вижу, – согласилась Катя, рассматривая ее перебинтованную руку.

Она стянула с плеч пальто, хотела привычно кинуть его на полосатую оттоманку, но тут писательница с криком:

– Не-ет! – ринулась к ней и пальто отобрала.

Митрофанова несколько оторопела.

– Ты что, Маня?!

– Алекс, забери пальто.

Он подошел и забрал.

– Анне уже настучала? – осведомилась Поливанова и покосилась на оттоманку. – Доложила, что я при смерти?

«Придется все менять. Придется менять обивку и сломанные ножки. Или выбросить ее совсем, что ли?..» – подумала она.

– Никому и ничего я не докладывала! – возмутилась Катя. – Мне позвонил Столетов и рассказал, что с тобой беда. И я приехала!..

– Молодец, – непонятно похвалила Поливанова.

Ни за что она не станет выбрасывать оттоманку! Ей лет сто или сто пятьдесят, наверняка и не такое переживала! Переживет и на этот раз.

Рассматривая Поливанову, которая рассматривала оттоманку, Катя вдруг догадалась:

– Я не вовремя, что ли? – и посмотрела на Алекса. Тот кивнул. – Ну, я тогда сейчас уйду, прошу прощения, что так получилось…

– Ой, все, хватит! – перебила ее Маня с досадой. – Все в порядке, ты очень вовремя. Мы просто разговаривали… о жизни. Но мы еще успеем!

– А вдруг не успеем? – Это Алекс спросил, и они обе на него посмотрели.

У него был недовольный вид – именно недовольный, а не смущенный. Он стоял бледный, почти зеленый, под глазами чернота. Длинные волосы лезли в лицо, и он то и дело мотал головой, откидывая их.

Митрофанова вздохнула. Такой трудный человек. Трудный, странный, иногда неприятный. Влюбиться бы Мане в простого, хорошего парня, на щеках румянец, в плечах косая сажень!.. А она влюбилась… в писателя.

– Вот что, Катя, – сказал писатель, подумав. – Это очень хорошо, что вы приехали. О жизни мы, наверное, в самом деле успеем потом договорить, а сейчас отвезите меня в поселок «Барские угодья» на улицу Новую, дом номер пять. Мне самому не добраться.

– Алекс, зачем ты туда собрался?! – тут же встряла Маня. – Мы даже не знаем, кто там живет.

– Никоненко обещал узнать.

– Но ведь пока не узнал!

Он подошел к Мане, потянул за майку и поцеловал в губы. Посмотрел в лицо и ушел по коридору в прихожую.

Митрофанова с Поливановой уставились друг на друга.

– Манечка, расскажи мне, что случилось! Я ничего толком не поняла! Кто на тебя напал, зачем?! Как они оказались у тебя в квартире? Ты что, их пустила?

– С ума сошла?

– Расскажи, Манечка!

– Расскажу, – согласилась Поливанова. – Потом. Сейчас у меня сил нет. И вообще!..

Она тоже пошла по коридору, только в сторону кухни, и говорила теперь издалека. Митрофанова, помедлив, двинулась за ней.

– У меня по всем приметам непременно должен случиться посттравматический психоз! Он всегда случается! И мне понадобится специалист по стрессам из МЧС! Хочешь чаю?

– Самый лучший специалист по твоим стрессам – это я, – объявил Алекс, появляясь на пороге. – Поедемте, Катя?

– Она даже чаю не попила! – возмутилась Маня.

– Вы хотите чаю?

Митрофанова, которая хотела чаю, бутербродов, утешать Маню, слушать про Алекса и рассказывать про того мужика из спортзала, а ехать никуда не хотела, моментально сказала, что ей ничего не нужно и она готова.

Маня пожала плечами. Ей тоже не хотелось, чтобы все вот так взяли и уехали!.. Ей хотелось разговоров, утешений, на диване полежать, ручку под щечку, и чтоб Алекс сидел рядом, жалел ее и гладил по голове. Ей хотелось, чтобы он был рядом и пел ей песенку про лису – это же так важно и замечательно!..

– Позвони мне, – тусклым голосом попросила она то ли Катю, то ли Алекса.

Оба кивнули.

В машине они почти не разговаривали – Алекс думал или дремал, непонятно, а Катя слишком мало его знала, чтобы приставать с расспросами. Слишком мало знала и побаивалась.

Когда с горем пополам они выехали на Ленинградку – утренний транспортный коллапс потихоньку сменялся дневным, – Алекс вдруг спохватился, что нужен пропуск.

Он долго и бестолково искал телефон, рылся в карманах, в сумке и снова в карманах и в конце концов попросил Митрофанову позвонить ему – чтобы определить местонахождение мобильника по звуку.

Она позвонила, они стали прислушиваться. Телефон грянул из «бардачка». Алекс ничуть не смутился.

…Как такого можно любить, думала Митрофанова, косясь на него. Заботиться о нем, печалиться, отчаиваться?! Он же ненормальный!.. Как с ним можно разговаривать, если кажется, что ему все известно наперед, и он постоянно размышляет о своем, и очень быстро начинает скучать, и даже не дает себе труда скрывать это? Как можно его любить, если он толком не знает, на какой улице расположено родное издательство – а он не знает! – зато наизусть помнит Сумарокова?! Как можно с ним спать, ужинать, делить… быт, если он вообще не понимает, что такое быт?! Он кладет телефон в «бардачок» в чужой машине, потом ищет его по всем карманам, зато искусно решает всякие головоломки, не имеющие к жизни никакого отношения?!

– Какой номер у вашей машины? – спросил Алекс, не отрываясь от телефона.

Митрофанова назвала номер и потом три раза поправляла, потому что он никак не мог правильно повторить все цифры, и в конце концов сама запуталась. Невозможный, ужасный человек!

Бедная Маня.

– Лариса закажет нам пропуск, – сообщил он, когда с таким непосильным делом, как номер, было покончено. – Лариса – это помощник Сергея Балашова.

Катя кивнула.

– Я попробую зайти, а вам, наверное, лучше подождать в машине, – подумав, продолжал Алекс. – Я не знаю, что там за люди и впустят ли меня.

– А зачем мы тогда едем?

Он улыбнулся и откинул волосы с лица. Жест был очень красивым, как в кино.

– Ну, мы надеемся на лучшее.

– Дэн просил позвонить, – вдруг вспомнила Митрофанова. – Он что-то нашел про подругу Сергея Балашова. Сказал, что вы его просили!

Но звонить уже было некогда, машина медленно ползла по поселку. Вот и знакомая персона, то ли Самсон, то ли Нептун, а вот и «дамский клуб»! Несколько нянек под липами трясли и катали туда-сюда коляски с младенцами.

– Какая здесь красота, – мечтательно сказала Митрофанова. – Я имею в виду, за городом! Я всю жизнь хотела жить в собственном доме. А тут так чудесно, и ехать близко!..

Алекс кивнул. Ему стало смешно.

Маня Поливанова сказала, что общежитие и ужас. Катя Митрофанова сказала, что красота и загород.

Как интересно.

– Смотрите, вон дом пять.

«Купер», которым Митрофанова так гордилась, остановился возле затейливой литой решетки с виноградными гроздьями и чугунными оленьими мордами по обе стороны ворот. Алекс некоторое время изучал решетку, потом вздохнул и выбрался из салона.

Улица Новая была, по всей видимости, в полном соответствии с названием относительно новой, застраивалась в последнюю очередь. Участок справа обнесен строительным забором, но никакого шума стройки не слышно, а участок слева вовсе не огорожен. Кругом вывороченный многотонными грузовиками песок, разъезженные колеи, в которых стоит вода, и в глубине возвышается серая бетонная громадина, явно не достроенная и уж точно необитаемая. Позади – Алекс оглянулся, – плотно придвинувшись к границе участков, дремлет лес, мокрый, весенний, темный.

Должно быть, летом от комаров спасенья нет, подумал Алекс рассеянно.

– Ну, что там? – Митрофанова стояла возле машины, и вид у нее был тревожно-любопытный.

Не ответив, он пошел к калитке, такой же затейливой, в завитушках и гроздьях чугунного литья, поискал кнопку звонка и надавил.

Кнопка безнадежно провалилась в переговорное устройство, и моментально стало понятно, что домофон не работает. Алекс нажал еще раз.

Тишина. Только в весеннем лесу ошалелым голосом кричит какая-то одинокая птаха.

Алекс толкнул калитку, которая легко поддалась, ступил на дорожку и негромко велел Митрофановой оставаться на месте.

Снег на желтой плитке давно растаял, а лужи образовались такие, что до дома придется или лезть по сугробам, или брести по щиколотку в воде. Алекс решил, что по сугробам лучше, и неловко влез на бордюр. В ботинки моментально набился снег.

…Простыну, заболею, буду лежать с грелкой и читать романы, а Маня станет за мной ухаживать, жалеть, подавать чай и молоко с медом.

…Маня не может ухаживать!.. У Мани сломаны пальцы, порезы на спине, и еще она заявила сегодня, что ее непременно должен хватить посттравматический синдром. Все наоборот. Сейчас я должен ухаживать за Маней. Пока я ходил на свидание, раздумывал о свободе и искал свое «я», Маня попала в беду. Мне даже в голову не приходило, что она тоже может попасть в беду, а она попала, оставшись совсем одна. То есть без меня.

И тут он вдруг остановился, пораженный очень простой и очень понятной мыслью. Он застыл в сугробе, не дойдя до высокого крыльца шагов десять.

Раньше – до Мани – он только и делал, что болел. Тот человек, кто был когда-то никем, у которого украли роман да еще и обвинили во всех смертных грехах – это все происходило совсем недавно! – требовал бесконечного внимания окружающих. Ему то и дело нужны были подтверждения в том, что он все еще существует. Он болел, капризничал, и разлад с окружающим миром – единственное, где он мог существовать, – казался ему совершенно естественным. Боль, неудобство, изломанность, «я тоскую, как Блок», и только так правильно и возможно. А еще он всерьез считал, что «чем хуже, тем лучше»!.. Только бездари не страдают поминутно!.. Что за жизнь без страданий? Скверно было то, что страдания приходилось выдумывать, а выдуманные тем и отличаются от настоящих, что не закаляют душу, а лишь опустошают ее, заставляют работать вхолостую, уставать, болеть!..

А потом Маня вернула его ему самому, и все изменилось. Он с трудом припомнил, когда лежал в температурном ознобе в последний раз. Просто в какой-то момент это стало ему неинтересно, потому что появилась Маня, вернувшая ему свободу.

Свободу?..

Некоторое время назад он был абсолютно уверен, что нет у него никакой свободы и он должен за нее бороться – с Маней.

Алекс потряс головой, в которой окончательно и бесповоротно перепутавшиеся свобода и несвобода переругивались друг с другом за место в его жизни, оглянулся на Митрофанову и махнул ей рукой – этот простой жест вернул его к действительности, и он полез по подтаявшим сугробам дальше к крыльцу.

Да уж. Нелегко. Нелегко.

Оступаясь и проваливаясь в снег, думая о Мане, огрызаясь на свободу с несвободой, он добрался до ступенек, потопал мокрыми ботинками и позвонил.

Почему-то он был уверен, что этот звонок не отзовется, и сильно вздрогнул, когда в глубине дома грянули переливы – очень громко. Потом все стихло и стало слышно давешнюю ошалелую птицу, и еще с крыши по-весеннему бодро и звонко капало.

Алекс нажал еще раз, точно зная, что дом необитаем. Впрочем, это было сразу понятно – вряд ли хозяева, какими бы они ни были, станут лазать к крыльцу по сугробам или брести по щиколотку в воде!.. Если бы здесь жили, снег наверняка убирали б.

Снег, подумал Алекс. Снег почти растаял, конечно, но стоит попробовать!..

Он сбежал с крыльца, шагнул в рыхлый и влажный сугроб и побрел к забору прямо по целине. За ним оставались глубокие следы, сразу же наполнявшиеся водой.

Алекс брел и смотрел себе под ноги и по сторонам, как охотничья собака, вынюхивающая куропатку.

– Алекс! – прокричала от забора Митрофанова. – Что вы делаете?! Идите по дорожке!

Алекс, не поднимая головы, махнул на нее рукой – замолчи, не до тебя сейчас.

С этой стороны участка ничего не было, он выбрался на плитку и зашлепал по талой воде обратно к крыльцу, и снова полез в сугроб, только уже с другой стороны.

Нет, совершенно точно, он ненормальный, подумала Митрофанова, наблюдая за ним. Бедная Маня!..

Нет, не может быть, чтобы ничего не осталось, подумал Алекс, и это нужно найти! Как пить дать, я заболею, несмотря на все высокие материи.

Он лазал по снегу довольно долго, и Митрофановой надоели его акробатические упражнения. Она повернулась и стала смотреть на дорогу вдоль улицы Новой. Она волновалась, что приедут хозяева и застукают незнакомых людей на собственном участке! И вызовут полицию. И грянет новый скандал. Митрофанова терпеть не могла скандалов.

Как-то там Береговой в грязном свитере, словно с чужого плеча? Как его мама, к которой непременно надо будет заехать и наврать, что командировка ее сына в Анадырь затягивается! И еще спортивный костюм непременно нужен, чтобы поразить воображение загорелого красавца Олега, который только сегодня утром…

– Катя, – вдруг негромко позвал знаменитый писатель из сугроба.

Она вздрогнула, уронила сигарету и оглянулась. Теперь он стоял в снегу на коленях – Господи, Боже мой! – и водил носом по ноздреватой подтаявшей горке.

– У нас есть какой-нибудь пакет?

Митрофанова подбежала к калитке и распахнула ее.

– Не ходите сюда! Принесите мне пакет.

– Какой… пакет?

– Любой. Полиэтиленовый.

Катя вернулась к машине, открыла багажник и стала копаться.

Какой еще пакет, а?.. Зачем ему пакет? Где она возьмет его?!

Впрочем, пакетов оказалось сколько угодно. Аккуратная Митрофанова все свои вещи для фитнеса, будь он неладен, складывала именно в пакеты! Она вытряхнула полотенце прямо в багажник и опять побежала к калитке.

– Бросьте мне его. Не надо сюда лезть.

– Он не долетит.

Александр Шан-Гирей даже замычал негромко от раздражения.

– Слепите снежок. Суньте его в пакет. Киньте мне. Понятно?

Вот чего еще Митрофанова терпеть не могла, так это мужского шовинизма!.. Этот представитель так называемого «сильного пола» вообще не имел права ни на какое, даже самое крохотное, чувство превосходства! Он не мог запомнить три цифры, ничего не видел, даже машину не умел водить, но тем не менее давал ей указания!.. В прежней жизни, еще не повернувшей невесть в какую сторону, Митрофанова ни за что на свете не стала бы выполнять его указаний.

А теперь пришлось.

Она сделала, как ей было велено, пакет не долетел, конечно, плюхнулся неподалеку, и Алекс, чертыхнувшись, полез за ним.

Катя никогда раньше не слышала, чтобы он чертыхался!..

И любопытство, любопытство ее разбирало!..

Он, конечно, шовинист, чего она терпеть не может, и вообще ненормальный, но что он там нашел, в этом самом снегу?!

Она твердо решила, что спрашивать ни за что не станет. Не станет, и все тут, хоть бы он нашел там сокровища Трои вместе с Троянским конем!

Алекс Шан-Гирей аккуратно сгребал в пакет… снег.

Она не станет спрашивать!

– Алекс, что вы там нашли?!

– Краску, – отозвался он почти весело. – Как я и предполагал.

И стал выбираться из сугроба.

– Краску? – пробормотала пораженная Митрофанова, которая была уверена, что там пистолет. – Какую краску?..

– Красную. – Он выбрался, хотел потопать ногами, чтоб вытряхнуть снег из ботинок, понял, что стоит в воде, и сунул пакет Митрофановой в прорезь между завитушками и виноградными листьями.

– Держите. – Катя приняла пакет. – Я сейчас.

Шлепая по лужам, он почти побежал к дому, но на крыльцо подниматься не стал, двинулся вдоль стены, остановился у высокого окна, примерился, взялся за подоконник, подтянулся и начал что-то внимательно изучать.

Спрыгнул и перешел к следующему окну.

Ни за что не буду спрашивать! Ну его к черту! Какую-то краску он нашел и отдал ей «держать», как будто пуделю вручил поноску! Не буду, и все тут!

– Алекс, что вы делаете?!

Он махнул рукой и скрылся за домом.

Митрофанова с независимым видом пожала плечами.

Нет, он, конечно, знаменитый писатель, что и говорить, но странный, тяжелый, неправильный человек. Бедная Маня.

Она еще посмотрела вдоль улицы, не едет ли кто – никто не ехал, – открыла пакет и уставилась на снег.

Снег как снег, дикость какая!..

Алекса не было видно, он, видимо, прыгал на окна там, за домом, и Катя поковыряла снег пальцем.

Внутри он оказался красным – на самом деле краска! – и она вспомнила, как в детском саду воспитательница Надежда Федоровна замораживала разноцветные ледышки, а потом развешивала их на кустиках. В формочки в виде звездочек и треугольников наливали подкрашенную гуашью воду, оставляли на морозе, и утром получались волшебные штуки, сверкавшие на солнце ледяным разноцветным блеском. Маленькой Кате они очень нравились.

Она еще поковыряла снег, а потом посмотрела на палец и зачем-то его понюхала.

– Я думаю, что это или грим, или самая обыкновенная краска из баллончика, – сказал Шан-Гирей очень близко. Она чуть не выронила мешок. – Поедемте, Катя.

Алекс сильно промок, джинсы почти до ремня были темными от влаги. Кое-где на них налипли иголки и прошлогодние березовые почки, похожие на мелких жуков.

– Объясните мне, что все это значит, – ефрейторским тоном потребовала Митрофанова. – Прямо сейчас. Какой грим?! Какой баллончик?! И зачем вы скакали на окна?

– Прямо сейчас я хочу вернуться в машину. – Он попытался отряхнуть джинсы, оттянул штанины и помахал ими в разные стороны, на манер циркового клоуна. – Нам нужно уезжать, пока нас здесь не… застали.

– А с этим что делать? – И она потрясла у него перед носом своей пуделиной поноской.

– У вас есть во что пакет завернуть?

Митрофанова фыркнула.

– Послушайте, Алекс, – начала она. Он все-таки вывел ее из себя! – Вы не Шерлок Холмс, а я не доктор Ватсон! У меня нет с собой ломика, стамески, потайного фонаря и двух масок из черного шелка! Я не собираюсь…

С ужасающей бесцеремонностью он открыл багажник ее обожаемого «Купера», порылся в нем – Митрофанова с разгону все продолжала говорить, – выудил полотенце, забрал у нее пакет и обернул его в полотенце.

– Так сойдет. Поехали. Самое главное, чтоб краска сохранилась, на снег наплевать. Растает, значит, растает.

Он сунул пакет на пол между сиденьями и полез на свое место.

– Как холодно, – сказал он оттуда. – Как я замерз. Поехали, Катя!..

Выбираясь из поселка, они молчали. Он возился, пытаясь как-то устроиться в своих совершенно мокрых штанах, а она злилась не на шутку.

Таким образом они миновали проходную, шлагбаум поднялся и опустился за ними, и он еще оглянулся и посмотрел назад.

