Наташа Апрелева

У каждого в шкафу

…Вот и сегодня Ежик сказал Медвежонку:

— Как все-таки хорошо, что мы друг у друга есть!

Медвежонок кивнул.

— Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем.

— А ты где?

— А меня нет.

— Так не бывает, — сказал Медвежонок.

— Я тоже так думаю, — сказал Ежик. — Но вдруг вот — меня совсем нет. Ты один. Ну что ты будешь делать?..

— Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!

— Нет меня, нигде нет!!!

— Тогда, тогда… Тогда я выбегу в поле, — сказал Медвежонок, — и закричу: «Е-е-е-жи-и-и-к!» — и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-ок!..» Вот.

— Нет, — сказал Ежик. — Меня ни капельки нет. Понимаешь?

— Что ты ко мне пристал? — рассердился Медвежонок. — Если тебя нет, то и меня нет. Понял?..

Сергей Козлов. Ежик в тумане

…В общем, не бывает самоубийства, когда самоубийца слишком долго раздумывает.

Юкио Мисима. Запретные удовольствия

Мне до тошноты надоели влюбленные женщины. Женщины, которые ненавидят, гораздо интереснее.

Оскар Уайльд. Портрет Дориана Грея

…Наташа открыла глаза. Чернильная ночь приклеена к окнам, слоится дым от сигарет, и со своего излюбленного места ей хорошо видны пять фигур. Как бы в очередь друг с другом они встают, садятся, взмахивают руками, раскачивают головами, открывают и закрывают рты. Наташа могла бы услышать их разговор, но не хочет, ее много больше привлекают немые движения, классический балет, недосказанность и непрозрачность.

Из дневника мертвой девочки

…Много тысяч слов теснятся у меня во рту, а прорываются наружу редкие, немногочисленные счастливчики, по большей части банальные, иногда — от особенного испуга — даже вульгарные.

В ужасе от предстоящего разговора я могу выкрикнуть невероятное «иди в жопу», а потом торопливо сгорать от стыда. Не знаю точно, отчего это происходит:, какой-то блок не позволяет мне выстраивать свою речь так, как я хотела бы, для школы бабушка выписывает мне справку, где много раз значится определение «фобия», и меня не спрашивают у доски — никогда. Все работы я сдаю письменно, получаю скучные пятерки, не радующие никого.

Сама про себя я думаю, что в нашем идеальном организме речевые функции взял на себя брат, и они поэтому совершенно не развиты, рудиментарны у меня — как у человека прямоходящего, например, хвост.

* * *

— Юлия Александровна! — Голос заведующего отделением Корейчика взлетел на недоступные колоратурные высоты и там немного задрожал. — Что-то вы подрасслабились. Дважды проигнорировали мой вопрос, и вообще. Напоминаю, что всегда можно отправиться домой, если вам здесь неуютно, и начать осваивать новую, более интересную профессию. Вот вы, Юлия Александровна, наверное, переживаете, что не стали космонавтом?

Юля зарделась вишневым румянцем и сочла за лучшее промолчать.

— Наблюдая за вашим отстраненным лицом, — увлекся тем временем заведующий, — я даже вспомнил фразу, приписываемую современниками Наталье Гончаровой: «Читайте-читайте, я все равно не слушаю…»

Длинное переливчатое имя «Ю-ли-я А-лек-сан-дров-на» вылетало из его негодующих уст порцией шрапнели. Короткие суховатые пальчики барабанили по мутному оргстеклу, прижимающему к столешнице расписания дежурств и молодые корейчиковские фотографии в форме военврача.

Юля виновато вздохнула. Вопрос о дисциплине ухаживающих матерей действительно не смог отвлечь ее от досадных событий утра.

Малый скандал возник из-за ничего.

Просто Витечка с вечера оставил грязную посуду: три тарелки и еще чашку. Потому как в родной дом он вернулся после важной деловой встречи около двух ночи, обнаружив остывший гуляш и подсыхающие желтоватыми парусниками бутерброды с сыром.

Просто Юля, мстительно орудуя феном, раздраженно сказала:

— А слабо хоть раз в жизни вымыть за собой чертову дрянь?

Просто Витечка не промолчал, а игранул скульптурными желваками, сплюнул остатки сна вместе с зубной пастой «Колгейт» и ответил:

— Да я бы, Юлечка, может, и помыл бы… Если бы это хоть чем-то помогло общей обстановке… — И многозначительно указал рукой на заляпанное белым зеркало и неопрятные потеки на шероховатых бортах ванны.

Просто раздраженная дочь в продуманно разодранных сетчатых колготках нарочито плотно закрыла дверь своей комнаты: «Кажется, я просила ничего не трогать на моем столе!» — просто мужнин мобильник мелодично дал понять, что принял сообщение. Да, ровно в шесть утра, а что? Лимонно-желтый конвертик глумливо подмигивал, переворачиваясь. «Вы-ы-ы-ы-ыпей меня — Алиса в стране чудес с ее волшебными пузырьками», — подумала любопытная Юля и, воровато оглянувшись на крепко спящего Витечку, согласилась «открыть».

«Доброе утро, мой хороший, как спалось? Нежно целую глупого ежика!» — нахально высветилось черными буквами на белом поле.

Как будто ей нужны были письменные свидетельства.

Юля снова задумала вздохнуть, но, взглянув на размеренно жестикулирующего заведующего, сдержалась. Корейчик явно и так уже разглядел ее неуместные для рабочей пятиминутки фен, грязную посуду и предательское сообщение из жизни ежей, нагло отправленное прямо в сердце семьи.

— Вопрос о дисциплине в отделении не нов. Тем не менее, коллеги, нам всем доставляет удовольствие, очевидно, каждое утро начинать именно с него. Что ж, подчинюсь традициям. Никаких прогулок пациентов по коридору! У нас детское инфекционное отделение — а то вдруг кто ошибочно считает, что работает в товариществе дегустаторов байховых чаев. Вчера матери в холле устроили, как бы это сказать, дружескую вечеринку…

Завотделением сделал три шага направо, три шага налево, шаг вперед… и шаг назад делать не стал. Летки-енки не получилось. Подвигал свежевыбритым лицом в поиске правильных слов, нашел:

— Собрались вчетвером, пироги какие-то выложили, халву, сахарницу с молочником. Чайник. Сидят, непринужденно беседуют, передают друг другу, улыбаясь, чашки. Не исключаю, что скоро они начнут танцевать. Я думаю, вальс или вальс-бостон. Или вы бы предпочли аргентинское танго, Юлия Александровна? Это из ваших палат родительницы — я ознакомился с данными — шестой бокс и четвертый. «Ветряная оспа и корь, — вспомнила Юля, — терплю бедствие, мамашки там малолетки совсем, у одной дреды на башке, короткие такие, называются, барашки“…» Заниматься воспитанием несовершеннолетних матерей не хотелось. К аргентинскому танго она была равнодушна. Вальс от вальса-бостона не отличала.

Заведующий отделением Корейчик, по окружности крупной головы незатейливо украшенный веночком седых, кудреватых волос, — был довольно гневлив, но отходчив. Боевое прошлое внушило ему уважение к таким ответам подчиненных, как «так точно», «виноват» и «никак нет». Ко всему прочему он обладал редкой особенностью в самых дорогих костюмах выглядеть бесспорным бомжом (к огорчению заботливой супруги Варвары Никифоровны). Корейчик строго оглядел вверенное ему подразделение и поморщился. «И у этих людей в дипломе значится „врач России“», — с болью подумал он.

Любой человек, более-менее читающий по-русски, уже понял, что сейчас последует подробное перечисление подразделения, вверенного доктору Корейчику. Пусть оно уже последует, чтобы не томить человека, более-менее читающего по-русски.

Неуловимая с утра Юлия Александровна занавешена трехцветной челкой до середины зрачков. Юбка колокольчиком, тонкое колено, тонкое запястье, тонкие кольца на тонких пальцах — преданно смотрит в самую середину начальнического лба.

ИванИваныч, в щегольском халате, начищенных пижонских ботинках, но традиционно небрит — непрерывно черкает что-то на листочке, рисует, подозревать его в конспектировании речи заведующего отделением оснований нет.

Олег Юрьевич, светлые волосы взъерошены, покачивает ногой в кроссовке для бега. Он пристально следит за ходом минутной стрелки на больших часах с кукушкой — подарок благодарного пациента. Не хочет пропустить кукушкиного выхода.

Зоя Дмитриевна, непредсказуемая начальническая заместительница с образной речью торговки рыбой, в массивных рубиновых бусах, туго обнимающих шею. Нетерпеливо ерзает на неудобном и мелком для нее клеенчатом стуле, трубно откашливается в небритое лицо Олега Юрьевича.

«Сейчас попросит слова…» — тоскливо угадал Корейчик.

— Сергей Сергеевич! Я очень подавлена, — сообщила заместительница, — дайте сказать уже. Сейчас… Значит, так… Платные боксы!.. Чтоб я так здорова была, как там починили трубу!..

— Поспокойнее, пожалуйста, Зоя Дмитриевна. Меня иногда пугает ваш темперамент… — нейтрально заметил Корейчик. — А боксы мы с вами много раз договаривались называть коммерческими палатами. Насколько я помню.

— Темперамент! Ха! Это даже смешно! Да вы не видели еще меня в темпераменте, вот что я вам скажу, Сергей Сергеич! — Корейчик сильно вздрогнул всем телом. — А платный бокс как ни назови: хоть пунктом береговой охраны, хоть Ваганьковским кладбищем или фортом Байард, — неприязненно выплюнула Зоя Дмитриевна почему-то в сторону Олега Юрьевича.

Олег Юрьевич тоже сильно вздрогнул всем телом.

— А краны там сами собой не починятся, Сергей Сергеич! — Слово «краны» Зоя Дмитриевна произнесла с профессиональным ударением на последний слог.

Перевела дух. С явным напрягом перекрутила на массивной шее рубиновую нитку. Вдохновенно продолжила, отбивая ритм пухлой ладонью на обширном колене, скрывающемся под кримпленом в рубчик:

— Вот такой кисель мы и хлебаем тут большой ложкой — вторую неделю вода отключена именно в коммерческом, как вы изящно выражаетесь, крыле. А кого-нибудь здесь, кроме меня, хоть как-то волнует, что за сутки наша клиника недосчитывается по этой причине десяти тысяч рублей — если я еще могу сложить два и два, а я могу сложить два и два. К примеру, вам, Иван Иванович, не помешали бы лишних десять тысяч рублей? Скажите! Нет-нет, я жду!

— Да мне десять тысяч рублей не то чтобы не помешали, Зоя Дмитриевна, а даже бы и помогли, — весело откликнулся ИванИваныч, не отрываясь от разрисовывания листка непонятными существами типа гномов, — только вот нету у меня лишних десяти тысяч рублей…

— И у клиники тоже нету, Иван Иваныч, не расстраивайтесь. И не будет их у клиники, Сергей Сергеич, не в вашу уважаемую сторону будет сказано! Потому что с этим извращенцем-сантехником я общаться отказываюсь: он дебил, — Зоя Дмитриевна роскошно проговорила «дэбил», — конченый дэбил, это диагноз. К тому же он постоянно хватает меня за руки!

Зоя Дмитриевна несколько раз покрутила кистями, будто бы танцуя зажигательный восточный танец с покрывалом. Неприязненно оглядела коллег. Коллеги слушали ее с предельным вниманием.

— Маленький ублюдок! — прокричала она.

«Надеюсь, это тоже о сантехнике…» — вскользь подумал Корейчик.

— На мой простой и заданный в доступной для имбецила форме вопрос он запел. Да, запел… Юлия Александровна, не надо тут мне ваших смешочков, оставьте ваши смешочки при себе. Наверное, вы на секунду решили, что я тот человек, которому для чего-то понадобятся ваши смешочки… но, Юлия Александровна, зря.

Тактичная Юля имитировала приступ кашля, удачно спрятав красное лицо за прохладными пальцами с куцыми ногтями детского врача. Зоя Дмитриевна никак не желала расставаться с темой кранов, труб и водопроводчика, мягкий утренний свет молниями преломлялся в ее слегка безумных глазах:

— Это была крайне непристойная песня, начиналась словами «А я работаю в колхозе, хожу в болотных сапогах, а ты „монтана“-юбку носишь и красишь ногти на ногах». Почему я, кандидат наук, вынуждена петь хором с сумасшедшим водопроводчиком? — Докладчица перевела дух и зачем-то добавила: — А капелла. — Но не завела церковного многоголосья, как можно было ожидать из анонса: — Почему старшая сестра не может сама дать указаний на этот счет?..

— Всем давать, Зоя Дмитриевна, сломается кровать, — невозмутимо отвечала старшая сестра, Кира Николаевна, не поведя густой единой бровью. ИванИваныч переглянулся с Олегом Юрьевичем, и захихикали оба.

— В одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань, — тем временем убедительно, но немного неожиданно завершила свое обращение к электорату Зоя Дмитриевна и вновь с трудом прокрутила рубины на шее.

— Ой, — тихо восхитился хулиган ИванИваныч, — трепетная лань…

— Может, она за коня будет? — не согласился Олег Юрьевич. Кукушка хрипло прокуковала девять раз. Олег Юрьевич приветливо кивнул ей. Он был доволен.

Старшая сестра Кира Николаевна грузно поднялась с жалобно скрипнувшего стула. Зажмурила глаза и горделиво откинула голову чуть назад.

— Ну и потрогали вас, Зоя Дмитриевна, за руку, не рассыпались, нет? — ехидно поинтересовалась она. — Поди давненько никто вас ни за какие места не трогал… даже и водопроводчик… даже и за руки. Я вот вам что скажу, Зоя Дмитриевна, вы бы занимались своими обязанностями, которые прямые должностные, шли бы себе и занимались. Прямо бы с утра начинали. А не то, Зоя Дмитриевна, как бы чего не вышло нехорошего… с вашим, вот к примеру, лицом…

Зоя Дмитриевна возмущенно открыла многослойно выкрашенный кроваво-красной помадой рот и подвигала губами, как будто проделывала специальную гимнастику для дополнительной четкости дикции.

— Ах, с лицом, — страшно выдохнула она.

Корейчик устало вмешался:

— Кира Николаевна, вы бы ближе к делу… что там с сантехником, уже докладывайте.

— Так, Сергей Сергеич, сварка ж ему там… нужна. Сегодня вроде будет она… сварка то есть. Аппарат заказали, Сергей Сергеич, для сварки-то специальный. Может, Зоя Дмитриевна и думает, что дырку в трубе можно жвачкой залепить. Может, у кандидатов наук оно так и принято в быту… чтобы жвачки пользовать в разных неожиданных случаях. Может, у них дома все на жвачке прилеплено — и картина там, и корзина, ну и картонка до кучи-то уже… с собачонкой…

Зоя Дмитриевна неудержимо покраснела и немного посинела по окраинам высокого лба.

— А вы в курсе, Кира Николаевна, — с большим человеческим интересом спросила она, — что вы, Кира Николаевна, — тупая жирная корова?

— Кира Николаевна! Зоя Дмитриевна! Отставить!.. — Корейчик вспотел от нервного напряжения и более всего хотел надавать хороших оплеух Зое Дмитриевне и Кире Николаевне. — Проследите, Кира Николаевна, я вас лично прошу, за сваркой, песнопениями и всем остальным. Остановлюсь еще на одном вопросе. У нас грядет практика, любезнейшие, какие у кого будут предложения по ее организации? Осталось чуть более месяца. Просто приказываю вам отнестись серьезно, я несколько недель не мог отойти от прошлогодней шутки Ивана Ивановича, безусловно очень смешной. Если помните, он доверительно поведал второкурсникам, что в инфекционное отделение нужно надевать халат на голое тело, а потом его ритуально сжигать. Многие поверили. Желаете блистать в роли клоуна, Иван Иванович, так, пожалуйста, с проектом заявления об увольнении — ко мне, а сами к Регине Дубовицкой… Выполняйте.

ИванИваныч кокетливо хмыкнул.

Олег Юрьевич пододвинул к Юле обрывок бумаги, где только что славянской вязью начертал чудесные строки: «Нужна нам практика студентов как в жопе шелковые ленты!» Предыдущий поэтический шедевр Олега Юрьевича, весенний девиз стенной отделенческой газеты со славным названием «Детская инфекция», звучал так: «Старый, добрый „Иммунал“ резистентность нам поднял!»

Юля переглянулась с улыбающимся ИванИванычем, тоже оценившим прелестные стихи, и прошептала ему в ухо:

— Ванька, как твое романтическое свидание вчера?

— Отлично, Юль, — ИванИваныч показал большой палец на левой руке, а немного погодя — большой палец на правой руке, для убедительности, — все отлично: я ее не люблю, классный секс, умеет готовить. Подумываю о женитьбе…

— Покурим сейчас, жених? А то у меня острое никотиновое голодание… начинается.

— Ага, сегодня тепло, давай на улицу двинем? И от Зои подальше. Что само по себе неплохо.

Юля курит сигареты. Юля обходится с сигаретой запросто — небрежно достает ее из пачки, зажав в своих недлинных пальцах с куцыми ногтями доктора, прикуривает от дешевой зажигалки. Юля курит и уносится вместе с синеватым дымом далеко-далеко, и не в страну Мальборо, а просто — далеко. Юля лечит детей. В объятиях белоснежного халата, в резиновой петле фонендоскопа, она обходит палаты, кладет прохладную руку на пылающие лобики. Лет пять назад правильнее было бы сказать: Юля любит детей, но есть ли смысл в маленькой лжи, известно куда ведущей.

Человек, бегло читающий по-русски, пожалуйста, пожалуйста, не будь против вот таких невинных отступлений ни о чем вроде бы. Они еще будут и далее, просто автору в какой-то момент это показалось очень забавным, а читать по-русски приходится другому человеку — вот так всегда.

* * *

Герой Юлиных невеселых размышлений Витечка неподалеку тщательно припарковывает свой большой и черный автомобиль. Не глушит двигатель — размеренный шум мотора всегда успокаивает его, сейчас тоже невредно успокоиться.

Иметь ненормированный рабочий день — почти что счастье. Невозможно себя представить в числе офисного пресловутого планктона, тупящего перед мониторами, зависающего на социальных сайтах и шныряющего с личными глупыми кружками к общественному чайнику, заляпанному коричневым.

Витечка любит утро. Витечка просыпается без будильника в пять тридцать, принимает контрастный душ, тщательно делает свои щеки и подбородок идеально гладкими, зубы — белыми, дыхание — свежим и что там обещают еще производители зубной пасты. Витечка заваривает себе чай, непременно зеленый, дожидаясь остывания кипятка до восьмидесяти градусов, по Цельсию, да. Составляет детальный план на день, удаляет из памяти телефона ночные смс от влюбленных барышень. Витечка недоволен — на что приходится тратить время, прости господи.

У Витечки сегодня два выступления перед врачами, две лекции. Потом обед — протокольное мероприятие. Он расскажет про новинку на фармацевтическом рынке, препарат такой-то. Превосходный препарат, отличается от своего предшественника наличием витамина С и преумноженной в три раза ценой — что ж, это бизнес.

Проводит ладонью по бритой голове. Начав по семейной традиции лысеть, Витечка немедленно обрил голову, теперь проделывает это дважды в месяц, находит сочетание молодого лица и празднично сияющей головы достойным себя. И уж в тысячи раз более приемлемым, чем редкие волосенки по краю прически — выбор падших.

Отключает телефоны. И один, и второй. Надо подумать, а Витечка умеет одномоментно делать только что-то одно. Говорить по телефону. Отдельно. Думать. Отдельно. One day — one room.

Еще раз смотрит на листок бумаги.

2-224-224 — читает он. Легко запомнить, сказал ему Боб, по-волчьи ухмыляясь, молярный объем любого газа равен 22,4 литра на моль. При нормальных условиях. Нормальных условий как раз и нет, думает Витечка, и давно, а молярный объема любого газа — ненужная информация для повседневной жизни, впрочем, как и почти любая информация, полученная в институте.

Витечка даже не удивился, встретив Боба в неподходящее время в неподходящем месте, услышав от него неподходящие слова.

Все это еще надо снабдить наречием «очень».

Он знает, что рано или поздно это должно было произойти, и пришлось бы что-то решать.

Повадился кувшин по воду ходить, сколь веревочку ни вить, и всей птичке пропасть. Коли увяз коготок.

Но предположить, что это будет — так скоро, и что это будет — Боб, Витечка не мог никак.

Зачем-то ведь ему это надо, Бобу? Ответить бы на этот вопрос, думает Витечка. Это ключевой вопрос, думает Витечка. Но на него как раз и нет ответа. Пока нет, подчеркивает Витечка. Без паники.

Он смотрит в окно. Дворничихи в оранжевых межпланетных одеждах, весело переговариваясь, идут куда-то, толпой и с метлами. На Лысую гору? — пытается отвлечься он.

Витечка, Боб и все-все-все когда-то учились в медицинском.

Страшная трагедия на втором курсе вызвала необратимую реакцию разложения, сломала их дружбу, разорвала отношения. Сложное вещество компании распалось на простые вещества — троих напуганных живых мальчиков, двух напуганных живых девочек и одну мертвую, не успевшую испугаться. Или успевшую?

Реакции разложения обычно протекают при нагревании и являются эндотермическими.

У них получилось иначе.

Что ж, почти вся информация, приобретенная в институте, бесполезна в повседневной жизни.

Витечка включает телефоны. Сейчас же отвечает на звонок. Рабочий момент, ничего особенного. Читает несколько смс, пренебрежительно кривит губы — он не любит, когда себе позволяют чересчур много. Удаляет номер из контактов.

Через паузу звонит альтернативная труба. Витечка смотрит на услужливо определившийся номер.

Надо что-то решать. Ответить. Или выбросить, допустим, вот этот самый телефон в окно. Витечка невольно усмехается. Примерно с тем же результатом можно использовать компактную пудру для лечения сифилиса. Можно, конечно. Но это будет первый шаг. Он потребует второго. И так далее.

И Витечка не знает, готов ли он пройти весь необходимый маршрут. Опять вызов на первый мобильник.

— Слушаю тебя, — сообщает Витечка.

Действительно слушает какое-то время. Звонит врач-интерн из госпиталя ветеранов войн, красивая девица с роскошной улыбкой и тяжелой грудью. Витечка хмурится, звонок немного некстати, но… Он что-нибудь придумает.

— Отлично, — оценивает он врача-интерна, — что привезти?

Трубка недоумевает. Ей от Витечки нужен только Витечка.

— Имею в виду, что ты пьешь?

Трубка торопливо отвечает, чуть шершавым от возбуждения голосом.

— Портвейн? — удивляется Витечка, обычно девицы хрустально восклицают: «Шам-пан-ско-го!» — Хорошо, пусть будет портвейн…

Кладет телефон в карман, другой тоже. Где-то он недавно видел хороший крымский портвейн.

С портвейна и шам-пан-ско-го мысли довольно-таки логично перебросились на водку. Лидия пьет только водку, не запивая, не закусывая, не пьянея. Витечка вынимает телефон. Крутит в руках, начинает набирать номер, сохраненный в памяти под именем Лидия — а под каким же еще? Нажимает на сброс. Не будет звонить. Лидия сейчас еще валяется в постели, ее Дикобраз шастает по спальне, хлопает дверцами шкафов, холодно информирует, что будет поздно — совет директоров — и наплевать. Лидия утыкается головой в подушку, смаргивает слезы, ей прекрасно известно, что совет директоров состоится в тайно снятой квартире на улице Мичурина.

Что за чертовый перекос, в который раз размышляет Витечка, почему врач-интерн в волнении звонит ему, ему нужна несчастная Лидия, Лидия плачет по Дикобразу, Дикобразу веселее на улице Мичурина. И так с каждым, и так до бесконечности. Эра тотального смещения. Ничего-ничего, она скоро закончится. Осталось всего-то пара миллионов лет.

Напротив окна автомобиля остановились мальчик и девочка, по виду младшие школьники.

— …и тогда гриф выклевал его печень, глаза, а тело разбил о скалу, — громко произнес мальчик.

— Только наверняка это был не гриф, — опустил стекло Витечка, — не гриф, а орел. Грифы питаются падалью.

Мальчик замолчал. Девочка нахмурилась.

Витечка сдвинул рычаг переключения скоростей.

Где, в каком звене произошел сбой, размышляет Витечка, и имеет ли смысл сейчас тратить время на выяснение этого, надо вооружиться широко известным принципом Эйзенхауэра — начать с дел важных и срочных. Да, важных и срочных. Врач-интерн сегодня — важное и срочное. Про Лидию лучше не думать, а портвейн он встречал в «Алко-холле».

И разобраться с женой, размышляет Витечка, это дело не важное, но, пожалуй, срочное. Как хороший руководитель, он знает, что небольшое, но удачно выполненное задание мобилизует и отлично мотивирует исполнителей.

Надо потихоньку распутывать нити, когда-то такие яркие, заманчивые, шелковые и блестящие, — колючей проволокой впиваются они теперь в живую Витечкину плоть.

А если не получится распутать, размышляет Витечка, всегда можно обрезать. Ножницами по металлу или чем там еще работают по проволоке? Кусачками.

Существует же оно — единственно верное Решение. Витечка ухмыляется. Хорошо бы оно явилось во сне — некоторые спят и видят таблицы, где между бором и литием притаился солист группы Сплин, а чем, спрашивается, он хуже?

Из дневника мертвой девочки

…С самого начала мир для меня существует в двух экземплярах, я живу в них параллельно, как-то так получается. Один — это обычный мир, все как у всех: подъем в шесть утра под гимн Советского Союза, ранец, книжки, занятия, велосипед и лыжи, бабушка, редкая мама, сандалики и капроновые ленты, сольфеджио и натянуть новые струны на скрипку.

А второй мир населен только нами с братом.

В этом мире я говорю ему: теперь ты будешь мне папой, а я тебе мамой. В этом мире он отвечает мне: обещаю.

Второй мир гораздо больше первого, потому что он есть всегда. Бротигановский снегопад — вот что это такое. Ричард Бротиган — мой любимый писатель.

«Самый маленький снегопад в истории.

Самый маленький в истории снегопад прошел час назад у меня во дворе. Примерно из двух снежинок.

Я ждал, когда упадут другие, но не дождался. Снегопад состоял ровно из двух снежинок.

Они упали с неба, так же неуклюже, как шлепались на задницы Лорел и Харди — сами, если вдуматься, чем-то похожие на снежинки. Как будто Лорел и Харди, обернувшись снежинками, устроили самый маленький в мире снегопад.

Видно, долго они летели с неба, эти две снежинки с перемазанными кремом физиономиями и мучительно смешными попытками сохранить достоинство в мире, который очень хочет отобрать его у них, в том самом мире, что привык к большим снегопадам — два фута, не меньше, — и лишь хмурится, глядя на то, как падают две снежинки.

Комедия опустилась на снег, оставшийся после дюжины предыдущих снегопадов, теперь нужно было подождать: я высматривал в небе новые хлопья, пока не понял, что эти две снежинки и были снегопадом Лорела и Харди.

Я вышел во двор и стал искать. Я преклонялся перед мужеством, с которым эти двое противостояли миру.

Я положу снежинок в морозилку: там им будет удобно, там они найдут внимание, восхищение и одобрение — все то, чего достойна их красота.

Вы никогда не искали снежинки на земле, уже два месяца покрытой снегом?

Я более-менее представлял, куда они упали.

Я искал две снежинки в мире миллиардов. И ведь мог на них наступить — не слишком приятная мысль.

Совсем скоро до меня дошло, насколько безнадежна эта затея. Самый маленький в мире снегопад прошел безвозвратно. Его не отличить ни от чего другого.

Остается только радоваться, что уникальное мужество этого двуснежинкового снегопада как-то живет в мире, где такие вещи никому особенно не нужны…»[1]

от кого: twins@yandex.ru[2]

кому: watchmaker@mail.ru[3]

тема: Письма из желтого дома

Привет, дражайшая Курица, пишу тебе, как и было обещано, — сразу, едва успев разложить цветные ноги на панцирной койке. Какое хорошее слово: койка. В больничке небольшая техническая проблема с отдельной палатой, обещанной Шариком, залечь туда пока нельзя. Совсем нельзя. Какие-то трубы вроде бы текут, краны фонтанируют, вскрылись полы или что-то такое. Твой желтолицый друг положен временно в палату общую, вот сейчас малозубый маргинал с соседней койки с подозрительным возбуждением разглядывает мой ноутбук, ниагарой шумит кран в углу, а два пубертата-переростка у замазанного белым окна общаются в стиле: «йоу, йоу, комон! комон!» — даже забавно. Нет, правда — забавно.

К тому же для решения поставленной задачи, пожалуй, лучше находиться именно здесь: уже на третьей минуте я услышал интересующую меня фамилию, имя, отчество.

Да, совершенно от себя не ожидал, что буду так скучать по Наташе…

Обнимаю. Твой Хорек.

от кого: watchmaker@mail.ru

кому: twins@yandex.ru

тема: Re: Письма из желтого дома

Слышишь, мой желтолицый друг, слово «койка» мне не кажется милым. Лучше давай напиши, чего забыл дома, наверняка ведь забыл, или чего не хватает, книги там, бумаги, вечером притащу, и насчет еды, ок? Что тебе можно, пиши. Какой харч. Шарику, оленю картавому, я уже отзвонил, просто так намекнул, что придется ему, мудаку гнилозубому, лошадь в овраге доедать. Так он обещал завтра до обеда тебя переселить, нечего придумывать насчет общих палат, тебе для начала надо поправить здоровье, а уж потом. Фамилии, имена и отчества и решать поставленные задачи. Не грузись, Хорек, прорвемся.

Боюсь, как бы Наташа по тебе не скучала, а то расхворается тоже. Она у нас девушка нежная. Вот. Пиши.

Небольшая подсказка человеку, прекрасно владеющему русским языком, а английским, быть может, не столь блестяще — так бывает. Обратите внимание на электронные адреса, они так долго и в муках сочинялись неанглоговорящим автором, что просто обидно будет, если не обратите, ну правда же.

* * *

Наташа и не думала ни по кому скучать, и совершенно не вследствие эмоциональной неразвитости. Просто, являясь профессиональной красавицей и умницей, она была очень самодостаточна.

В настоящее время она, уютно устроившись на любимом месте, благоприятном со стороны фэн-шуй (о, Наташа знала толк и в этом), равнодушно взирала из окна на дом напротив — близрасположенное, вынужденное соседство. Наташа даже не представляла, что могло бы ее заинтересовать в квадратных мутноватых окнах напротив настолько, чтобы она сочла возможным присмотреться, заострить внимание на происходящем. Нет. Грязно-серые маленькие люди деловито метали свои несовершенные тела из комнаты в комнату, утром в направлении от спальни до кухни, вечером — наоборот, вернувшись со скучных работ во всем немарком, цвета земли.

Ярко-голубые Наташины глаза предпочитали глядеть в никуда, поверх крыш, в ее красивой голове шла неспешная постоянная работа…

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Признания Мегрэ

Удивительно, но почему-то часто написать что-то намного легче, чем произнести. Курица моя, я вижу, что нехарактерные для меня действия последних месяцев ты не одобряешь — всю эту работу серых клеточек от Эркюля Пуаро, дедуктивные методы от Шерлока Холмса, занудство мисс Марпл. По крайней мере я не занялся выращиванием орхидей, как толстяк Ниро Вульф. Радует ли это тебя, дружище?

Попробую, что ли, объяснить. С того момента, что я получил свой диагноз, я каждый день себе говорю: времени осталось мало. Нет-нет. Не собираюсь я жаловаться. Но если смотреть на вещи реально — то не уверен, есть ли у меня, допустим, еще год. И это во многом влияет на расстановку приоритетов.

Будущее — открытое и прозрачное пространство — оно так много обещает, правда, часто обманывает. Прошлое — всегда плотно закрытая дверь, даже если это твое прошлое.

И — далее — узкий коридор за закрытой дверью. Кажется, что тебя никогда и не было там — где рисовались узоры, вязались узлы, падали в землю зерна, прорастали и ставились чучела от ворон.

И еще довольно неприятный момент… Извини, если ошибаюсь, пожалуйста.

Мне кажется, что мои археологические экспедиции, подготовка к штурму закрытой двери — дополнительно тебя обижают, как бы уменьшая твои заслуги. Это ты каждый из многих страшных дней проживал рядом, заставлял меня есть, гулять и разговаривать. Это тебе удалось проорать так громко, чтобы я, глухой, тогда услышал: ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Глупая курятина. Да разве я когда-нибудь забуду?

Мы с тобой стремительно удрали, укатили на поезде, заметая изрядно оплешивевшими хвостами следы, чтобы горе нас не нашло. Никогда ничего не вспоминали. Не знаю, пытаюсь оправдывать себя тем, что иначе я просто бы не выжил.

А недавно мне повезло. Незначительный эпизод, кончик веревочки, точнее, хвоста (ахаха), цепко схваченный — позволит мне если не открыть дверь, то хотя бы прорубить в ней окно. Пробраться, пусть ползком. В узкий-преузкий коридор, с узорами, узлами, семенами и прочим.

Разобраться хочу. В нашем прошлом, да и в нашем настоящем — тоже. Обнимаю. Целую. Твой безумный Хорек.

от кого: watchmaker@mail.ru

кому: twins@yandex.ru

тема: Re: Признания Мегрэ

Точно — безумный. Последнюю фразу вообще можно было написать вот так: «В нашем безумном прошлом, да и в нашем безумном настоящем».

Да понимаю я все, чего ты? Просто боюсь, что ты здоровью своему повредишь. Я из-за этого как бы против. Давай, друг, сначала выздоравливай, ок? Потом все остальное. Штурмы, расследования, экспедиции, ок? Твои закрытые двери никуда не денутся. И узкие коридоры. Раз уж столько лет простояли себе закрытыми. А дело свое — затеял и затеял, если тебе так нужно, я всегда помогу. Или ты не знаешь? Дома все ок, наконец-то доставили ту самую витрину, которую я ждал в январе, хах, лучше поздно, чем еще позднее.

* * *

Здание больницы старинное — чуть отреставрировать, считалось бы украшением улицы. Красный добротный кирпич дореволюционного происхождения, четыре высоких этажа, причудливая архитектура, русский модерн: эркеры на лестницах, полукруглый купол, изящные балкончики при чугунных витиеватых решетках… Эркеры пользуются заслуженной любовью у курильщиков, а балкончики из-за общего аварийного состояния закрыты для посетителей и представляют собой отдельную головную боль профессора Корейчика — непослушные молодые и не очень молодые врачи любят проводить там минуты досуга, рискуя в одночасье ссыпаться вниз, на газонец с проплешинами снулой травы или грязно-серый асфальт в трещинах. Можно выбирать.

Юля пробралась вниз через Черный Выход, пугливо озираясь, — ветхая лестница таила множество неприятных неожиданностей, среди выщербленных ступеней и облупившихся нечистых стен могли самозарождаться и падать на головы разные животные и насекомые. Вышла в бедный больничный дворик, ощетинившийся пока голыми шиповниковыми кустами, нетерпеливо выцарапала из кармана джинсов пачку сигарет и жадно затянулась.

«Бросишь тут курить, — досадливо подумала она, стряхивая на землю нежный пушистый пепел, — то глупый ежик, то за подотчетных матерей огребла, а день еще только начался… пункцию ребенку в восьмой… Мамаеву из реанимации сегодня должны… Выписки к понедельнику… Кофе хочу. После обхода сбегать в бухгалтерию, выпросить чашечку. Где Ванька-то? Никак проект заявления об увольнении составляет… Зоя, наверное, уцепила. Рассказывает ему в двадцатый раз историю трубы и крана. Все, так нельзя. Надо настроиться на позитив. Генерировать в себе хорошие мысли, жизнеутверждающие. На улице весна. Почти тепло. У меня новые красивые туфли. Почти удобные. Скоро листочки-лепесточки повылезут. Почти скоро. Лопнут почки. Шиповник зацветет, прекрасно… У вас не больные почки? Очень-очень жаль, потому что вот медвежьи ушки великолепно помогают от больных почек… Так, это не работает…»

Юлина несложная жизнь — детская пирамидка с чередующимися разноцветными кольцами, деревянными шарами и разрисованными головами зайчиков — через сутки окажется неопрятной грудой исковерканных деталек, руинами и пепелищем. Как после взрыва.

И что было шаром, что кольцом, что забавной звериной мордочкой — не разобрать, не отыскать даже вертикальной оси на подставке, остается только ногой хорошенько затушить тлеющий уголек, ну что, все уже потухло? — вроде бы все.

«Как я вообще оказалась с этим человеком? Мальчики, которые нравились мне в школе, не травили дурацких анекдотов, не танцевали на школьных смешных дискотеках, сидели на низких спортивных скамейках, разговаривая о своем. Они не писали записок, не назначали свиданий, просто смотрели, не отводили глаз. Они пели под гитару песни Егора Летова, Визбора и Высоцкого, иногда свои, скрывая это: „Один товарищ сочинил…“ Мужчины, которые нравятся мне, болезненно застенчивы, плохо умеют проявлять свои чувства, никогда не говорят о любви, если только строчками из стихов, часто не к месту… иногда строчками своих стихов, скрывая это… работу они любят больше, чем женщин…»

— Привет, — из открытой, обитой листом железа двери высунулось физиономия Олега Юрьевича, — Юль, там второй бокс у тебя бузит. Баба сумасшедшая, прямо визжит свиньей. Зоя за тобой послала.

Чего хочет, не понял. Чем недовольна — тоже. Перхоть, кариес, критические дни. Она на одной ноте орет, просто пилорама какая-то.

— О господи, — торопливо затушила Юля бычок о видавшую виды стенку, — потекло дерьмо по трубам, знаешь, эта баба — просто кошмар. Требует, чтобы ее либо немедленно перевели в отдельную палату, где у нас трубы с дырками и поет сантехник, либо отпускали домой, с гнойным менингитом. Ребенку два года. Четыре дня температура сорок с лишним держалась, мамаша его заботливо пользовала народными средствами от Малахова плюс Малахова… чеснок, лук, свежая урина… и медом еще обмазывала. Драться ведь со мной лезет, — изумленно вспомнила Юля, — ногти накладные растопырила… гелевые, и — вперед.

Олег понимающе молчал. Не комментировал. Вряд ли чем можно было удивить скоропомощного доктора, каковым он и проработал почти десять лет, и уж точно не рассказами о неадекватных родителях.

Юля стремительно поднималась по все той же ветхой лестнице, и человеку, читающему по-русски, должно уже стать понятно, что настроение у нее — а, дрянь настроение.

Из дневника мертвой девочки

Когда мы были маленькими, игрушечными младенцами, туго запеленатыми разноцветными рыбками, нас возили в громоздкой темно-синей коляске на двоих, бабушка иногда газетой отбивалась от желающих залезть под кружевную занавеску и поглазеть на близнецов. Таким образом, к чужим пытливым взглядам, излишнему любопытству и назойливости посторонних мы привычны. Я успеваю привыкнуть и к остальному. Все эти девочки.

Когда они снова и снова начинают хлюпать смешно краснеющим носом на моем плече, объясняясь в любви моему брату, я ровным голосом успокаиваю, увещеваю. Произношу несколько банальных слов.

Сегодня одна сказала что-то вроде: «Крыша съехала по всему периметру башки», — я улыбнулась, и даже смогла погладить ее горячие беспокойные руки.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Клятва пионера Советского Союза

Торжественно обещаю выздоровление поставить на первый уровень задач, оперативно-розыскную деятельность и снаряжение экспедиции — на второй. Так пойдет?

Не придумывай, никакого дополнительного питания мне не требуется. Кашу-размазню лучше всего приготавливают именно в больницах, а мне можно исключительно ее. Еще слизистые супы. Не принесешь ли мне слизистого супчика? Шучу, Курица, успокойся. Как пели пионеры в патриотической песне: «У нас все есть, нам ничего не надо…» Вот насчет бумаги я погорячился, отказавшись от своей «плэнерной» папочки. Привези мне ее, пожалуйста, вместе с набором карандашей, тем, что в синей железной коробке.

Хотелось бы порисовать.

Разговаривал по телефону с Крайновой, это галерея «Новый Вавилон», не понравились мне ее загадочные интонации и полунамеки. Она неожиданно произнесла что-то типа: «как фишка ляжет», меня просто подбросило на панцирной койке (не понимаю, почему тебе не нравится это слово, койка).

Ага, про Крайнову… Она берет дорогостоящие уроки молодежного сленга? Если выкроишь минут десять, пожалуйста, подскочи к ней лично. Выставка уже через три недели, монтаж моих инсталляций занимает тоже три недели, а если Крайнова сошла с ума, то и больше. Надо бы понемногу уже завозить. Хорошо бы еще найти телефон командира грузовой «газели», помнишь, такой — с усами, бровями и бородой, похожий на австралопитека? Обнимаю. Спасибо.

от кого: watchmaker@mail.ru

кому: twins@yandex.ru

тема: Re: Клятва пионера Советского Союза

Молодец! Все привезу тебе, ближе к вечеру. Подумай, может, все-таки йогурт какой? Волшебный в бутылке? Вкусный, живой? Он — необычный, он — питьевой… Поразвлекаешься с бифидобактериями, ок? К старухе Крайновой заеду с удовольствием. Фишка, говоришь, ляжет? хах. Не переживай, все уладим, вот закончишь пинать сыщицкую балду и будешь тренироваться с грузами в «Новом Вавилоне». Австралопитека помню, его телефон у меня есть, так что все путем.

Наташа, кажется, передает тебе привет.

* * *

Время хромого молчания молчит, и ничего не меняется, подумала Наташа, привычно вспрыгивая на кухонный подоконник и небрежно закручивая роскошный хвост в породистую «запятую». Безусловно, она имеет право знать, почему Хозяина вторые сутки нету дома. Такие вещи привносят в жизнь хаос, и минимум, что вы можете потребовать, — это информации. Наташа, невская маскарадная кошка, чемпион по породе, очень серьезно относилась как к своим обязанностям, так и к хозяйским.

Среди малокультурных людей бытует мнение, что кошки способны считывать информацию из подпространства, связаны с космосом и так далее. Конечно, тяжело признать чей-то высокий интеллект, гораздо приятнее для себя объяснить его воздействием космических лучей. Кстати, Наташа считала бы информацию из подпространства. Но сначала информация должна туда попасть.

Низкое закатное солнце, прежде чем провалиться, как обычно, за блестящую крышу дома напротив, показало свой хитрый пылающий край. «Похоже на блин, — с неудовольствием вспомнила Наташа, — и как это Хозяин, неглупый мужчина вроде бы, может закидывать в свой желудок комья жирного горячего теста?..»

Хозяин появился в ее жизни пять лет назад. Наташа слегка улыбнулась, все еще следя прозрачными яркими глазами за краснеющим диском солнца. Наивный, уверен до сих пор, будто бы выбрал ее сам. Никогда уважающая себя кошка не будет «выбранной». Она избирает сама.

Двухмесячным котенком праздничного нарядного окраса сил-пойнт Наташа была представлена Хозяину, случайно забредшему по своим художественным делам к заводчице, неприятной стареющей даме, ошибочно считающей, что часть красоты пушистых подопечных скрашивает ее собственное дряблое безобразие. Все, и хватит о ней.

В помете было три детеныша, что совершенно нормально и даже правильно для породистых особей, это звезды помоек приносят по десять котят. Или по двенадцать. Красивое число — двенадцать, в Древнем Вавилоне было двенадцатиричное исчисление. Манера людей пользоваться топорным десятиричным исключительно из-за соответствующего количества пальцев просто глупа.

Наташа изящно выгнулась в спине, возвращаясь к приятным воспоминаниям: абсолютно не планирующий становиться котовладельцем Хозяин за сорок минут прошел путь из варяг в греки и с энтузиазмом новообращенного унес в неудобной сумке-переноске прелестную питомицу.

Боб любит широко улыбаться, глядя на себя в зеркало. Боб очень красив, но улыбается он не себе, не своим грязно-зеленым глазам, не своим волчьим скулам, не своим темным завиткам волос на рельефном лбу. Боб улыбается другому лицу — он умеет его видеть среди своих глаз, скул, различать между завитками волос.

* * *

— Я требую, — высокая, болезненно худая мамаша из второй палаты, в блестящем, всех цветов пламени спортивном костюме, с ходу пошла приступом, почему-то чуть подволакивая левую ногу, такую походку специально вырабатывали актеры японского классического театра, вспомнила Юля, — нет, я требую! Требую! Чтобы моего ребенка осмотрел специалист, которому я доверяю! Не ваши санитары… подземелья! — Ее громкий голос действительно срывался на визг свиньи.

— Давайте успокоимся, — миролюбиво предложила Юля, поглаживая по бедным волосикам маленького мальчика с красными, спекшимися губами, — для начала. Привозите для консультаций вашего специалиста, если желаете. Я в этом необходимости не вижу.

— От вас одни неприятности, Юлия Александровна, — безошибочно определила неизвестно зачем заглянувшая в палату Зоя Дмитриевна, — удивляюсь, а ведь образованная женщина и как бы даже немножко врач…

Один взгляд назад. Осень 1989 года

Три девочки сегодня с утра выглядят не так чтобы очень. Три девочки — черная голова, белая голова и средне-русая голова — одеты довольно своеобразно: свитер раз, свитер два, у черной головы еще свитер три, свитер четыре и жилетка пять; три одинаково грязных старых ватника, приблизительно цвета хаки, телогрейки — говорит средне-русая голова и смеется; одинаково грязные джинсы, у черной и средне-русой — индийские, а у белой — американские, и три пары темноголубых резиновых сапог. «Веллингтоны» — говорит белая голова, но две другие не реагируют, незнакомое слово, но что-то английское, да, какая-то фирма? — интересуется средне-русая, она самая красивая, самая умная и через два года умрет.

Черная и белая головы, обнявшись, зарыдают над ее гробом и пообещают друг другу… поклянутся друг другу… ерунда, они этого все равно не сделают.

А сейчас три головы склонились к тонким джинсовым коленкам, разноцветные волосы перепепутались, разноцветные глаза празднично блестят, девочки смеются, они счастливы — после изнурительных выпускных и вступительных экзаменов общим числом одиннадцать — средне-русая голова сдавала меньше, она — золотая медалистка, имела льготы — девочки поступили и стали настоящими студентками, тра-ля-ля, не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски, все женитесь на медичках, они тоненьки, как спички, но зато резвы, как птички, все женитесь на медичках — стали настоящими студентками медицинского института. Черная голова мечтала с детства, методично заполняя для каждой из своих кукол, включая пластмассовых пупсов и резиновых индейцев, истории болезни. Белая голова в детстве мечтала совсем не об этом, а средне-русая голова всегда и всюду следует за своим братом — они близнецы. На глупые возгласы: «Вы совершенно не похожи!» — она сдержанно реагирует: «Мы похожи, как обычные брат и сестра», но они — необычные брат и сестра.

Осень, конец сентября, мерзкая погода, нивы сжаты, рощи голы, от воды туман и сырость, колесом за сини горы солнце тихое скатилось — декламирует черная голова, битком набита стихами. Девочки в колхозе, называется «на картошке», но собирают свеклу и морковь, живут в деревянных бараках с двухъярусными кроватями и принципиально незакрывающейся входной дверью. Подъем в шесть утра, ждет умывальник на улице, с напрочь замерзшей за ночь водой, клеклая манная каша, прилипшая к тарелке, светло-светло-песочный чай и тяжелая работа на бледных разоренных полях родной области, но зато вечером все набьются в одну из комнат, будут пить водку, закусывать «чем бог послал», чаще всего пряниками и подушечками «Дунькина радость», петь под гитару и влюбляться.