– Должна быть погоня? – съязвила Митрофанова, не выдержав. – Мы будем уходить в лес?

– Вы напрасно сердитесь. Наверное, обогрев включать бессмысленно, тогда снег точно растает, а мне бы этого все-таки не хотелось. – Несмотря на мокрые штаны и на то, что у него зуб на зуб не попадал, Алекс был в превосходном настроении. – Эта краска означает, что Береговой ничего не придумал. И на подоконнике с наружной стороны явные следы крови! Я их соскреб в записную книжку.

Порывшись, он вытащил из кармана блокнот, аккуратно открыл и показал Митрофановой какие-то бурые хлопья между двумя страницами. Потом так же аккуратно закрыл и спрятал.

– Он был именно в этом доме! Именно здесь оставил журналы. Чтобы подбросить тело Балашова в машину, Берегового нужно было отвлечь – чтобы он ничего вокруг не видел и не слышал. Его отвлекала девушка, а ее сообщник тем временем вытащил тело из окна и запихнул в багажник. Не было никакого второго трупа. И этот снег с краской как раз означает, что не было!..

– Черт вас побери! Если вы сейчас сочиняете детектив…

– Я ничего не сочиняю! Я вообще не сочиняю детективов.

Детективы сочиняла Маня Поливанова, которая нынче не может написать ничего, даже слова «настурция»! Алекс прогнал эту мысль, как и те, что поразили его на дорожке, и даже топнул на Катю ногой.

– Что вы топаете? Если очень холодно, давайте все-таки отопление включим!

– Девушка отвлекала его внимание, – повторил Алекс. – Она была вполне жива и здорова, никаких ран на голове и моря крови! Она вылила на себя что-то – я думаю, театральный грим, который можно купить в любом специализированном магазине. А может, просто краску. Я думаю, точно сказать способен наш Анискин после экспертизы. С краской на голове она улеглась в лужу, дождалась, когда Владимир выйдет из дома и ринется ее спасать. Он перенес ее в дом, побежал за аптечкой, а когда вернулся, ее уже не было. Она вылезла в окно следом за своим сообщником, который точно так же, в окно, вытащил тело Сергея Балашова. На диване не осталось никаких следов, потому что, по всей видимости, он был заранее чем-то застелен. Потом покрывало сняли, и все. Чтобы следов не осталось и на дорожке, снег раскидали. Но он еще не весь растаял, и замерзшая краска теперь у нас в пакете. Вот и все.

– А почему вы решили, что не было второго трупа?

– Потому что это невозможно, – сказал Алекс нетерпеливо. – Одного уже вполне достаточно! История с девушкой с самого начала представлялась мне просто… инсценировкой. Я же сказал – Берегового нужно было отвлечь, и его отвлекли, надо признать, довольно театральным способом. Кроме того, я сразу предположил, что он говорит правду. Только правду и ничего, кроме правды.

Митрофанова покосилась на него. Он вроде бы улыбался. Влажные волосы завивались локонами, как у прелестниц на картинах Брюллова, и лицо, несмотря на разбойничью щетину, казалось просветленным, почти библейским.

– Береговому на самом деле не было никакого смысла врать, понимаете? Он не знал Балашова, у него не имелось и не могло быть никаких мотивов, и в этот дом должен был ехать не он, а его друг Столетов! Он рассказал Мане все подробно.

– Не только Мане, но и мне, – буркнула Митрофанова. Алекс не обратил на это никакого внимания. – Тогда откуда кровь на подоконнике? Если не было трупа?

– Был труп, – поправил Алекс. – Сергея Балашова. Береговой сказал, что, когда открыл багажник, первым делом увидел рану на ноге трупа.

– Да, – вспомнила Катя. – Точно.

– Мне Маня об этом рассказала. Я думаю, ногу задели, когда тащили труп в окно. Там довольно острые края. Было темно, и на это никто не обратил внимания.

– Никто – это кто?

– Девушка и ее сообщник.

– А вы уверены, что был сообщник?

Он вздохнул, довольно раздраженно.

– Она не могла одновременно лежать на дорожке, изображая жертву, и тащить в окно настоящий труп! Кроме того, Сергей Балашов, насколько мне известно, довольно высокий и крепкий человек. Для того, чтобы его вытащить в окно, нужно много сил. Вряд ли девушка на это способна.

Они помолчали. Митрофанова пыталась осмыслить сказанное, Алекс мечтал снять штаны и залезть в ванну.

– Так, а куда мы едем? – спохватилась Митрофанова, когда замелькали указатели на МКАД.

– Если все так, как я думаю, – не отвечая, пробормотал Алекс, – и Береговой на самом деле ни при чем, значит, нужно ехать в «День сегодняшний». Все началось именно там. Там работает Дэн, там Береговому дали неправильный адрес, и там должен быть кто-то, связанный с Сергеем Балашовым.

– Почему?

– Этот «кто-то» знал, где живет Балашов, – об этом ведь не пишут в газетах, правда?.. Еще он знал, что дом по улице Новой, пять, пустует, и придумал, как Сергея туда заманить. Кстати, так и не понятно, на чем Балашов приехал! Его помощница сказала, что обе его машины остались в Москве. Но тем не менее он приехал, а может быть, его привезли уже мертвого. Машину, на которой его привезли или он сам приехал, охранники знали и пропустили, значит, хозяин тачки имеет какое-то отношение к «Барским угодьям». Он или местный житель, или гость. При этом он знал, что Дэн брал интервью у Сергея и что Лариса просила привезти журналы. Значит, этот «кто-то» связан и с окружением Балашова, и с редакцией и знает, что в ней происходит!..

– Алекс, куда мы едем?

– Нужно звонить Анискину, – сказал Шан-Гирей. – У вас есть его телефон?

– У Мани есть.

– Позвоните Мане и спросите. Только звоните на домашний, ее мобильный… – он запнулся. – У нее пока нет мобильного.

Митрофанова хотела было спросить, как это так – нет, но скосила на него глаза и воздержалась.

– После Анискина поедем в «День сегодняшний», – продолжал великий писатель. – Дэну я позвоню сам. И еще хорошо бы заехать куда-нибудь и купить штаны. Мои совсем мокрые.

Полковник Никоненко отнесся к мешку, завернутому в митрофановское полотенчико, более чем скептически.

– Ты бы лучше сразу тачку привез, чего мелочиться-то, – буркнул он и потряс у Алекса перед носом пакетом. Внутри булькало, а с полотенчика капала вода. Полковник брезгливо отвел руку, чтоб не попадало на ботинки. – Или бочку! И это тоже! – Он кивнул на листочки, вырванные из записной книжки, внутри которых была вроде бы кровь, а может, и ржавчина. – Куда я все это дену? На какую такую экспертизу? На вещдоки это все равно не тянет! Вещдоки изымают в присутствии понятых и прокуратуры, вещдоки сами не ходят! Ясно тебе?..

– Это не имеет никакого значения, – твердо сказал Алекс. Кажется, полковник его раздражал. А может, он просто его побаивался. – Мне важно понять, что это. Если на снегу краска, а на подоконнике кровь, значит, я прав.

– Да толку-то?! Меня эти твои экзерсисы не возбуждают и не убеждают, парень! Нет, оно похвально, конечно, что ты овце моей так помогаешь душевно…

– Она не овца и не ваша.

– Вот те раз, – бухнул полковник и сунул Алексу в руки мешок с растаявшим снегом. – Тогда подержи пока.

И взялся за телефон.

Но не тут-то было. Алекс Шан-Гирей держать мешок не стал. Поискав глазами, куда бы его приспособить, – полковник в это время тыкал в кнопки телефона и наблюдал за ним, – Алекс привесил пакет на ручку двери. Полотенце немедленно свалилось, и с пакета закапало вдвое быстрее.

– Если кто войдет, так он вообще… того, – сообщил полковник скучным голосом, – дрёпнется! И привет твоим вещдокам!

– Вы обещали помогать.

– Я помогаю, – нетерпеливо сказал Никоненко. – Але, Санек? Зайди ко мне сию минуту, надо экспертов к одному делу подключить. Только по-быстрому чтобы.

Он нажал отбой и посоветовал Алексу душевно:

– Мешок-то сними, сними!.. Ты прям как мой Буран – он чего себе в голову заберет, палкой не выбьешь! И не делай лицо, не делай! Что я Манюню овцой называю, так это у нас с детства так повелось. Ей однажды дедушка из Лондона овечку привез, игрушку, стало быть. Такая овечка, парень, любо-дорого посмотреть! И в очках. Глаза косые, кругом шерсть белая, а на носу очки! Один в один наша Маня! Я совсем здоровый был, школу заканчивал, в армию собирался, и так мне овечка понравилась!

Полковник Никоненко вдруг улыбнулся воспоминаниям, лицо стало мальчишеским, восторженным. Алексу показалось даже, что он сделал рукой такое движение, как будто погладил ту самую, привезенную из Лондона овечку своего детства.

– И пахло от нее, знаешь… по-особенному. Не как от простой игрушки. Заграницей от нее пахло. Ты молодой еще, не поймешь. Я таких игрушек в жизни не видал!.. И Маня мне ее подарила, представляешь?.. Все она поняла, хоть и мелкая совсем была! Поняла, что нравится мне овечка, а сказать-то я этого не могу, потому как взрослый амбал, и на черта сдалась мне овечка какая-то, когда я уже вовсю с девушками обжимался!.. – Никоненко вынул из пластмассового стакана карандаш и стал рисовать на бумажке. – И я так счастлив был, что Маня отдала мне овечку. Она у меня на столе стояла, а на ночь я ее на спинку дивана сажал. У меня такой диван был, со спинкой. Я засыпал и на нее смотрел.

Алекс думал, что ни черта не понимает в людях, несмотря на то что вроде бы писатель.

Полковник старательно заштриховал рисунок и продолжил:

– С тех пор и повелось – овца да овца! Так что ничего обидного в этом нету. Правда, дом в Сафонове они продали, как перестройка пришла, а у Маниного отца сердечная болезнь открылась. Так я много лет мимо их участка не ходил, кружным путем поворачивал! Не мог я там чужих людей видеть, понимаешь, парень, ну никак не мог…

Дверь распахнулась, пакет плюхнулся на пол, чавкнул, Алекс кинулся и его подхватил.

– Я же тебе сказал, сними!..

– Вызывали, Игорь Владимирович?

Полковник, в одну секунду перестав быть сентиментальным, вручил вошедшему пакет с растаявшим снегом и листочки из записной книжки, еще раз сказал, чтоб «все по-быстрому».

– Значит, в пакете должна быть краска, а там кровь. И как только результаты будут, сразу доложишь, Санек.

Никоненко смял листок с заштрихованным рисунком, бросил в корзину, подождал, пока закроется дверь, и сказал, словно продолжая начатый разговор:

– Ну, значит, дом этот в поселке «Барские угодья» по адресу улица Новая, пять, принадлежит Александру Васильевичу Затыкину, девятьсот семидесятого года рождения, разведенному. По данному адресу Александр Васильевич постоянно не проживает, потому как имеет еще один дом в поселке «Мономах» по Рижской дороге, а также квартиру в Москве по адресу… Адрес зачитывать?

– Кто такой Александр Васильевич Затыкин?!

– Как кто?! Говорю ж тебе, Затыкин Александр Васильевич!

Алекс глубоко вздохнул и сосчитал до трех, больше не получилось.

– Кто этот человек? Депутат? Директор мясокомбината?

– Не, не, не, – быстро сказал Никоненко. – Не попал. Это всенародно любимый певец эстрады.

Алекс помолчал, а потом спросил равнодушно:

– Вы… смеетесь надо мной?

– Ни боже мой! – вскричал Никоненко так, что стало понятно: именно смеется. – Как можно?! Чистую правду говорю тебе. То есть всенародно любим он не как Затыкин, а под фамилией Романов. Псевдоним у него такой, сценический. Навроде как у тебя. Ты ведь у нас тоже… не того, не под своей фамилией перед народом предстаешь!

– Постойте, – попросил Алекс, взял себя за волосы и потянул. – То есть это дом Александра Романова?!

– О чем я и толкую тебе, дорогой ты мой.

Алекс Шан-Гирей плохо разбирался в звездах эстрады, можно сказать, почти совсем не разбирался, но Александра Романова знал. Его все знали!..

Он вознесся на «эстрадный Олимп», как принято было писать в журналах, в «лихие девяностые» – Алекс ненавидел подобного рода выражения! – и с тех пор пребывал на самой его вершине. В отличие от других звезд, калибром помельче, Романов не спился, не скурился и не пропал, исполнив один грандиозный хит всех времен и народов. Ему удивительным образом удавалось сочетать мужественный облик – короткая стрижка, рваные джинсы, белые рубахи и кожаные пиджаки, куда ж без них! – с некоторой приятной во всех отношениях сентиментальностью, от которой девчонки-подростки и взрослые тетеньки-бухгалтерши на его концертах сходили с ума, выскакивали в проходы, рвались на сцену, кидали букеты, записки и лифчики. Без его участия не обходился ни один по-настоящему «статусный» «звездный» концерт. Он был высок, строен, широкоплеч и белозуб, и гитара в сильных загорелых руках выглядела игрушечной, но, если так можно выразиться, струны этой самой гитары резонировали наилучшим образом со струнами практически любой женской души.

Он никогда не был замечен ни в чем… предосудительном. Таком, что могло бы отвратить от него восторженных поклонниц и даже поклонников. Он не был запойным, не кололся, не дрался с охранниками в барах и официантами в ресторанах, не скандалил с гаишниками на дорогах, не бросал жен с младенцами, не сдавал мать в психушку, а отца в дом престарелых.

Все шоу с его участием имели шумный, настоящий успех!.. Он был самым ловким под куполом цирка, самым благородным на необитаемом острове, где прочие участники в голодном остервенении ловили скорпионов и гусениц и поедали их на глазах у изумленных, но сытых операторов с камерами, самым элегантным на катке, и все до одной партнерши с удовольствием вверяли себя его сильным рукам!.. Сама Алла отзывалась о нем благосклонно, а прочие эстрадные «мастодонты» утверждали, что вот образец настоящего артиста и служения!..

Алекс Шан-Гирей еще раз потянул себя за волосы и неловко сел на первый попавшийся стул возле двери никоненковского кабинета.

– Так что дело совсем плохо, парень. – Полковник с сожалением посмотрел в пустую кружку, стоявшую на столе, зачем-то дунул в нее, зажмурился и вытащил из пачки сигарету. – Дружбана этого вашего, Берегового, вообще хрен знает куда вынесло, соображаешь? Если этот Затыкин тут хоть одним боком замешан, сидеть дружбану пожизненно! А выходит такое дело, что он замешан, потому как дом-то его!..

Он полез в стол, морщась от сигаретного дыма, вытащил из ящика прозрачный конвертик и помахал у себя перед носом.

– Это та самая бумажка с адресом, про которую Манюня толковала. Нашли мы ее именно там, где и было сказано – в машине сидельца нашего, на щитке. И адрес – видишь? – такой и указан: улица Новая, дом пять. Не врал сиделец-то. – Полковник подумал секунду и добавил неохотно: – И почерк не его, мы проверили. Ну, в том смысле, что не он сам эту писульку написал.

– А чей почерк? – глупо спросил Алекс, и Никоненко пожал плечами.

– Но если Балашова застрелили в этом доме, значит, Романов как-то причастен…

– Ты даже не начинай! – прикрикнул Никоненко и легонько хлопнул ладонью по столу. – Ты мне сейчас никаких песен не запевай, чтобы я ордер на обыск добыл и стал в том доме следы преступления искать, понял? Это невозможно! И точка. С Романовым президент за ручку здоровается, так что никакой обыск не проканает.

– Мне надо подумать.

– Думай.

Алекс закрыл глаза, откинулся на спинку утлого стула и покачался туда-сюда. Никоненко смотрел на него с насмешливой настороженностью.

– А штаны-то где так вымочил?

– А?

– Говорю, купался ты, что ли?!

– Нет.

Воцарилось молчание.

Полковник курил и думал о том, что вот этому бледному, патлатому, странному повезло до чрезвычайности. За что-то его полюбила Маня Поливанова, а полковник был совершенно уверен, что жизнь любого мужика почти целиком и полностью зависит от бабы, которая рядом. Еще он был уверен, что каждый в жизни получает по заслугам, никаких случайностей не бывает, и прикидывал, за какие такие заслуги этот человек мог получить Маню. Должно быть, не совсем бестолочь!..

…А в случае чего, ежели плохо себя вести будет, мы его на путь добродетели в два счета направим. Башку открутим, мозги прочистим и на место приставим!

Полковник Никоненко привык все трудные жизненные вопросы решать одним махом, за что ему то и дело попадало от полковницы, в которую был он влюблен лет десять с хвостиком!..

Вот интересно, а ему, Никоненке, за что его полковница досталась?..

Алекс открыл глаза, очень светлые и совершенно бессмысленные, как показалось полковнику, и спросил:

– Романов женат?

– Был дважды в далеком голоштанном детстве. Где-то имеется взрослая дочь.

– Но ведь он с кем-то наверняка живет.

– Наверняка, и даже, скорее всего, так оно и есть, – ответил Никоненко и со всем возможным сарказмом раздавил в пепельнице сигарету, – только это, мил-человек, не ко мне! Я ж тебе про базы данных все рассказывал! У меня записано, кто такой, где прописан, когда женился-развелся, и еще правонарушения какие совершал. Затыкин Александр Васильевич однажды переезд железнодорожный под закрывающийся шлагбаум переехал, за что и был соответствующим образом наказан в административном порядке посредством штрафа, взысканного через суд. С кем живет, где тусуется, каких баб имеет, а может, мужиков, – это все не ко мне. – Он вдруг рассердился и добавил: – Вот когда сценарий для телевизора будешь писать, ты это учти и глупостей всяких не придумывай, договорились? А то напридумывают, смотреть тошно!..

И они опять замолчали. Алекс закрыл глаза.

– Ты вот что, – сказал наконец Никоненко. – Ты бы у журналюг поспрошал. Особенно у тех, которые из желтой прессы. Они-то как раз наверняка в курсе, у них базы данных вовсе другие. Но в голове держи все время, что, если тут Романов замешан, Берегового закроют по полной.

– Да, – согласился Алекс. – Буду держать.

Он неловко поднялся, уронил телефон и полез под стул доставать.

– Штаны бы переодел.

Алекс вытащил телефон и кивнул.

– Как там Маня?

– Когда я уезжал, была ничего. Но дальше будет хуже.

– Да знаю я! – Никоненко махнул рукой. – Ты смотри… поаккуратней, Алекс. – Первый раз он назвал его по имени. – Мане нелегко придется, и Береговому тоже. Не знаешь, у него мать-отец есть? Жена-дети?

– Мать в больнице.

Полковник задумчиво выругался.

– Ладно, я посмотрю там, чего еще можно сделать. Как только эксперты раскачаются, сообщу.

Алекс взглянул на него, но, кажется, не увидел и не услышал.

…А может, чего и надумает, вдруг решил полковник. Кто его знает! На бестолкового не похож, и вон как старается ради чужого парнишки! Опять же, Маню у злодеев отбил. Может, и надумает, а мы поможем, как можем, хотя дело… кислое совсем. Ох, кислое дело!..