Белая голова любит брата-близнеца средне-русой, ах, как она его любит, как любит, как он бесконечно хорош, Бобка, со своими втянутыми щеками, волчьей ухмылкой, смуглой кожей и яркими глазами цвета травы, как он шутит, как смеется, как протягивает огонек — прикурить.

Черной голове нравится куратор курса, старшекурсник умник Петров, стильно одетый даже на поле и похожий на Джона Леннона образца 1968 года: длинные волосы, круглые очки, интересно, есть ли у него девушка? — спрашивает черная голова в пустоту, Пелевин еще не написал про Чапаева и его боевого друга, и знать, что основная пустота у нее под юбкой, точнее, под индийскими синими джинсами AVIS, черная еще не может.

Куратору курса умнику Петрову тоже симпатична черная голова, красивая девочка, но куратор курса мечтает об аспирантуре, возвращаться на родину в деревню Малые Вяльцы Пензенской губернии он не хочет, куратор курса четыре года рвал задницу в плане отличной учебы, общественной работы и прочего, прочего, и уже видна красная финишная лента, непременно шелковая, и уже маячит город-сад, нельзя ошибиться, сейчас не время, красивые девочки, черные головы — это все успеется, он еще молод. Сейчас умник Петров настроен много работать, и он ко всему готов. Клешеные джинсы, рубашка с расстегнутыми манжетами, светлые волосы косой челкой закрывают высокий лоб и широкий воротник рубашки, это его стиль, Long John, да. Но только не All You Need Is Love, и не Let It Be — скорее A Hard Day’s Night.

Дядя Федор, получивший свое мультяшное прозвище в первый же день, в первый же день стремительно влюбляется в средне-русую голову, послушным Артемоном дожидается ее хорошего настроения, пограничным псом Алым выступает на страже ее интересов, Белым Бимом Черным Ухом готов подохнуть от тоски, натасканным Мухтаром готов выполнять команды…

Довольно этих собачьих аллегорий, довольно, сердито подумает человек, читающий по-русски, и будет абсолютно прав, тем более что продолжать их можно сколь угодно долго, тут уместны будут и дикая собака Динго, имеющая отношение к первой любви, и даже Белый Клык — ну а что, волк, он тоже дикая собака.

Средне-русая голова приглаживает рукой густые волосы, носком бело-синей кроссовки рисует на распаханной грядке перевернутую восьмерку, знак бесконечности, и еще одну, рядом. Своего рода навязчивая привычка — везде и всюду писать эти восьмерки, ногой на песке, пальцем на стекле, ручкой на любом клочке бумаги, это что-нибудь обозначает, спрашивают малознакомые люди — нет, просто красиво, иногда отвечает средне-русая, лента Мёбиуса, «минус бесконечность» и «плюс бесконечность», математические понятия. Средне-русая бесконечно (минус? плюс?) далека от малознакомых людей, да и от знакомых тоже.

— Юлечка Александровна, — неумело проворковала коварная Зоя Дмитриевна, — Юлечка Александровна, а я ведь к вам, милая, с просьбой!

Как обычно, трудное слово «милая» далось Зое Дмитриевне непросто, но она справилась.

— Да, Зоя Дмитриевна, — Юля отвела взгляд от монитора, где в различных программах мирно соседствовали данные лабораторных анализов и прочие результаты обследований пациентов.

«Опять будет просить поменяться дежурством, — догадалась она, — сейчас наврет что-нибудь про внука. А и пусть. Не хочу сегодня домой. Закажу роллы „Калифорния“ в ординаторскую, буду ковыряться в них палочками и радоваться жизни, а глупые ежики пусть как хотят…»

— Ой, Юлечка Александровна, и не говорите! Я очень подавлена. Когда же я буду иметь такое счастье выйти на пенсию и сделать своему внуку хорошего? Юлия Александровна, возьмите мое дежурство сегодня. Пожалуйста. Сын позвонил, Антошка, приедут сегодня, хотят у нас ночевать, с Кирюшенькой. У сватьев-то тараканов поморили, такое дело, вся полностью квартира в насекомьих телах и пахнет, простите, химическим говном. А Кирюшеньке это нехорошо, химическое говно. Да и невестке тоже. Она грудью кормит. Не то что эти, современные, — хвастливо закончила Зоя Дмитриевна.

— Хорошо, — Юля с надеждой заглянула в пустую чашку, — хорошо…

«Угадала», — подумала Юля.

«Кофе-то как хочется», — подумала Юля.

«А нету кофе», — вспомнила Юля.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Тайный дневничок графомана

Представляю, как я тебя сегодня утомил. Ведь я дописываю тебе уже пятое письмо.

Предлагаю тебе следующее: прочитывать мои письма скопом, например, в восемь вечера.

Когда нам с Таней было по десять лет, бабушка уехала в Трускавец лечить больную печень, за нами присматривала соседка тетя Тамара, все ее называли Царица, а мы не понимали почему — обычная полнеющая сорокалетняя женщина с вытравленными пергидролем прямыми волосами. А вернулась бабушка из Трускавца с Капитаном — бодрым старичком, густые седины, пушистые усы, внимательный взгляд, и объявила, что они женятся, и они быстро женились. Капитан веселил нас морскими рассказами, пел громко матерные частушки, доедал ненавистный гороховый суп и всегда спрашивал, не кончились ли у нас карманные деньги. Замечательный был человек, редкий, нянчился с двумя невыносимыми, чужими ему подростками. Приглашал нас в ресторан. Был такой, название «Нептун». Выходили из дому мы в восемь вечера, всегда в восемь. Морской закон, говорил Капитан. Думаю, именно тогда мы и полюбили эту цифру. И я, и сестра.

Рыбная кухня там была, в «Нептуне». Особо мы там не прожигали жизнь, заказывали какие-нибудь щучьи биточки с зеленым горошком и лимонад «Золотой ключик». Но было волшебно.

Я первый раз задумался именно на похоронах Капитана: что же это все так накидываются на его тело с поцелуями, россыпью красных цветов, плачем? Его ведь уже нет. Ни в скромном сосновом гробу, обитом синим, ни на кладбище у дубового креста — нигде.

Когда умерла Таня, все недоумевали, отчего я не рядом, где шатаюсь-болтаюсь, почему не участвую в бдениях над гробом. Только ты не удивлялся, ты все про меня понимал. Спасибо. Что бы я без тебя.

Я просто знал, что Тани нет в гробу. Вот только не мог никак уловить, где же она есть.

Может быть, я себя обманываю, и она не во мне?

Вот что самое главное, вот что самое страшное, а мой рецидив и кожа цвета шафран — это ерунда, и это — пройдет.

Ну или не пройдет, неважно.

от кого: watchmaker@mail.ru

кому: twins@yandex.ru

тема: Re: Тайный дневничок графомана

Кто из знакомых мне Харькоффф обещал не загоняться по своим закрытым дверям, пока валяется в больнице? Честно принимать питательные клистиры и оборачивания в холодную простыню?[4] Не помнишь, кто именно? Куриные приветы тебе.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Re: Re: Тайный дневничок графомана

Договоримся о терминах! Я обещал не изображать детектива. Что и выполняю. Твой дикий Хорек.

* * *

«Да ччччерт!.. — Маша прыгала на одной ноге, пытаясь натянуть узкие джинсы. — Черт, черт, черт!!!» Мокрая после душа нога отказывалась всовываться в штанину, а еще надо было в ворохе барахла найти что-то типа носков. Ворох Барахла — давно уже стал почетной штатной единицей в большой, царственно захламленной квартире и располагался на угловом гостевом диванчике. Раньше там часто заночевывала нянька сына, слегка аутичного подростка Дмитрия, а в последнее время — его неожиданно повзрослевшие друзья, вповалку, путая длинные ноги, разномастные волосы, хвостики ноутбуков и зарядки мобильников. Блузка на Маше уже была надета, бледно-розовая, в сомнительный розовый же цветочек и с отсутствующей одной пуговицей, но выбирать было не из чего. «Чтобы что-то постирать и погладить, — оправдала себя Маша по-быстрому, — сначала надо найти это что-то, а хрена моржового здесь что-нибудь найдешь!»

Вечерний и, судя по всему, необязательный вызов нервной мамочкой к хворающему чаду в больницу был совершенно некстати. Маша собиралась именно сегодня вечером приготовить нечто наподобие ужина, чем и порадовать «мрачного мужа», состояние которого опытная Машина мама точно определяла как «мужик на исходе». Мама знала, о чем говорила…

А человек, хорошо читающий по-русски, сейчас узнает немногое о Машином детстве, или, скорее — отрочестве.

— Мама, — тревожится Маша-подросток, — а вот лично тебя никак не трогает, что отец третью неделю отказывается вставать с постели?

— У него кризис среднего возраста, — без всякого выражения отвечает мать, третьим слоем выкрашивая короткие прямые ресницы, — переоценка ценностей. Оставь его.

Маша, имея в виду дочерний долг, заходит в родительскую спальню, где в позе зародыша лицом к стене скрючился отец. Под шерстяным одеялом без пододеяльника.

— Папау— зовет Маша-подросток.

— Я неудачник, дочь, — неразборчиво бубнит он, кусая стену, — гребаный неудачник, и жизнь моя не стоит, если разобраться, ничего. У меня не было даже и минуты славы, обещанной этим идиотом с раскрашенными рожами… Как его?! — неожиданно сердится отец. — Как?!

— Энди Уорхолл, папа, — успокаивает грамотная Маша, — Энди Уорхолл, а ты, к примеру, завтракал?

— Ненавижу завтрак, — убежденно отвечает отец.

— Яйцо всмятку? — продолжает соблазнять Маша, зная о его необъяснимом пристрастии к яйцам всмятку.

— Ннну не зна-а-аю, — капризно тянет он из-под шерстяного одеяла, — нне знаю… Трудно приготовить яйцо всмятку так, как положено… Сомневаюсь… Сможешь ли ты… Бездарная кулинарка…

«Прошла чертова уйма времени, — усмехнулась Маша, — одно остается неизменным — моя бездарность в кулинарии». Кроме приготовления пищи, требовали ответа электронные письма, не помешало бы пропылесосить для смеха огромные квартирные площади, а то и покуситься на пыль, а еще — Маша с отвращением поправила прическу — покрасить чертовы патлы, неделю лежит чертова краска, и нет чертовых тридцати минут… Или сорока? Уточнить на упаковке краски…

Из зеркала на Машу насуплено смотрела недовольная взлохмаченная рыжеволосая ведьма, в черных джинсах и босиком.

«Корова, — без эмоций оценила себя Маша, вслух немузыкально пропела: — А я жирная свинья, просто жирная свинья, я в грязной луже лежу, но ты не трогай меня, ведь эта лужа моя!..[5]», — и отправилась на поиски носков.

Носки, мелкая трикотажная гадость, не находились. В отчаянии даже заглянула в сынов бельевой ящик, удивленно обнаружила там отстегивающийся капюшон от куртки-сноубордки, пять рублей россыпью и свежий детектив Вэл Макдермид «Последний соблазн».

«Вот ведь что он здесь делает, собака? С ног сбилась… искала… прочитала две страницы… надо взять с собой, в такси, может, успею…» — Приятно увесистая светло-серая книжка отправилась в объемистую сумку, носков же так и не нашлось.

Маша независимо натянула кроссовки на голые ноги.

Нужно было бежать, таксист внизу уже бил копытом, по-видимому.

Маша ждет зиму. Именно зимой, выходя из дому без шапки, в нетеплом густо-фиолетовом пальто, безо всяких жлобских шарфов, Маша чувствует себя хорошо. Если она постоит без движения чуть подольше, то в уголках глаз у нее начнет блестеть иней — это не слезы, пальцы рук и ног приятно занемеют и можно будет заставить себя поверить, что все худшее позади.

Из дневника мертвой девочки

Его лицо я вижу гораздо чаще своего лица, зеркало рядом случается не всегда, что хорошо. Его лицо я знаю гораздо лучше своего, оно красивее, тоньше, ярче и нравится людям.

Нам по полтора года, в одинаковых пальто ковыляем по парку, заваленному листьями, мое пальто — желтое в серую клеточку, его пальто — серое в желтую клеточку, а шапки одинаковые, ярко-синие, и шарфы тоже. За концы шарфов, перекрещенные на спине, держится бабушка, быстро переступает легкими ногами, скоро мы вернемся домой, узкая улица с рядами смотрящих друг на друга деревянных избушек, наша — чуть в глубине, за смешным палисадником, в палисаднике мальвы, золотые шары и капризные анютины глазки.

Нам уже три года, по дороге из детского сада куплено редкое московское мороженое с красивым названием «Бородино», бабушка немного переживает из-за утерянных мною полосатых носочков, вполголоса ворчит что-то такое: не напасешься, не напасешься…

Когда вечером раздастся привычно-раздраженный крик кого-нибудь из соседей: «Вашу мамку ведут!» — она уже успокоится и покорно примет в объятия дочь, не держащуюся на ногах.

* * *

— Поверить не могу, что тебя когда-то называли умником Петровым, — с отвращением говорит любимая женщина. — Умный человек никогда не попал бы в такие сети, такие ловушки. А ты искусно ставишь капканы на себя самого, ловко набрасываешь на собственную элегантную шею лассо, с готовностью стремишься в лично сконструированные силки…

— Да дело даже не в твоем хваленом уме — с отвращением говорит любимая женщина, — дело в простейшей вещи. Всем известная и штампованная фраза. Но очень точная. Когда хотят — находят причины, когда не хотят — ищут поводы. Ты менять ничего не хочешь.

— А я хочу, — говорит любимая женщина и отводит взгляд в сторону, — и я поменяю. Мне многое стало ясно, когда ты, как кролик, улепетывал от своего однокашника. Как ты испугался! О, как ты испугался! Оказался застигнутым на месте преступления — прогуливал дочь в скверике… Что может быть постыднее!..

Умник Петров не говорит ничего. Смотрит на любимую женщину. Когда она сердится, ровные брови черной молнией сходятся на тонкой переносице, а на щеках разгорается румянец цвета малины. Это красиво, понимает Петров. Он расстроен.

Рассматривает свой расстегнутый манжет, поправляет круглые очки, качает немного нервно ногой, на нем клешеные синие джинсы — как всегда. Такое уж это дело — собственный стиль — думает Петров, ему остаешься верен всю жизнь.

…В редкие минуты рефлексии он, совершенно не склонный к самокопанию, неохотно отдает себе отчет, что любимая женщина дополнительно дорога ему по одной странной причине. Любимую женщину он отбил у другого мужчины и расценивал как военный трофей. Познакомились они на скучном протокольном мероприятии — корпоративном банкете по случаю защиты диссертации одним из коллег, вертлявым суетливым подхалимом, никаким ученым, никаким врачом. Диссертация была никакой и банкет тоже — никаким, пока в паузе между двумя энергичными музыкальными композициями в зал не вошла она.

Иногда так выкорчевывает металлические коронки из окровавленных ртов незадачливых пациентов, упакованных в недра капсулы для магнитного резонанса. Мощным рывком его швырнуло к ней, задушило длинными черными волосами, припечатало к прямым плечам с глубокими заводями ключиц, к темно-красным губам с чуть приподнятыми уголками. Из ее фиолетовых глаз плеснуло водой, думал, обожжет — нет, вода была холодна. Как подарок, она преподнесла ему свое имя — редкое имя. Глупея, он так и сказал: «Необычное и неожиданное имя, очень редкое». Проявив себя с совершенно новой стороны, он в кратчайшие сроки собрал информацию, проанализировал. Послушный трудовой ум, готовый к любого вида работе, выдал последовательность целей и задач.

Через пару дней он уже стоял у дверей квартиры — ее квартиры, отыскивая дополнительные смыслы в номере «66». Нажимал коричневую кнопку звонка и был готов ко всему. Любимая женщина открыла дверь, в полумраке прихожей ее кожа казалась источником света, а более он ничего и не видел, сделал шаг и сказал: «А я тебя нашел, привет».

Гулко захлопнулась за спиной дверь, разделяя жизнь на четкие сектора «до» и «после», а что случайно этой дверью оказались прихлопнуты чьи-то руки-ноги-может-и-головы, тем хуже для их владельцев.

Тому почти десять лет, уточняет сам себе Петров. Оглядывает большую комнату, два окна, пощечиной всем интерьерным глянцам — два письменных стола, на каждом по монитору, системные блоки непритязательно стоят на полу. Книги, книги везде: на столах, на подоконниках, на разложенном грязно-желтом диване, в пакете для мусора, около пакета для мусора. Петров берет в руки. «Perl. Библиотека программиста. Т. Кристиансен и Н. Торкингтон». Между окнами гигантская стойка для дисков, на колесиках, ее удобно перемещать за собой, чтобы все необходимое было под рукой. На незастеленной детской кровати — выключенный черно-желтый ноутбук, мобильный телефон и ваза с яблоками.

Старый шкаф, с пузатыми смешными дверцами, одна постоянно вываливается, слетает с петель, надо бы сделать. Надо бы.

Три разноцветные сетки с игрушками, пианино Беккер в ореховом корпусе, клавиши слоновой кости, чудесный звук, настройщик, как заведенный, приходит раз в месяц. Стеллажи с нотами, шесть высоких полок, ноты никогда не выбрасывают. На одной из полок крупная клетка, с жердочки на жердочку перепрыгивает канарейка Настя, очень молчаливая.

Настя любит квашеную капусту и чтобы играли на пианино.

На стене — большущий рекламный плакат с несчастным заблудившимся человечком и забавным стишком: «По белому-белому полю я шел, проклиная весь свет, я думал: скорей бы на волю, в наш офис, где есть Интернет!»

Умник Петров не говорит ничего.

Петров любит коктейль Мохито. Он соблюдает все правила приготовления, отыскивает все нужные ингредиенты: именно лайм, именно мята, не лимон, не душица и не листья черной смородины. Петров в душе педант и верен своим предпочтениям, он потягивает Мохито через полосатую трубочку, слушая двойной альбом «Битлз».

Он мог бы, конечно, для известной разрядки напряженной атмосферы рассказать любимой женщине, что песню «Yesterday» сочинил Пол Маккартни и назвал ее «Scrambled Eggs», то есть яичница, поскольку напевал мотив с первыми пришедшими на ум словами: «Scrambled eggs, oh, my baby, how I love your legs…» («Яичница, о моя крошка, как я люблю твои ножки…»).

Но ему кажется, что это лишнее. Ему кажется, что любимая женщина не замурлыкает умиротворенно божественную мелодию, а развернет его затылком к себе и неторопливо снимет скальп.

Поэтому Петров предпочитает помолчать.

Он знает, что сейчас уйдет, а она — заплачет. Потом успокоится. Умоет лицо. Увяжет длинные волосы в один из вариантов тяжелого узла. Поведет дочку в музыкальную школу для одаренных детей, будет терпеливо ожидать ее в прохладном темноватом холле, читая какого-нибудь невозможного Бьерна Страуструпа «Язык программирования C++», или распахнет для работы ноутбук.

Черт возьми, музыкальной одаренности в его семействе не было никогда, не то чтобы в Малых Вяльцах не видали рояля… Хотя, может быть, и не видали.

Его поводы — очень серьезные поводы. Любимая женщина знает. Но как она сейчас говорила: о, как ты испугался! Да — он испугался.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Внешний раздражитель

Твоя передачка, или как там называется по законам жанра посылка хромому, убогому и гнойному, — это просто НЕЧТО! Дорогая Курица, замечательный набор из зеленого «Джека Даниэля», шоколадного набора и винограда не может быть мною использован еще долго, очень долго. К сожалению. Так что забирай обратно, курья твоя голова. Без обид. Знаю, знаю, ты хотел меня порадовать, и тебе это удалось. Смеялся я долго. Сейчас получаю удовольствие просто разглядывая нарядную бутылку.

Ярко представляю себе обжигающий виски, и как мы его пили — изо рта в рот, или надо сказать «вкушали»? или тебе больше понравится «из уст в уста»? — нет, это чужие слова, чужая речь; в первом классе на празднике букваря я представлял «Родную речь», а Таня — букву «О», а всего неделю назад я отхлебывал виски из твоего рта, зеленого «Джека Даниэля», он дружески обволакивал десны, обнимая каждый зуб, ужом проскальзывал в горло, настойчивым портновским сантиметром обхватывал грудь, и только потом — успокаивался и отдыхал.

Вкус запретного поцелуя, тайного удовольствия, мелкое, выковыренное вязальной спицей отверстие в монументальной стене, отделяющей нас от их рая.

Это лишнее уже, прости меня, я страшный болтун — если с тобой.

Испытал сегодня чувство легкого ужаса. Когда я вышел в больничный коридор — с четкой целью отыскать в отделении холодильник — остановился полюбопытствовать на местную стенную газету. Увидел знакомое женское лицо. Причем я же знал, идиот… Но как заколотилось сердце.

Реверс в прошлое — непростая штука, даже ожидаемый, даже собственноручно организованный, особенно — в страшное прошлое.

Как моя любимая, бессердечная Наташа? Тысяча хорьковых поцелуев — и тебе, и ей.

* * *

Ночь — кошачье время, а кошка — ночное животное, успокаивающий кивок в сторону симметрии, что может быть лучше.

Наташа любила обниматься с темнотой, темнота всегда нежна к кошкам.

Часто приходилось слышать абсолютно неуместные сравнения того или иного человека с кошкой или котом. Наташа возмущенно стукнула хвостом. Межзвездные расстояния пролегают между ними, и никто из человеческих представителей не может быть отождествлен с кошачьим.

Из дневника мертвой девочки

Бессонница — своеобразная плата за богатое воображение. Немного похрапывает у себя бабушка, разложив аккуратно по подушке нетугую ночную косу, стонет и ругается сквозь зубы мама — если она ночует дома, конечно. Ты давно спишь, из-под одеяла не торчит даже носа, любишь укрываться с головой. А я лежу, хлопаю ресницами, считаю сначала надоевших овец, потом ноги у надоевших овец, потом завитки шерсти у надоевших овец, потом овцы надоедают мне окончательно, и я начинаю считать что-нибудь другое. Букетики на бумажных обоях — их восемьдесят семь на одной стене, сто двадцать пять — на другой, а у третьей стоит огромный шифоньер. Вспышки света на потолке — иногда за полчаса не дождешься ни одной, пальцев на руках у меня десять, на ногах десять, пупок один, и я очень рано соображаю, что руку можно положить ниже пупка, медленно опускать ее еще ниже, пробраться под ситцевые цветочки смешных трусов и надолго забыть про овец.

Со временем я начинаю любить свои ночи без сна, иногда это самое лучшее, что случается за день, точнее — за сутки. Лучше, чем блинчики с изюмом на завтрак, лучше, чем веселая беготня на переменах, лучше, чем «отлично» по специальности, чем клубничная жвачка в дар от состоятельной одноклассницы. Лучше, чем долгожданное «Вокруг смеха» на 1 апреля, лучше, чем подарки на Новый год, лучше, чем новая книжка «Трое в лодке не считая собаки», взятая в библиотеке на пять дней.

Со временем я привношу некоторые новшества в ритуалы бессонницы, по-латыни insomnia, например, додумываюсь сопровождать движения собственных рук видеорядом. Фантазирую, фантазирую.

* * *

В сыром больничном холле со стертым линолеумом уже неразличимого, но безобразного рисунка, в окружении плакатов с бодрыми стишками: «Перенесшим операцию на желудке / питаться надо пять раз в сутки» и бесконечной клятвой Гиппократа, синей на белом фоне, встретились три женщины. Два врача. И одна не-врач.

Маша уставилась на Юлю. Юля уставилась на Машу. «Это ты?!» — только что проговорили они хором и не ответили друг другу.