Алекс вышел из неприметного серого здания на какую-то другую улицу и некоторое время бродил вокруг, пытаясь в сутолоке и свалке из машин и людей отыскать митрофановский «Купер». Это оказалось бы совсем непосильной задачей, если бы Митрофанова в конце концов его не окликнула:

– Алекс! Что вы там мечетесь?

– У вас телефон работает?

– Да, а что?

– Мне срочно нужно позвонить, а мой вымок.

Катя пожала плечами и подала ему телефон – невозможный, ужасный человек!..

Алекс с опаской покосился на незнакомый аппарат – какая-то блестящая штуковина болталась сбоку, вот уж не похоже на деловую во всех отношениях Екатерину Митрофанову! Нет, все же он очень плохо разбирается в людях!

И попросил:

– Наберите Столетова.

Митрофанова опять пожала плечами, потыкала в кнопки и сунула телефон ему.

Вокруг шумела весенняя московская улица, солнце брызгало в глаза, кувыркалось в роскошных витринах и автомобильных зеркалах. Алекс подумал, что хорошо бы очки надеть, а потом вспомнил, что они остались в холодильнике.

…Позвонила Маня Поливанова и на своем чудовищном, ужасающем французском языке стала говорить ему, что попала в беду, и он положил очки в холодильник. И аккуратно прикрыл дверцу.

– Дэн, это Алекс Шан-Гирей.

– Слушай, ну чего так долго-то?! Я полдня твоего звонка жду. Значит, смотри…

– Нет, – перебил Алекс, щурясь. Глаза слезились. – Ты можешь сейчас приехать… как эта улица называется?..

Митрофанова фыркнула и покрутила головой с возмущением:

– Петровка.

– На Петровку можешь приехать?

– Тридцать восемь?

Алекс удивился:

– Почему тридцать восемь?

– Тебя в тюрьму, что ль, посадили?

Но Алексу некогда было разбираться, что такое Петровка, тридцать восемь – он не знал, честно!

– Приезжай, здесь есть какое-то кафе. Нам нужно поговорить.

– На Петровке этих кафе до мамы! Ты с Митрофановой? Приложи ее к трубе!

Пока они разговаривали, Алекс рассеянно озирался вокруг.

…Какое отношение Александр Романов мог иметь к Сергею Балашову? Нет, вероятнее всего, они были знакомы, это можно даже не проверять – все люди этого круга так или иначе знакомы друг с другом!.. Но поверить в то, что Романов, «кумир миллионов», как писала о нем все та же желтая пресса, мог убить Балашова, да еще в собственном доме, никак не получается. Нужно, по всей видимости, искать какие-то мотивы, только вот что это могут быть за мотивы? Старинная вражда? Диалектические противоречия на почве эстрады? Славу не поделили?

Да нет, все это чушь, чушь!..

Такая же чушь, как и вся инсценировка с Береговым!

И девушка! В преступлении замешана девушка с длинными белыми волосами – совершенно точно. И это пока единственное, на что можно опираться. Только вот как именно на это опираться?..

Алекс не знал.

– Он сейчас приедет, – проинформировала Митрофанова. – Маня звонила, спрашивала, как у нас дела. Я ей рассказала про краску и про подоконник.

Алекс кивнул. Он ее не слушал.

– А Никоненко что?

– М-м?..

…Если девушка была, а это можно считать доказанным, значит, нужно по очереди проверять всех блондинок из окружения Балашова, а их много. Лариса Фадеева – номер первый. Она любила Сергея, была ему предана, и как раз на почве любви и преданности совершается множество самых страшных преступлений. И мотивов существует множество, и они всем известны – «не доставайся же ты никому» и «от любви до ненависти» самые распространенные.

Алекс поморгал глазами, которые все слезились.

Митрофанова, очень сердитая, сопела у него за плечом, а прямо перед носом он увидел витрину с какими-то шмотками.

Тут он сообразил: это – как раз то, что ему нужно.

– Давайте зайдем, – попросил он. – Я бы себе штаны купил.

И стал подниматься на крылечко.

– Вы с ума сошли, – зашипела Митрофанова и дернула его за руку. – Здесь нельзя ничего покупать!

– Почему? Или эти вещи не продаются?

– Продаются, но за миллион! Вы что? Разве можно покупать что-то в бутике на Петровке?!

– Тридцать восемь? – вдруг вспомнил Алекс.

– Типун вам на язык!

Она все тянула его за руку, но они уже входили в светлое, уютное и донельзя богатое помещение, с зеркалами и деревянными панелями, с небольшими стопками очень респектабельных в своей немногочисленности вещей, разложенных на полированных полках.

В магазине, кроме продавцов, не было ни одного человека.

– Алекс, пойдемте отсюда!

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Лучезарный юноша, похожий на картинку из журнала «GQ», с необыкновенным пробором в необыкновенных волосах и в необыкновенных мокасинах на необыкновенных ногах, приблизился и засиял еще лучезарней. У Митрофановой от неловкости зачесалась спина под пиджаком.

– Спасибо вам большое, – заговорила она, стараясь не глядеть на юношу, – мы просто так зашли. Посмотреть.

– Мне нужны какие-нибудь джинсы, – сказал Алекс Шан-Гирей совершенно спокойно. Никакой неловкости и суеты! – И ботинки. Ну, и носки, наверное.

– Конечно, – вскричал юноша. – Какой у вас размер?

Алекс пожал плечами.

– Понятно. Сейчас я все принесу. Джинсы классические или зауженные? И, может быть, еще померяете свитер? Только что пришла новая коллекция свитеров и футболок, хит продаж этой весны!

– Хит? – переспросил Алекс как-то так, что юноша, заблистав еще сильнее, поспешил убраться.

– Алекс, что вы делаете?! – Митрофанова вытерла вспотевший лоб и мельком глянула в одно из зеркал. Она чувствовала себя в этом магазине, как в спортзале в присутствии Анжелы – неуместной, толстой, плохо одетой, «не соответствующей», несмотря на все свои «достижения», все же она была начальником – начальницей! – зарабатывала хорошо и могла многое себе позволить. Но в таких местах на нее всегда нападал ступор.

– Покупаю штаны. А что такое?

– Я же вам сказала, здесь никто ничего не покупает! Только жены олигархов для любовников! Давайте лучше уйдем, а? Доедем до любого универмага, и там все купим! Ну, я вас довезу!

– Мы не поедем в универмаг, потому что мы на Петровке должны встретиться с Дэном Столетовым, – напомнил Алекс. – А что вас так взволновало, Катя? Я вполне платежеспособен.

Не могла же она ему сказать, что, с ее точки зрения, покупать обычные вещи втридорога, только потому что продаются они на Петровке, глупо и унизительно, кроме того, нужно еще и уметь покупать в таких магазинах, и правильно держаться, и говорить правильные слова, и вести себя, как подобает хозяину жизни, а не чокнутому писателю!..

Однако чокнутый писатель – странное дело! – держался просто превосходно.

Из кучи принесенных джинсов он вытянул наугад две пары, подцепил с широкой полки какую-то майку – не иначе, хит продаж этой весны! – велел принести ботинки, а также носки и скрылся за раздвижной матовой дверью примерочной.

Митрофанова осталась одна.

– Может быть, кофе?

Она хмуро оглянулась через плечо.

Еще один юноша, не менее, а может, и чуть более великолепный, чем предыдущий, материализовался из окружающего великолепия и теперь смотрел на нее с выражением полной готовности на загорелой ухоженной физиономии.

Ради Митрофановой он был готов на все.

– Нет, нет, спасибо.

– Минеральной воды?

Митрофанова улыбнулась старательно и любезно.

– Да, если можно.

– Лед? Лимон?

Мимо промчался первый юноша, волоча башню из обувных коробок. Коробок было так много, что ему приходилось балансировать, чтобы удержать равновесие.

Катя была уверена, что китайские церемонии с выбором и примеркой вещей в этом магазине займут много часов и завершатся полным провалом, как только писатель увидит ценники, и очень удивилась, когда он вышел из-за раздвижных дверей полностью переодетый. Она едва успела допить воду – лед и лимон, разумеется!..

– …Пожалуйста, соберите мои вещи в пакет, – говорил Алекс на ходу. – Вы принимаете кредитные карты?

– Конечно, конечно!.. Сейчас мы оформим вам скидку и очень надеемся, что вы станете постоянным покупателем в нашем магазине!..

Будущий постоянный покупатель скучал, покуда оформляли эту самую скидку – сумма, Митрофанова посмотрела, все равно осталась астрономической, – подписал чек и поблагодарил, очень вежливо.

– Пойдемте, Катя?..

Митрофанова, злая, как собака, вышла следом за ним.

Уж она-то отлично знала, как у Мани Поливановой сейчас трудно с деньгами!.. Ничего особенного, конечно, но все деньги уходили на тетушкину дачу, а больших гонораров в последнее время она не получала, потому что «разучилась писать», и виноват в этом был один-единственный человек, который только что на ее глазах с такой легкостью отдал бешеные деньги за какие-то дурацкие тряпки!

– Что с вами, Катя?

– Со мной все в порядке.

– Почему вы так рассердились?

– Потому что я ненавижу, когда люди просто так швыряют деньги! Нет, мы все хорошо зарабатываем, конечно, но это не означает…

– Ну, мне на самом деле нужно было переодеться.

– Именно в этом магазине?!

Он остановился, взял ее за руку и повернул к себе.

– Говорите, – велел он.

– Все время, что вы так чудесно отдыхали во Франции, Маня не могла писать, – выпалила Митрофанова. Лицо у него дрогнуло. – Я понимаю, это не мое дело, но она сидела совсем без работы и почти без денег! Она же собиралась к вам в Париж!

– Она не собиралась ко мне в Париж, – холодно перебил он. – Она бы прилетела, если б собиралась.

– У нее денег нет! – крикнула Митрофанова так, что на нее оглянулись прохожие. – Это, знаете, недешево, в Париж полететь! Вам с вашими иностранными миллионами не понять, но так оно и есть! Она все ждала, что вы догадаетесь и пришлете ей этот чертов билет, но куда там! Вот джинсы за восемнадцать тысяч – другое дело! Просто потому, что в мокрых вам противно!

Алекс молча смотрел на нее. Скулы у него медленно покраснели.

– Все знают, что у Мани Поливановой не все в порядке! Даже Анна Иосифовна поняла: она не пишет не потому, что ей лень или неохота! Один вы ни о чем не догадывались, конечно! Вы укатили, оставили ее одну так надолго, что она тут чуть с ума не сошла, а теперь покупаете себе шмотки как ни в чем не бывало!..

– У нее не было денег на билет?! – Он уже понял, что дело вовсе не в деньгах, а именно в том, что он «как ни в чем не бывало», но что еще он мог спросить?.. – Билет стоит всего ничего.

– Представьте себе! – Она смотрела на него, кажется, с ненавистью. – Она все тетушке отдает на какую-то там дачу. Вы знаете ее тетушку? Маня называет ее – дивное существо и во всем потакает! У Мани все просят, а она никому никогда не отказывает, и никто не возвращает! Не отказывает, а сама в последнее время не зарабатывает ничего. Потому что не работает! Так бывает.

– Я знаю, как бывает, – сказал он тихо. – Я много лет после первой книги тоже ничего не зарабатывал. И вам это отлично известно.

– Выходит, вы очень быстро об этом забыли!..

Она вытащила из кармана сигареты и нервно закурила.

– Мне противно, понимаете? – Губы у нее кривились. – Или вы на самом деле просто эгоистичный избалованный ублюдок! Анфан террибль! Делаете, что хотите, всегда!.. Вы пользуетесь людьми и ничего не даете им взамен.

– Какими людьми я пользуюсь, Катя?

Но это был слишком серьезный и страшный разговор, чтобы вести его посреди улицы Петровки!.. У Алекса сильно стучало сердце – а может, зубы? – и бабочка-капустница пропорхала перед самым его носом, безмозглая и совершенно свободная, занесенная сюда, в самый центр Москвы, невесть каким ветром!..

– Здорово, а вы чего здесь торчите?.. – Дэн Столетов стремительно подошел, заглянул им в лица по очереди и сунул Алексу холодную руку. Тот машинально пожал. – Мы же договорились в «Итальянской кофейне» вроде!

– Мы брюки покупали, – сказала Митрофанова злобно и показала пальцем, вложив в этот жест все презрение, на какое только была способна. – Вот эти самые!

Дэна джинсы Алекса Шан-Гирея нисколько не заинтересовали, и вообще ему было все равно, брюки так брюки, какая разница!

– А Маня как?

– Дэн, мне нужно, чтоб ты нашел всю информацию про человека по имени Александр Васильевич Затыкин.

– А чего, есть не пойдем, что ли?.. Я жрать хочу, сил нет!

Дэн потянул носом воздух и оглянулся на ларек, в котором предлагались сосиски в тесте и кофе в пластмассовых стаканчиках. На Петровке, как и на всех других улицах центра российской столицы, соседствовали дорогущие фешенебельные рестораны и палатки с сосисками и шаурмой. И рестораны, и сосиски пользовались повышенным спросом.

– Если не пойдем, давайте хоть по сосиске купим! – Дэн протолкался к палатке, стал в очередь и спросил оттуда: – А кто такой этот Затыкин?

– Певец Романов.

– Фью-ю-ю! – присвистнул журналист Столетов и вышел из очереди. – Ничего себе! А на кой пес он тебе сдался? Или ты купил его диск и проперся?

– Дом, в который приехал тогда Береговой, принадлежит ему.

Катя Митрофанова тихонько охнула. Дэн почесал в затылке.

Они стояли на тротуаре, толпа обтекала их со всех сторон, машины сигналили, надрывались, хотели ехать несмотря на то, что ехать было некуда, солнце светило вовсю, перепрыгивало с зеркальных витрин на автомобильные стекла, и по асфальту скользил жидкий солнечный зайчик – во втором этаже старинного дома мыли окна.

– Это тебе Никоненко сказал?

Алекс кивнул.

– Мне нужно как можно больше данных. На ком он был женат, где жены, кто в любовницах, как связан с Балашовым! Никоненко помочь не может. Он говорит, что у него никаких таких сведений нет.

– Ясен хобот, нет, – сказал Дэн задумчиво. – Это ж тебе не анкетные данные!.. Тут, знаешь, быстро не разберешься… Хотя… Я думаю…

– Что, Дэн? – Это Митрофанова спросила. – Что ты думаешь?

Столетов помолчал, еще раз почесал в затылке, превратившись таким образом из взъерошенного в очень лохматого.

– Тетя Оля! – провозгласил он наконец, и лицо у него просветлело. – Вот кто нам нужен! Она наверняка все про него знает!

– Какая тетя?!

– Моя! Моя тетя Оля!

– Она работает в Интерполе?

– Да не-е-ет, – отмахнулся Дэн. – Гораздо лучше! Поехали, быстро! Она наверняка сейчас дома, творит очередной шедевр. Кать, где твоя машина?..

Тетя Дэна Столетова оказалась на самом деле неопределенного возраста дамой в зеленой шали и почему-то валенках. Она жевала морковку, и вид у нее был отсутствующий.

– Дениска, – удивилась она, завидев племянника с кучей народу, и перестала жевать. – Откуда ты взялся?

– Тетечка! – вскричал Дэн Столетов, нагнулся и расцеловал даму в пухлые щеки. – Кысочка моя! Пупсик мой! Ты одна мое спасение! Вернее, наше! Ты – наше спасение!

Он проворно, один об другой стянул ботинки, вытащил у тети морковь и моментально слопал.

– Есть охота, – пожаловался он. – Так, это Катя Митрофанова.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Митрофанова.

– А это Алекс Шан-Гирей.

Представив таким образом гостей, журналист Столетов, более о них не заботясь, двинулся в сторону кухни. Тетино лицо сделалось испуганным, пухлые щеки покраснели, и она с трудом сглотнула.

– Вы Алекс Лорер?!

Знаменитый писатель кивнул. Он не понимал, куда они пришли и зачем. После разговора с Митрофановой на Петровке ему было… нехорошо, как будто он наелся червей.

– У тебя есть еда, пупсик?! – закричал Дэн из кухни, слышно было, как он там шурует: грохнула дверь холодильника, что-то сильно звякнуло.

– Я ваша большая поклонница, – забормотал «пупсик» и в волнении стянул с себя шаль. На груди у тети болтались очки на цепочке, и, кажется, она едва удержалась, чтобы не нацепить их, чтобы хорошенько рассмотреть гостя. – Я искренне считаю, что вы лучший писатель последнего десятилетия, если не сказать больше! И я даже понятия не имела, что мой племянник с вами знаком!

– Я знаком! – снова проорал Дэн. – И ты теперь знакома! А Катя из издательства «Алфавит», теть!

– Очень хорошее издательство, – похвалила дама и вдруг покраснела. – Но я совершенно не готова к приему гостей, прошу извинить, у меня не прибрано даже…

– Мы не в гости, мы по делу, – объявил Дэн, появляясь в коридоре.

В руке у него был огромный бутерброд – толстенный ломоть черного хлеба, сверху такой же толстенный кусок колбасы и еще сыр. Он сначала полюбовался на него с умилением, а потом откусил и стал энергично жевать.

– Ты нам сейчас будешь информацию сливать, – сказал он, прожевав, подошел и обнял тетю Олю за плечи. – Моя тетушка – великий журналист всех времен и народов и самый большой спец по всяким знаменитостям!

– Денис, не болтай.

– Да это правда, не скромничай. Она такие материалы пишет, что даже крокодилы, когда читают, плачут! Вот ей-богу!

– Денис, я тебя прошу.

– Слушай, дай еды, а?..

– Есть щи, – предложила совершенно растерянная тетя. – Котлет могу быстро нажарить, у меня фарш свежий. Будете?

Алекс, разумеется, сказал нет, Митрофанова промолчала, а Дэн завопил:

– Только быстренько, быстренько!

И как-то разом, всей толпой, они вбежали в кухню, такую крохотную, что и одному человеку-то было тесно, и сразу заняли все пространство.

– Оль, чего с этими котлетами, а? Лук порезать? Давай я все сделаю!

– Не надо ничего резать! Нужно в блендере протереть.

– Лук? – поразился Дэн.

– Денис, ты мне лучше не мешай, – сказала тетя.

– Я сделаю, – вызвалась Митрофанова.

Было совершенно очевидно, что тетя ничего не понимает и лучше всего было бы задать ей вопросы – раз уж она такой специалист по знаменитостям! – и убраться поскорее, не ставя никого в глупое положение. На тесной кухоньке, где на стенах висели картинки и искусно вырезанные деревянные ложки, а на холодильнике стоял допотопный телевизор с рогатой антенной на макушке, Алексу было неловко, гораздо более неловко, чем в шикарном бутике на Петровке.

Он кое-как приткнулся на узкий диванчик, забился в самый угол. На диванчике лежали свернутый плед и стопка каких-то журналов. Еще сидел недовольный кот неопределенного цвета, про которого хозяйка сказала, что его зовут почему-то Конфуций.

– Тетя Оля, – разглагольствовал Дэн, ловко орудуя ножом, луковичная шелуха летела на предусмотрительно подстеленную газетку, – лучший в мире специалист по трогательному! Вот так трогательно пишет, что за душу берет! Как возьмет, так потом и не отпускает! И думаешь – ну почему, почему я не великий артист и не певец, тогда бы она и обо мне так написала!

– Денис, прекрати немедленно.

– Она для всего глянца пишет! – продолжал племянник как ни в чем не бывало. – Всех знает по именам, отчествам и даже по фамилиям бабушек и дедушек. И так она всех любит, что, если кто плохо себя ведет или Раскольникова не так, как надо, играет, всегда плачет! Вот есть такая знаменитая артистка Мирина Нескорова. Уж как тетя ее любила, а потом оказалось, что она ребеночка в детский дом сдала, а всем лапшу на уши вешала, что бывший муж сдал, вовсе не она. В общем, детектив!..

– Ты мне надоел.

– А теперь чего? Резать или на самом деле в блендер?! Во-о-от, а если ей материал заказывают за бешеные деньги, она ни за что писать не станет, пока сама не убедится, что объект достойный! И только тогда пишет! А если ей кажется, что недостойный, тогда она ничего не пишет ни за какие бешеные деньги! Если б мне такие платили, я бы со всей беспринципностью про всех подряд шпарил, а тетя ни за что!

– Вы извините его, – попросила покрасневшая тетя Алекса Шан-Гирея. – Он болтает пустяки. Но вот если бы вы согласились дать мне интервью, я бы с великой радостью…

– Он согласится! Ты согласишься, Алекс?

– Если только вы не станете спрашивать у меня, как я начал писать и где беру сюжеты, – скучным голосом сказал великий писатель.

Митрофанова на него покосилась.

Интересно, чего это он такой мрачный? Или она сильно его задела, когда рассказывала про Маню и ее нелегкую жизнь?..

Через пятнадцать минут журналист Столетов, писатель Лорер и заместитель генерального директора издательства, прилежно работая ложками, хлебали огненные щи, а на сковородке стреляло и брызгало масло, жарились котлеты, и пахло упоительно.

Тетя Оля переводила взгляд с одного на другого, а потом вдруг улыбнулась и отвернулась.

…Такое счастье, когда всех много и все едят.

…Такая тоска, когда никого нет, и кастрюли щей хватает на неделю, и никто не требует с порога котлет, чаю и поговорить!..

Она мимолетно погладила племянника по голове, он подставился поудобнее, чтобы она еще погладила, но тетя не стала – стеснялась чужих, особенно этого, знаменитого, бледного, с волосами до плеч, девчоночьими ресницами и пиратской щетиной, очень напряженного, как будто постоянно думающего о чем-то неприятном и болезненном.

– Пупсик, ты знаешь такого Затыкина? – Дэн хлебушком протер тарелку, отправил кусок в рот и облизал ложку. Хорошо, что впереди еще котлеты!..

– Ну, конечно, – удивилась тетя Оля. – Только не Затыкина, а Александра Романова, конечно. Прекрасный исполнитель! Просто прекрасный, ну, по меркам современной эстрады, разумеется! И голос отличный, и вообще человек очень порядочный.

– Вы о нем писали? – быстро спросил Алекс.

– Несколько раз.

– Я могу посмотреть материалы?

Тетя моргнула и переступила ногами в валенках. Они все сидели за столом, а она стояла у плиты, караулила котлеты.

– Я могу показать, но, боюсь, вам это будет не интересно… Александр Павлович.

– Кысочка, называй его Алекс. Он этот цирлих-манирлих не любит. Он демократ! Как Герцен! Герцен же был демократ?..

– Демократ. А писатель не очень хороший.

– Ну, наш-то хороший, не то что этот самый Герцен! Ты же сама только что сказала, кысочка моя! Для него никаких материалов не жалко! Вот для Герцена жалко, а для Лорера ты не скупись!

– Господи, какое трепло. – И тетя Оля, не удержавшись, опять погладила племянника по голове. – И когда ты успел вырасти?.. Ты же только что был маленький и собирал космическую станцию из конструктора.

Тут она спохватилась, опять покраснела совершенно по-девичьи, по-молодому, и неуверенно улыбнулась Алексу:

– Вам же, наверное, для работы нужно, а у меня просто… житейские наблюдения и некоторое факты биографии.

– Это как раз то, что требуется.

Тетя ловко разложила по тарелкам котлеты и подала на стол.

– Еще есть компот, – сказала она, подумав. – Кто хочет компоту?

Ей казалось почему-то, что они дети, просто голодные дети, и таким удовольствием было кормить их на кухне, на которой теперь было не протолкнуться! Даже чашки с полки не достать!

– Катя, вы не поможете? С правой стороны дверца, откройте и вытащите кружечки, пожалуйста.

Митрофанова с трудом оторвалась от котлеты – на завтрак была выпита всего лишь бутылка минеральной воды! – и достала «кружечки».

– Мне нужна вся информация об Александре Романове, которой вы располагаете. – Алекс отхлебнул компоту и покосился на Конфуция, который недовольно дергал хвостом и презрительно поводил ушами. Ему казалось, что кот поводит и дергает именно на его счет. – Вы не знаете, он был как-то связан с Сергеем Балашовым?

– Господи, такая страшная история. – Тетя Оля налила и себе компоту и деликатно глотнула. – Я за Сережей слежу, можно сказать, со времен его телевизионного детства, еще когда он был простым корреспондентом в программе «Утро». Он ведь пришел на Первый канал сразу после университета самым рядовым сотрудником, и такую сделал карьеру!.. Очень хороший журналист.

– Он был не журналистом, – поправил Дэн. – Он был ведущим, а это две большие разницы!

Он вытянул шею, посмотрел, не осталось ли еще чего-нибудь на сковородке, и тетя Оля, перехватив его взгляд, сказала, что есть булки с изюмом.

– Давай булки!

– Но Сережа начинал как журналист, Дениска! Должно быть, этого никто уже и не помнит, но у него получалось отлично. Это уж потом его взяли на самостоятельное ведение, а до того…

– Козочка моя, пойдем, ты нам все покажешь, а то мы спешим очень.

– Да можно никуда и не ходить, – сказала тетя Оля не очень уверенно, – мы сейчас попросим Конфуция слезть с ноутбука, и я все вам покажу. Я только не очень поняла, почему Александра Павловича интересует именно Саша Романов.

Алекс посмотрел на нее. Она рдела, улыбалась милой улыбкой, щурила близорукие глаза и держала наготове половник – добавлять желающим компота. При этом было совершенно понятно, что она ничего им не скажет и не покажет, пока не поймет, для каких целей им требуется информация и зачем они на самом деле приехали.

Как там сказал Дэн?.. Она обожает своих знаменитостей и готова за них в огонь и в воду?.. Кажется, он не так сказал, но Алекс понял: чтоб выудить из нее сведения, придется выложить все, что им известно.

– Ольга, – начал он серьезно. – У нас большие проблемы в… в издательстве.

Она моментально отложила половник, нашарила на груди очки, нацепила их – приготовилась слушать внимательно.

– У нас в издательстве нет никаких проблем! – перебила Митрофанова резко. – Просто один из сотрудников, Владимир Береговой…

– Володя? Денис, что с Володей?

– В кутузке твой Володя, тетечка. По подозрению в убийстве Балашова. И так получается, что на его месте должен быть я.

– Как?! Что ты мелешь?!

– Теть, ты послушай, а потом уже кудахтай! – мрачно велел Дэн. – Давай, Алекс. Продолжай.

Алексу казалось, что говорить придется долго и мучительно, а оказалось, что и рассказать-то почти нечего, так мало они знали.

Прав полковник Никоненко с его манерой участкового уполномоченного Анискина. Плохи дела Владимира Берегового, если они в своем расследовании так никуда и не продвинулись!..

– Значит, дом в поселке, где убили Балашова, принадлежит как раз Саше Романову, – задумчиво сказала тетя Оля и смахнула с носа очки. – У него много всякой недвижимости, и, вообще говоря, он человек исключительно богатый. Ну-ка, подвинься, Конфуций! Алекс, спихните его в сторонку.

– Что в твоем понимании – исключительное богатство, пупсик? – осведомился Дэн. – Пара домушек и машинка «Мерседес»?

– Ну, машин его я не считала, – заявила тетя и открыла ноутбук, который поставил перед ней Алекс. – И думаю, сосчитать их будет трудновато. Но у него хороший бизнес в Алтайском крае.

– Где?! – изумился Алекс.

Тетя Оля мельком глянула на него.

– Александр Романов родом из Барнаула, – объяснила она. – Там закончил школу, оттуда в армию ушел, потом на Украине, в Харькове, учился в музыкальном училище.

Она стучала по клавишам, пальцы порхали, на мониторе менялись картинки, таблицы, тексты. Лицо у нее было сосредоточенным.

Матерь Божья, подумал Алекс, святые угодники.

Вот вам и сериалы про милицию и разведку! Вот вам и «пробей по базе»! Самые лучшие базы данных у тети Оли на кухне, в стареньком ноутбуке, с которого едва удалось согнать толстого недовольного кота!..

– Там же, в Харькове, он женился первый раз и очень быстро развелся, кажется, месяцев через девять. От этого брака у него есть дочь, девяностого года рождения. Потом долгое время он был один, а после женился вторично, и опять развелся. Вскоре Романов, правда тогда еще Затыкин, уехал в Москву, и первая семья, и вторая жена остались на Украине. Что именно вам надо найти, Алекс? Какие-то карьерные вехи? Государственные награды?

Он подумал немного.

– Награды – это прекрасно, конечно, но мне нужна… личная информация. Что у него за бизнес? Где сейчас его дочь? С кем он живет? У кого могли быть ключи от его дома в «Барских угодьях»? Секретари, помощники, охранники?

– Давайте по очереди, – сказала Ольга хладнокровно. – Итак, бизнес. Смотрите. Вот несколько упоминаний. Колонка слева – это то, что я нашла когда-то в Интернете, и этому особенно доверять нельзя. Колонка справа – это заметки из местных алтайских газет, в основном по вопросам благотворительности. Я так понимаю, что Александр Романов широко занимается благотворительностью.

– Молодец какой! – похвалил Дэн Столетов, вынул из пакета еще одну булку и пристроил острый подбородок тетке на плечо – чтоб было лучше видно экран. Она оттолкнула его подсунувшуюся морду, но он опять пристроил ее как ни в чем не бывало.

– Местной прессе доверять можно больше. Им там на месте виднее, и врать особенно смысла нет. Из того, что пишут, получается, хотя прямо никто не говорит, что у Романова где-то под Бийском есть лесопильный завод. Лес он продает в Китай.

– Конечно, куда же еще, – пробормотал Алекс.

– Местная администрация его поддерживает и очень им гордится. С губернатором дружит, вхож в семью. Можно сказать, он живет на два города, Москву и Барнаул.

Алекс наискосок читал файлы.

– Ну, здесь о детях с онкологией, которым он деньги на операции давал. Видите, как много! Здесь поселок ветеранов, он тоже деньги давал и с концертами регулярно приезжает. Это храм Святой Варвары, покровительницы шахтеров. Он построил.

– Ясный хобот, святой! – встрял Дэн с набитым ртом, громко икнул и стыдливо прикрылся ладошкой.

– Там еще компот остался, попей!

– Я и так сейчас лопну.

– Теперь про дочь. Дочь несколько лет назад он забрал в Москву и устроил на работу, к сожалению, куда именно, сказать не могу, но в принципе это не так уж трудно найти.

– Пожалуйста, – попросил Алекс.

Тетя, как-то незаметно для них превратившаяся из растерянной квашни в шали и валенках в сосредоточенную, умную и подтянутую женщину, кивнула и быстро черкнула что-то в блокноте.

Алекс рассматривал фотографии.

Кого-то эта самая дочь ему напоминала – а может, всех подряд!.. Нынче все девушки такого рода-племени одинаковы, как простые карандаши в коробке. Длинные белые волосы, соблазнительные формы, в оголенном пупочке камушек, а в ушах кольца.

Нет, пожалуй, Алекс ее где-то видел. Или… не видел?..

Смутно припомнился ему ресторан, какой-то дикий разговор про мюзикл, полоска кружев на загорелой попке – картинка, но вспоминать было некогда.

– О его охранниках и сотрудниках я, конечно, так с ходу ничего сказать не могу. Директора зовут Лев Марголин, очень известный в эстрадном мире человек, по отзывам, блестящий менеджер. Он с Сашей работает последние лет пятнадцать. О каких-то крупных ссорах или взаимных претензиях речь никогда не шла.

– Ну, говорю же, святой!..

– Денис, не мешай, пожалуйста. Некоторое время назад, кажется, года два или три, было объявлено о его помолвке с мисс Вселенная Ксенией Голиковой, они даже спели вместе пару песен. Да вы смотрите, смотрите!

На мониторе под хорошую музыку статный мужчина кружил в танце хрупкую красавицу. Казалось, они вот-вот сольются в страстном поцелуе, но в руках у обоих было по динамическому микрофону. Время от времени они как раз приникали к микрофонам – довольно страстно, – а друг к другу не приникали!

– Однако вскоре помолвка была расторгнута, – Ольга улыбнулась застенчиво. – Без всяких скандалов. Об этом писали очень мало, я думаю, Саша или скорее Левушка приложили все усилия, чтобы информации в прессу просочилось как можно меньше.

– Левушка – это Марголин? – уточнил Алекс. – Блестящий менеджер?

Ольга кивнула.

– С тех пор у Саши были еще две-три любовные истории, и одна из них закончилась скверно: его возлюбленная, некая Гюзель из Казани, оказалась, как я понимаю, девушкой настырной и не слишком умной. Когда они расстались, она стала шуметь в прессе, дала несколько скандальных интервью, я бы даже сказала, непристойных. Но и эта волна улеглась очень быстро. У Александра Романова безупречная репутация, и просто так испортить ее никакой Гюзели из Казани не под силу. Кроме того, вы же все понимаете, Алекс! Невозможно быть звездой, – и Ольга взглянула на него, как бы признавая «звезду» и в нем тоже, – и жить вообще без скандалов! Небольшой скандальчик всегда только на пользу большому артисту, а Саша большой артист!

– Куда делась Гюзель?

– Кажется, вернулась в Казань, но, если нужно, я уточню.

Алекс посмотрел фотографию.

Прелестная девушка-блондинка, похожая одновременно и на дочь героя, и на его возлюбленную мисс Вселенная, и еще на кого-то, кого Алекс никак не мог вспомнить, улыбалась загадочной улыбкой.

– Девушке по имени Гюзель полагается быть брюнеткой, – пробормотал он, и Ольга пожала плечами.

– Нынче брюнетки не в моде.

– Слушай, Алекс! – вдруг завопил Дэн. – Я ж тебя искал! Я совсем забыл!

– Тише, Денис! Что ты кричишь!

– Даша, ну, которая с Балашовым живет, то есть жила, она тоже раньше была блондинкой! Я ее фотки нашел, где она как раз с белыми волосами! Помнишь, ты просил меня что-нибудь о ней узнать!..

Ольга вновь нацепила очки и посмотрела на Алекса сначала через них, а потом поверх, как бы оценивая его и так, и эдак.

Митрофановой показалось, что она собирается сказать что-то очень важное.

Что-то такое, от чего, должно быть, жизнь опять повернет совсем в другую сторону!..

– Не так давно прошел слух, – сказала Ольга неторопливо, – что Даша Слободенюк, подруга Сергея Балашова, начала встречаться с Александром Романовым. Никаких подтверждений этому нет, конечно, кроме пары смутных фотографий в Интернете. Но слух такой был.

Маня лежала на диване, носом в спинку, и не повернулась, когда он вошел. Клетчатый плед, в который она завернулась, оттопыривался на заднице.

Алекс подошел и похлопал.

– Ты чего? – глухо спросила Маня из диванной спинки.

– Я приехал.

– Ужина нет.

Как будто он приехал исключительно затем, чтоб поужинать!..

– Я сыт, – сказал Алекс, чтоб разозлить ее, – прелестная женщина накормила меня щами, котлетами и компотом.

Маня даже не пошевелилась.

– Голова болит?

– Везде болит.

Он постоял над ней, раздумывая, а потом ушел в кабинет. Там было очень тихо – самая глухая комната в дореволюционной прадедушкиной квартире, – и закатное солнце, почти рухнувшее за дома, заглядывало в чистые окна одним глазом.

Глаз был красный, тревожный.

Алекс сел за Манин стол, на котором что-то изменилось, но сразу было не понять, что именно.

…Если все подтвердится, и Даша на самом деле встречалась с Александром Романовым, вполне возможно, что убийство Сергея Балашова – дело ее рук. Ее и некоего сообщника, о котором пока ничего не известно. Мотив так себе, довольно хлипкий, но все же какой-никакой. Сергей мог оказаться ревнивцем, мог «не отпустить» ее, а Романову, возможно, не нужны скандалы, особенно такие… с «желтым» оттенком. Знаменитый певец уводит возлюбленную у знаменитого телеведущего!.. Можно себе представить заголовки!..

Алекс покатал многочисленные ручки, лежавшие на зеленом сукне прадедушкиного стола, переложил их с правой стороны на левую. Чего-то здесь явно не хватает, только чего именно?..

…Кроме того, в недалеком прошлом Даша была блондинкой, Дэн нашел ее фотографии, где она похожа на всех остальных блондинок такого рода, невзирая даже на поразительную, неуемную красу!.. А именно блондинка отвлекала внимание Берегового, когда он приехал в тот злополучный дом на улице Новой!..

Во всей этой истории много блондинок, пожалуй, даже избыток. Блондинка дочь Романова, кстати, в пылу своего расследования Алекс так и не выяснил, как ее зовут, и Лариса Фадеева тоже блондинка, и еще какая-то девушка говорила о том, что до недавнего времени была блондинкой, ведь Сергей Балашов любил именно таких! Кажется, это случилось в ресторане, где свободный, как бабочка-капустница, Алекс прожигал жизнь.

Солнце совсем завалилось за серые громадины домов, остался только тонкий раскаленный край, а небо, наоборот, заголубело, как будто притихло. Такое небо бывает только весной.

Алекс взял в руки крохотного золотого ослика. На ослиной шее звякнул колокольчик. Он подарил Мане этого самого ослика со своих «первых денег», когда после долгих мытарств с авторскими правами удалось снять со счета хоть что-то!.. Он хотел купить ей нечто необыкновенное, небывалое и купил осла – самого настоящего осла, очень искусно сделанного, с копытцами, смешной растерянной мордой и длинными ушами.

Он сунул осла ей в руку и сказал, что это – его портрет.

Она тогда была счастлива, носилась с ним, а потом поставила на стол, чтобы он помогал ей работать.

Алекс обвел глазами прадедушкин стол. Вот чего здесь не хватает – ноутбука!..

Осел всегда стоял рядом с компьютером, а теперь осел есть, а компьютера нет!..

Алекс вскочил резко, так что тяжелый стул загрохотал по паркету, и побежал в гостиную.

– Маня, где твой ноутбук?!

– А?.. На кухне, на полу лежит.

Он подошел и присел на край ее дивана. Клетчатая гора зашевелилась – она подвинулась, чтобы ему было удобней сидеть. Осла он сжимал в кулаке.