«Конечно, это Машка, — думала Юля, — прекрасно выглядит, такая свеженькая, какая-то тугая, наливное яблочко, хочется глупо восклицать: кровь с молоком! кровь с молоком! Хотя, если разобраться, вздор полнейший… Кровь-то с молоком… Гадкая смесь. Сколько же мы не виделись… Посчитать. Лет семнадцать, что ли, или пятнадцать. Ба-ра-бан-ной дробью какой-то… простучали эти самые сколько-то лет».

«Мамочки, это же Юлька, — Маша почесала напудренный нос наманикюренным острым мизинцем, — вот уж не думала, что здесь может кто-то работать из людей. Тошнотворное место. Всегда терпеть не могла инфекции, госссподи, как вспомню ушные и горловые… Нет, ужасно тут. Гетто какое-то…» — Представления Маши о гетто были весьма расплывчаты. В основном из детской литературы.

Худая и нервная мамаша (женщина-не-врач) в «Адидасе» цвета пламени покашляла специальным кашлем. Кашель говорил: «Ну какого члена! Я тут главная. Йа-а! Опомнились. И. Быстро все занялись мною. А не то опять начну орать. О-о-о-ора-а-а-ать! И успокоить меня будет о-о-оччччень трудно… Йа предупредила!»

— Я вас прекрасно понимаю, — с жаром начала Маша, она носом чуяла намечающиеся истерики клиентов. Вернее, их заботливых матерей, что обычно оказывалось многим хуже, — я прекрасно вас понимаю, — Маша заглянула в блокнотик, — Евгения Борисовна, дорогая. Вы приняли единственно верное решение — позвонить мне. Единственно верное. Для этого я и существую, как ваш доктор и как ваш друг. — Голос Маши изобразил плавное легато. — Но я должна вам подтвердить, Евгения Борисовна, что ваш сын получает стопроцентно адекватное лечение, по протоколу, одобренному педиатрами и инфекционистами Европы и Америки, и вы можете себе позволить немного расслабиться, вам необходимо прежде всего хорошенько отдохнуть, Евгения Борисовна, ведь ребенку будет нужна бодрая, полная сил, энергии и оптимизма мамочка…

Юля не слушала. Машины успокаивающие слова мерно возникали и пропадали где-то неподалеку, гладкими морскими камушками неторопливо и с приятным стуком перекатывались, чуть-чуть касаясь ее своими нагретыми солнцем боками.

«Машка… — думала она, — Машка… Какими же невозможными дурами мы были…»

А вот тут человек, неплохо читающий по-русски, вправе ожидать очередного экскурса в прошлое, ну что же — очередной экскурс в прошлое, до гайдаровских реформ остается пара лет, макаронные изделия по талонам, водка тоже, а пресловутой колбасы нет в принципе.

Один взгляд назад. Зима 1989 года

Комната в общежитии. Никто никогда не говорит «общежитие», это — общага. Общага, знаковое слово— для тех, кто понимает. Белая голова понимает, давно поняла, сидит на аккуратно заправленной кровати — простыня, одеяло, подушка взбита, сверху ворсистый и клетчатый плед, явно не тутошнего происхождения. Разумеется, у белой головы отдельная квартира, отдельная комната, отдельная и арабская кровать, но здесь — Бобка, значит, надо быть здесь.

Напротив — еще одна кровать, кокетливо убранная вязаным одеялом в технике «пэчворк», плодом многомесячного монотонного труда мастериц какой-то семьи, может быть, вот этот колючий кусочек вывязывала старушка в инвалидном кресле и очках с толстыми линзами, а может быть, вот эти кривые фрагменты — дело рук самых маленьких племянниц, гордых от причастности к настоящему искусству женщин.

У окна — письменный стол, одна тумба, три ящика, полированная светлая столешница в меру ободрана, исчеркана кривыми и дугами, местами залита черной тушью. Два расшатанных стула.

На столе — несколько разновеликих гор учебников, тетрадей, просто листы бумаги, местами исписанные, раскрытая косметичка, вытарчивает черный карандаш «Искусство 2 м-4м», используемый для рисования глазок, расческа раз, расческа два, почему-то щетка для обуви, будильник в розово-желтом пластмассовом корпусе, вместо звонка у него петушиный крик, а при нажатии на продолговатую кнопочку он с готовностью скажет: «Двадцать часов пять минут».

На гвоздях, косо набитых в стену, висят юбки — две штуки, блузы — две штуки, теплые шерстяные брюки в рубчик, отдельно белые халаты, пальто и дубленка, внизу аккуратно сложены туфли в родных картонных коробках и сапоги — без.

На окне опять стопки книг, больших форматов, анатомический атлас, граненый стакан с кефиром или чем-то таким, похожим на бариевую взвесь в рентгенкабинете, алюминиевая ложка, вилка с перекрученной ручкой, полхлеба в полиэтиленовом пакете, неожиданная изящная китайская пепельница с разноцветной эмалью, что-то неопределенное бугрится в матерчатой цветастой сумке за окном — все. Весь быт здесь.

На стене афиша, конкурс молодых скрипачей в Риге трехлетней давности, участвовала средне-русая, заняла второе место, она талантливая во всем, и даже ненавистные кости черепа запоминает столбцами с первого раза, от чего сама немного пугается, шумно захлопывая учебник.

Хозяек нету дома, средне-русая голова подрабатывает медсестрой в травмпункте и сегодня дежурит, черная голова отправилась в душ и вот уже приходит, замотанная полотенцем, розовая и довольная.

— Ну что ты, что как долго! — обижается белая. — Я уже затрахалась здесь одна. Дядя Федор приходил, передал тебе лекции по химии и шоколадку… И Таньке шоколадку. Таньке — две.

— О! — Черная голова даже радостно подпрыгивает на месте. — Хочу шоколадку, хочу шоколадку!

— Да подожди ты, — белая морщит чистый лоб, — все бы тебе жрать, у меня к тебе, типа, дело на миллион долларов. Только не ори сразу, послушай. Обещаешь не орать?

— Вместо тебя на лабах по химии, что ли, отработать? Не-е-а! Даже не проси. Прошлый раз я так перетряслась, что от страха даже соображать перестала. Атомную массу кальция забыла.

— Отвали со своей химией, пожалуйста, — тоненько просит белая. — При чем здесь идиотская химия, какая, в звезду, атомная масса, какой кальций, придумала еще какой-то кальций, а я ведь люблю Бобку, я умираю.

Черная молча залезает с ногами на кровать, черная — хорошая подруга и всегда готова выслушать, поддержать, посоветовать, если находит, что.

— Я люблю его, я умираю, — с нажимом повторяет белая, — надо что-то делать именно сейчас, надо, типа, сломать ситуацию, в которой я для него просто друг, товарищ и брат…

— Homo homini lupus est[6],— тихо подсказывает черная, смотрит в сторону.

— Задолбала со своими шуточками. Я вот думала сегодня… думала… и у меня есть план.

— Думали мы думали и наконец придумали, — еще тише говорит черная, — строили мы строили и наконец — построили…

— Тебе неинтересно? — заботливо интересуется белая и с подчеркнуто независимым видом встает и снимает с гвоздя коричневую дубленку. Она с удовольствием дала бы черной пинка. Черная со смехом дубленку выхватывает, скатывает в объемный валик:

— Ну все, все, прости, пожалуйста… Давай свой план.

Белая оживляется, плюхается на стул, стулова гнутая спинка впереди, ноги на ширине плеч, и начинает рассказывать, выразительно жестикулируя, золотой браслет на левой руке красиво блестит, мамин подарок на семнадцатилетие, на браслете тяжеленький брелок: две рыбки, зодиакальный знак.

Черная послушно слушает. Не перебивает. Правильное классическое воспитание.

— И ты должна мне помочь, — заканчивает белая угрожающе, — если ты мне друг, конечно. Товарищ и брат.

— Ну ты даешь! — пораженно протягивает черная, округлив глаза. — Это же не план, это… Армагеддон какой-то! Ты сегодня чем питалась? Цианистым калием? Сумасшедшая ты на всю голову! В дурдоме тебя с фонарями ищут. Прогулы давно ставят… Бобка ведь не идиот.

— При чем здесь идиот не идиот? Сама ты сумасшедшая на всю голову. Мне просто надо, чтобы он на меня по-другому посмотрел! И сказал!

— Да, после такого он точно на тебя посмотрит по-другому. Как на девочку-дурочку. А уж скажет-то что… Боюсь даже предположить. И мне, кстати, тоже скажет. Как соучастнице. Слушай, у тебя курить есть?

Белая кивком указывает на свою сумку, красную лакированную, пряжка со стразами, призывно расстегнутая. Черная, немного порывшись в сумкиных недрах, вытягивает белую мятую пачку:

— «Стюардесса»? Класс! — Черная с наслаждением ее нюхает, как будто бы это духи. Прошлым летом маме подарили «Шанель № 5», сладкий запах, ничего такого особенного, недавно белая голова приносила «Клима» в голубой с разводами коробочке, вот это вещь.

Но лучше пачки сигарет ничего не пахнет.

Черная жадно затягивается, мама знать не знает о взаимной любви дочери к курению, а вот и хорошо, вот и правильно.

Через два часа она даст себя убедить, нервно хихикающая белая заляжет под «пэчворк» лицом к стене, предварительно в продуманном беспорядке разложив волосы по подушке, черная потушит верхний жесткий свет (на всю оставшуюся жизнь обе сохранят нелюбовь к люстрам: «как в общаге», будут сварливо ругаться на бесчинствующих с освещением мужей и детей).

Черная голова погримасничает перед зеркалом — «Учи слова!» — донесется сдавленный голос из-под «пэчворка» — несколько раз тяжело вздохнет, наденет общественные разношенные тапочки, подумав, снимет общественные разношенные тапочки, наденет личные сапоги, личное пальто, замотается длинным красным шарфом с кистями, хит сезона, сожмет в руке полученный от белой головы тетрадный листок в клетку, там всего несколько слов, спустится на один этаж ниже, заколотит в дверь комнаты 407.

«Заходи закуривай в тюбетейке тюлевой!» — как обычно, отзовется Бобкин сосед добряк дядя Федор, вариант: «Заходи закуривая в шапке каракулевой», — Бобка вопросительно обернется от письменного стола со знакомой приветливой улыбкой. Черная голова подавится репликой, с силой и кашлем все же протолкнет ее через онемевшее и чужое горло:

— Б-б-боб, ммможно тебя на ммминуточку?..

Через еще три минуты в темноватом, пахнущем вермишелевым супом коридоре она, не глядя, сунет удивленному нестандартной ситуацией Бобу чуть влажный — вспотели от волнения ладони — листок, там всего несколько слов, и быстро-быстро проговорит, не окрашивая текст интонациями:

— Вернулась сейчас из душа, на кровати подруга, рядом записка. Три литра воды, марганцовка, промыли желудок, пыталась ее успокоить, сейчас уснула вроде бы.

Боб помолчит. Посмотрит на краснеющую неровными пятнами черную. Она еще раз механически проговорит:

— Вернулась сейчас из душа, на кровати подруга…

Боб отыщет ее маленькую и нервно сжатую в кулак руку, слегка, успокаивающе погладит большим пальцем ладошку, заглянет в комнату, сообщит соседу: я на минутку, повернется, пойдет по коридору. Высокий, плечи расправлены, подбородок вперед, невыразимо красивый, впрочем, как всегда. Черная посмотрит ему вслед какое-то время. Потом туже замотается шарфом, прихватывая еще и часть лица, спустится на улицу.

Идей насчет куда пойти у нее нет, ничего, придумает что-нибудь.

Можно вернуться к дяде Федору, с ним весело, он обожает разговаривать про часовые механизмы, средне-русую Таню и знает по анекдоту на каждый случай жизни.

А можно просто погулять. Лицо можно прикрыть от колкого ветра руками, так даже лучше иногда — ничего не видеть.

Еще через пять минут Боб усядется на пол, чуть придавливая спиной цветастый «пэчворк», согнет в коленках длинные ноги и чиркнет спичкой. Откинет темные волосы со лба. Белая совершенно врастет носом в стенку. Если бы умела, она остановила бы временно дыхание. Говорят, йоги так могут.

Первая затяжка, хорошо, у Боба сигареты «Родопи», болгарские, сестра ездила летом в Болгарию, в город Варну, на конкурс музыкантов, привезла диплом и медаль. Выдохнет сизое дымовое облако, по форме напоминающее ядерный гриб с агитационных листовок на военной кафедре, где люди с суровыми и спокойными лицами дисциплинированно садятся в автобусы. Скажет:

— Мне ведь тоже Лилька Кактусова рассказывала эту историю про девчонку со стомата. Типа она наглоталась таблеток из-за своего парня: он приревновал ее к какому-то качку на дискотеке, они разругались, а через час парень ее нашел с засыхающей блевотиной на физиономии, откачал, простил, и они женились. В прошлую субботу. Невеста была в шляпе с полями и этой… как ее… вуалью. Все их посыпали рисом, монетками и лепестками роз. А в ЗАГС они ехали на сильно пожилом опельке-задроте старосты их курса. Но я… — Боб помолчит, подыскивая нужные слова, стряхнет пепел в ладонь. — Я не могу любить женщин. С одиннадцати лет я подозревал, что со мной что-то не так. Это было тяжело, понять себя. Такой путь.

Боб усмехнется. Волчья усмешка:

— Причем никто не посыпал мне его монетками и лепестками роз. Да и рисом тоже. Но я его прошел, кажется. Я люблю мужчин. Или я хочу любить мужчин, что одно и то же. Прости, знаю, тебе больно. Я лучше пойду.

Боб одним движением поднимется, рука с сигаретой на отлете — красавец, какой красавец! — отыщет китайскую затейливую пепельницу, вытряхнет пепел из кулака, сдунет с пальцев остатки. Подойдет к двери, обернется: белые волосы продуманно разложены на подушке, в открытую форточку залетают, танцуя и возносясь, разнообразно вырезанные снежинки. Тоже белые.

— Спасибо, — скажет он.

Правильное классическое воспитание есть не только у черной головы.

Из дневника мертвой девочки

Фантазирую, фантазирую…

Триумфально проходит по телевизионным экранам страны многосерийный художественный фильм «Приключения Электроника», в главных ролях два одинаковых мальчика, близнецы-братья, на этом основан весь сюжет, собственно. Я сочиняю себя на каком-то красивом поле, много солнечного света, колосья и цветущие маки, алые с черным, близнецы-братья и я кружимся в каком-то сложном па-де-труа, хохочем, радостно падаем на разогретую траву, я оказываюсь посередине, ощущая теплое дыхание одного из них на лбу, а второго — на затылке, ощущая руки одного из них в начале маршрута — ямке пупка.

* * *

— Нету кофе, — с горечью призналась Юля, — нету, сама уже истомилась… устала я… ночью и днем только о нем…

— Это ты, что ли, поешь? — подозрительно моргнула Маша.

— Нет, это я — рыдаю. Скучно без кофе. Невозможно без кофе. Да я зверею без кофе!

— Кашется, деффочка есть немношшка наркоманка? — спросила Маша на чисто немецком языке, разглядывая убогий интерьер ординаторской.

Особенно ее заинтересовала старая военная шинель, без каких-либо знаков отличия, но изрядно объеденная молью. Шинель висела на вешалке, огромная, грязно-зеленая, мешая дверцам шкафа нормально функционировать. Из ее кармана кокетливо выбивался цветной шелковый шарфик.

— Это врач у нас один на блошином рынке купил, — объяснила Юля происхождение шинели, — пожалел. Иду, говорит, смотрю — висит, никому не нужная…

— М-да-а, — раздумчиво протянула Маша, поправляя на цепочке фигурку человека, умирающего на кресте.

— Чаю попьем? Ты черный, зеленый? Японская сенча, — уточнила Юля, копошась в тумбочке, предназначенной больным и у них украденной.

— Вввау, а у тебя, что ли, там чайный бар? — Маша рассмеялась, залихватски раскачивая голой ногой в кроссовке.

— Практически. Черный — мой, я «Английский завтрак» люблю, а зеленый — это коллеги, ИванИваныча, владельца шинели, кстати, он у нас гурман травы и растительной пищи.

— В мужчине-вегетарианце есть что-то искусственное, — не одобрила Маша.

— Нет, он не по этому делу, — покачала головой Юля, выныривая из тумбочки и поправляя челку, — но весь прошлый месяц мы дружно пили оолонг, известный культурным людям антиоксидант, теперь вот — зеленый японский, который сенча. Но хуже всего был февраль. Ванька открыл для себя лапсанг сушонг, воняющий псиной, честное слово… Или портянкой, чем-то таким. Но что самое гадкое, очень этот сушонг нашему профессору понравился… профессору Корейчику, да… Теперь он завел себе личную дорогостоящую пачку, угощает подчиненных. В виде поощрения. Приходится пить. Изображая радость.

Юля говорила, говорила много, с неудовольствием улавливая собственные нарочито бодрые интонации, уместные разве что при общении с частично парализованными родственниками и посторонними капризными детьми, но продолжала.

Продолжала, как пациент с синдромом Туретта[7], физически не имеющий возможности замолчать.

Юле казалось, что словами она ловко закидает и замаскирует Черную Вселенскую Дыру, которая возникла в момент фееричного появления великолепной ярко-рыжей Маши в цветочках. На ее локте сиротливо висела санитарка Любовь Андреевна, строго соблюдающая паспортно-визовый режим в отделении.

С течением времени Черная Вселенская Дыра не исчезала, а, призывно пульсируя, увеличивалась в размерах, грозя поглотить Юлю в новых, почти удобных туфлях.

Ей было страшно.

— Я бы спирту выпила, — сказала Маша, вставая и немного прогуливаясь по комнате, — ты как?

Тот самый человек, бегло читающий по-русски, может здесь начать задаваться классическими для российской интеллигенции вопросами.

Чуть позже, хорошенько продрав горло, человек возмущенно поинтересуется предметом непонятного девичьего страха.

Ответа ему пока не будет, а множество намеков последует. Таинственных таких намеков. Законы жанра, что поделаешь, довольно беспомощно пытается оправдаться автор, приступая собственно к таинственным намекам.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Ящик Пандоры?

Добрый вечер, точнее, доброй ночи, потому что назвать время 03.22 вечером не сможешь даже ты, поздняя птица кура. Опять беспокою тебя, болван. Но я должен рассказать.

Попробую по порядку. Взбудоражен, взвинчен, руки дрожат — не только не попадаю на нужные клавиши, но и сильно расплескал минеральную воду, залил ноутбук, дико устрашился возможной поломки, долго промокал одноразовыми платками, но обошлось вроде бы. Впредь буду умнее и в моменты сильных потрясений: а) не буду пить вообще, б) буду пить вдали от своего ноутбука.

Стоило мне удобно устроиться в обнимку с Салманом Рушди на своей койке, как в палату вошли друг за другом две докторицы. Белые халаты. Фонендоскопы. Приветливые, чуть озабоченные профессиональные улыбки. Две докторицы. Одна из них была Юлия, а другая — Мария.

Юлию я как раз и видел в стенгазете про детскую инфекцию, разумеется, я ее сразу узнал. Мария была бонусом.

Думаю, ты бы тоже узнал их без труда, несмотря на все эти «цветомаскировки» с волосами и колебания веса, возможно, сезонные.

Много лет я вздрагивал от страха, если среди толпы кто-то из женщин поправлял челку специфичным жестом кисти — вверх и вправо, как Маша.

Много лет я покрывался ледяными мурашками, невольно выхватывая взглядом жадно курящих на бегу женщин, — Юля дымила как паровоз, прикуривая одну сигарету от другой.

Тысячи раз за эти годы я просыпался от сна, застревающего тупой иглой в закрытых веках: ожидаю званых гостей, в отличном настроении распахиваю входную дверь, а там — Маша. Поправляет челку. Надо поговорить, Бобка. Или — Юля. Судорожно затягивается. Боб, можно тебя на минуточку? Et cetera, et cetera[8]… Тысячи раз ты успокаивал меня, бегая на кухню за молоком, поскольку считал, что молоко с медом — лучшее в мире снотворное.

Спасибо тебе.

В нашей компании ведь были и парни, но они не пугают меня совершенно.

Девочки — дело другое.

Не знаю, почему.

Знаю, почему. Потому что они есть — а Тани нет.

Таню я сжег, и мы путешествовали с урной в Питер, везли с собой мою сестру. Урна с пеплом была нестрашная, некрупная, цвета некрепкого кофе, и надо было привыкать, что моя сестра вроде бы там, это было непонятно, я не верил.

Каждый кошмар сбывается когда-нибудь, только не всегда себе в этом отдаешь отчет.

Вот я и вернулся обратно. Это мой ад. Как я мог вообразить, что мне позволительно сгорать там не каждый день?

Любовь моя, какое же чудо — твое присутствие в моей жизни, пусть сейчас только в виде электронного адреса с собачкой посередине и «аськиного» кривоватого цветочка. Пишу тебе, и становится легче, пожалуй, сейчас я смогу сделать себе чаю. Крепкого, с молоком и сахаром, ты его смешно называешь «казахский», пусть казахский.

Иногда они возвращаются, да? Иногда у их дебильных фильмов бывают удачные названия. И еще.

«А я все знаю, всегда знал, — зачем-то соврал я сегодня, — сколько лет, сколько зим…»

Из дневника мертвой девочки

Первый раз в первый класс мы идем вдвоем, коричневое платье, белый фартук, синий костюмчик с буквариком на шевроне, два сверкающих красным лаком ранца — мой с бабочкой, твой — с самолетиком, зато мы умеем летать, радостно кричишь ты.

Бабушка дежурит около мамы, ваша мама оступилась и разбила голову, говорит сдержанно бабушка, но мы знаем, что по голове ее ударил точильщик ножей дядя Миша, железной перекладиной от сломанных качелей.

Я хорошо умею читать и писать, уже давно я читаю бабушке ее любимую газету «Известия», журнал «Огонек» и книгу книг «Тихий Дон» в двух томах, ты — тоже умеешь, но все же не так хорошо, как я, в классе мы смеемся над палочками и крючочками, пугаем учительницу знанием дробей и истории древнего мира, нам это весело.

Мама появляется вместе с елкой и подарками от Деда Мороза, худая и перемученная, ее голова обрита, лицо желтое и кое-где синее, мы отмечаем праздник в кругу семьи и мертвого наряженного дерева. Утром нового года бабушка плачет — мамы наш семейный круг опять недосчитывается. Бабушка бежит в свою комнату, лихорадочно роется в ровных стопках выглаженного постельного белья, я знаю, денег она недосчитывается тоже.

* * *

«Он так и сказал: „А я все знаю, всегда знал“, — раздумывает одна женщина-врач, а потом добавил дурацкое: — „Сколько лет, сколько зим“, — что этот бессмысленный набор слов вообще может означать, вздор и вздор какой-то».

«Он так и сказал: „А я все знаю, всегда знал“, — раздумывает другая женщина-врач, а потом добавил дурацкое: — „Сколько лет, сколько зим“, — и это может означать только одно».

— Я бы спирта выпила, — сказала Маша, — хочу выпить спирта. И соку хочу. Томатный чтобы только.

Они возвращались из Бобовой палаты, шли по некрепко спящей больнице, стены наглядно агитировали бороться с гепатитом и СПИДом, окна скупо чередовали темно-синюю тьму и судорожно мигающий свет фонарей, пол податливо принимал уколы Юлиных шпилек и шлепки Машиных кроссовок.

«Выпить спирта — это не потребность тела, выпить спирта — это настроение, состояние души, когда-то оно означало: хочу, чтобы все на меня смотрели, и секса, а сейчас: хочу раскачиваться в гамаке, закрыв глаза. И секса».

У Юли, мрачно шагающей рядом, тоже есть свой гамак, а как же — мы всю жизнь сплетаем паутину, в которой при случае можно укрыться, только материал у всех разный.