– Почему твой ноутбук лежит на полу в кухне?

Маня молчала довольно долго.

– От него крышка отвалилась, – наконец выговорила она. – Когда я им стукнула этого, который… Ну, в общем, вчера. Теперь он состоит из двух отдельных частей.

– Его нужно в издательство везти, – растерянно сказал Алекс. Он понимал, какая это катастрофа – погибший ноутбук! Особенно для человека, у которого вся жизнь в словах, а они погибли вместе с компьютером. – Его нужно срочно везти, снимать информацию с жесткого диска! Все можно восстановить.

– Там нечего восстанавливать.

Он помедлил.

– Что?..

Клетчатая гора завозилась, изменила форму. Маня повернулась и медленно, одну за другой, распрямила ноги. Теперь она смотрела в потолок.

– Нечего восстанавливать, Алекс. Только старые романы, но они и так есть в издательстве, у Катьки.

– При чем здесь старые романы?.. Там наверняка еще полно… – и он осекся.

Маня скосила на него глаза и усмехнулась:

– Вот именно. Ничего там больше нет. Только тексты, которые уже никому не нужны.

Он не умел уговаривать. И жалеть тоже не умел.

Все было наоборот – Маня жалела и уговаривала его, и он позволял ей это. А раньше его жалела и уговаривала мать, а до нее бабушка, вот он и не научился сам жалеть.

Как всегда, придя в раздражение, он первым делом вспомнил самое плохое, что только мог вспомнить, и по привычке напал на нее.

Вот защищаться, нападая, он умел отлично!..

– Почему ты мне не сказала о проблемах с деньгами? Тебе что, трудно было снять трубку и позвонить?.. – Она молчала, глядя в потолок, и он наддал: – Это такой специальный ход, что ли? Чтоб я потом узнавал об этом от твоих подруг и чувствовал себя свиньей?! Так было задумано?..

Она молчала, и глупо стало продолжать, но он все-таки продолжил:

– Ты обещала прилететь ко мне, я ждал тебя, но ты так и не прилетела, и, оказывается, просто потому, что у тебя не было денег! И что это за деньги такие?! Двести евро? Или триста пятьдесят? И у тебя их не было?!

– У меня были двести евро, – пробормотала она, старательно отводя глаза. – И триста тоже. Но я на них… живу, Алекс. Все, что я заработала раньше, куда-то разошлось. А сейчас мне нужно поддерживать Викусю, она дом строит. И я давно ничего не писала!.. И денег на самом деле… нет.

– А сказать нельзя?! Или тебе нравится выставлять меня идиотом и потом жаловаться чужим людям?!

Закряхтев, писательница Поливанова кое-как поднялась и села.

Висок и скула у нее были черные с желтым от йода и ушиба.

Жалеть ее он не станет! Он не умеет жалеть!

Она должна разозлиться на несправедливость обвинений, вступить в перепалку, сказать, что никогда не жаловалась на него подругам, в конце концов!.. Тогда бы они всласть поругались, Алекс в два счета доказал бы ей, как она не права, и вышел бы сухим из воды – он большой специалист по таким штукам!.. Когда становилось особенно скверно и понятно, что он виноват, очень виноват, был только один выход – сделать виноватым другого. Переложить на него ответственность. Заставить покаяться в чужих грехах.

Алекс очень долго жил с чувством вины перед всеми на свете, а потом, когда появилась Маня и… освободила его, как-то в одну секунду разучился так жить.

– Что ты молчишь? Я что, когда-нибудь отказывал тебе в деньгах?! Или…

– Никогда, – перебила Маня и слезла с дивана. – Ты никогда мне не отказывал, потому что я никогда тебя не просила, Алекс! И ты ведь прекрасно понимаешь, что дело совсем не в деньгах! Ну что ты к ним прицепился?! Я ведь тоже не умею… навязываться, Алекс! Не умею и не желаю. Но если тебе удобней думать, будто все дело в том, что мне на билет не хватило, – думай, ради Бога. Вон Катьке Митрофановой так удобней. Потому что она трусиха. Когда деньги, все понятно и просто: нету, и точка. А когда любовь?.. И ее тоже нет?.. Или она есть?..

Маня побрела вон из комнаты, плед поволокся за ней, она подобрала его и бросила в кресло. И оглянулась.

– И просить тебя мне ни о чем неохота!.. Ты начинаешь злиться, а мне это… тяжело.

И она направилась в сторону кухни. Алекс проводил ее глазами.

Небо за высоким окном медленно меркло, становилось серым, и свет был вечерний, сумеречный и тоже какой-то весенний.

…Она и вправду никогда и ни о чем меня не просила. Ну, если не считать просьбой всякие веселые звонки, вроде «купи вина и мяса, будем вкусно ужинать»! Не просила читать ее тексты, вникать в ее дела, в отношения с родственниками и издателем, и денег тоже не просила!.. Как будто ей никогда не требовались ни помощь, ни сочувствие, ни жалость. Она приняла меня в свою жизнь легко и охотно, на моих условиях, таким, какой я есть, и не пыталась ни переделывать, ни перевоспитывать, ни улучшать!

…А это очень большое искусство и большой труд – принимать «таким, какой есть»! Пожалуй, Маня Поливанова единственная женщина в моей жизни, у которой это получилось, да еще так, как будто не стоило ей никакого труда. А уж я-то точно знаю, как со мной бывает невыносимо. Например, когда я что-нибудь забираю себе в голову, вроде идеи о том, что должен освободиться! Любой ценой. И еще я виртуозно умею себя оправдывать – я же писатель, и говорят даже, неплохой, мне необходимы воздух, пространство, полет, черт с дьяволом, и не нужна никакая ответственность – ни за что, ни перед кем!..

…Или так не бывает?..

…Я освободился, и Маня попала в беду.

…Я освободился, а она разучилась писать.

…Я освободился, и теперь не могу смотреть на ее черный с желтым висок, и в глаза не могу смотреть тоже, и от бессилия и злобы на себя говорю ей пустые и злые фразы про какие-то деньги – какие, к черту, деньги?! При чем здесь деньги, если ее не интересуют… слова в погибшем компьютере, а что может быть важнее слов для человека, который живет тем, что ставит эти самые слова в определенном порядке, и без них жизнь его теряет всякий смысл, превращается в существование?!

Он существовал без слов много лет, даже не надеясь вернуться к ним, и вернулся только благодаря ей!

Алекс поднялся с дивана, потер лоб – внутри головы было больно и холодно – и пошел на кухню.

Маня заваривала чай, аккуратно, по одному, опускала в фарфоровый чайник с розочками на боку тоненькие ломкие стебельки, и вид у нее был такой, словно эти стебельки – главное дело ее жизни.

Алекс зашел и стал у нее за спиной.

– Хочешь чаю? Это чабрец, – и она кивнула на стебельки. – Матвею, мужу Марины Леденевой, присылают из Баку. У него там есть друг Ганифа, а у Ганифы есть бабушка. И она собирает чабрец в горах. Только вот я забыла, какое самое лучшее время для сбора! То ли март, то ли, наоборот, октябрь. – Она улыбнулась. – Раньше помнила, а теперь забыла, представляешь?..

– Я куплю тебе новый компьютер.

– Спасибо.

– Не за что.

Он не умеет утешать! И жалеть не умеет тоже!

– И ты напишешь свой роман, – добавил он очень ненатуральным голосом.

Маня обернулась и посмотрела.

– Ты же все про это знаешь, Алекс, – сказала она и опять улыбнулась. Лучше б не улыбалась! – Я не напишу. Мне не о чем писать.

– А как ты раньше писала?

Она засмеялась – лучше б не смеялась!..

Но она засмеялась и схватилась за щеку, видимо, смеяться ей было больно.

– Ну какая разница, Алекс? Тебя никогда не интересовала моя… писанина и сейчас не интересует! Просто тебе меня жалко. Вот побили меня, вещи переколотили, друг мой в кутузке! Ты не переживай, все обойдется. Тебе не придется со мной возиться. Дай мне стакан, пожалуйста.

Он подал ей хрустальный прадедушкин стакан в серебряном подстаканнике. Красивый такой стакан.

Она налила своей жуткой микстуры и с наслаждением понюхала.

– Я, наверное, к Марине поеду, – тусклым голосом сказала Маня, осторожно отхлебнула из стакана и поморщилась – горячо. – У меня все болит, вот даже чай заварить проблема. Кто со мной будет возиться?.. Викуся взбаламутится ужасно, еще, не дай Бог, у нее с сердцем чего-нибудь сделается, и тогда вообще пиши пропало!..

– Я пытаюсь вызволить твоего друга из кутузки, – вежливо напомнил Алекс.

– Спасибо тебе, – откликнулась Маня.

– Пожалуйста.

– Я сейчас ни на что не способна, а бросить Володьку никак нельзя.

– Понятно.

Теперь внутри головы мелко дрожало, и руки дрожали тоже. Он хотел было и себе достать стакан, но потом передумал, испугавшись, что уронит.

…Она бросает меня?! Уезжает к Марине?! Потому что Марина будет с ней возиться, а я точно не стану?!

…Она не может меня бросить, потому что я первый… освободился. Вот сейчас, в эту самую секунду, я совершенно свободен. Наверное, если я попрощаюсь и уйду, она нисколько не удивится. Должно быть, помашет мне рукой.

…Она ведь уже махала мне рукой однажды!

Матерь Божья. Святые угодники.

И он сделал единственное, на что был способен, – сбежал.

Он потом все обдумает и обсудит сам с собой, если сможет, конечно, а сейчас ему было слишком… страшно.

И он отвернул в сторону, ринулся в чужую жизнь, которая тоже требовала усилий и осмыслений, но не таких чудовищных.

– Мы с твоей Катей сегодня побывали у тетушки Дэна Столетова, – заговорил он совершенно спокойным и отстраненным тоном. – Ее зовут Ольга, и она журналист. Пишет о знаменитостях.

– Я ее знаю, – тоже совершенно спокойно откликнулась Маня Поливанова, – я люблю глянцевые журналы.

– Она рассказала, что Александр Романов…

– Какой? Который царь или который певец?

Алекс улыбнулся.

– Маня, дом по улице Новой принадлежит певцу Александру Романову, это мне рассказал Никоненко. Я поехал туда и нашел следы красной краски на снегу и крови на подоконнике. То есть Балашова убили именно там или привезли уже мертвого.

– А краска при чем?

– Девушка-блондинка, которая отвлекала Берегового, помнишь, когда он споткнулся о нее на дорожке, должно быть, вылила себе на голову красную краску, чтобы было похоже на рану. Краску я нашел и отвез Никоненке на экспертизу.

– Круто, – задумчиво сказала Маня.

– Потом мы поехали к тете Столетова, она покопалась в своих файлах, и выяснилось, что сам Романов ни в чем подозрительном никогда не был замешан, что у него взрослая дочь, тоже блондинка, и…

– Так ты у тети угощался щами и котлетами? – Вопрос был задан совершенно равнодушно.

Алекс быстро взглянул.

Маня сосредоточенно дула в стакан с микстурой, сено для которой заготавливала азербайджанская бабушка Ганифы то ли в октябре, то ли, наоборот, в марте!..

– У нее, – подтвердил Алекс.

Руки у него вдруг перестали трястись, и огромный камень, придавивший сердце, покачался-покачался и откатился немного в сторону.

Камень никуда не делся, конечно, горбился неподалеку, и холодом от него по-прежнему веяло, но все же появилась возможность дышать!..

Если ее хоть немного интересует, кто кормил его обедом, значит, еще не все потеряно?!..

Алекс достал с полки стакан и налил себе немного микстуры тоже.

– Сам Романов, в девичестве Затыкин, в этом доме не проживает. Зато, по слухам, у него связь с Дашей Слободенюк, которая до недавнего времени тоже была блондинкой.

Стекло звякнуло о серебро, и Маня уставилась на Алекса круглыми глазищами.

– С Сережкиной Дашей?!

Он кивнул.

– Нет, постой! Постой, постой! То есть Даша трудилась, так сказать, на два фронта?! Многостаночница?

– Точно неизвестно, но мне показалось, что Ольгиной информации можно доверять. Она на самом деле очень скрупулезный и ответственный журналист.

Маня отмахнулась, поднялась и стала ходить. Алекс следил за ней, стараясь дышать потише.

То, что она отмахнулась и задвигалась так энергично, являлось возвращением прежней Мани, которая была у него когда-то. И он боялся ее спугнуть.

– Но если Даша… Да нет, этого не может быть! Из ревности никто никого не убивает, только у Шекспира или в пьяном угаре, что почти одно и то же!..

Алекс улыбнулся.

– Да нет, чушь, чушь! Романов не мог убить Балашова просто для того, чтобы заполучить Дашу! Так не бывает! – кипятилась она.

– По-разному бывает, Маня. Но я тоже уверен, что Романов ни при чем. Хотя бы потому, что он точно никогда не видел ни Берегового, ни Столетова, а подставляли как раз Столетова.

Маня остановилась и посмотрела ему в лицо.

– Вот почему она так спокойна. Теперь понимаешь, Алекс?

Он помотал головой. Ему очень важно было, что она с ним разговаривает, и поэтому нить разговора он то и дело терял.

– Кто?

– Даша. Помнишь, мы думали, почему она так спокойна?.. Почему не переживает, что после Сережкиной смерти ее вышвырнут из дома, а ей там весьма уютно и прекрасно! У нее давно готов запасной вариант. Александр Романов! – Маня фыркнула и повела плечом. – Конечно! Ее ждут не дождутся палаты царские, а не какой-то там домишко в охраняемом поселке! Романов-то побогаче Балашова будет!..

– Это точно, – подтвердил Алекс. – У него серьезный бизнес на Алтае.

– Откуда ты знаешь? А, от тети!.. – Она отхлебнула из стакана и вдруг спросила деловито: – Алекс, я очень неприлично выгляжу?

– На редкость.

– Да? А что ж делать-то?

– А что ты собралась делать?

– Срочно повстречаться с Ларисой, помощницей Балашова. Может, она знала про Дашины походы налево? Она же могла сказать Сергею, а?..

Алекс немного подумал.

– Могла, – выговорил он медленно. – Пожалуй, могла. Ты права.

– Не для того, чтоб насолить, конечно, – продолжала Маня, – а чтобы открыть ему глаза!..

– Чтобы он немедленно разлюбил плохую Дашу и полюбил хорошую Ларису?

– Ну да, – согласилась Маня. – Что-то в этом роде. Чтобы доказать ему, что она лучше! И он бы тогда ее полюбил.

– Он не полюбил ее бы, Маня.

Она вздохнула и отпила еще немного.

– Ты не понимаешь. Если очень любишь человека, а он тебя знать не хочет, всегда кажется, что его можно… убедить.

– В чем?

– Что ты самая лучшая, красивая, умная, что ему ни с кем и никогда не будет так хорошо, как с тобой. И вроде бы понятно, что из этого ничего никогда не выйдет, но все равно стараешься изо всех сил стать ему полезной, незаменимой, лучшим другом, в конце концов! – Она посмотрела в окно. – Я таким макаром старалась много лет.

– Убедила?

– Нет, конечно. Но мне это очень понятно.

Они помолчали.

Маня жалела Ларису и Сергея и печалилась, что уже ничего не поправить.

Алекс ненавидел того, ради кого она старалась когда-то, и уговаривал себя перестать.

– Мне нужно срочно поговорить с Ларисой. Тебе она точно ничего не скажет, а мне скажет.

– Ты сейчас не можешь ни с кем разговаривать.

– Я же разговариваю с тобой!

– Я, – изрек Алекс, – совершенно другое дело!

Маня покосилась на него.

«Как я мог сказать ей «перебор», – думал Алекс.

«Как там Володька в КПЗ», – думала Маня.

Так они сидели и молчали, а потом Маня спросила задумчиво:

– А машина?

Алекс, совершенно потерявшийся в любви и нелюбви, в свободе и несвободе, ничего не понял.

– Какая машина?

– На которой Балашов приехал в «Барские угодья», какая!.. Или его мертвого привезли! Чья это машина? Если не его собственная, то чья?..

– Я забыл про автомобиль, – признался он. – Начисто.

– Нужно его высокоблагородию позвонить, чтобы он все тачки, которые заезжали тем вечером на территорию поселка, проверил. Может, нам повезет, и среди них окажется машина Александра Романова!

– Маня, это глупо.

– Я все равно позвоню, – сказала она упрямо. – Пусть это сто раз глупо. Но Володька в КПЗ, а мы с тобой на свободе.

– О да, – подтвердил Алекс, – это точно. На свободе. – И распорядился: – Полковнику я сам позвоню. А ты договорись с Ларисой.

– О чем?

– Я приглашаю вас обеих в ресторан. Завтра вечером.

Маня моргнула – совершенно как сова.

– В какой ресторан, Алекс? Что ты придумал?

Ему понадобилось время, чтобы вспомнить название.

– Завтра вечером в ресторан «Трюфель». Очень шикарное место.

– Сверх всякой меры шикарное, – пробормотала Маня. – Шикарней не придумаешь, ясный хобот! Ты хочешь, чтоб я там поговорила с Ларисой? Там неудобно, и ты нам будешь мешать.

– Без меня тебя все равно туда не пустят, ты подозрительна.

– Нет, а почему в «Трюфель»-то?!

– Потому что это единственный ресторан, который я знаю, – сказал Алекс с невыносимым высокомерием.

Утром он заявил, что ему срочно нужно съездить к Дэну Столетову в журнал «День сегодняшний».

Писательница Поливанова, которой вопреки всем прогнозам не стало хуже, вознамерилась было с ним, но Алекс не разрешил.

– Лучше почитай пока, – сказал он, обуваясь. – Или телевизор посмотри. Тебе же надо собраться с силами перед вечерним кутежом!

Она улыбнулась, довольно тускло.

…Вчера вечером он уложил ее в постель, и намазал йодом синяки и порезы, и принес чаю с лимоном, как добрый родитель. Она была уверена, что ни за что не заснет, и в ту же секунду заснула. В чае было довольно много снотворного, о чем она, конечно, не догадывалась. Алекс еще посмотрел на нее, спящую, а потом ушел в кабинет, чтобы еще раз изучить файлы, которые тетя Дэна обещала отправить на его электронный адрес.

Уйти-то он ушел, а вот изучить файлы не получилось – Манин ноутбук, состоявший нынче из двух частей, так и валялся под столом на кухне, а его собственный остался у него дома.

Он долго сидел в кабинете, самой глухой комнате огромной дореволюционной квартиры, думал, писал от руки на белых, пугающих своей девственностью листах бумаги длинные фразы, и опять думал.

К середине ночи он сильно замерз и вернулся в спальню, где было тепло и слышно, как дышит Маня.

Он лег рядом, но в то же время далеко, стараясь не коснуться ее, чтоб не разбудить и вообще во избежание… всяких последствий.

Утром они проснулись, обнявшись так крепко, что почти невозможно было вздохнуть. Манина голова оказалась у него в подмышке, а длинные, гладкие, плотные ноги…

Впрочем, про ноги лучше не вспоминать.

Они проснулись одновременно и уставились друг на друга, и Маня сонно улыбнулась, и потянулась, и поцеловала, и стала пристраиваться, чтобы спать дальше.