«Томатный сок — мой маленький фетиш, отличительный знак среди многих, прочих, чтобы запомнили, чтобы сразу говорили: вот та прелестная девушка, что пьет спирт только с томатным соком. Как Шерлок Холмс с его кокаином, как майор Звягин[9] с его молоком, — выпить спирта, у меня в руках крючок, я вяжу паутину, и у меня будет гамак. Томатный сок — бренд, торговая марка, копирайт, абсолютно не уверена, что использую эти красивые слова по делу, Юля, образованная девочка, сказала бы лучше.

Выпить спирта, я пью неразбавленный».

— Хочу выпить спирта, — повторила Маша.

— Спирт-то есть, — пожала плечами Юля, — где же нет старика Спирта… С соком вот… сама понимаешь, проблемы. С томатным.

— А я схожу, — оживилась Маша, — а я сбегаю, тут через дорогу «Паттерсон» круглосуточный. Подождешь?

— Конечно.

«Подожду, подожду… Подумаю тем временем. Хотя сколько можно об одном и том же? Стыдно устраивать скандалы, стыдно, когда твоя дочь спокойно спрашивает: мама, у тебя опять истерика, да? Твой муж не смотрит на тебя, не слушает тебя, и ты говоришь очередную глупость, насмотревшись до посинения рекламных роликов известного оператора связи. Все эти картинки из счастливой жизни дружной семьи, дети хохочут, мама-папа мило переговариваются, ловят рыбу, красиво поедают ее под пение цикад, целуют друг друга в румяные щеки и никогда не говорят ледяным ненавидящим голосом, что невозможно ничего найти в этом доме, невозможно, ты, сука. А что тут искать, вот твои часы, вот твой телефон, вот второй, вот записная книжка, я их только стопочкой сложила, протереть пыль, и это, конечно, абсолютно не повод хлестнуть меня по щеке этой самой пыльной тряпкой, выкрученной из руки. Ты бы лучше делал хоть что-нибудь родительское с ребенком, водил бы ее в кино, цирки, зоопарки… куда там еще… на каток.

— Ты совсем офигела, — крутит у виска изящным пальцем с полированным ногтем твой муж, — какой зоопарк, девчонке пятнадцать лет».

* * *

Юля не любила утро. Особенно утро после ночи дежурства. Особенно утро после ночи дежурства, проведенной с некоторыми подругами юности, пьющими неразбавленный спирт с томатным соком.

— Ба, Юлька, ты похожа на собственный труп, — авторитетно заявил ИванИваныч, одновременно втискивая тренированный торс в униформу, набирая гениальный, очевидно, мессидж на мобильнике и разглядывая Юлю с претензией. — Что ли, проблемы были на дежурстве? Совсем не спала? Топай домой, я тебя прикрою… Сегодня начальства не будет, сегодня начальство изволит в институте пребывать, на кафедре… Будет сегодня объяснять новому выпуску молодых врачей, как включается фонендоскоп.

— Ты заявление об уходе приготовил? Проект? — Юля соизмерила свои возможности и нашла, что лучше отшутиться, чем что-то пробовать объяснять.

ИванИваныч с готовностью рассмеялся и немного порассматривал себя в зеркале, охорашивая модную прическу.

В ординаторскую вплыла Зоя Дмитриевна. Сегодня вместо рубинов ее шею украшала малахитовая подвеска размером и формой со столовую тарелку.

С помощью подобного модного аксессуара неплохо топиться, отметила Юля. ИванИваныч ничего не отметил, был занят собой.

— Иван Иванович, — с омерзением произнесла Зоя Дмитриевна, — Иван Иванович! Я вижу вас исключительно или в курилке с папиросами, трубками мира и прочей глупостью, или вот перед зеркалом с открытым от самодовольства ртом. Разрешите вам напомнить, что больница — это не стриптиз-клуб и не цирк с лошадьми…

— Разрешите записать, Зоя Дмитриевна? — ИванИваныч услужливо склонился над заваленным грудами неприятно желтеющих бумаг столом: — «Боль-ни-ца, понимаете ли, не — ци-и-и-ирк… и не стрипти-и-и-из-клуб…» Что-нибудь еще?

Зоя Дмитриевна не удостоила развеселого доктора ответом, лишь немного вытаращила и без того выкаченные а-ля Надежда Константиновна Крупская светлые глазки и подчеркнуто тяжело вздохнула.

«Как будто бы отработали меха кузнечного станка», — подумал ИванИваныч. Он был знаком с кузнечным цехом.

«Как будто бы выпустили воздух из огромного надувного шара, — подумала Юля, — дирижабля».

Она не была знакома с дирижаблем, но обладала развитым воображением.

Зоя Дмитриевна ничего не подумала. Она огладила малахитовую блямбу, открыла дверь и как бы уже вышла, но молниеносно вернулась и обиженно объявила, немного гнусавя:

— И еще! Во-первых, рекомендую вам, Юлия Александровна, и вам, Иван Иванович, спать и видеть сны о торжественных мероприятиях к столетию нашей славной больницы. Надеюсь, в своих вот этих головах вы оставили хоть тень мысли об этом событии, имею в виду юбилей, потому что Сергей Сергеич напоминал о нем миллион раз, а то и больше. Как и было велено, каждое отделение должно представить на праздничном концерте минимум один номер художественной самодеятельности. Скромный и выдержанный в традициях. Скромный! И выдержанный! В традициях! И это не обсуждается! — Зоя Дмитриевна замахала обеими руками перед открывшим было рот ИванИванычем. — И во-вторых! Спустите уже свой зад в приемный покой, доктор!.. Там «скорая» полчаса ждет.

— Кормить попа сеном!.. — восхищенно прореагировал ИванИваныч. — Художественная самодеятельность!..

Косяк сыто клацнул проглоченной собачкой замка, потускневшая латунная ручка, вздрогнув, замерла в исходной позиции — параллельно полу. В коридоре продолжал звучать, «подобно тысяче громов», Зоидмитриевнин голос: «Кира Николаевна! Места себе не нахожу, расстраиваюсь о наших с вами насквозь дырявых трубах! Хотелось бы все-таки осведомиться об изменениях в их судьбе…»

Кира Николаевна эхом отвечала: «Зоя Дмитриевна! Я вот считаю, если вам уж больно нравится слушать звуки своего голоса, то шли бы вы, Зоя Дмитриевна, к примеру, в туалет, да и разговаривали бы там себе — сколько влезет…»

— Юль, дай уши, пли-из. С вечера найти не могу, куда задевал, идиот… Может, у шефа забыл. Может, где в палатах. Говорю, идиот.

Юля молча протянула фонендоскоп.

— Пошел в приемник, — ИванИваныч последний раз взглянул в зеркало, — а ты разрабатывай номер. Художественной самодеятельности. Чтобы в традициях. И скромный. Я со своей стороны могу только исполнить песню «День рождения» группы «Ленинград», боюсь, только трудно будет добиться должной экспрессивности. А что? Текст соответствующий, праздничный[10]. А ты? Юлька?

— Разве что только продекламировать Хармса? В твою честь. Иван Иваныч Самовар был пузатый самовар, трехведерный самовар… в нем качался кипяток, пыхал паром кипяток, разъяренный кипяток…

Юля уронила лоб в руки.

«Что-то надо делать. Что-то надо делать, — казалось, ее мозг мог генерировать одну мысль, — что-то надо делать… что-то… надо… делать…»

от кого: watchmaker@mail.ru

кому: twins@yandex.ru

тема: Глубоко вдохни

Так. Успокойся. Просто делай вдох, делай выдох. Больше не делай ничего. Все хорошо. Все давно прошло. Мы это пережили один раз, и все. Повтора не будет. Слышишь? Все плохо, но все — ожидаемо плохо, а значит — нестрашно. Не возвращайся в свой ад. Ишь чего удумал! Каждому по личному аду — никаких адов не хватит. Не пускаю тебя! Через час заеду, поговорим, заодно заберу Даниэля, согласен, это я не подумавши принес тебе такой сильнейший внешний раздражитель. Выпьем дома, отметим твое выздоровления, ок? Ничего никому более не объявляй, не раскачивай лодку. Сначала все обсудим. Все обсудим вместе, ок? Хорек, держись. Вдох-выдох. Гипервентиляция легких. Еду к тебе. Увидимся.

Федор не любит читать. Густые ряды строчек, жирные черные буквы, толща белесых страниц, глянец суперобложек вызывают у него тоску. Федор полагает, что у него особый вид злокачественной аллергии на все тридцать три буквы кириллицы, а про латиницу и говорить не приходится. Федор заставляет себя отвечать на электронные письма, мучаясь от зуда и сглатывая густую горькую слюну, отвлечь его может только Боб, широко улыбающийся не себе в зеркале.

* * *

Наташа не любила утро. Восходящее, нарочито яркое солнце, безжалостно высвечивающее то, что лучше бы спрятать: недостатки внешности, воспитания, образования, ремонта, уборки и интеллекта. Наташа была уверена, что люди слишком слабы, чтобы все видеть и знать. И вообще. По ее мнению, утро вообще имело право на существование постольку, поскольку ее нарядная фарфоровая тарелка наполнялась едой. Сегодня она ожидала рубленой телячьей печенки.

И Хозяин, оказывается, в больнице. Невыносимая штука — это утро, надо бы скоротать его во сне, проснуться уже вечером. Так она и сделает, так и сделает. Наташа возмущенно мяукнула сама себе и свернулась в прелестный клубок.

* * *

Маша не любила утро. Раннее, тревожное, с оскаленными зубами. С бестолковой беготней по неизменному пути: туалет — ванная — зубная щетка — кухня — завтрак всем членам семейства — спальня — шкаф — угловой диванчик — Ворох Барахла.

Сегодня она, вопреки жесткому графику, задержалась в пункте кухня. Оглядывала ее как жилище незнакомого человека. Такое у Маши было настроение. Отвлечься на что-нибудь. От событий ночи, от «я хочу спирту» с томатным соком, от встречи с Бобкой, который, оказывается, не просто где-то есть, а есть вот тут. Совсем близко.

Да и «я хочу спирту» — хоть и состояние души, но тело тоже немного, нет, сильно — напрягает.

«Это стул, — оригинально думала Маша, — на нем сидят. Это стол. За ним едят». Кроме стола и стула Машиному рассмотрению предлагался муж Петров, завтракающий традиционной овсянкой с медом без отрыва от ноутбука. Слегка аутичный сын, подросток Дмитрий, предпочитал завтракать в своей комнате под громкое MTV-шное сопровождение.

Умник Петров был превосходно выбрит, сбрызнут одеколоном, принаряжен в любимый бархатный халат с серебристо-серыми отворотами, цвет лица имел приятно розовый, а Машины щеки до сих пор сохраняли красноватые заломы — следы от подушки? Заломы Маша отыскала с помощью серебряной десертной ложки, внимательно изучив свое отражение в выгнутой поверхности. Попыталась ликвидировать пальцем, энергично растирая сверху вниз.

— Мария, — раздраженно произнес Петров, глядя в монитор, — Мария. Перестань чесаться.

На первом курсе Петров подрабатывал санитаром в приемном покое Городской больницы номер один, и зародившееся именно тогда чувство неприязни к чешущимся, как к потенциально вшивым людям, он пронес через институт и через еще более нелегкие годы труда.

— Милый, — подлизалась хитрая Маша, — я не чешусь. Я пролежни разглаживаю. Петров, а чего это вдруг ты решил Боба проведывать? Ровно миллион лет не вспоминал о его существовании вообще. И о Юлькином. И о дяди-Федорином. И так далее.

Маша не спала ночь. Сначала спирт, томатный сок, разговоры с клушей Юлей. Потом — думала. Маша чувствовала себя собственным пациентом, у которого через двадцать лет стойкой ремиссии за сутки образовался генерализованный процесс, видела схематическую, тщательно прорисованную картинку распространенного рака: первичный очаг и множественные удаленные метастазы.

Радио жизнерадостно сообщило об ожидающихся кратковременных дождях и грозах, умник Петров досадливо поморщился: опять шлепать по лужам! Придется в машине приводить в приличное состояние обувь, это унизительно.

Из взволнованного молодого врача, которым он никогда и не был, Петров давно превратился в доктора наук, заместителя заведующего кафедрой и кумира трепещущих студенток в соответствующем внешнем обличии: ухоженные волосы русой волной спускаются на широкий воротник цветной рубашки, стильный рабочий костюм — узкие брюки-дудочки, галстук-селедка, и пиджак на пяти пуговицах, Битлз-стайл, после каждой блестящей лекции чищенный заботливой рукой секретаря Катички.

Именно секретарь Катичка, пунцово покраснев, показала Петрову титульную страничку его единственного, слегка аутичного сына, подростка Дмитрия, «Вконтакте», где интересами были указаны «бухло и телочки», а среди надписей на стене выделялась одна, романтично украшенная сердечками: «Никогда не забуду твой хуй».

Не дождавшись ответа от мужа, Маша пожала плечами: «По-любому надо что-то делать…»

Человек, хорошо читающий по-русски, с силой закроет, потом откроет глаза, впустит порцию воздуха в легкие, потом выпустит — и поймет, что: а) никто не любит утро, б) все герои продолжают чего-то бояться и в) все герои собрались что-то делать. А так оно и есть.

Из дневника мертвой девочки

Мама не появляется долго, мы уже и весенние болоньевые куртки надели, и сняли их, и катаемся по очереди на велосипеде «Кама» со складной рамой — недавний подарок бабушки — и обдумываем, чего бы нам пожелать на день рождения. Я хочу собрание сочинений Конан Дойла в восьми томах — черные шершавые обложки, красные буквы, дедуктивный метод, а ты — личный велосипед, чтобы только твой. Открывается дверь, и заходит мама. Обнимает нас, тихо говорит, что теперь все будет иначе. Мы вместе гуляем в парке, держась за ее худые холодные пальцы, потом идем в кино на смешной взрослый фильм «Москва слезам не верит», мама вполголоса объясняет какие-то не совсем ясные детям повороты сюжета, потом — опять в парк, едим вкусные пирожки с размолотой картошкой и жареным луком.

Пирожков куплено много, мы щедро крошим парочку для маленьких коричневых воробьев и серых упитанных голубей, один из них подходит неожиданно близко, наступает своей красной треугольной лапкой на мамину бледную ступню в открытой туфле без каблука. Мама почему-то сильно пугается, забирается на скамейку с ногами, как девочка, это смешно и трогательно, я обнимаю ее елевой стороны, ты — с правой.

Засыпаем дома. Утром бабушка находит маму в летней кухне. Она повесилась на спинке стула, бывает же такое. Вскрытие покажет, что в крови ее не было ни капли алкоголя.

* * *

Юля заканчивала описывать Филимонову Ангелину, 2005 года рождения, поступившую сегодня утром по «скорой» с редким заболеванием «коревой энцефалит», вверенную заботам небритого доктора Краснова в отделении интенсивной терапии. Состояние стабильно тяжелое, девочку привезли без сознания, температура 39. Более двух недель участковый педиатр с дареными бело-синими ручками «ГлаксоСмитКляйн» и одноименными глянцевыми блокнотами в карманах халата не мог поставить диагноза, посчитав тошноту и рвоту симптомами общей интоксикации после кори, а на такие мелочи, как нарушение речи и потеря ориентации, удачно не обратив внимания. Определила диагноз доведенная до отчаяния мать девочки, задав правильные вопросы «Гуглю». Спасение утопающих, как и было сказано.

«Вот еще пару строчек, — пообещала себе Юля, — и пойду курить. А потом кофею выпью у Гальки-бухгалтерши».

Естественно, точное число Юля не подсчитывала, но за напряженное трудовое утро, привычно взрывавшее мозг криками мальчишек, девчонок, а также их родителей, она раз пятнадцать уже успела сбегать вверх по лестнице в соседнее отделение и с бесконечно деловым видом пройти мимо Бобкиной палаты. Плотно закрытой. Раза три-четыре уверенно подходила и бралась за ручку. Недовольно бормоча себе что-то под нос, раза три-четыре отпускала ручку и возвращалась обратно, вниз по лестнице. Сейчас она двигалась вверх.

— Юлия Александровна, — одышливо произнесли за спиной. Старшая медсестра, Кира Николаевна, отдуваясь и постанывая, взбиралась по ступеням. — Юлия Александровна, это что же такое за происходит, я вас хочу спросить, это что же такое делается?

У Юли не было желания выслушивать об очередных глумливых выходках Зои Дмитриевны, сводку с фронтов их столетней с Кирой Николаевной войны.

— Я вам вот что скажу, Юлия Александровна, — старшая медсестра загородила Юле дорогу, грозно уперев мощную руку в убедительный бок, — это мое, конечно, личное мнение, но торт — это только начало.

Лицо Киры Николаевны угрожающе побагровело.

— Торт — это только начало, — повторила она со значением.

— Угумннн, — пробормотала что-то невразумительное Юля, потому что не совсем хорошо представляла, как среагировать по-другому и началом чего может быть торт. Ожирения? Сахарного диабета второго типа? Какой-нибудь классической комедии с метанием кремов в черно-белые лица героев?

И было непонятно, почему об этом надо говорить сейчас, на лестнице.

А еще Юля подумала, что это неплохое название для контркультурного текста про, например, групповой инцест: «Торт — это только начало».

— Сегодня она торт утаила от коллектива, — все-таки сочла нужным пояснить Кира Николаевна, — уважения коллективу не оказала, а коллектив этот ведь все видит и скоро скажет, я вот про что, вы как хотите, а я думаю — общее собрание, высказать общественное порицание, а то и с занесением, а то и в личное дело, потому что не оказывать уважения, Юлия Александровна, — это ведь не просто так, вы что себе думаете?

— Подождите, Кира Николаевна, какой торт?

— Очень-очень вкусный торт, — немного отвлеклась общественная порицательница, — «Графские развалины» называется, внутри с прослойкой безе, я своим всегда беру «От Палыча», а у них сейчас новая серия, кстати, тортов-то, музыкальная, вот ведь молодцы какие, надо ж так придумать, разноцветные торты и с фруктами, и с орехами, и называются красиво, как эти… ну как такие скрипачи…

— Скрипачи? — вежливо приподняла брови Юля, чувствуя себя какой-то Жанной Агузаровой, которая шла-шла по Нью-Йорку, а внезапно очутилась в Мухосранске, в окружении желтеющих «хрущевок»: «По-нашему, это ШОК».

— Ну да, скрипачи, — охотно пояснила туповатой коллеге Кира Николаевна, — эти, как их… Адажио, Анданте и этот, Аллегро, что ли.

— Ага, — не удивилась Юля, — ага, скрипачи, неважно. Кира Николаевна, а почему мы вообще про это?..

— Так что ж я вам талдычу, а вы все насмехаетесь! — обиделась та. — Я ж вам и говорю, что Зоя-то Дмитриевна огромный этот торт от балета получила и тайно зятю-то его и передала! А с коллективом? А общий чай?

— А что, балет выписан? — Юля с радостью уцепилась за тему, более похожую на нормальную. За прошедший месяц три девочки из балетного училища поступали с вирусным менингитом. Юлю удивляло, какие это крепкие, нехудые девочки, мало напоминающие анорексичных танцовщиц. Очевидно, в провинции и балет неистребимо провинциальный, решила она.

Скрыться в ординаторской от Киры Николаевны удалось, от остальных коллег — нет.

Тотчас же напротив спрятавшейся за собственный локоть Юлей уселся веселый ИванИваныч и открыл рот.

— Юль, — торжественно начал он, — я вот все в плане художественной самодеятельности беспокоюсь…

— Вань, — кротко предложила Юля, — отстань, да?

— Я вот предлагаю нам сыграть спектакль, — не послушался ИванИваныч, — покуситься на творчество Бертольда, например, Брехта. Или Теннесси, например, Уильямса. «Трамвай Желание», а? Пусть Зоя.

Дмитриевна представляет Бланш Дюбуа, а Кира Николаевна — Стеллу. А можно и наоборот, — с готовностью согласился он. — Что ты так расстроилась? Ты, по примеру Зои Дмитриевны, очень подавлена?

«Витечка совершенно не подонок. Витечка хороший. Что же получается, это я не приспособлена для жизни в браке? Помню, дочке было года три, приехала мама, мы сидели втроем на кухне за завтраком, я разливала чай, мама намазывала масло на хлеб, Витечка читал что-то такое объемное, любимую „Поправку-22“[11]? И машинально положил раскрытую ладонь мне на бедро, сдвинув распахнутый халат. Я осталась сидеть никак не реагируя, а Витечка, не отрываясь от книги, спокойно спросил: „Юлька, это твоя нога?“»

Один взгляд назад. Весна 1990 года

Тоталитарный рэп — это вам не ха-ха,

Тоталитарный рэп — это факт.

Тоталитарный рэп сформирован годами

Под вой сирен и лай собак.

«Тоталитарный рэп — это абстрактный пряник и совершенно конкретный кулак…»[12]—с чувством подпевает магнитофону черная голова. Черная голова работает, она чистит бледную вареную картошку, крупную пурпурную свеклу, с ожесточением колупает голубоватые яйца. В сторонке, благоухая и высовываясь хвостом из промасленной бумаги, дожидается своей очереди жирная селедка, а лук уже нарезан прозрачными кольцами и маринуется в уксусе. В пятипроцентном растворе — сказал бы однокурсник Витечка, обожающий химию и поговорить.

Но Витечка, куратор курса умник Петров и все остальные придут позже, часа через два, непременно с цветами, нежными тюльпанами по сезону — пятнадцатое мая, середина лучшего в году месяца, день рождения средне-русой головы. И Боба, разумеется, тоже.

Черная голова готовит стол, зона ее личной ответственности, предполагается заказанная именинниками селедка под шубой, салат — по весеннему времени огурцы с яйцами, а также пирог с маминым черносмородиновым вареньем, горячего — нет, а про оливье забыли. Кстати о пирогах. Черная срывается с места и в два прыжка оказывается на грязной, до изумления общажной, кухне. Рывком открывает духовку. Вынимает круглую большую форму. Успела. Уффф…

Через три минуты румяный пирог уже стоит, отдуваясь, на краешке стола, увернутый в яркое полосатое полотенце, немного пляжное, а черная голова с испугом слушает ворвавшуюся с улицы взволнованную белую голову. Она принаряжена в невероятное платье размером с бумажный рубль. Из настоящего китайского шелка. Скромного милицейского цвета маренго.

— В жопу женскую скромность! В жопу девичью честь! Ты знаешь, что девичью честь — в жопу? Пусть сначала он меня трахнет, а потом разберемся! Ничего, никуда он не денется, никуда не денется. — Белая голова хаотично снует по комнате, похожая на тучку-тучку-тучку, бросает в воздух не связанные между собой фразы.

Но черной голове смысл ясен, собственно, ни о чем другом белая голова не разговаривает уже давно.

— Его отлупят плетками, и он полюбит тебя как миленький? — уточняет она, возвращаясь к селедке и ее шубе.

Белая голова не отвечает. Прилепившись к зеркалу, с пристрастием осматривает затейливо накрашенные глаза. Техника «смоки эйс», почерпнута из контрабандного журнала «Вог».

Стол-книжка раздвинут в обе стороны и накрыт светло-сиреневой скатертью с вышивкой гладью — цветы и птицы, работа средне-русой головы, именинницы, что ж, если человек талантлив, он талантлив во всем — хочешь, исполняй Моцарта, хочешь, танцуй степ, а можно вот и скатерти расшивать цветами и птицами, и вместо глазок у каждой птицы — блестящая бисеринка, а иногда и три.

Закуски расставлены, вилки-тарелки, салфетки, отравляющее вещество «Юпи» разбодяжено литром воды и притворяется освежающим напитком, разномастные рюмки и бокалы протерты, белая голова небрежно утверждает среди блестящего стекла две банки красной икры, одну — черной и роскошную коробку конфет, умыкнула из дома, у матери весь бар заставлен, банки горками, коробки штабелями, мать — главный врач туберкулезного диспансера, дарят подкашливающие пациенты или их любящие родственники.