Этого он уж никак не мог вынести.

Нужно было немедленно сделать что-то с ней и с собой, единственное, правильное, долгожданное, почти позабытое в поисках свободы. Нужно было немедленно вернуть ее себе, оказаться ближе, глубже, надежней. Вот чего ему хотелось – надежности! Еще ничего не кончилось, пока все можно исправить, переделать заново, объяснить по новой, выклянчить у судьбы еще один шанс.

Или встать и уйти.

Алекс встал и ушел.

Он долго отсиживался в ванной, закрыв дверь на замок, чего не делал никогда в жизни – в той, прошлой, где все было возможно, и она принадлежала ему, – а когда вышел, оказалось, что Маня на кухне варит кофе и жарит яичницу, и нет никакого другого выхода, кроме как сделать вид, что ничего не произошло.

Не было поцелуя, и не просыпались они в объятиях друг друга, и не хотел он ее так, как будто от этого зависела жизнь!..

Ему срочно нужно было чем-то себя занять, и он спешно собрался в «День сегодняшний» – опять сбежал!..

В метро – некому было везти его на машине, и пришлось добираться на метро! – он думал о том, что ничего нельзя изменить, и вернуть обратно тоже нельзя, и Маня никогда больше не напишет ни слова, а он никогда не заполучит ее в полное и безраздельное владение, и всего этого оказалось так много, и все такое плохое, что в конце концов он засмеялся громким, тоскливым смехом и до смерти напугал замученную тетку в дождевике и с сумкой на колесах.

…Черт побери, ты сам устроил себе такую жизнь! Тебе казалось, что так будет лучше всего. Но – черт побери! – ничто и никто не мешает тебе перестроить ее еще раз. Пусть не так, как было, но все же так, чтобы ты мог дышать, двигаться и чувствовать себя человеком, а не безмозглой бабочкой-капустницей!..

С твоим характером, говаривала бабушка Леля, на маяке нужно жить, среди скал. И тебе отлично, и людям от тебя никакого вреда!..

Алекс приехал в редакцию, и в первую секунду был ошеломлен. Ему казалось, что редакция еженедельного журнала – это нечто вроде издательства «Алфавит» с его чинным благолепием, широкими коридорами, запахом духов и озона от огромных копировальных машин, специальными «зонами отдыха», придуманными генеральной директрисой, чтобы сотрудникам было где поговорить по делам, повстречаться с авторами и просто так поболтать друг с другом. Анна Иосифовна даже турка где-то раздобыла, варившего необыкновенный кофе – в крохотных медных турках, на раскаленном песке, насыпанном в чугунный ящик!.. Кофе подавали в толстостенных глиняных чашках, и к нему всегда полагался глоток ледяной воды в запотевшем стакане.

В редакции журнала было шумно, многолюдно, неуютно, так что Алексу некоторое время пришлось постоять у стены, привыкая к ритму этого совершенно нового для него места. По узким коридорам, освещенным подслеповатыми лампочками, в обе стороны несся народ. Движение представлялось совершенно хаотическим. Казалось, старый дом сотрясается от топота многочисленных ног, того и гляди развалится! Звонили телефоны, гудели допотопные компьютеры, пол возле урны был засыпан пеплом и обрывками бумажек.

Кто-то на бегу толкнул Алекса в плечо, он посторонился и пробормотал извинение, но толкнувшего уже и след простыл. За стеклянными, плохо вымытыми стенами сидели люди, уставившись в мониторы; растрепанные кипы бумаг, газет, перегнутые пополам журналы громоздились на каждом столе. Какой-то парень, выбираясь из-за стола, случайно столкнул свою личную кипу на пол, не обратил на нее никакого внимания, перешагнул, чуть не упал, выскочил в коридор и присоединился к бегущим в сторону лестничной площадки.

Алекс проводил его глазами.

Дальше стоять у стены не было никакого смысла, и он поймал за рукав пробегавшую мимо девушку в кожаной юбочке, вязаных сапогах и майке, открывавшей по-весеннему белый живот. Поверх майки была надета меховая жилетка – очень красиво.

– Прощу прощения.

– А?

– Прошу прощения, как мне найти Дениса Столетова?

– А?!

Девушка жевала жвачку, челюсти активно работали.

– Вы не знаете, где?..

Она махнула рукой куда-то в потолок, в кармане ее юбочки зазвонил телефон, она выхватила его, прижала плечом к уху и пошла в другую сторону, что-то на ходу записывая в ежедневник.

– Матерь Божья, – четко выговорил Алекс ей в спину и загородил дорогу следующему бегущему: – Мне нужен Денис Столетов.

– Увидите, передайте, чтоб к выпускающему зашел, – моментально отозвался остановленный. – Он его искал.

И пропал.

Алекс понял, что так дело не пойдет и придется звонить.

– Здорово! – сказали у него за плечом бодрым басом, и он быстро оглянулся. – Ты бы с вахты брякнул, я б тебя встретил! У нас тут без ста граммов не разберешься!

Дэн сунул было руку, но тут у него в кармане грянула разухабистая мелодия.

– О! – удивленно сказал он, выудив телефон. – Это ты мне звонишь?

– Я.

– Мы по телефону будем разговаривать? – уточнил Столетов.

– Дэн, тебя выпускающий хотел! – закричали со стороны лестничной площадки.

– Давно?

– Да уж часа два!

– Ну, значит, ничего срочного, – почему-то заключил Дэн. – Пошли, Алекс. Ты кофе будешь? Только у меня растворимый, а за кипятком нужно на первый этаж бежать, у нас кулер уже полгода не работает, а на чайник все никак начальство не разорится! Я сам хотел купить, а потом решил, что…

Едва поспевая за ним, Алекс влетел в крохотную стеклянную кабинку, где пахло застарелым табачным дымом и типографской краской, впритык друг к другу стояли два желтых канцелярских стола, а на стенах были приколоты кое-как выдранные из журнала листки с фотографиями и текстами. Некоторые из них оказались выцветшими – по всему видно, давно висели!..

За вторым столом сидела толстая коротко стриженная девушка в очках и что-то остервенело строчила на клавиатуре компьютера. В монитор она не смотрела и отрывалась только для того, чтобы откусить пирожок, лежавший рядом на салфетке. Откусив, она вытирала пальцы о джинсы и продолжала строчить – как из пулемета.

Все это Алекс увидел в одну секунду.

– Садись!

Дэн покрутил головой в поисках стула, ничего не нашел, конечно, фыркнул, пожал плечами и плюхнулся на свое место.

– Ну, тогда не садись! Или вот на стол присаживайся! Я тебе сейчас место расчищу.

Огромными ручищами с длинными пальцами он сгреб со стола бумаги и одним махом переложил их на подоконник, подняв облако пыли.

– Дюдюсик, – выговорила толстая девушка прокуренным басом, – а ты чего, сегодня материал не сдаешь?..

– А я сдал давно!

– Брешешь!

– Чесслово, сдал!

Девушка отправила в рот корку, подняла глаза и уставилась на них. Глаза оказались очень темными, веселыми.

– А я зашиваюсь, – пожаловалась она с набитым ртом. – Как всегда, одной ночи не хватило! Я Таня, а вы?

– Это Алекс Лорер, писатель, – сказал Дэн хвастливо. Несмотря на все фрондерство, ему льстило, что знаменитый писатель явился к нему на работу и теперь стоит в растерянности возле его собственного стола. – А это Таня Латышева, светская и культурная жизнь. Ну, в смысле, пишет о светской жизни!

Толстая девушка сглотнула, как удав.

– Здравствуйте! – сказал Алекс.

– Я вас читаю, – сказала в ответ девушка, и ее бас стал кокетливым. – Мне очень нравится. И если бы вы согласились… – Она похлопала глазами за стеклами модных дымчатых очков.

– Не-е-ет! – заорал Дэн. – Ты даже не начинай! Интервью он даст мне! Это мой клиент!

– Нет, но я же только про светскую жизнь и всего пару слов! Вы бы очень украсили мой материал! Я на диктофон запишу, чего вам стоит! И послезавтра выйдет уже, с вашей фотографией! А? Три предложения?

– Только что была пара слов! – вознегодовал Столетов. – Танька, отстань от него, так нечестно!

– А я бы премию получила! Никто ни ухом ни рылом, а у меня в статье – бац, и Алекс Лорер! А?..

Она раскраснелась, на хомячьих щеках появились очаровательные ямочки, темные глаза смотрели умоляюще, богатырская грудь вздымалась в волнении, а пухлые пальчики уже проворно выкапывали из-под бумаг диктофон.

– Я ничего не знаю про светскую жизнь, – весело признался Алекс.

Девушка ему понравилась. Ему всегда нравились люди, умевшие ради дела не упустить шанс!

– Вот так и скажите! Вы не светский человек и не тусовщик, и вам кажется, что светская жизнь… Что вам кажется?.. – И она включила диктофон.

– Ты мне должна, – сообщил Дэн, когда она диктофон выключила. – С тебя причитается.

– Я всегда, всегда, Дюдюлечка! – пылко воскликнула осчастливленная Таня. – Я для тебя все что угодно! Вот хочешь, я сейчас уйду и не вернусь… – она глянула на крохотные часики на мощном запястье, – вот хоть двадцать минут не вернусь! И вы сможете приватно побеседовать! Хочешь?!

И грациозно выбралась из-за стола.

Махнув на прощание рукой, она облила Алекса заинтересованным, лукавым взглядом и выскочила в коридор, где ее моментально подхватил поток бегущих.

– Между прочим, она журналист первоклассный, – сообщил Дэн. – Отлично пишет, и смешно! Но ты все равно меня извини, я не хотел. Садись туда, на ее место.

Алекс послушно протиснулся между стеной и канцелярским столом и опустился в кресло, теплое от монументального Таниного присутствия.

Телефон на столе зазвонил, но Дэн не обратил на него никакого внимания.

– Дюдюля – это твое редакционное прозвище? – осведомился Алекс, и Дэн вдруг покраснел.

– Девчонки так шутят, – пробормотал он. – И Дюдюля, и Дюдюнчик, и Динюлик, и Динюша! По-всякому. Имя такое.

Алекс помолчал. От салфетки, лежавшей с правой стороны, пахло пирогом, и этот запах мешал ему.

Он смял салфетку и бросил в корзину, которая путалась у него в ногах.

– Дэн, вы часто отправляете журналы тем, у кого берете интервью?

– То и дело, – быстро ответил Столетов, – а что такое?

– Расскажи мне, как это происходит.

– Да никак не происходит! Вот беру я у тебя интервью, и твой помощник мне говорит, чтоб я прислал журналы, когда материал выйдет. И дает мне адрес, куда их прислать. Ну, и если я не забываю, то отправляю.

– Как именно отправляешь?

– С курьером, ясный-красный! Сам не везу.

– А почему Балашову ты должен был везти?

Дэн почесал голову, длинные растрепанные волосы моментально превратились в воронье гнездо.

– Подожди, я вспомню… Курьер чего-то занят был сильно, а эта балашовская секретарша названивала то и дело, достала совсем, вот я и решил, что сам завезу. А в тот день совещалово назначили, и я попросил Володьку…

– Стоп! – Алекс потер лоб. – Это очень важно.

– Что важно-то?!

– Откуда ты знаешь, занят курьер или не занят? Он тебе об этом сообщает?

– Алекс, иди ты в пень! Никто мне ничего не сообщает! У нас есть референт! Понимаешь?! Ре-фе-рент! Она заказывает доставку, почту получает, расписывается в графе и все такое! Я беру телефонную трубку и говорю так… – Дэн вскочил, чтобы представление получилось натуральным, и придал небритой физиономии умильное выражение. – Неточка, говорю я, любовь моя, мне нужно пакет отправить вот по этому адресу, говорю я. А до Неточки Ирочка была, а до Ирочки Галечка или Валечка. Неточка недавно появилась, я ее, кстати сказать, в глаза не видал! Я же в редакции не сижу и по кабинетам не жарюсь! А она мне в телефон отвечает человеческим голосом – приносите пакет в приемную и оставляйте на столе для корреспонденции! Ей-Богу, там такой есть! Я иду, несу пакет, оставляю на специальном столе для корреспонденции, и все на этом. И она потом разбирается с курьерами. А я не разбираюсь с курьерами. Я в них ничего не понимаю. И они во мне тоже.

– И она тебе сказала, что курьер занят. Так?

– Ничего она мне не говорила! – Дэн опять взъерошил свое воронье гнездо. Как ни странно, после этого вид у него стал почти приличный. – Нас тут сто человек, а она одна! Ну, кто в любой организации главный?

– Кто? – не понял Алекс.

– Главный всегда водитель, – объяснил Дэн. – Ему всегда некогда кого-то везти и надо домой или к теще на дачу! А еще главными бывают референты и курьеры. Как они скажут, так все и будет!..

– Тогда откуда ты узнал, что курьер занят?

– Да мне помощница Балашова каждый день звонила! У них, видать, практика такая – они все материалы, которые о нем, великом, выходят, собирают! Разные же есть знаменитости! Вот взять, к примеру…

– Никаких примеров, Дэн. Тебе звонила его помощница, а ты что делал?..

– Я звонил Неточке и спрашивал, отправила она пакет или нет. А она говорила – нет, курьер один, а вас тут сто человек! Ну, я и сказал, что сам пакет отвезу. Забрал его со специального стола и Володьке оставил. И получилось, что не оставил, а… подставил.

– Адрес на пакете откуда?

Дэн моргнул.

– Я не помню, Алекс, – сказал он растерянно. – Правда, не помню.

– Тебе помощница Балашова говорила, куда везти?.. Адрес диктовала?

Дэн посоображал немного.

– Вроде диктовала, – вспомнил он наконец. – А я вроде записал.

– То есть она тебе продиктовала адрес: улица Новая, дом пять, поселок «Барские угодья», да? И ты записал? И приклеил сверху на пакет?

– Вроде да.

– На желтой бумажке?

– Почему на желтой, на красной! У меня красные! – И он потряс перед носом у Алекса яркой пачечкой клейких бумажек, выхваченных из развала на столе. – Нам какие канцелярия выдает, на таких мы и пишем, а в чем дело?..

Алекс достал телефон и набрал номер.

При этом почему-то телефон он не уронил и номер набрал правильно с первого раза.

– Игорь Владимирович, – быстро сказал он, когда ответили, – нет, я сейчас не по поводу машины! Да, я понимаю, что вы не волшебник! Подожду. Но у меня еще вопрос. Помните, вы мне показывали бумагу с адресом, по которому Береговой поехал в тот вечер? Вы ее у него в машине нашли. Желтый квадратный листок. Я ничего не путаю, именно желтый?.. И почерк не его, не Берегового, да?

Он выслушал ответ, нажал «отбой» и сунул телефон в карман.

Дэн, вытянувшись в струнку, сидел на самом краешке стула.

– Желтая, а не красная, – задумчиво сказал Алекс. – Новая, а не Сосновая. Курьер не доставил, и должен был доставить ты. Ты остался на совещании, и поехал Береговой.

Он посмотрел на Дэна очень светлыми, как будто невидящими глазами.

– Только мотива как не было, так и нет.

– Чего… нет? – осторожно осведомился Дэн.

Алекс вдруг как будто очнулся.

– А эта ваша Неточка сейчас здесь?

– Откуда я знаю!..

– Мне нужно на нее посмотреть. Только так, чтобы она меня не видела. Это можно как-то устроить?..

– Предлагаю загримироваться, – предложил Дэн. – Под Цекало Александра и Урганта Ивана. Однажды Пушкин переоделся Гоголем и в таком виде явился в маскерад!..

Алекс даже не улыбнулся.

– Она сидит в приемной у главного. Ну, если сейчас на месте! А зачем тебе на нее глядеть? Я сам ее никогда не видел! Да говорю же, новенькая она! Ну, относительно.

– Береговой поехал на Новую, а не Сосновую, потому что так было написано на пакете. Адрес тебе продиктовала Лариса, помощница Сергея Балашова. Ты записал его на красной бумажке, а на пакете оказалась желтая! Если ты перепутал и бумажка все же была желтой, получается, что Лариса дала тебе неправильный адрес.

– Я ничего не путал! На красной писал, точно!

– Или адрес на пакете поменяла ваша Неточка.

– За каким ху… художником ей понадобилось адрес менять?!

Алекс пожал плечами:

– Пока не знаю.

Дэн подумал немного.

– Да не-ет, Алекс, ты чего-то не допер! То есть ты хочешь сказать, что Неточка специально решила меня на Новую отправить вместо Сосновой?! И под монастырь подвести?!

– Я не знаю, Дэн!

– Да чего там знать-то, чушь все это собачья! Не, ну хочешь, пойдем на нее глядеть, конечно, но ты не туда заехал, точно тебе говорю. Она никто и звать ее никак.

Алекс вдруг обозлился:

– А куда мне ехать?! Может, ты дашь мне компас? Или карту?

– Да ладно тебе, Алекс, я пошутил просто!

– Дом, где Береговому подложили в багажник труп знаменитого телеведущего, принадлежит знаменитому певцу. Манин полковник говорит, если певец замешан, мы никогда не сможем доказать, что Береговой не убивал, а он не убивал!.. Значит, мы должны доказать! И я пытаюсь это сделать.

Алекс полез из-за стола, сдвигая и роняя бумаги и журналы.

– Я не знаю, как с певцами и телеведущими может быть связана ваша Неточка, но каша заварилась именно здесь, понимаешь? Именно отсюда Береговой увез пакет на улицу Новую в поселке «Барские угодья»!

– Тише! Не ори!

Алекс Шан-Гирей толкнул стеклянную захватанную пальцами дверь и дернул подбородком – выходи!

– Значит, я зайду в приемную. Если она на месте, чего-нибудь спрошу позаковыристей, а потом ты заглянешь, – предложил Дэн.

– Там тоже стекла?

– Да не-е, там все по-человечески! Это у нас по-американски, все как на ладони двадцать четыре часа в сутки, у штатников так положено, чтоб в случае чего настучать на коллегу, если он вместо ударного труда, к примеру, в «стрелялку» гоняет! А меня к вечеру, ей-богу, тошнит, если я целый день в своем аквариуме просижу!

Дверь без всякой таблички действительно оказалась солидной, и с первого взгляда было понятно, что за ней помещается начальство. Никаких захватанных ручек и плохо протертых стекол!.. Даже пол коридора был здесь менее затоптан, должно быть, его регулярно мыли.

Дэн подмигнул Алексу: он решительно не верил в то, что какая-то там секретарша-референт его родного журнала может быть причастна к убийству Сергея Балашова, и все умозаключения Алекса казались ему смешными.

Шан-Гирей, наоборот, отчего-то сильно волновался, то и дело заправлял волосы за уши, странно озирался, и казалось, что он внезапно ослеп.

Дэн постучал, сунулся в дверь и спросил специальным голосом, должно быть, предназначенным для девушек или только для этой самой Неточки:

– Можно?

– Заходите! – откликнулись из глубин приемной, и Алекс быстро заглянул Дэну через плечо.

У Шан-Гирея была одна секунда, прежде чем дверь захлопнулась перед его носом, и в эту секунду он все понял.

Полковник Никоненко качался в кресле туда-сюда, и это движение мешало Алексу.