Черная голова интеллигентно ахает над икрой, белая пренебрежительно отмахивается. Внезапно оживляется:

— Слу-у-ушай, а ты заметила, как Таньку типа расперло? Такая жопастая стала. Жрет постоянно. Вчера четыре котлеты спорола у меня дома, куриные… Спрашиваю ее, типа, что на день рождения подарить, отвечает: подари мне большой торт…

Черная не заметила, черная если кого и замечает по собственному желанию, так это куратора курса умника Юрика с его глазами за круглыми стеклами очков, клешеными джинсами, атласными русыми волосами, милым профилем Пола Маккартни с потрепанной пластиночной обложки. Написаны в секретную тетрадку секретные стихи о любви, пролиты хрустальные слезы, но немного, все как у людей есть и у черной головы. «Как же я счастлива», — внезапно понимает она.

Собираются гости, соседи по этажу, друзья по курсу, подарки складываются на щербатый подоконник, алкогольный вклад в виде двух бутылок водки «Финляндия» — это которая лучший повод для праздника — вносит Витечка, ровный румянец во всю щеку, косой пробор, тонкие усики, мальчик из хорошей медицинской семьи, бабушка главврач Центральной детской клинической больницы, мама — доцент кафедры акушерства и гинекологии. Выставляет водку. Приветственные крики одобрения.

Дядя Федор добродушно улыбается, приготовил именинникам какие-то особенные подарки, Бобу он сосед по комнате, а средне-русой — верный рыцарь и влюбленный мальчик, это как уж она выберет, а средне-русая не выбирает никак. Но ничего, дядя Федор готов Каштанкой выделывать цирковые трюки, ах, опять собачьи метафоры, не надо, не надо.

Непонятно, но отсутствуют именинники, полчаса опоздания, час. Час двадцать, ну это уже беспредел. Шуткой-смехом гости постепенно переползают к столу, вот уже по первой, а также и по второй (после небольшого перерывчика) рюмке выпито, нарядная селедкина шуба разорена, икра в мезальянсе с серым хлебным «кирпичом» подъедена, представительская «Финляндия» с черной смородиной уработана, законное место на столе занимает бутыль с разведенным тепловатым спиртом. «Грамотно повышаем градус», — отметил кто-то из изрядно развеселившихся гостей.

Черная голова ничего не ест и почти ничего не пьет — буквально всполошилась странным поведением брата с сестрой: как это может быть — пропустить собственный день рождения. Переглядывается с белой, белая с необъяснимым криком: «Художника обидеть может каждый» — тянется рюмкой к раздаче спирта. Куратор курса умник Петров снисходительно улыбается.

Дядя Федор взволнован тоже, что-то случилось, что-то с его ненаглядной средне-русой умницей и красавицей, но ему наливают еще пятьдесят: выпей и успокойся, что ты как маленький.

Вместе с «World In My Eyes» от «Depeche Mode» вечеринка выплескивается из комнаты: 9 метров — это мало, ау-у-у-у, «People Are People», все сюда, там на фиг не развернуться насчет потанцевать, э-э-э-э-эй, люди, двигайте к нам, девчонки, ча-а-а-ао…

Тут они и появляются в конце коридора, близнецы и виновники торжества, Боб ведет под руку свою сестру, в ярко-желтых джинсах-резинках и свободном свитере с горлышком. «Го-осподи, когда это Танька так раскабанела, вот это да», — думает Петров, он оскорбительно трезв. Извинения, поздравления, поцелуи, раздача подарков, штрафную, близнецам штрафную, нет-нет, наливай по полной. Дядя Федор почти счастлив, не исключено, что ему удастся и потанцевать со средне-русой, он на это надеется.

«Я не Ромео, ты не Джульетта, но почему все в мире против на-а-а-ас?» — взволнованно и громко интересуется в магнитофоне Кузьмин.

Черная голова не знает. Куратор курса умник Петров глянул в ее сторону один раз, когда пролил ей на юбку идиотского розового «Юпи». Черная голова вежливо отстраняет румяного и свежего, как молодой опенок, Витечку и проходит в комнату, 9 метров, это мало, кто спорит, какое-то время просто смотрит в окно, в середине мая темнеет поздно и еще хорошо различимы новые листы березы и вот этой рядом, осины, что ли, как же я счастлива, с усилием вспоминает она.

Дядя Федор песню одобряет вряд ли, он поклонник тяжелого металла, летом ездил на рок-фестиваль в Москву, Джон Бон Джови лично расписался ему на синей болоньевой куртке, он смотрит на средне-русую с тарелкой в руках и рад самому факту ее существования.

Белая голова пожирает глазами невозмутимого, бесконечно прекрасного и вечно недоступного Боба, его волчья ухмылка, ах.

Часа через четыре белая голова пойдет по коридору на цыпочках.

Родители предупреждены, все кругом спят, белая в тельняшке, откуда-то прибилась эта тельняшка, полоска белая, полоска черная и ни фига не голубая, надушена сладкими духами «Шалимар», полфлакона вылила, смелость, смелость, смелость, повторяет про себя, идет по коридору. А еще: «Боишься — не делай, а делаешь — не бойся», — постоянно говорит отец, белая голова открывает Бобкину комнату номер 407, перебирается на своих усталых уже цыпочках к его кровати, снимает тельняшку, голая немного фосфоресцирует в темноте, ведьма, трогает себя для поддержания духа за твердый сосок, знакомое тепло разливается в груди, откидывает Бобкино стеганое ватное одеяло, закрыв глаза, ныряет в постель, смелость, смелость, смелость… натыкается рукой на еще одну женскую грудь.

— Танька? Ты что тут делаешь? — Ну надо же что-то сказать.

— У нас в комнате накурили кошмарно… мы спим здесь, у Бобки… а Бобка с Федором — там, у нас, — басит спросонья испуганная средне-русая голова, мягко отодвигая от себя горячее подругино тело.

Белая голова хватает с полу трясущимися руками скомканную тельняшку, на хрен надевать, все спят, и вообще, по фигу, выпрыгивает за дверь, куда угодно отсюда, в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, и какого хуя я еще живу.

На подоконнике напротив сидит Боб и, кажется, курит. Своими фисташковыми глазами отрешенно смотрит на нее, абсолютно голую.

«Интересно, видит ли он меня, видит ли он меня?» — думает белая голова.

Из дневника мертвой девочки

Думаю, все пошло наперекосяк именно после нашего последнего дня рождения. Этот чертов эстонец, что его дернуло вообще тащиться из своего картонного Таллина. Нет, он приехал в немытую Россию и мерзнет здесь в своей рваной футболке с похабным принтом: «Презервативы, которые вам по хую». Этот самый сука-эстонец, на самом деле кузен, что ли, Регинки с пятого этажа, старой проститутки, и вот мой брат зачастил, зачастил туда, в проститутскую комнату, все по лестнице снует и снует, просто Джек с бобовым стеблем.

Не знаю уж, с чего начался тот разговор, но, когда я зашла, у брата празднично блестели глаза, в канистре с пивом надувались и лопались огромные пузыри, не было никакой Регины, а ее родственник с фальшивым якобы европейским акцентом рассказывал что-то невозможное про специальный код гомосексуалистов, он говорил: «геев». Разноцветные платки, свисающие из карманов джинсов, темносиний — обычный секс, белый — оральный, черный — болевые игры чуть ли не с кнутом, красный — часть руки в анусе. Брат сидел с красными щеками, забывая от волнения даже глотать пиво, я напомнила ему, что вообще-то нас ждут гости и уже пора, он не услышал, он задавал чухонцу важнейший вопрос относительно желтого цвета платка.

Если до этого момента у меня еще были какие-то… не знаю у сомнения относительно происходящего, какие-то надежды, то сейчас будто бы включили в темноте свет, и теперь я не натыкалась на стул, думая, что это стол, а замечательно видела: вот он, стол. Брат с эстонцем хохотали, я сидела молча, и в моей голове моментально проросло такое дерево, мощный ствол, ветки, листочки, это был настоящий проект, стратегия и тактика, алгоритм действий, и я представляла все, до последнего маленького слова, до необходимой интонации и наклона головы.

* * *

«Да, день сегодня удался, ничего не скажешь… — К Юле, медитирующей с сигаретой на заднем больничном дворе, от калитки вальяжно направлялся ее собственный муж, дорогой Витечка, педант и получатель ласковых сообщений от неизвестных абонентов. — Какого черта он-то здесь?!»

Муж навещал Юлю на службе крайне редко. Буквально один раз до этого и навестил — неохотно помогал соединить компьютеры отделения в сеть. Муж не одобрял, когда на него возлагали чужие обязанности. Свои он тоже нес с большим неудовольствием. Иногда не нес. Часто.

— Привет, Витечка, давно не виделись, — сердечно поздоровалась Юля, заправляя пеструю прядь за ухо. — Очень я по тебе соскучилась.

— А я по тебе нисколько, — остроумно ответил Витечка. — Нам надо поговорить.

— Витечка, может, ты, конечно, и не заметил, но только я работаю, поговорим потом.

— Вижу. А как же!.. Работаешь, головы не поднимаешь. Стаханов и Паша Ангелина в одном лице. Глаз не смыкаешь у доменной печи, все руки сбила на сборе хлопка. И в забой отправился парень молодой. Та заводская проходная, что в люди вывела меня…

Витечка даже готов был немного попеть ради жены. Но передумал и продолжил наезд:

— Целыми днями только и дымишь здесь, героиня капиталистического труда, скоро все свои легкие выхаркнешь… — Витечка был настроен агрессивно, он хотел крови, и побыстрее. — Мы поговорим сейчас. Сейчас. У меня полчаса времени. Перекроил свой график. Я приехал специально, Юля. И мы поговорим.

Витечка несколько секунд помолчал, блуждая взглядом по запущенному больничному садику. Повыбирал, какую из двух намеченных тактик лучше использовать. Принял решение. Должно получиться неплохо.

Отрывисто заговорил, заканчивая каждую фразу именем жены, она терпеть этого не может, а и пусть.

— Юля. Пойми меня правильно. Нам надо пожить отдельно. Какое-то время. Я стремлюсь к самоактуализации. К высшей природе раскрытия моего потенциала, Юля. Абрахам Маслоу, теория гуманистической психологии, ты должна помнить. Пирамида потребностей, Юля. Это реальность. Комплекс Ионы. Который я хочу в себе преодолеть, Юля. Наши отношения не страдают избытком теплоты и дружелюбия, а у меня сейчас очень напряженный момент. Ничто не должно меня ни отвлекать, ни волновать. Ничто. Мне необходима уединенность, Юля. Я устал от твоего нонконформизма. Жилище, отвечающее моим текущим потребностям, должно быть тихим и чистым. Ничего подобного от тебя получить невозможно. К сожалению.

Витечка помолчал. С холодным любопытством естествоиспытателя посмотрел на жену. Поморщился на сигарету. Отвратительно выглядит и пахнет курящая женщина. Витечка уверен, что отказаться от этой вредной привычки — легче легкого. Он же отказался, в конце концов, и ничего — никто не умер. Почти. Просто взять себя в руки. Просто сказать себе: нет.

Just say NO[13].

— Съеду сегодня же, — продолжал Витечка на всем профессиональном поставе голоса, каждый день две лекции для врачей, протокольные обеды. — Бабкина квартира пустует уже год. Фактически я уже съехал, Юля. Забрал только свой ноутбук и личные вещи. Теория человеческой мотивации, Юля. Вот что тебя должно волновать как женщину, как личность. Мотивация! Подумай об этом, Юля. Если сможешь. Деньги — в вазе. Там достаточно. Принесу еще. Ребенка, естественно, буду навещать ежедневно. Уровень моего социального интереса к семье не упадет. Вопросы есть, Юля?

— Ага. Один небольшой. Все это прекрасно, Витечка. Высшая природа раскрытия твоих потенциалов. Комплекс Ионы. Как ее зовут?

— Перестань! — Витечкин голос закипел, забулькал от негодования. — Перестань! Говорить о том! Чего совершенно! Не понимаешь! Юля! Курица! Амеба! Инфузория! — Зоологические познания Витечки, очевидно, исчерпались на инфузории, потому что продолжения не последовало.

«Все-таки он заметно деградировал на своем фармпредставительстве», — отвлеклась от унизительной ситуации брошенная жена Юля.

За ее спиной громко хлопнула ободранная дверь черного хода. Брошенная жена Юля оглянулась с лицом бледным и усталым, дорогой Витечка тоже оглянулся — с лицом красным и злым. Коллекцию разноцветных лиц дополнил вышедший на крыльцо нежно-зеленый умник Петров, с заметной оторопью уставившийся на них.

— Ну что, мальчики, неожиданная встреча в Кремле? — Первой пришла в себя Юля, брошенная жена. — Прекрасно выглядишь, Петров, рада видеть. Великолепный костюм. Такая замечательно розовая рубашка… Проведывал Бобку? Я у него была, ночью. Дела там не очень. Что-то я много болтаю, да? Извините. Это нервное. Синдром оставленных жен. Пойду я, пожалуй. Пора работать, ждет меня забой и заводская проходная. Вот дорогой Витечка про это многое может рассказать. А еще лучше пропеть. Да, Витечка!.. Большой привет Абрахаму Маслоу.

Однако уходить Юля раздумала. Закурила еще, с удовольствием выдула клуб дыма в мужнину сторону.

Умник Петров зачем-то похлопал себя по пустым карманам и растерянно спросил Витечку:

— Ты куришь?

— Бросил, — коротко ответил он.

Тяжелая дверь отворилась вновь. Маша, держа на изготовку пачку сигарет, безразлично кивнула Витечке и чуть нагнулась к Юле — прикурить.

Иногда случается вот так. Минует полдень, удлиняются тени, замедляется время, усложняются мысли. Усложненные мысли вертлявыми змейками выбираются из породивших их голов, никакого сна разума, мысли витают в воздухе, проливаются фрагментами на землю.

«если разобраться, это то, чего мне хотелось сделать уже давно»

«у меня просто не было другого выхода»

«время покажет, кто прав»

«I did it» [14]

Вот уж где раздолье человеку, неплохо читающему по-русски! Редактор посоветовала автору разместить здесь вполне патриотический каламбур насчет «Это русское раздолье, это Родина моя», автор в восхищении размещает, а человеку, неплохо читающему по-русски, предлагается разбираться, кто из героев чего подумал, кто — вот это самое «I did it», и о чем, собственно, речь вообще.

* * *

Наташа поняла, что скоро Хозяин будет дома, и устроилась поближе к двери — на низкой бархатной табуреточке, меланхолично положив мордочку на лапки. У Наташи были плохие предчувствия, а плохие Наташины предчувствия сбывались всегда. Еще она была голодна и в недоумении — почему на ее тарелке вовремя не появилась пища, такого пренебрежения ни один из Хозяев до этого дня не выказывал. Будь Наташа хоть чуточку менее воспитанной, она бы возмущенно мяукнула и даже сделала бы что-нибудь. Допустим, прошлась коготками по какому-либо предмету мебели. А некоторые кошки не пренебрегают и испортить обувь.

* * *

— Юлия Александровна! Юлия Александровна! Подождите, пожалуйста! — пыталась бежать на высоких каблуках, прихрамывая на обе ноги, врач-интерн из соседнего отделения.

Юля, с трудом удержавшись от приветливого ответа: «А вот нет! Нет! Нет! Достали! Все! Не подожду! У меня мировой нефинансовый кризис в жизни, муж ушел от меня к Абрахаму Маслоу, на предмет самоактуализации. За последние сутки я повстречала троих призраков из мертвого вроде бы прошлого. Или уже не мертвого. Уже семь вечера! Я полгода дома не была! Я есть хочу! У меня ребенок заброшен! Есть хочет! Не буду ждать! Ни секунды!» — остановилась, перевесив тяжелую сумку на правое плечо.

— Что-то ко мне? — безнадежно спросила, уже зная, зная, зная: «что-то» — к ней. Юле захотелось спрятаться. Под стол с веником градусников в граненом стакане, называется «сестринский пост». Или в процедурную, под укатанную в рыжую клеенку кушетку.

— Юлия Александровна! Ох, ноги чуть не переломала. Помогите, пожалуйста! Мне девочки сейчас сказали… Пациент Богомолов будто бы ваш друг детства?

— В какой-то степени, — осторожно ответила Юля. Ей захотелось пнуть интерна носком новой, почти удобной туфли по голени и быстро-быстро убежать.

— Кошмар, что с ним творится. Выдернул капельницу, разбил умывальник. Тумбочку уронил. Ударил соседа по палате, Григорчука. В другого соседа, Михеева, запустил тарелкой с перловым супом. Сейчас всех выгнал. Сидит один. Воет. Отказывается идти на контакт.

— Обожемой, — Юля задрожала, — обожемой, как это — воет? Как это — ударил?! А что, что случилось?!

— Ни малейшего понятия. Михеев говорит, вроде бы позвонил ему кто-то. Богомолову то есть. Тот выслушал. А потом ка-а-а-ак начнет. Хренакс — телефон в стенку! Хренакс — капельницу выдрал, вену порвал, кровищей там все улил. — Интерн увлеклась, глаза ее загорелись мрачным готичным огнем. — Кстати, аккуратней, Юлия Александровна. Помните о правилах обращения с инфицированной кровью…

— Кровью? — Юля не нашла ничего лучшего, чем просто повторить последние слова интерна.

— Ну так я о чем и говорю! — Интерн повысила и без того громкий голос. — Пройдемте!.. Пожалуйста! Поговорите с ним! Все-таки он — ваш друг, — интерн произнесла хорошее и всеми уважаемое короткое слово друг примерно как «тайный растлитель малолетних», — послушает вас…

— Это вряд ли, — раздумчиво проговорила Юля. — Не послушает. Он никогда никого не слушал… Только свою сестру.

— Ой, Юлия Александровна! — Интерн невысоко подпрыгнула на месте от радости, пристукнув каблуками. — Давайте сюда сестру! Я съезжу за ней, на такси привезу!

— Боюсь, это не представляется возможным, — вспомнила Юля. — Она погибла много лет назад. Покончила с собой. Выбросилась из окна. С новорожденным ребенком. Четвертый этаж. Невысоко. Умирала долго, проползла десяток метров. На асфальте оставалась полоса крови. Довольно широкая. Ее по ней и нашли. С мокрым от слез мертвым лицом. Пойдемте, да? К пациенту Богомолову. Вы хотели меня проводить.

Интерн в ужасе осталась стоять на месте. «Глаза у нее стали огромные, как мельничные колеса», — вспомнила Юля любимую когда-то дочкой сказку.

Один взгляд назад. Осень 1990 года

Обыкновенный вечер обыкновенного дня, черная голова за письменным столом, сидит по-турецки на стуле, склонившись над атласом с тестовыми заданиями по курсу гистологии, рядом чашка с остывшим чаем, надкушенный бутерброд из хлеба и колбасного сыра, рассыпающегося на кусочки от прикосновения. Кассетный магнитофон Sharp, общая собственность близнецов, тихо-тихо поет голосом Цоя: «Дамы без ума от Саши, Саша без ума от дам, в полночь Саша лезет к дамам, а уходит по утрам. Дамы из высоких окон бросают лепестки, он борец за справедливость, и шаги его легки…»

Ветром с шумом распахивается форточка невысокого окна, несколько не лепестков, а сухих листьев вражескими парашютистами планируют и приземляются на деревянный подоконник, любимое место отдыха белой головы, но сейчас он пуст. Белая голова, скорее всего, дома, сидит в пушистых тапочках перед телевизором, ожидает программу «До и после полуночи» или плещется в ванне, взбивая рукой белоснежную пену. Черная голова отвлекается от работы, классическим жестом усталости массирует виски. Разворачивается всем телом, обращается к средне-русой голове, примостившейся на собственной кровати с нитками мулине в руках.

Черная голова многое хочет спросить у средне-русой. Например, она охотно узнала бы, почему та целую неделю не ходит на занятия — ни на лекции, ни на лабораторные. Почему практически перестала разговаривать даже с ней, ближайшей подругой. Почему не играет на своей обожаемой скрипке, не читает излюбленных «Унесенных ветром», не пьет чай, не ругается из-за постоянного курения в комнате… Черная голова знает, что она услышит в ответ, этот ответ ее не устраивает, вот она и молчит, просто смотрит.

Средне-русая голова методично плетет из разноцветного мулине косичку, так удобнее потом будет выдергивать нити для вышивки. Замечает извернувшуюся в ее сторону черную голову, смотрит на нее тоже. Неискушенная черная голова видит в ее взгляде столько боли, что рушится с колченого стула, отчаянно ругаясь, чтобы не так страшно, и бросается к средне-русой, обнимает ее за теплые плечи, гладит по нежной щеке.

— Ну что ты, что ты, — шепчет она, — все будет хорошо, очень-очень хорошо, ну что ты…

Средне-русая не плачет, не вздрагивает, смотрит прямо перед собой. Она сомневается. Пожалуй, она не поверит черной. Средне-русая голова начинает говорить:

— Я подстриглась недавно. Совершенно не жалко, я хотела, очень хотела, меня замучила перхоть. Что-то странное с этой перхотью происходит, уверена, что перхоть не должна так себя вести. А может быть, это и не перхоть вовсе, может быть, это гниды. Такие особенные гниды, они не липнут к волосам, они наоборот, наоборот.

Я заметила, что после моего разговора с кем-либо все частички перхоти превращаются в маленькие копии собеседника, ну вот такие крошечные Федьки, миниатюрные Витечки, игрушечные преподаватели, малютки девчонки… Я проводила рукой по волосам, и передо мной на столе, на страницах конспекта, на листах из «Общей биологии» резвились вот такие фигурки, занимались своими делами, внимания на меня не обращали в общем-то, но постоянно находились рядом, а это утомляет, это очень утомляет. Поэтому я минимизировала какие-то свои контакты, разговоры, встречи… Но это помогло не совсем. Если я брала в руки инструмент, начинала играть — я недавно взялась разучивать сольную сонату Бартока — так вот, с моих волос посыпались маленькие Бартоки, симпатичные лысоватые мужчины родом из Трансильвании, Стравинский тоже мне никак не давался, по этой же причине, уж очень они напрягали, его мелкие клоны в очках и с неизменной бабочкой, это галстук, уже не говорю про Паганини, его Концерт ре мажор я обожаю, боготворю каждую ноту, но носатые и кудрявые карлики со скрипочками меня раздражали, и я перестала играть вообще… Книг тоже касается, вот ты смеялась, что я грызу твоих «Унесенных ветром» полгода, но вряд ли бы тебе понравилось самой сидеть в окружении микроскопичных Маргарет Митчелл…

Кстати, несколько раз появлялась и злодейка Скарлетт, в образе Вивьен Ли разумеется. А вот ежели какой учебник под редакцией нескольких людей, так пожалуйста, пребудут все они, до одного, маленькие, важные, со спиртовками и колбами в руках… Только Бобка не спрыгивал с моей головы в больших количествах, я сидела рядом с ним, мои волосы даже касались его волос, но — нет, не появлялось ни крохотных Танечек, ни крохотных Бобочек, а я бы, кстати, и посмотрела.

Черная голова внимательно слушает. Несмотря на явный абсурд происходящего, ей интересно. Черная голова читает сейчас «Аэропорт» Хейли, и не отказалась бы посмотреть на кукольное представление — красавица-стюардесса Гвен, террорист-неудачник Гереро, веселая старушка Ада…

— Я не смогу тебе объяснить, но у меня такое чувство, даже убежденность, твердая, что все эти книги, учебники, посторонние люди — они не пригодятся мне. Почему-то я уверена, что, читая «Общую биологию» или толпясь у стола на патологической анатомии, — трачу зря свое время. Почему-то я уверена, что не могу себе позволить тратить его зря…

Средне-русая голова замолкает, тщательно раскладывает косичку из мулине на подушке, поднимается, молча выходит в коридор, закрывает дверь. Она знает, что хочет сделать сейчас, она всегда знает — что хочет сделать. Поднимается по лестнице, легко оглаживая облупленные деревянные перила ладонью.

— Привет, — говорит она мгновенно выскочившему из комнаты на ее зов дяде Федору, — привет, можно отвлечь тебя на минуточку? Спасибо. Знаешь, я вот недавно этих самых «Унесенных ветром» домучила, скучная книга, но один эпизод хочу тебе пересказать. Негра спрашивает изысканная белая дама: а как же вот ты, гражданин негр, каждый день своей жизни тупо вкалываешь на поле, собирая и собирая хлопок? А он ей спокойно отвечает: мол, кто-то же должен это делать. Кто-то собирает хлопок, кто-то выращивает ямс, кто-то прядет шерсть, кто-то защищает все эти дела с оружием в руках, и у белой дамы, наверное, есть свое дело? У меня, Федор, есть свое дело, и ты не трать на меня времени, пожалуйста.

— Что такое ямс[15]? — спокойно спрашивает Федор.

Средне-русая голова улыбается и идет по коридору. Сейчас она вычешет в раковину игрушечных Федичек и понаблюдает, как они исчезают в бурлящем водовороте слива. Живая картинка мертвого мира.

* * *

Витечка не знает, что его дочь любила андерсеновское «Огниво», лет десять назад считала своей главной сказкой и заставляла бабушку прочитывать ее не менее пяти-шести раз в день, а если бы даже и знал, не запомнил бы надолго, у него и так много всякой лишней информации в голове.

Валентность элемента — это способность атома присоединять определенное число других атомов с образованием химических связей.

Витечка сидит на офисном стуле — причудливо изогнутый и окрашенный черным кусок арматуры, — перед ним чашка кофе, далее столешница большого письменного стола, шпонированная — орехом? буком? — стоит ли вникать, еще далее второй кусок арматуры, на нем — Софья Эдуардовна, закрутила ногу за ногу, любимая поза, кофе она не пьет, в глаза не смотрит, она говорит:

— Ну, что ли, доигрались?

А ведь Софья Эдуардовна — всего одна моя химическая связь, думает Витечка, рассматривая ее породистое лицо, длинноватый с горбинкой нос, преувеличенную верхнюю губу. Кажется, думает Витечка, такой профиль называется Габсбургским. Или нет?

Слава богу, думает Витечка, что в этом соединении я проявил себя одновалентным. Или двухвалентным?

Нет, будем считать по количеству действующих веществ. Кетамин — одно действующее вещество. А как там его называют производители: кетанест, кеталар или вот калипсол — это нам все равно, думает Витечка.

Отлично, значит, одновалентным. Хотя что, собственно, тут отличного?

— А не проще ли… — Софья Эдуардовна покачивается на стуле, тонкое лицо ее мило розовеет, — не проще ли как-то попробовать договориться, что ли, с этим человеком? Если тебе неудобно, я возьмусь, пожалуй, и сама. Мы знакомы сто лет, он без ума от своей кошки, сумасшедший хозяин, такие бывают, постоянный клиент, я подняла картотеку, у меня и адрес его есть, и телефон.

— Телефон у меня тоже есть, — отвечает Витечка. — Простой телефон… молярный объем любого газа.

Софья Эдуардовна смотрит непонимающе, Витечка молчит, собственно, все уже сказано.

— Я попробую, — все-таки произносит он, — но ты особо не надейся…

Но Софья Эдуардовна надеется, расслабляется, распускает тугой узел из скрученных ног, сквозь сеточку светлых чулок в мыске туфли виден яркий лак педикюра, она улыбается, предлагает: — Кофе, пирожное? Ты за рулем, а то, может, и коньячку? Только вчера подарили, Курвуазье, вроде бы неплохой?

Ей кажется, что все позади, все неприятности с ее дороги сгребут и вывезут мощным бульдозером, сожгут на мусоросжигательном заводе, и можно будет снова жить-поживать да добра наживать, за пять лет успешного сотрудничества с Витечкой она два раза меняла квартиру, в сторону улучшения, разумеется, жилищных условий, да и ветклиника «Айболит и К°» арендует теперь прекрасное помещение в центре. Вот и славно, достаточно поскитались по рабочим окраинам, поврачевали пролетарских хомяков и плешивых волнистых попугайчиков со слоящимися клювами.

Но главное-то, разумеется, это не жилищные условия, а одиннадцатый протокол ЭКО[16], на этот раз длинный, Софья Эдуардовна автоматически положила руку на бедро, сама ставит себе инъекции, удобнее именно в это место, еще можно в складку живота, еще успеется, каждый день четыре укола — это много, достанется и животу. «Дорогое удовольствие», — глупо и обидно прокомментировала недавно коллега Светочка. Что ты понимаешь в удовольствиях, безмозглая раскрашенная кукла? Удовольствие рыдать целыми сутками в эпицентре гормональных бурь? Заливаться потом и волнами жаркого красного марева от искусственного климакса? Раздуваться, как воздушный шар, от гиперстимуляции яичников? С колотящимся сердцем вынимать из глянцевой упаковки тест на беременность, чтобы через указанные две минуты выбросить его вместе с тремя тысячами долларов — в мусорное ведро, к чайным опивкам и упаковкам от замороженной пиццы?

Софье Эдуардовне нужны деньги.

Клиент Богомолов, хороший в общем-то дядька, не кажется ей опасным, во-первых. Да и что он там такое особенное мог нарыть, они всегда так осторожничали, это во-вторых… И отчего так всполошился Витечка, и отчего прямо-таки с лица спал, ох уж мужчии-и-ины, они такие пугливые, право.

Витечка продолжает рассматривать Софью, ему всегда нравится на нее смотреть, такая она плавная, вся состоит из дуг большого диаметра, это красиво. Софья — умница, ее пирамида работает безупречно, ни одной накладки за все время, идеальный руководитель, и губы у нее такие… необычно, что верхняя губа намного крупнее и как-то по-русалочьи вздернута, пожалуй, это сексуально.

У Лидии тоже именно рот доминирует на лице, отвлекается Витечка, всего-то десятый раз за полчаса вспоминая ее раскосые глаза, гладко причесанные волосы, шелковистую яркую родинку на мочке уха.

Витечка встает, прощается, обещает «звонить и не пропадать», вспоминает, что сегодня его ждут в комитете по геральдике — решается вопрос о фамильном гербе, о девизе — Витечка хочет «Semper fidelis» — «всегда верен», латынь, мертвый язык, мертвые правила, куда более живые федеральный закон «О наркотических средствах и психотропных веществах» № З-ФЗ от 8 января 1998 года и статья УК 228, часть вторая: «Нарушение правил оборота наркотических средств или психотропных веществ».

Витечка знает, что ни в какой геральдический комитет он сейчас не поедет, а поедет обходить дозором все свои остальные химические связи разной валентности.

Очень его беспокоит еще одно действующее вещество, фентанил[17]. В составе таких лекарственных препаратов, как сентонил, фентанест, сублимаз[18].

Витечка садится в большой черный автомобиль. Что такое большой черный автомобиль? Средство передвижения? Ха!

Статусная вещь.

Витечка проводит ладонью по бритой голове.

На самом деле все обстоит — хуже некуда.

Черт, черт, идеальная схема — работать только через ветеринарные клиники, сократив до минимума число посвященных, отлаживал столько лет, цепочка взаимодействовала безукоризненно, казалось бы, предусмотрены все нюансы, кроме разве что появления друга юности, бывшего однокурсника, а теперь художника или поэта, роман «Дама с камелиями», где кто-то кого-то любил, потом предал, а потом кто-то умер или что-то подобное.

Привычно вертит в руках телефон. Лидия сейчас в преподавательской, у нее последняя лекция, кончиком пальца поправляет помаду в уголке губ. Встает, плавным шагом направляется к широкой лестнице, гладит ладонью полированные перила, думает о Дикобразе.

Витечка бросает телефон на соседнее сиденье.

Уважаемый человек, терпеливо читающий все это по-русски. Не надо, не сердись на непонятные слова, фармацевтические термины, не захлопывай с ненавистью книжку, не кидай ее в угол, не стучи ею по голове случившихся рядом неясных детей.

Положись на Уголовный кодекс и статью его 228, часть вторую.

* * *

— Боб, — тихо позвала Юля. В боксе было темно. И тихо. И неожиданно холодно. — Боб, отзовись, пожалуйста, это я, Юкля, — почему-то вылетело старое полудетское собственное имя, так ее уже лет двадцать никто не называл, даже мама. От страха, наверное.

На ощупь добралась до кровати. Сидит. Молчит. Юля достала из сумки мобильник, неяркий свет от мониторчика послушно осветил склоненное Бобово лицо. Юля отшатнулась. Это было лицо вампира. Мертвенно-белая кожа, дополнительно и довольно небрежно раскрашенная белилами, как у майко — учениц гейш, ярко-коричневые круги вокруг глаз. Как этот цвет называется? Умбра, да.

— Что-то произошло? — нелепо спросила Юля, ругая себя за идиотский вопрос, нет-нет, все отлично, неужели не видно, просто решил человек поразвлечься, Алекс — Юстасу: можете немного расслабиться. Как в старом анекдоте: «Девушка, дайте мне, пожалуйста, кусок мыла и веревку!» — «Да вы никак повеситься решили?!» — «Нет, что вы! Руки помою и в горы пойду!»

Боб ровным голосом спокойно ответил:

— Дядю Федора два часа назад доставили в реанимацию областной больницы. Предположительно — отравление алкогольным суррогатом. Глубокая кома. На ИВЛ[19]. Это мое все — дядя Федор. Мой отец, мой сын. Мой Святой Дух. Ребенок мой. Помолчал и так же спокойно добавил: — Если он умрет, я и часа не проживу.

Внезапно он вскочил, сверху донизу оглядел застывшую Юлю. Поставил на нее прозрачные от боли глаза. Все такие же, цвета травы. С шумом бросился на колени, пытаясь поцеловать, даже как-то по-собачьи облизать ее холодную ладонь.

— Юля! Юлечка! Ну ты же врач! Сделай что-нибудь, спаси его! Тебя же учили! Ты можешь, я знаю, поехали скорей, туда, меня не пускают, не выпускают, вцепились, а я должен быть с ним, я лягу рядом с ним, на пол, Юля, я прошу тебя! Ты же его знаешь, это лучший человек на свете! Ты же помнишь?! Я не буду без него! Я не буду без него! Я поеду! Позвони им! Позвони туда! Они врут! Ссуки! Каким, блядь, суррогатом! Дом завален дорогим алкоголем! Нам постоянно дарят! Каким еще суррогатом, Го-о-о-о-осподи?!

Внезапно он заговорил тоненьким, каким-то детским и звонким голоском. Это было по-настоящему страшно:

— Ну пожа-а-а-а-алуйста, пожа-а-а-алуйста, Боженька, не забирай у меня его, за что, за что, оставь мне его, мы же никому не делали плохого, клянусь Тебе, пожалуйста, Боженька, Боженька… Я все сделаю, я обещаю Тебе, оставь мне моего Федьку, оставишь? Услышишь меня? Пожалуйста, пожалуйста… Боженька, ведь я — хороший…

— Боб, Боб, подожди, — Юля увещевала, уговаривала, стараясь не стучать зубами и не заикаться от ужаса: вот это Сцена, вот это Сцена, — может быть, и имело бы смысл поехать, но ты в таком состоянии… Извини, но тебе самому впору психиатрическую бригаду вызывать. Придется успокоиться… с-с-слегка. Если ты хочешь быть п-п-полезен д-д-дяде Федору… К-конечно, я его помню, что за вопрос… Встань, встань, пожалуйста… Попьешь водички? Где у нас водичка?

Из дневника мертвой девочки

Плохо, конечно, остаться круглыми сиротами в восемь лет, хуже вроде бы и не придумаешь, но у меня всегда есть ты, а у тебя — всегда есть я, твое лицо мне более родное, чем свое, а еще я всегда знаю, что ты сейчас скажешь. Сама я говорю редко, много занимаюсь в музыкальной школе, ты всегда поджидаешь меня под доской с вывешенными домашними заданиями, в мраморной прохладе вестибюля, берешь за косу, как за руку, несешь скрипку в коричневом грубоватом футляре, мы возвращаемся домой. Растрескавшийся асфальт, кто на трещинку наступит, тот и Ленина не любит, а еще мне необходимо сосчитать все синие предметы на улице: мне — синие, тебе — желтые, у кого больше. Дома ты выбрасываешь горстями записки на измятых клочках тетрадных листов, девочки восхищаются твоими глазами, ресницами и чем-то еще, приглашают в кино или нарочито грубят, тоже способ.

«Дурочки какие», — говорю с неудовольствием я, ты смеешься, соглашаешься. Засыпая, я долго слушаю твое размеренное дыхание, ритмичное, как ход черно-белого метронома на уроках музыки, далее следует ритуал, совмещенный с видеорядом, далее просто считаю твои вдохи-выдохи. На какой-то сотне уже начинаю видеть сны, разные такие сны.

В страшных снах меня преследует число, оно очень большое, загораживает дорогу и капает мне на грудь колючими цифрами, я кричу. В хороших мы вместе и обязательно летаем. Мы умеем летать — в моих снах.

Сегодня неугомонная М. спрашивает меня, а сама улыбается, думает, что ей известен ответ.

«А ты сама-mo влюблялась когда-то?» — звучит немного покровительственно, снисходительно, как обращение старшей и умудренной — к младшей и глупой. Правдиво отвечаю: «Нет, не влюблялась».

Просто люблю, не договариваю я, зачем ей.

* * *

Мобильник в Машиной необъятной сумке затрясся механической и сильной дрожью, запел что-то крайне немелодичное. Маша поморщилась — сигнал, установленный слегка аутичным сыном, подростком Дмитрием, немало ее раздражал, но сменить его на что-то иное она или забывала. Или не хватало времени. Или хотела понравиться сыну, заслужить его, сыново, одобрение — современная, продвинутая мать, поклонница рейв-культуры.

— Алло, — отозвалась Маша. В трубке сдержанно негодовал Петров: «Мария, когда ты предполагаешь оказаться дома? При-е-ха-ла ма-ма».

— Иду, — пообещала Маша, со стоном поднимаясь с дико неудобной скамеечки в форме либо маленькой лошади, либо пони — только что цинично выпила целую бутылку холодного пива на детской площадке, среди грибочков, самолетиков и травмоопасных горок. Дома, в присутствии строгого мужа Петрова, распитие спиртных напитков было невозможно, а сегодняшний день настоятельно требовал.

«Погода шепчет: займи, но выпей!» — бормотала под нос Маша, независимо пряча пустую бутылку в функциональные пустоты на теле маленькой лошади. Или пони. Надо было спешить, общество своей тещи Петров выносил с большим трудом и даже легким отвращением. Машина мама, проназывавшись тридцать лет жизни Галиной Антоновной, пять лет назад с почетом была отправлена на пенсию. Вернувшись домой, юная пенсионерка залихватски станцевала на рабочей одежде танец маленьких лебедей и объявила по телефону дочери, что начинает новую жизнь, о которой мечтала приблизительно лет пятьдесят пять. Дочь выразила вялое удивление.

Через полгода Галина Антоновна именовалась госпожой Галой, занималась практической магией, специализировалась на приворотах: белых — с церковной атрибутикой, серых — на полнолуние, и черных — с кровью, волосами, ногтями и прочими частями тела незадачливых клиентов. Причем особенно эти, черные, пользовались заслуженной любовью соотечественниц. Дело процветало. Госпожа Гала давно переросла свой маленький районный центр, и слегка аутичный умница-внук, подросток Дмитрий, смастерил бабушке красивый и грамотный сайт в черно-белых тонах. Суетливых посетительниц госпожа Гала принимала в своем аккуратном небольшом домике с черепичной крышей, с 10 до 20 часов ежедневно, кроме вторника, который обычно посвящала общению с семьей. Сегодня был вторник.

Своих ближайших родственников Маша обнаружила на кухне. Плюхнулась на табуретку. Надо было два пива взять. Галина Антоновна, не обращая внимания на явное неодобрение мрачного зятя, оживленно рассказывала:

— Дорогие мои! Что было, что было!.. Встречала клиентку вчера одну, на вокзале. Занятный случай! Пока ставила на парковку машину, еле-еле втиснулась, нет, пора пересаживаться на что-то маленькое, а то с этим грандипопером своим… И ко мне подходит цыганка, растрепанная молодая баба, юбка, кожаная куртка, килограммы золота… все атрибуты… Вокруг младенцы и один на руках, классика! Просит денежку ребенку на конфетку. Детишкам на молочишко. Я ей протягиваю десятку. Или там две. Давно хотела насчет цыганского гипноза поэкспериментировать. А тут такой случай. И вот, собираюсь уходить, она хватает меня за руку, пребольно причем хватает, и говорит: «Ты знаешь, а твой поезд-то опоздает…» Тут я остановилась. Дай, думаю, посмотрю, как она все это делает, профессиональное любопытство. Понимаешь, Маняш? Тут она быстро вырывает мой волос, ррраз, а я-то знаю, они как раз на волос и делают всякие такие вещи, сливают отрицательную энергию, весь негатив. И тут она видит украшения на мне, вот эти кольца…

Галина Антоновна вытянула для иллюстрации ухоженные руки с ярко-алым маникюром и тремя массивными перстнями и артистично подвигала пальцами, будто бы исполняя что-то на рояле. Петров посмотрел на Машу. Маша безошибочно догадалась, что он хотел сказать что-то вроде: «А не пойти ли вам с сумасшедшею мамочкою на фиг?»

Маша вздохнула. Галина Антоновна увлеченно продолжила:

— Потом эта цыганка начинает что-то говорить. Много говорит… как они умеют. А я ощущаю всем биополем, что идет мощное давление на мое подсознание. Но я быстро сделала блок, поставила золотой пентакль на защиту, — лицо Галины Антоновны просветлело, — да, золотой пентакль меня спас…

Умник Петров вежливо извинился и вышел из кухни. Вышел на балкон. Достал из кармана мобильный телефон.

«Не я покинул „Битлз“, а „Битлз“ покинули себя, но никто долго не хотел первым сказать, что все кончено», — сказал много лет назад Пол Маккартни, а Петрову только и остается повторять гениальные слова гениального музыканта. Сказать, что все кончено, — это непросто. И никто не хочет первым.

Маша встала и включила чайник. Заварила чай. Мама пила исключительно травяные настои собственного сочинения, Петров предпочитал зеленый китайский, самой Маше было все равно, то есть по фигу, как и слегка аутичному сыну, подростку Дмитрию.

— После этого я пошла встречать клиентку, мы вернулись домой, начали вплотную заниматься, и у меня вдруг начинает резко подниматься температура. Это вообще характерно для наведенного воздействия, порчи или сглаза — резкий скачок температуры тела. И тут-то меня торкнуло: это ж та цыганка!.. Взяла немедленно святую воду, наговорила, выпила, через полчаса все пришло в норму…

Галина Антоновна расслабленно взяла чашку с травяным чаем. Отпила глоток. Со звоном вернула чашку на блюдце. Девять раз пробили настенные часы.

Ежели русскоговорящий читатель ожидает сейчас что-нибудь мистическое в стиле вуду или разговоров с духом Достоевского, то он будет сильно разочарован, вырвет листок из книги, сложит из него «голубя» и пустит в красивый, плавный полет.

Летишь? Лети.

Петров звонил любимой женщине, жадно ловил из воздуха ее интонации. Одаренная музыкально дочь играла на фортепиано, канарейка Настя подхватывала в особо сложных местах. Петров широко улыбался в никуда.

Из комнаты подростка Дмитрия грянула неприятная музыка.

«Рейв-культура», — отметила Маша безучастно, встала перемыть чашки.

Галина Антоновна отправилась навестить внука, завернула за первый поворот коридорного серпантина, потом за второй.

Квартира была огромная, сложносочиненная, перепланированная из перенаселенной коммуналки — подарок родителей взрослой дочери. В ходе ремонта предполагалось тесное сотрудничество с архитекторами и дизайнерами, для создания продуманного пространства, удобного для обитания семьи. Но умник Петров, обладая характером заносчивым, с архитектором разругался в дрянь через пятнадцать минут знакомства, а дизайнера так и не счел возможным выбрать из десятка кандидатур: тот придурок, этот — вообще, а этот — латентный гей.

В конечном итоге муж удовлетворенно убыл повышать свою личную квалификацию в тихий Висбаден, а руководством небольшой бригады крепких гастарбайтеров южнославянского типа (настоятельная рекомендация бывалых подруг) увлеченно занялась скучающая в декрете Маша.

К делу она подошла серьезно: выписала бессчетное множество глянцевых журналов об интерьерах, методично приступила к их изучению. Это соответствовало первому этапу ремонтно-строительных работ. Рабочие безмолвствовали. Пытались выполнять хаотично рождающиеся хозяйские идеи, нередко взаимоисключающие. «Это какой-то чемодан с антивеществом!»— нервно выкрикивал бригадир, любитель научной фантастики. По мере выхода новейших номеров глянца и их проработки Машей концепция квартиры не то чтобы вырисовывалась, а скорее окончательно запутывалась. Каким-то непостижимым для нее самой образом возникли два автономных санузла, плюс отдельная пятнадцатиметровая ванная с большим полукруглым окном, огромный зал «на два света» в форме буквы «Г» и четыре спальни, причем две из них сначала получились проходными. Подумав, Маша велела упразднить анфиладу. Как класс. Рабочие начали роптать. Маша с наслаждением приступила к детальной планировке необходимого в быту зимнего сада, который должен был стать венцом ее художественного творчества.

Самым неприятным, что нашел в своей новой квартире умник Петров, вернувшись с повышенной квалификацией, стал именно этот зимний сад — странное помещение, нелепо сконструированное из двух обширных балконов. Летом там было нестерпимо жарко, зимой — нестерпимо холодно, а растения отказывались существовать в принципе. Как часть живой природы. В виде элементов мертвой — пожалуйста. Петров схватился за отягощенную знаниями голову и насильственно прекратил ремонт. Так что некоторых квартирных уголков до сих пор не касалась рука человека — двух узеньких коридорчиков в самых ее недрах и нескольких уютных чуланчиков по ходу. В коридорчиках хранились велосипеды и лыжи всех членов семьи (умник Петров выбирал здоровый и активный отдых), а чуланы жили своей, отдельной жизнью. Маша боялась своих чуланов и никогда туда не заходила. Маленький сынок играл там в звездные войны и в человека-паука, повзрослевший слегка аутичный сын, подросток Дмитрий, прятал от родителей сомнительные, но приятные вещи: сигареты, презервативы и слабоалкогольные коктейли типа «Ягуар».

— Ма-а-а-ам, — подросток Дмитрий ткнул Маше в руку вибрирующий и голосящий телефон, — ты не слышишь?

В трубке оказалась Юля. Без предисловий она сообщила, что их бывший однокашник и партнер по семье друга юности Боба, дядя Федор, отравлен, согласно заключению экспертизы, фторорганическим соединением — предположительно бытовым растворителем, доброжелательно добавленным в бутыль дорогого виски «Джек Даниэль», каковым виски дядя Федор и угощался в одиночестве на склоне сегодняшнего дня. В сознание не приходил, нет. «Противнее всего, — добавила взволнованная Юля, — что Боб подозревает, что это кто-то из нас манипулировал с бытовым растворителем, строя планы, разумеется, на Бобку. „Джек Даниэль“ болтался у него на тумбочке, радовал глаз, зеленея, и отдан был несчастному дяде Федору только сегодня после обеда. Около этой тумбочки кто только не побывал, и не по одному разу — и мы с тобой, и… — Юля помолчала, — и мужья наши. Мой, кстати, — почти бывший».