Он и так все время путался и сбивался и от раздражения даже упустил момент, когда полковник перестал качаться, положил руки на стол и выставил вперед левое ухо, сделавшись очень похожим на большую собаку.

– Здорово смешно! – оценил полковник, когда Алекс замолчал. – А самое смешное, что доказать ты все равно ни шиша не сможешь.

– Это мы еще посмотрим.

– А и так понятно.

Алекс смотрел в сторону окна, за которым шел нудный серый дождик, скучный и холодный, и тоскливо сигналили стиснутые пробкой машины.

– Видите ли, – заговорил он медленно. – У меня нет задачи посадить за решетку настоящего преступника. Моя задача – освободить невиновного.

– Друг, – перебил полковник проникновенно, – у меня-то все наоборот! Злодея надо справедливо наказать, и он должен не на свободе гулять, а за решеткой обретаться! Ты мне обязан вместо одного другого предоставить, я на меньшее-то не соглашусь!..

Алекс перевел на него злые светлые глаза.

Настолько злые, что закаленный полковник даже чуть-чуть подался назад в своем кресле.

– Ого! – сказал он и покрутил головой. – Ты того… полегче, парень. Не заводись.

– Я должен помочь Береговому. Я обещал Мане.

Ничего такого он ей не обещал, но знал откуда-то, что они не смогут жить дальше, если Береговой останется в тюрьме.

И Маня никогда не напишет ни одного слова. Даже слова «настурция».

А сам он так и останется бабочкой-капустницей, свободной и безмозглой.

– Какое-нибудь шпионское оборудование? – предложил Алекс и улыбнулся. – Записывающие устройства? Камеры в пуговицах? Ничего этого нет?

Никоненко махнул на него рукой, выбрался из-за стола, снял отломанную крышку с замызганного электрического чайника и с интересом заглянул внутрь.

– Нет, оно, конечно, можно диктофон тебе в карман положить или передатчик куда-нибудь прилепить, только все это доказательством в суде не является, и мы с тобой потом эти записи сможем себе засунуть… в любое место, короче! Слушай, ты посиди, а я за водой сгоняю. Я вчера малость того, злоупотребил, пить охота, спасу нет!.. Сушняк.

Алекс полез в сумку и достал бутылку воды. Он все время таскал с собой воду – по европейской привычке.

– Ну, ты даешь! – восхитился полковник, отвинтил крышечку и припал к горлышку. Уровень воды стремительно понижался, и сильно булькало. – Хорррошо! – Никоненко прицелился и метнул пустую бутылку в урну. Сильно метнул, пластмассовая урна закачалась и медленно, неохотно повалилась на бок. Из нее выкатилась бутылка прямо ему под ноги.

Алекс и полковник проводили ее глазами.

– Ну, хорошо, – повторил Никоненко. – Хорошо. Допустим. А чего ты делать-то вознамерился?

Алекс пожал плечами:

– Пугать.

– Как?

– Словами. Только словами.

– Не напугается.

– Я уверен, что как раз наоборот. Они знают, что «убийца» в тюрьме. Им ничего не угрожает. Не может угрожать! Тем более с моей стороны. Я-то вообще никакого отношения к делу не имею.

– Вот это ты точно подметил. Ох-хо-хо. Беда мне с тобой. А второй кто?

– Я догадываюсь, но пока не скажу. Но вы должны быть готовы… действовать быстро.

– Ты меня не учи, как мне действовать! – Полковник ни с того ни с сего поддал ногой пустую бутылку. Она ускакала под шкаф. – В случае чего ты-то в Швейцарию улетишь романчик кропать, а пинок по заднице я получу! – Он кивнул на бутылку. – И проследую таким макаром с работы на заслуженный отдых, это в лучшем случае!

– Игорь, – сказал Алекс устало. – Мы без тебя не обойдемся.

– Да пошел ты.

Никоненко вернулся за стол, и они еще посидели молча.

«…Как это я в это дело вляпался», – думал полковник.

«…Как там Маня, – думал писатель. – Как много всего мне нужно ей рассказать!..»

– А машину я нашел, – в конце концов выговорил полковник задумчиво. – Была такая машина. В тот самый вечер.

– Так что ж ты молчал!..

– Я не молчал! Я твои побасенки слушал!

И они опять помолчали.

– Ну, короче, все ясно, – заключил Никоненко. – Давай попробуем. Мне бы, конечно, как умному, лучше всего на это время на рыбалку отъехать, а не могу я, потому что Манюня, овца драная, этому Береговому лучшего адвоката добыла, о чем я сегодня уже имел душевный разговор с генералом.

– Кого?

– Глебова Павла Алексеевича, – скривившись, как будто у него внезапно прихватило зубы, выговорил полковник. – А Глебов Павел Алексеевич тем и известен широкой общественности, включая нашего генерала, что еще ни одного процесса не проиграл. И над материалами дела, а также собранной доказательной базой смеялся очень громко, когда изучал их не далее как сегодня утром.

Алекс стиснул зубы и засопел. У Мани денег нет, все извела на тетушку, а она наняла Глебова – одного из самых дорогих и известных адвокатов! И не сказала ему, Алексу, ни слова. И ни о чем не попросила. Мать Тереза и святая Урсула в одном лице!

– Так что давай попробуем. Мало ли!.. Нам бы на сообщника выйти, тогда можно будет все на него списать. Вряд ли барышня сама стреляла! – предположил полковник.

– Вряд ли, – согласился Алекс, думая об Урсуле.

Его Урсула все сделала бы сама и не стала бы ни на кого ничего спихивать!.. Если б ей понадобилось стрелять, она бы и стреляла. А потом отвечала за все – одна…

Дэн Столетов страшно удивился, когда под вечер Алекс Шан-Гирей вернулся в «День сегодняшний». Они нос к носу столкнулись в коридоре, где движение не только не утихло, но, напротив, усилилось, как на шоссе в час пик.

– Слушай, ты куда делся-то?! Я в коридор вышел – нет тебя! Я туда-сюда, опять нет! И телефон не отвечает. Чего случилось? И как ты прошел?

– По утреннему пропуску.

– Ты чего? Не сдал его?!

Алекс покачал головой. Ему было решительно не до пропуска.

– Не, а как ты вышел-то?

Алекс повернулся к нему так, что высоченный Дэн чуть не сшиб его с ног.

– Я просто вышел, – четко сказал он. – Ваш вахтер в это время кому-то что-то выписывал и на меня не обратил никакого внимания.

– Да ладно! Мимо него муха не пролетит. Стой, ты куда?!

Алекс, держась очень прямо, потянул на себя ручку солидной двери без всякой таблички.

– Стой! – шипел сзади Дэн. – Куда тебя понесло?! Вернись, я говорю! Вернись сейчас же!..

В приемной было тихо, коридорный шум и неразбериху как будто отрезало, и хорошо пахло – точь-в точь как в издательстве «Алфавит» – кофе, духами и… как бы это выразиться, женским присутствием.

Коротко стриженная девушка-эльф в странных темных одеждах, напевая что-то, клацала длинными ногтями по клавиатуре компьютера.

Когда Алекс вошел, она подняла глаза.

– Здравствуйте, Анна, – заговорил он на ходу и почувствовал некое злорадное удовлетворение, когда увидел, как она в одну секунду изменилась в лице. – Меня зовут Александр Шан-Гирей. Впрочем, мы знакомы. Помните? Нас познакомила в ресторане «Трюфель» девушка Фия, то есть Ксанька из Кривого Рога.

– Что вам нужно?

Она поднялась из-за стола, зацепила клавиатуру, которая брякнулась на пол, и не стала ее поднимать. Алекс, не отрываясь, смотрел ей в лицо. Он это умел.

– Странное дело, – продолжал он, не отвечая на вопрос. – В Москве у всех девушек двойные имена. Вы ведь тоже не совсем Анна! На телевидении вы Анна, а здесь Неточка, так?..

Она зачем-то кивнула. А потом ойкнула и закрыла рот рукой. На очень бледном лице красные ногти казались крупными каплями крови.

– Чем вас так допек ваш начальник?

Девушка-эльф облизнула губы и оглянулась на вторую, внутреннюю дверь, по всей видимости, ведшую в покои начальника.

– Не этот, – продолжал Алекс безжалостно. – Сергей Балашов чем вам помешал? На воровстве поймал? Сядьте, – приказал он, и она подчинилась. – Сядьте и слушайте. То, что вы работали на Балашова, установить очень легко, вас все там знают в лицо. Первая Лариса Фадеева. То, что вы работаете здесь, тоже факт.

– Это не преступление, – прошелестела девушка, – у нас не запрещалось…

– Убийство – преступление. А убийца был связан и с Балашовым, и с журналом «День сегодняшний»! Именно отсюда Столетов должен был поехать в поселок «Барские угодья», а вместо него поехал Береговой. Именно вы написали неправильный адрес, и бумажка с этим адресом оказалась в распоряжении следствия. Любая экспертиза докажет, что адрес написан вашей рукой.

– Адрес? – переспросила девушка-эльф, и Алексу показалось, что она сейчас упадет в обморок.

Этого никак нельзя допустить. Нужно заставить ее говорить, признаваться, плакать, биться в истерике! Любой ценой заставить.

И все же Алекс чувствовал себя мерзавцем.

– Когда вы начали работать здесь?

– Ме… месяц назад, кажется. У меня стажировка и свободный график.

– Вы уже тогда собирались убить Сергея?

Девушка вдруг длинно всхлипнула.

– Я не убивала, правда! Я не…

– Вы не стреляли, – поправил Алекс. – Хорошо хоть так! Но зачем вам вообще понадобилось его убивать?! Вы таскали у него деньги? Фадеева сказала, что время от времени у него пропадали деньги! Он вас поймал?

Девушка зарыдала.

– Он собирался вас уволить? Обещал все рассказать вашему отцу?

Она растирала по щекам черные потеки туши, нос у нее покраснел, и губы моментально распухли, сделав личико совсем детским, беззащитным.

– Анна, ваш отец знаменитый певец Александр Романов, – Алекс не давал ей ни секунды передышки. – Он устроил вас на отличную работу, гримером или… кем там?.. ассистентом в одну из лучших телевизионных программ. Купил вам машину. «Фольксваген Бора», правильно? Эта машина заезжала на территорию поселка «Барские угодья» в тот вечер, когда был убит Балашов. Это тоже установленный факт! Машина принадлежит вашему отцу, а вы ездите по доверенности. Мы с вами встретились в ресторане на следующий день после убийства, и ваша подруга была удивлена, что вы подстригли и перекрасили волосы. Я нашел на участке по улице Новой следы красной краски. Чем вы поливали голову?

– Гримом. Специальным. Только он все равно никак не отмывался!

– Парикмахер, который вас стриг, наверняка расскажет, что на ваших светлых волосах почему-то были красные потеки! Все сходится, Анна! Вы решили заманить Балашова в дом вашего отца, где он сам никогда не бывает. Там вы Сергея убили, а тело подбросили в машину постороннего человека. Предполагалось, что это будет Денис Столетов, но в тот день назначили совещание, и вместо него поехал его приятель. Как вы Сергея туда заманили?.. Говорите, ну!..

– Я… я сказала, что папа хочет с ним поговорить… Из-за Даши… Даша собиралась уйти от Сережи к папе, и Сережа очень… переживал.

– Почему он не поехал на своей машине?

– Мы так договорились… с Олежкой. Он с утра уехал на Сережиной машине, как будто на техосмотр, а потом телефон выключил, и все!

Олегом звали водителя Сергея Балашова, именно так говорила Лариса Фадеева.

– А Ларка вообще рано уехала! И все так удачно получилось, вы знаете! – Девушка-эльф говорила доверительно, как будто рассказывала о чем-то пустяковом, но не слишком приятном. – Ларка уехала, Олег забрал машину, а я сказала Сергею, что с ним хочет отец поговорить и я могу его подвезти, потому что у папы дом как раз в «Барских угодьях»! Балашов аж позеленел весь, вы знаете! Он, наверное, решил, что в этом доме отец с Дашей встречается, а она там и не была никогда!..

– Дальше что произошло?

Девушка опять скуксилась, слезы покатились по щекам, чистые, крупные.

– Ну, дальше… Дальше я не хочу вспоминать… Можно я не буду?..

– Вы убили человека.

– Это не я! – пискнула Анна и закашлялась. – Я не убивала! Его Олежка… Олежка сказал, что он и не почувствует ничего…

– Рассказывайте быстро. Ну?!

– Мы приехали, я в машине осталась, а Сережа в дом пошел, а там уже был Олежка… Я не видела ничего, правда!.. Я только выстрел услышала и уши руками зажала. А потом Олежка пришел и сказал, что все в порядке и теперь осталось только дождаться этого лоха из редакции. Мы даже в дом не пошли, остались в машине сидеть. Только потом пошли. Все там убрали… хотя и убирать было особенно нечего… только ковер скатали, я его потом на помойку отвезла…

– Где стояла ваша машина? Когда подъехал Береговой, никакой машины возле участка не было!

– Кто такой Береговой? – вдруг заинтересовалась девушка. – А, лошок этот!.. Машину мы за забор загнали, там на соседнем участке стройка замороженная, никаких ворот нету, а забор есть!

– Как Олег оказался в доме?

Девушка округлила губы, как будто разговаривала с недоумком:

– Ну-у, пришел! Лес же рядом! Он через лес пришел, там дорожка есть, по ней стройматериалы на стройку возят! И калиточка такая!

– Я видел.

– Ключи у него были, я дала. Он вошел и стал ждать, когда я привезу Сережу.

– А вы, – сказал Алекс, и в голове у него зашумело, – всю дорогу ехали с ним, болтали и знали, что везете его на смерть. Вы знали, что через час, потом через полчаса, потом через десять минут этого человека не станет. Потому что вы так решили. Сейчас он еще есть, дышит, двигается, курит, переживает из-за своей Даши, но все уже решено. Его уже как будто нет.

– Вы знаете, – доверительно сообщила девушка-эльф, – я старалась об этом не думать. Мне мама всегда говорит, что я бесчувственная, а я никакая не бесчувственная!.. Просто у меня… – она шмыгнула носом, как будто даже успокоившись немного, – выхода другого не было. Мне папа денег почти не давал. А в Москве без денег никак нельзя! Ну что там у меня зарплата, три штуки баксов!.. Мне ведь и одеться надо, и причесаться, и машинку заправить, и в кафе посидеть!.. У всех девчонок нормальные отцы, а у меня жадный! Крутись, говорит, как знаешь! А сам миллионер!

– И вы воровали деньги у Сергея.

– Ну да, – легко согласилась она. – Он их тоже не считал. Ларка привезет пакет, оставит в столе, он там и валяется, никто про него не вспоминает неделю или даже две!.. Ему за корпоративы у всяких газовиков-нефтяников, знаете, сколько платили?! Ну, я и брала потихоньку. А потом он заметил! Сволочь такая! И папе рассказал! А отец на меня наорал! Сказал, что у него… – девушка запнулась, вспоминая, – у него репутация какая-то, и он не может допустить скандала! Орал, ногами топал, пригрозил, что выгонит меня из Москвы, а что мне делать-то?! Обратно на родину – это хуже смерти!..

– Но тем не менее вы опять украли, да?

Анна кивнула.

– А потом мне снова очень понадобилось, правда! Ну, я взяла, а Сергей сразу догадался, следил за мной, наверное. И сказал, чтоб я с работы уходила мол, ему воровки не нужны! А с папой он к тому времени уже не разговаривал, потому что тот как раз с Дашей стал встречаться. И я подумала, что сразу он не расскажет, а потом мы его…

– Убьете.

– Ну да. А что мне было делать?! Нет, а что мне делать-то было?! Хорошо вам, вы небось в Москве родились! А я? У меня отец на всю страну знаменитый, а я, выходит, нищенка?!

Алекс, у которого молотило в висках, попросил почти жалобно:

– Вы мне объясните! Отец устроил вас на работу. Купил машину. В вашем распоряжении был один из его домов.

– Да что там за дом?! Лачужка! И я там не жила никогда, чего я в деревне не видала! Я в Москве живу!

– За квартиру в Москве тоже платил ваш отец?

– Да. Знаете, квартиры в центре – это так дорого, вы себе не представляете!

– Так чего вам не хватало?! – заорал Алекс Шан-Гирей. – Какого рожна?!

– Как – чего не хватало? – поразилась девушка. Слезы моментально высохли, остались только черные пятна на щеках. – Ничего мне не хватало! Все девчонки на «БМВ» и на «Кайенах», а я на какой-то дерьмовой немецкой тачке! Все летом на Лазурку, а я в Турцию, как дура! Все на тусовку, а мне на работу, у нас же график ненормированный! Да еще в командировку в какой-нибудь Якутск!

– Вы сумасшедшая? – вдруг догадался Алекс. – У вас с мозгом что-то?!

– Да нормальная я! – возмутилась Неточка. – Я просто хочу жить по-человечески! Чем я хуже этой Дашки, на которую все бросаются?! Она как царица живет, на сцене поет, на море каждый месяц ездит, у нее бриллианты на каждом пальце, и на работу она никогда не ходила, а сама тоже, между прочим, приезжая! А отец-миллионер содержал меня, к… как неродную!

– С квартирой, машиной и зарплатой в три тысячи долларов?!

– Вы что, не знаете, как люди живут? Нормальные люди, я имею в виду?!

– Я знаю, как живут нормальные люди, – отчеканил Алекс. – В этом-то все и дело.

– А раз знаете, так чего спрашиваете?! Нормальные копеек не считают! У нормальных яхты, самолеты, бриллианты! А остальные так… не люди, а мусор!

– Мусор, – повторил Алекс. – И вы просто взяли и убили Сергея Балашова, потому что он поймал вас на воровстве. И мешал вам жить… как там? Как царица?

– Никогда я не жила царицей! Да если б отец не жадничал, разве бы я стала у Сережи брать?! А если б я его… мы, то есть… ну, если оставить все как есть, мне тогда вообще конец, вы что, не соображаете?! Папаша бы меня в два счета из Москвы отправил и вообще больше никогда ни копейки не дал! И чего?.. На рынок лифчики китайские продавать?! И все из-за того, что я у Сережи пару раз денег тиснула?! Да ему все равно было, сколько там у него лежит! Небось не обеднел бы! А он обещал отцу рассказать, скотина, и рассказал бы, точно!.. Я-то его знаю!

– Сколько денег вы пообещали водителю?

Аня пожала плечами:

– Десять тысяч. Ну, зеленых, конечно. Сережа его тоже достал порядком. Он вообще в последнее время невыносимый стал. Ну, тут дело не в деньгах. Я Олежке обещала с папой поговорить, чтоб тот его к себе в службу безопасности взял. У папы служба безопасности как в Кремле!.. Даже еще лучше! И платит он им… закачаешься! И я Олежке сказала, что это для него такая проверка будет. Если он мне поможет, то и я ему помогу. Ему самому тоже никак не пробиться. Он ведь приезжий! И потом, у нас с Олежкой секс. Мы друг друга уважаем.

Алекса позабавило, что она сказала – секс. Не связь, не любовь, не отношения, хотя он терпеть не мог этого слова, а примитивно до ужаса – секс.

– Я знал, что человек, убивший Балашова, как-то связан и с ним самим, и с журналом «День сегодняшний», – произнес он задумчиво. – Когда узнал, что дом, где убили Сергея, принадлежит Александру Романову, я решил, что он как-то к этому причастен. Потом выяснилось, что у него есть дочь, я посмотрел фотографии, но не сразу вас вспомнил! Знаете, с длинными светлыми волосами вы совсем другая.

– По-моему, так даже интересней. Вам как больше нравится? – И она поправила короткие задорные локоны.

– Когда Дэн рассказал мне, что пакет для отправки долго пролежал у вас, и курьер все никак не мог его забрать, и произошла какая-то путаница с адресами, я понял, что должен на вас посмотреть. Я увидел вас и сразу узнал. Именно вы в ресторане «Трюфель» рассказывали подруге, что накануне постриглись, а ваш шеф погиб. Но мне и в голову не могло прийти, что все так… просто.

Она пожала плечами и высморкалась в выдернутую из коробки салфетку.

Алекс посмотрел на нее:

– Все так просто, а вы… насекомое.

– Я не насекомое! – возмутилась девушка-эльф.

– Бабочка, – выговорил Алекс. – Капустница.

Митрофанова на негнущихся ногах промаршировала в раздевалку и повалилась в изнеможении на влажную лавочку.

Сегодняшние самоистязания дались ей с трудом, гораздо большим, чем обычно, и если бы у нее не было нервов – стальных канатов, она ни за что на свете не пошла бы на тренировку, а поехала бы к Мане Поливановой.

Они бы уселись на кухне, обсуждали бы последние события, пили чай с бутербродами и шоколадом и гадали, когда выпустят Берегового, да и выпустят ли, и что теперь из всего этого получится.

Водителя Сергея Балашова вроде задержали, и он уже начал «давать показания» – еще бы!.. Имя дочери Александра Романова нигде не упоминалось, как и не было ее.

– Девушка, можно подвинуться? – неприятным голосом спросила только что прибывшая на занятия спортсменка. – Лавочка одна на всех, а вы разлеглись!

Кряхтя, Катя поднялась, села и потерла мокрыми потными руками потное, горящее лицо.

Вновь прибывшая сердито швыряла в шкафчик вещи – ей не хотелось качать железо, и все раздражало.

– Вы худеете к лету? – неожиданно для себя спросила Митрофанова, и спортсменка обернулась с изумлением. – Чтобы поражать воображение мужчин?

– Девушка, я занимаюсь уже семь лет по три раза в неделю, – заявила та, с мстительным видом оглядела потную Митрофанову в нелепом костюме – новый так пока и не удалось купить. – И мне не нужно худеть. Я в отличной форме.

– А вы замужем? – продолжала Митрофанова неизвестно зачем. – Вы в отличной форме… замужем?

– Какое ваше дело?!

– Никакого, – покаялась Митрофанова. – Извините меня. Я просто очень устала сегодня. Не стоило идти на этот хренов фитнес. Как будто у меня других занятий нету!

«Хренов фитнес» – это что-то из репертуара Мани Поливановой!

Собеседница вытаращила глаза и оглядела Митрофанову уже со всеми подробностями.

– Держать себя в форме – важнейшая обязанность каждой женщины! Что может быть важнее?!

– Чай и бутерброд с колбасой, – Митрофанова улыбнулась, поднялась и, охнув, схватилась за поясницу, – разговор с подругой про любовь. Телефонный звонок, которого давно ждешь. Вдруг, пока я была в зале, звонил Дэн? Или Игорь Никоненко? Или Елена Васильевна, Володина мама? А я все это время приседала с утяжелением!

– Девушка, вы что? Больны? Вам врача вызвать?

– Не нужно, – отказалась Митрофанова. – Хотя вы очень любезны. Спасибо большое. Счастливо вам поприседать.

И она поплелась в душ. Некоторое время вода, стекавшая ей на губы, была соленой, вот как уработалась на тренажерах Екатерина Митрофанова! Потом вода стала обыкновенной, и Катя с наслаждением подставляла голову и лицо под струи.

…Когда же все-таки выпустят Берегового?.. А может, выпустили уже? И Дэн на самом деле звонил?

Она долго и тщательно вытиралась, оттягивая момент, когда уже можно будет включить телефон. А вдруг?..

Она вытиралась, потом дула на голову бестолковым слабосильным феном, который не столько сушил, сколько раздувал волосы в разные стороны, и все поглядывала на телефон, выложенный на лавочку.

Включу, когда досушу, думала она. Нет, когда выйду на улицу.

Включу, когда сяду в машину.

Все сошли с ума, права давешняя спортсменка. Всем нужен врач!..

Алекс Шан-Гирей, раскрутивший дочь знаменитого певца Александра Романова на признание, почему-то заявил, что он бабочка-капустница и ничтожество, а полковник Никоненко опроверг это заявление, сказав, что Алекс – молодец и вообще орел.

Писательница Покровская, когда Катя позвонила ей сегодня утром, отрешенным голосом пробормотала в телефон:

– Не мешай мне работать, – и положила трубку, хотя всем известно, что она не работает уже несколько месяцев, потому что не может.

Не может, и все тут.

Анна Иосифовна вызвала Митрофанову в кабинет и два часа искусно пытала, так что Екатерина Петровна вышла от нее совершенно разбитая и одновременно странно возбужденная.

– Ты должна научиться доверять людям, – сказала генеральная директриса напоследок. – Почему я обо всем узнаю последней?! Почему ты не сообщила мне, что у Володи Берегового серьезные проблемы?! Я могла бы помочь, а ты, именно ты лишила меня такой возможности!

– Мы не хотели вас волновать…

– Я не при смерти и не в маразме, – отрезала Анна Иосифовна. – Все, что происходит с сотрудниками моего издательства, имеет отношение ко мне! В конце концов, давно можно было позвонить генеральному прокурору! Он очень милый мальчик, и его отец когда-то был моим… В общем, это совершенно неважно!

Тут Митрофанова совсем струхнула.

– А ты предпочла держать меня в неведении из каких-то непонятных соображений. Что ты молчишь?..

– Вы же меня препарируете, Анна Иосифовна. Препарат не может разговаривать.

Директриса посмотрела на нее, непонятно усмехнулась и отпустила.

Жизнь похожа на книгу с неразрезанными страницами, вот о чем думала Митрофанова, сбегая с шестого этажа на свой четвертый. Часть уже прочитана, пройдена, а некоторые места даже вызубрены наизусть, но что впереди – загадка. Страницы-то не разрезаны! И разрезать их заранее нельзя – такой уговор, так устроена эта самая книга!

В данный момент все вроде бы ясно – нужно перестать трусить и включить наконец телефон, а не размышлять о каких-то там неразрезанных страницах!..

Катя досушила волосы, уложила в сумку вещи – порядок и аккуратность прежде всего! – и вышла в вестибюль, держа телефон в руке.

– А я вас ждал. Что-то вы сегодня долго.

Митрофанова уронила сумку с плеча, и загорелая, мускулистая, как пишут в романах, мужская рука по-хозяйски забрала у нее баул.

– Добрый вечер, Олег.

– Добрый.

Он был в белом свитере, оттенявшем загар, солнцезащитные очки, зацепленные дужкой за ворот, болтались у нее перед носом.

– Я приглашаю вас на кофе, – сказал он, а Митрофанова подумала, зачем ему очки, ведь уже вечер. – Впрочем, к черту лицемерие! Сегодня вечер пятницы, и я приглашаю вас на бутылку вина со всеми вытекающими последствиями! Поедем на моей машине. Вашу можно оставить здесь, до завтра ее никто не тронет. Предполагается, что это охраняемая стоянка!

…Предполагается, что я сразу соглашусь, вот что. То есть это даже не вопрос, а утверждение. Сегодня вечер пятницы. Мы поедем на моей машине.

Она посмотрела на телефон, запотевший от ее горячей ладони. Ей очень хотелось его включить.

Кавалер уверенно пошел к раздвижным стеклянным дверям, а Митрофанова поплелась следом и в последнюю секунду поймала презрительную усмешку девушки за стойкой, стрельнувшей в них взглядом и тут же спрятавшей глаза. Девушка была прекрасна, как… как… как Олег. Такая же загорелая, ногастая и гладкая. Впрочем, здесь почти все были такими!..

– Что вы предпочитаете? – говорил Олег на ходу. – Милую домашнюю обстановку или для начала ресторанный разгул? Я не возражаю ни против того, ни против другого!.. Я вас смутил, Катя?..

Ему забавно было наблюдать за ней. Небось не ожидала ничего подобного и теперь двух слов от счастья не может связать. Ну, конечно, подцепить такую добычу! Она в последний раз трахалась – он сбоку весело посмотрел на нее, прикидывая, – года два назад и теперь мучительно переживает, что бельишко на ней… подкачало.

Нужно добавить романтики. Все бабы любят кавалерийский напор, но подпустить романтики просто необходимо. Чтобы она понимала, что он, с одной стороны, решительный и уверенный, а с другой – тонкий и ранимый.

– Я думал о вас, Катя, – продолжал он, понизив голос. Следовало вдохнуть полной грудью, и он вдохнул. – Представлял, как у нас все будет.

Тут Митрофанова тоже вдохнула, и довольно глубоко.

Взволнована, понял кавалер. Все правильно. Может, и разговоры о литературе не понадобятся.

– Вы одна из тех редких женщин, которые как-то сразу…

И тут кто-то сказал с негромким, но радостным удивлением:

– Катя?

Митрофанова подпрыгнула, как будто укушенная змеей, повернулась и округлила глаза. Из темноты, куда не доставал свет фонаря, подходил высокий человек, Олег раньше его никогда не видел.

– Катя, здравствуй. Я звонил, но у тебя выключен телефон…

Тут Митрофанова вдруг тоненько завизжала:

– И-и-и!..

И бросилась на шею высокому, и обняла, и повисла, и даже ногами заболтала. Олег отступил немного.

Ничего подобного не должно было случиться.

Ничего подобного не могло случиться!..

Или он ничего не понимает в жизни. Или он ничего не понимает в бабах!..

– Володя! Володя, как ты здесь?! Господи, конечно, ты не мог дозвониться, я все никак не включу этот проклятый телефон!.. Я так ждала, что ты позвонишь, а ты все не звонишь и не звонишь!

– Я звонил, – очень громким и счастливым голосом повторял высокий. – Я с пяти часов звоню! Мне Дэн сказал, что ты можешь быть здесь…

– Я здесь.

– Здравствуй, Катя, – вдруг сказал высокий, подхватил ее и закружил. – Это я!..

Олег аккуратно поставил на асфальт митрофановскую сумку.

– Здравствуй, Володя, – отозвалась Митрофанова, – а это я!

Потом она зачем-то потащила Берегового под фонарь и уставилась ему в лицо, как будто они не виделись сто лет и она забыла, как он выглядит.

Олег смотрел спектакль, настроение у него неудержимо портилось, что редко с ним бывало, но он все не уходил.

– Когда тебя… когда ты…

– Сегодня, сегодня, Катя! Сразу после обеда! Я думал, ты приедешь…

– …я не знала, мне не сказал никто! Это Манино высокоблагородие или само не знало, или специально не сказало!

– …даже хорошо, что ты не приехала, потому что я… вид у меня был… неподобающий…

– …я помню, какой у тебя был вид…

– …домой заехал, душ принять и переодеться, а вода только холодная, представляешь, так я полчаса холодной водой…

– …маме позвонил?

– …ну, сразу же… как только в машину сел!

Они говорили – почти орали! – перебивая друг друга, всматривались в лица, держались за руки, и Митрофанова то и дело подсовывалась поближе, и один раз быстро его поцеловала, и он ответил, тоже очень быстро, как бы оставляя все самое важное на потом, чтобы сейчас успеть сказать то, без чего никак нельзя продолжать… жить. Он держал ее пальцы, поглаживал их, перебирал, прижимал косточками к темной куртке.

Загорелый Олег в белом свитере все стоял и смотрел.

Ничего подобного он не видел давно. А может, и никогда не видел.

– Ты меня спасла.

– Тебя спас Алекс, и еще Никоненко. Ну, и Маня, конечно!..

– Нет, – парень вдруг засмеялся. – Это я все знаю. Не в том смысле. В другом.

– Я, пожалуй, поеду, – заявил Олег. – Наше с вами свидание, Катя, видимо, отменяется.

Они оба оглянулись на него – на это и было рассчитано! – но… не заметили.

Оглянулись на секунду, а потом опять вцепились друг в друга.

– Представляешь, мне Анна сегодня выволочку устроила! Сказала, что мы ее продержали в неведении, а она вполне могла бы помочь, и еще что-то сказала про генерального прокурора, но это я тебе потом…

Они обнялись, оба очень высокие и какие-то… подходящие друг другу, и пошли куда-то, в двух шагах от Олега прошли и даже не взглянули!..

Тот был уже не просто зол. Он был в ярости.

В его системе координат ничего подобного не могло быть. Просто не могло быть, и все тут!..

– Пардон, мадам! – Собственный голос показался ему каким-то писклявым, недостаточно мужественным. – Вы позабыли вашу сумку.

Митрофанова оглянулась, мазнула по нему взглядом и улыбнулась. Тому, кто держал ее сейчас за плечи, она улыбалась совсем по-другому.

– Черт с ней, – сказала она. – Олег, у меня к вам большая просьба, занесите ее на ресепшен, я потом заеду и заберу… когда-нибудь.

– Да не нужно, мы сами! – перебил высокий парень, в один шаг оказался рядом и подхватил с асфальта сумку. – Чего сто раз заезжать! Спасибо вам.

На стоянке еще долго раздавались их громкие голоса, они все говорили, перебивали друг друга, потом заурчал автомобильный двигатель, хлопнули двери, и машина, взвизгнув тормозами, вылетела за шлагбаум.

Не выехала, а именно вылетела.

Олег послал их обоих подальше вместе с их машиной, хотел было разбить свои темные очки, но передумал.

Всю ночь он не спал, пил виски и думал, как же он мог так ошибиться, а под утро ему приснился гадкий сон, как будто он, голый, выступает на арене цирка, демонстрирует свои достоинства, и ему очень важно, чтобы эти достоинства оценили, а все вокруг над ним смеются.

Дверь открыл Алекс и первое, что сказал, завидев парочку:

– Тихо-тихо-тихо!..

Вид у него, как всегда, был странный.

– Да чего там тихо! – загрохотала Митрофанова. – Маня! Маня, выходи! Смотри, кого я тебе привезла!

– Здравствуйте, – смущенно поздоровался Береговой.

– Не кричите, Катя, – морщась, попросил Алекс, – я же вас попросил. Не мешайте ей, она пишет.

– Как?!

Алекс усмехнулся:

– Так и пишет. Ручкой на бумаге.

– Ручкой?!

– Нет, я, конечно, сегодня купил ей ноутбук, но она сказала, что будет писать в тетрадке, раз уж у нее работает только правая рука.

Митрофанова посмотрела на Берегового, а он на нее.

– Она же… у нее же не получалось в последнее время, – недоверчиво протянула она.

– А теперь получается, – нетерпеливо сказал Алекс. – Проходите. Я рад, что вас наконец-то освободили, Владимир. Вы успели заехать домой или дать вам переодеться?.. Впрочем, мои джинсы вам вряд ли подойдут, но могу предложить Манины…

Митрофанова захохотала, и в дверях кабинета показалась писательница Поливанова.

– Так вот кто это, – сказала она с удовольствием и поправила скособоченные очки. – Привет, Володь. Алекс, что ты там мечешься, словно угорелая кошка?

Вид у нее тоже был странный.

– Маня, – спросила Митрофанова, как будто это было самым главным на свете, – ты что? Пишешь?

Поливанова сосредоточенно кивнула.

– Пятьдесят страниц написала, – и она покрутила уставшей шеей. Посмотрела на Берегового и вдруг ни с того ни с сего смачно поцеловала его в щеку. – Жив?

– Жив, Марина. Если бы не вы…

Поливанова махнула на него рукой:

– Называй меня Маней, а?.. Мы же не на пресс-конференции! А ты чего такая красная, Катька? Опять приседала? Или целовалась?

– Сначала приседала, потом целовалась, – тут Катерина засмущалась. – А мы будем есть, а? И пить, и разговаривать?..

– Катя, – издалека сказал Алекс, – не приставайте к ней! Она пишет, ей сейчас не до нас…

Ого, подумала Митрофанова, какой прогресс. Значит, ты все-таки сообразил, что Мане тоже может быть… не «до нас». Не до тебя!..

Так тебе и надо!..

– Мы будем есть, пить и разговаривать, потому что писать я все равно больше не могу, у меня голова отвалилась, и рука тоже.

– На кухне или в гостиной?

– Конечно, в гостиной, Алекс! Нужно еще Дэну позвонить и его высокоблагородию, чтоб приехали.

– Маня, не расходись, – попросил Алекс, – тебе завтра работать.

– Ну, ты же будешь за мной ухаживать, если у меня случится похмельный синдром? Подносить воду, аспирин и ставить примочки?

Алекс Шан-Гирей подошел и посмотрел ей в лицо.

– Я буду за тобой ухаживать, Маня, – сказал он, как будто поклялся в чем-то. И погладил ее по щеке, где все еще было черным и желтым. – И включи телефон. Ты утром обещала кому-то интервью.

– Черт, точно! Я забыла совсем.

И она умчалась в кабинет.

Береговой улыбался растерянно, Алекс накрывал на стол в прадедушкиной гостиной, а Митрофанова ему мешала, думая, что помогает. Молочная люстра на бронзовых цепях уютно светилась, и жизнь, описав немыслимый кульбит, повернула наконец-то в какую-то правильную и утешительную сторону, и Береговой думал, что они его спасли, и вспоминал, как сжимал Катины пальцы, когда они с Поливановой пришли к нему на свидание, и еще о том, что у матери операция на следующей неделе, и еще – как-то краем – о том, что сейчас приедет сюда Дэн, в эту удивительную семью, необыкновенную квартиру и утешительную жизнь, когда из кабинета вдруг раздался даже не крик, а вопль:

– Не-е-ет!!!

Алекс замер, уронил бокал и ринулся по коридору, а за ним рванула Митрофанова и следом Береговой.

Писательница Поливанова, совершенно красная, сидела в кресле и билась головой о стол. В руке у нее был телефон.

– Маня!

– Маня, что случилось?!

Алекс подскочил и обеими руками взял ее за голову. Маня лбом уткнулась ему в живот.

– Я не могу, – глухо выговорила она в телефон, – понимаете, я не могу больше отвечать на этот вопрос! Или придумайте другой, или не звоните мне больше! Никогда!..

Она нажала кнопку, швырнула телефон на раскрытую на письменном столе зеленого сукна школьную тетрадку и обеими руками обняла Алекса.

Он улыбался.

Митрофанова с Береговым переглянулись.

– Это ты так интервью давала? – осторожно осведомилась Митрофанова. – Орала, как ненормальная? Разве можно так с журналистами?

– А что за вопрос-то? – вступил Береговой. – Который никогда нельзя задавать?..

Писательница Поливанова откинула голову и захохотала:

– Вопрос, значит, вот какой. Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?..

Content

Татьяна Устинова
Неразрезанные страницы