Маша медленно нажала отбой. «Началось в колхозе утро… — довольно литературно подумала она, а потом чуть менее литературно: — Здравствуй, жопа, новый год! — и еще менее литературно: — Офигеть!»

Встала отнести Петрову зеленого чаю — прекрасного антиоксиданта, как недавно ей напомнила старинная подруга и тоже подозреваемая в покушении на убийство.

Один взгляд назад. Осень 1990 год

— Не нравится мне, что Боб офигительно много пьет. — Белая голова курит на подоконнике, отмахивая дым от лица ладошкой, красно-белая понтовая пачка, добро пожаловать в страну Мальборо, стащила у матери из кармана, она не заметит. — Прикинь, порет вообще без продыху! Хоть бы на день тормознулся! Как с первого, блин, сентября загудел, так и того… гудит… Идет-гудет зеленый шум…

— А кто не пьет? — резонно отвечает черная голова, молниеносно начищая картошку в перспективе пожарить.

В общаге пьют все. Пьют уместный медицинский спирт, пахнущий воровством, разведенный и как таковой, пьют разливное пиво, проносимое в обшарпанных пятилитровых канистрах, пьют забористый ерш из спирта и пива в различных концентрациях. Алкогольные реки, классически начинаясь с голубого ручейка, ширятся, набирают величавую силу и мощь, преграждаются плотинами, бурлят на крутых порогах, образовывают тихие заводи с жирными неповоротливыми карпами, и — снова срываются в бездну грохочущими водопадами.

— Да дело в том, что мне кажется, Бобу вообще не в кайф бухать. — Белая голова спрыгнула с подоконника и расхаживает по комнате, 9 метров, как и было сказано. — Он как будто программу какую-то заложил, саморазрушающую. Как будто он себе назло пьет. Я же вижу, что происходит. Пыталась с Таней поговорить. Но она вообще… Смотрит на меня, как кукла, и только моргает. А то и не моргает… У меня план есть. Слышишь?

— Обожемой! — смеется черная голова. — План! Барбаросса! Я представляю себе. Что на этот раз? Будешь имитировать повешение? Или поражение электрическим током? Знаешь, есть еще один прекрасный способ, никого не подвел, даже Анну Каренину… Идешь, значит, такая на вокза-а-ал…

— Так мне ответить могла и идиотка, — обижается белая голова, — я даже перестала хотеть тебе что-то рассказывать… Нет, слава богу, снова захотела… Рассказываю. План. Я доведу его до сексуального помешательства! На первый уровень здесь встает секс, понимаешь?

— Встает секс на первый уровень — великолепная предпосылка для чего угодно, — соглашается весело черная голова. — Пошли на кухню, мадам Гитлер, сковородку возьми только… нет, не эту, во-о-о-он ту… ага, ага…

На общагинском этаже две кухни, Левая и Правая. Отличаются они друг от друга только качественным составом кулинаров — по географическому принципу расположения комнат. Черная голова всегда посещает Левую, идет туда и сейчас.

В руке нож, миска с начищенной картошкой и подсолнечное масло в банке. Масло привезла бабушка близнецов из Кишинева, какое-то чуть ли не самодельное.

Белая голова ловко взбирается на подоконник, всем местам для сидения она предпочитает именно подоконники, если таковые имеются, конечно. С неохотой замолкает — у одной из загаженных газовых плит грузно топчется однокурсница Капустина, что-то помешивая в эмалированной желтой кастрюле.

Черная наливает масла на раскаленную чугунную сковороду (диаграмма состояния железо-углерод), закладывает картошку, масло скворчит, черная закрывает глаза, и сразу же, как будто бы с обратной стороны век у нее записан фильм, начинает смотреть.

Лето в городе. Не поехала домой. Работала в приемной комиссии, заполняла формы, собирала документы, раздавала пропуска. Ответственная, внимательная, знала, что ее ценят как хорошего исполнителя, часто наблюдала поставленный ровно на середину своего склоненного к бумагам чистого лба взгляд председателя комиссии, доцента с кафедры микробиологии, доктора Бережного. Вопреки академическим канонам, он одевался по-богемному небрежно: мягкие джемпера, цветные пиджаки, даже яркие футболки с принтами, даже обтягивающие джинсы «Ливайс» под кожаным ремнем с тускло-серебряной одноименной пряжкой. Каждый день рядом ошивался верный поклонник-однокурсник,— девочка моя, скушай ягодку? клубничку? — привозил с родительской дачи. Один раз объявился умник Петров — оформлял студенческую путевку в Польшу, в город-герой Варшаву, надо же когда-то и отдыхать, правда? Осмотрел ее в тонком темно-звездчатом сарафане личного неумелого производства. Взял за руку. Был вечер. Документы сложены в сейф. Личные дела прошиты и пронумерованы. «Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало…» — написал когда-то Некрасов довольно точно.

Повел за собой. На лестницу. Это уже не про Некрасова. По вечернему времени «место для курения» пустовало. Не говорил ничего. Прикинув разницу в росте, небольшую, поставил ее на ступеньку выше. Придерживая левой рукой за ситцевую тонкую спину, правой сдвинул трусы, провел пальцем — ого, какая ты мокренькая, не ожидал, ценю — расстегнул молнию у своих штанов-бананов с понашитыми сверху донизу карманами-книгами, такая мода. Она посмотрела вниз. Почему я не могу видеть изнутри? Хочу увидеть его присутствие в себе целиком. Хочу такой специальный взгляд. Все закончилось быстро, штаны-бананы надежно застегнуты, полоска простецких хлопчатобумажных трусов возвращена на базу, умник Петров, позволяя себе последнюю вольность, провел ладонью по ее груди — вот тебе на, да ты и еще готова? к труду и обороне? удивила ты меня, мать, ладно, беги, пока-пока, счастливо тебе. Бежать получалось не особенно, получалось сесть на ту самую ступеньку и посидеть.

«Что-то случилось? — Удивленный низкий голос председателя комиссии доктора Бережного. — Что с вами? Вам нехорошо?» Опустился рядом, присев на корточки, девочка явно не в порядке, страшная духота, надо ее на воздух, на воздух: «Пойдемте, я провожу, вы устали, длинный жаркий день, я помогу, вставайте…»

Она немного пошатнулась, но крепкая рука поддержала за плечи, голые плечи, потому что сарафан не предполагает рукавов, такой уж это наряд. «Какого черта я делаю?» — подумал доктор Бережной, а может, и не подумал, просто гладил плечо подрагивающей от возбуждения рукой, плечо отзывалось волною мурашек, и другое плечо тоже отзывалось, а бюстгальтер под темно-звездчатым сарафаном абсолютно отсутствовал, и в мятущуюся грудь доктора Бережного уже упирались набухшие твердые соски. Ее губы были накусаны и расквашены, ее рот призывно полуоткрыт, она жадно облизывала свой палец, она не открывала глаза, она с негромким стоном тихо съезжала по доктору Бережному вниз, как физкультурница по канату, вниз, вниз, и еще вниз, на колени, она совершенно не имела сил стоять. Тут уж доктор Бережной гарантированно ничего не думал, а со стоном предвкушения схватил ее черную голову двумя руками и притянул к себе. Джинсы «Ливайс», равно как и кожаный ремень, он уже заботливо расстегнул…

— Бля-а-а-а-адь!!! — орет с подоконника белая голова, прерывая кинопросмотр. — Ты заснула, что ли? Решила прикорнуть часок? Картоха горит, блядь! До фига умная, что ли?!

— Что за крик? Что за рев? То не стадо ли коров? — В кухне появляется красавчик Боб. Белая камнем падает с подоконника, прыгает на одной ноге, отсидела, черт, прижимается к нему тяжелой грудью:

— Бобочка, привет! А мы как раз тебе вот картошечки поджарили! С лучком! С чесночком!

— Ага, — соглашается черная голова, энергично перемешивая обугленные кусочки с сырыми, — и вот как МЫ это сделали… берем, значит, МЫ чесночок…

— Какая ты мелочная! — раздраженно говорит белая голова. — Давай теперь считаться, кто сколько картошек, на хрен, почистил…

— Да нет, не будем мы считаться, что мы, нанимались тут считаться? — успокаивает ее черная. — Тем более что ты не почистила ни одной.

Боб улыбается, ему приятна хозяйственная женская возня, дружеская перебранка тоже приятна. Он с удовольствием поужинает в компании девчонок, добавив к предлагаемому меню банку тушенки и склянку со спиртом. Только вот где Таня?

— Не видели мы твою родственницу, — отвечает белая, — вот с утра и не видели. На лекциях вроде она была-а-а… А вот пото-о-ом… Куда-то делась.

— Что-то поплохело ей, — вспоминает черная, — на латыни, она с полпары сбежала, ага. Типа отравилась? Мы пирожные заварные на завтрак доедали, вчера тетка Валька продавала, по пятнадцать копеек, вроде бы они еще живые были. Пирожные.

— Тетка Валька? Продавала? По пятнадцать копеек? Чего это вдруг? — поражается белая голова. — И ты еще сомневаешься? Да она вам туда яду, в блюдечко, насыпала… Крысиного…

Тетка Валька была комендант общежития, особо крупная дама, по определению недолюбливавшая всех гендерных соплеменниц.

— Прикиньте, собственную сестру неделю не вижу! — вслух удивляется Боб, усаживаясь на подоконник, белая присосеживается рядом, руками втягивая недостаточно восстановившуюся отсиженную ногу.

Белая делает пробный заход:

— А что это ты такой скучный, Боб? — хитро спрашивает она. — Давно, что ли, не бухал?

— Да я не скучный, — изумляется и правда совершенно нескучный Боб, — ты чего?

— Боб, — вкрадчиво начинает белая подход с противоположной стороны, — Боб. Вот ты сейчас правильно заметил, что не видишь родную сестру Таню. Неделю. А не кажется ли тебе, Боб, что ты не видишь родную сестру Таню потому, Боб, что ты бухаешь, Боб, как сволочь? Хлещешь как из ведра? Я вот даже забыла, когда тебя трезвым видела!

— Сейчас, — напоминает дружелюбно Боб.

— Сейчас! Сейчас! Достижение! Науки и техники! Да ты с сентября не просыхаешь! Ты утром пьешь! Днем пьешь! А вечером — ты порешь! — Белая голова волнуется и переходит на крик, испуганная однокурсница Капустина спасается бегством, подхватив эмалированную кастрюльку с недоваренной крупой. — Скатертью дорога! — В запале достается и Капустиной. — Да тебе уже лечиться надо, Боб! В ЛТП! Ты просыпаться отказываешься! Я тебя вчера будила, хотела хоть на лабы заставить сходить, ведь все же отрабатывать придется! Я тебе: просыпайся, Бобочка, доброе утречко, просыпайся, солнышко! Открывай глазки, золотце! А ты мне: хуй тебе! И не проснулся.

Черная голова с большим вниманием слушает тоже. Видеть подругу в роли нарколога-любителя интересно.

— А чего это ты так погрустнел, Бобик? Может, все-таки успел по бухлу соскучиться? Наверное, уже час не пьешь?

Белая голова замолкает. Что-то она повторяется. Выдохлась. Мучительно соображает, как получше перейти к доведению до намеченного сексуального помешательства. Опыта у нее маловато, но энергии — хоть отбавляй. Неплохо, кстати, было бы отбавить.

— Послушай меня, Боб. Мы вот тут подумали… — белая смотрит пристально на черную, требуя поддержки, — мы вот тут подумали, подумали и решили, что тебе нужно попробовать разгрузиться иначе. Ннну, в плане секса разгрузиться. Не смотри на меня так, Боб. Я помню твои речи о необычных сексуальных предпочтениях, Боб, но вот я прочитала в литературе, что можно попытаться сублимировать эту мужскую перверсию… Ну что вы уставились на меня оба?! Хочу сказать, что, может быть, Бобка, трахнемся все вместе? Втроем? Ты, я и вот она? Называется групповой секс. Все делают. Так, закрой рот. Ничего не говори. Стоп, стоп. Дурак какой-то, замолчи…

Человек, прекрасно читающий по-русски, может быть, с некоторым даже возбуждением ждет дальнейшего волшебного повествования о групповом сексе, но это довольно скучно, групповой секс, не будет повествования. Человек, прекрасно читающий по-русски, вполне может себе представить в каком-то специальном месте трех, к примеру, женщин и трех, к примеру, мужчин. Ну а далее — как обычно.

«Слева — кто сказал, справа — что сказал» (с).

Из дневника мертвой девочки

Сегодня все утро промерзла на «квартирной толкучке» — специальное местечко, где можно сдать или снять квартиру или комнату. Мне нужно как раз снять, теперь я работаю еще и в секретариате, в канцелярии, денег должно хватить. Жизнь в общежитии становится сложной, и будет усложняться все больше и больше. Мне очень нужно найти комнату, я цепляюсь за высокую бледную женщину в вязаном берете, она не хочет «пускать студентов».

Старушка в шерстяном пальто с воротником из когда-то рыжей лисы тоже не хочет, беременная девушка с круглыми глазами запрашивает в три раза больше, чем я могу платить, — откуда вообще она взяла эту сумму. Коричневый мужчина с суетливым и бабьим лицом ничего не сдает, подыскивает сам, и радостно уходит в сопровождении шерстяной старушки.

Я пристраиваю и свое объявление на заборе, заклеенном разноцветной бумагой, как причудливыми обоями с криками о помощи.

* * *

Умник Петров смотрит на любимую женщину. Длинные волосы смирными пока змеями лежат на плечах, глаза сверкают, и в каждом зрачке отражается он сам. Любимая женщина, улыбаясь, с гордостью рассказывает, что дочка начала готовиться к конкурсу Флиера, что она самая младшая среди объявленных участников и какие пьесы она разучила еще.

Петров вспоминает, как восемь лет назад он ее удержал, не отпустил.

…Была осень, эти листья, в том числе и желтые, он всегда любил осень, лето слишком много сжирает ресурса — объясняла ему любимая женщина, математик и программист, лето — это такая программа, типа Касперского — заставляет систему работать строго на себя. Лето подчиняет, диктует свои правила, это никуда не годится, это утомляет, выматывает. Осенью спокойней, можно отдаться потоку, как это принято у буддистов — китайских крестьян на заливных рисовых полях, и у красивых женщин. В детстве осенью можно было воображать, что эти самые желтые листья — золото под ногами, а он — богат, сказочно богат, волен поднимать их или нет. Так что была осень, северный ветер бросал ему в лицо капли дождя пополам с золотом из-под ног, любимая женщина бросала ему в лицо разные слова, тоже много. «Ответственность», «случайность», «ошибка», «не прощу себе», «семь недель», «аборт» и — рефреном — «последний раз», «последний разговор», «последний раз», «последний разговор». Он, обретя невиданную силу в руках и уверенность в действиях, грубо схватил ее за отложной воротник черного плаща, встряхнул, немного приподняв. Поставил обратно, звонко стукнули каблуки ее туфель об асфальт, ее мокрые волосы залепили ему круглые очки, и он снял очки. Она хохотала, вытирая пальцами слезы…

И вот родилась девочка, у нее смешная толстенькая косичка колечком, круглые очочки, каким-то образом прошло десять лет, девочка уже готовится к музыкальному конкурсу имени Флиера, а он, наверное, все-таки сволочь. Естественно, не Флиер, хотя и он, может быть, тоже.

Петров знает, что жена без него пропадет, разложится на элементы, не сумеет общаться с их слегка аутичным сыном, подростком Дмитрием, сын уйдет из дома, будет шляться по наркоманским притонам, запускать под кожу дельфинов стаю, как поет этот улыбчивый певец. Жена поселит в квартире свою ведунью-мамашу, она будет снимать порчу и выкатывать на яйцо, по всем комнатам, а Машку заставит жить в кладовке и спать на сломанном двухколесном велосипеде, вместо подушки — насос.

Определенно, что-то можно решить. Но это так сложно. У него нет времени.

Но он тоже! тоже! пропадет без любимой женщины, ее умной улыбки, низковатого грудного голоса, длинных прямых волос, на которых хорошо засыпать, еще лучше просыпаться. И эта неизменная готовность принять его — а таким, каков есть.

То есть сволочью, самокритично конкретизирует про себя умник Петров. Сволочью, привыкшей к тому, что его жизнь имеет — как спроектированный грамотным архитектором коттедж — общественные помещения и личные покои. Приватные.

Любимая женщина говорит, что вот завтра она не сможет, у нее вечерники в институте, и послезавтра не сможет — у девочки вокал, индивидуальные занятия, а вот в пятницу они могли бы увидеться, они так давно не были вместе… Голос любимой женщины делается еще глуше, как бы пересыхает от сдерживаемой страсти, и Петров чувствует знакомое возбуждение.

Она никогда не перестает его волновать, в одной ее прикушенной темно-красной губе, в учащенном дыхании столько секса, что смешно и нелепо вспоминать, как когда-то он подсаживался на немецкие и венгерские порнофильмы с овощами и манной кашей в главных ролях.

Женская сексуальность, убежден Петров, должна прятаться в свободных, реющих одеждах скромности, чуть выплескиваясь чувственными протуберанцами.

Любимая женщина спохватывается и предлагает его покормить: я быстро, картошка уже начищена, и котлета имеется… или хочешь блинчиков? А что, с вареньем…

Умник Петров отказывается: пора ехать, увидимся в пятницу, спасибо тебе.

«Мясо вредно», — цитирует он на пороге, любимая женщина смеется и отвечает: «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу…»

Как хорошо, когда она в таком расположении духа, не злится, не требует невозможного, пусть бы так было всегда, думает Петров, он, со своей стороны, сделает для этого все.

Как там, у Бродского: чтобы забыть одну жизнь, нужна как минимум другая, а почему у человека не может быть сразу и одной, и другой жизни?

Тем более, если они уже есть.

* * *

— Спасибо тебе, Юля, огромное, что ты меня выкрала, пусть и временно, — благодарно дернул плечом Боб, выбираясь из Юлиного зеленого автомобильчика «Пежо-207», явно недостаточного по габаритам для комфортного размещения его длинных ног, — во-первых, Наташа, а во-вторых, я бы просто свихнулся сегодня в больнице.

— Пока не за что, пока не за что. — Юля рассеянно пискнула сигнализацией, оглядывая незнакомый двор. Бобов двор. Здесь он живет. С дядей Федором. Вот в этом доме. Вот в этом подъезде. Стандартная дверь, домофон, почтовые ящики с открытыми и пустыми пока железными ртами.

Стены в классическом граффити: «АЛИСА», «Мы вместе», — казалось бы, столько лет прошло, когда-то мятежный бунтарь и певец отбивает поклоны в церкви и морализаторствует вовсю, а на стенках все рисуют и рисуют пятиугольную звезду. Шахта старого решетчатого лифта, редкость, старый дом — и с лифтом, но они поднимались пешком, по почти винтовой лестнице: все кругами, кругами.

— У нас тут слишком много замков, — извинился Боб, доставая увесистую связку ключей у неприступной двери, напоминающей бронированную сейфовую в каком-нибудь казино. — Федор почему-то всегда протестовал против установки квартиры на охрану. Хотя с его коллекцией… Заходи.

— Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон, ну и ты, Малыш, проходи, — пробормотала Юля, просачиваясь в квартиру. Гостеприимно и вполне самостоятельно зажегся яркий свет.

У порога их встречали.

Наташей оказалась не малолетняя родственница из деревни Алтуфьево Клявлинского района, приехавшая завершать среднее образование в училище культуры, а выхоленная аристократичная кошка, чернобелая и прекрасная, независимо вышедшая навстречу. Породы невская маскарадная, проинформировал Юлю Боб. Для Наташи было куплено куриное филе, телячья печенка и тридцатитрехпроцентные сливки марки «Петмол». Вызывающе подняв пушистый хвост, Наташа не спеша и с достоинством проследовала к месту своих трапез, где дожидалась порции вкусной и полезной пищи нарядная фарфоровая тарелка, расписанная букетиками.

— О, господи! — Юля от неожиданности вздрогнула.

Дом Боба и дяди Федора был похож на музей… Вдоль умело отделанных венецианской штукатуркой цвета песка стен стояли, чередуясь, низенькие выставочные столики-витрины и высокие выставочные шкафчики-витрины — темное дерево, теплое на вид, по углам — железные массивные скобы, сверкающее стекло. «Какой-то морской стиль», — подумала Юля, снимая почти удобные туфли и направляясь к ближайшему стенду. На черных бархатных подставках, в черных бархатных ячейках возлежали часы, десятки часов, сотни часов, наручные, карманные… Юля огляделась. Да, все компактные, небольшие.

— Бобка, у-у-уххх, ничего себе! Какие тут у вас чудеса! Можно посмотреть?

— Конечно, о чем ты… Мне очень приятно. Это Федорова коллекция, он же — сумасшедший часовщик, — любовно произнес Боб, — просто помешан на этом. Ты не знала, наверное, мы потерялись до этого… Переписывается с кучей людей. Специалистов. Английский он выучил только за то, что надо же как-то общаться. С детства собирал и изучал основные типы спусков, механические усложнения…

— Посмотри, вот редчайший экземпляр, секундомер «Excelsior Park», Швейцария, начало двадцатого века. — Боб поднял откидную крышку витрины-столика. — При реставрации случайно обнаружили внутри «аптечку» оригинальных запасных деталей, представь! Все подошло идеально.

Юля бережно приняла в руки драгоценный секундомер — сияющее стекло, строгие черные стрелки, благородный циферблат цвета яичной скорлупы. Отполированный до блеска мельхиоровый корпус приятно охладил горячую ладонь. Захотелось прижать его и к пылающим щекам, но Юля не решилась. Все-таки редчайший экземпляр.

Наташа закончила свой ужин, бегло потерлась о ногу хозяина, учтиво благодаря. Красиво разложив хвост, принялась ревниво наблюдать за Юлей. Женщин Наташа не ценила.

— Вот это — смотри — последнее приобретение дяди Федора. Из Англии приволок, мы ездили зимой. Отыскал в крохотной лавчонке, чуть ли не у старьевщика. Сейчас реставрирует… Особо ценными часами он занимается всегда сам. Никому не доверяет. — Юля придвинулась ближе, внимательно рассматривая крупные часы в серебряном корпусе. Наверное, такие и были у Белого Кролика, настоящие, со звоном.

— А вот самые старинные в коллекции, — Боб осторожно открыл отдельно висящий нарядный ящичек наподобие некрупного стеклянного скворечника: — Русские карманные часы, восемнадцатый век, казенная часовая фабрика «Марка Фази». Времена Екатерины Второй. — Боб вытащил позолоченные часы-луковицу, нежно погладил корпус пальцами, как мог бы погладить любимое лицо.

— Ты — настоящий Хранитель, — определила Юля.

— Да, я — Хранитель. Спасибо. Мне это подходит. Но, прости, я тебя заговорил совсем, — спохватился Боб. — Проходи, пожалуйста, сварю нам кофе. Помнится, ты любила кофе. Дядя Федор тоже. Без сахара, без молока. Черный крепкий кофе… — Боб помолчал. Пристально посмотрел на Юлю. Спросил: — Как считаешь, сейчас еще рано снова звонить в реанимацию?

Наташа, недовольно подергивая опущенным хвостом, первая прошла на кухню. «Ну вот, — обиженно подумала она, — и зачем тащить всех подряд в Дом? Поить кофе? Когда можно было бы с большим успехом и удовольствием почесать теплый кошачий лобик, аккуратное ушко, и, может быть, я бы даже помурлыкала. Немного».

Отсутствие коллекционера дяди Федора тоже неприятно волновало кошку. Она прекрасно знала, как трепетно относится к нему Хозяин, как переживает все его отлучки, особенно вот такие — незапланированные.

Наташа кинула насмешливый взгляд на незваную гостью — та неуклюже карабкалась на барный стул. «Какое убожество, — мельком подумала кошка, — каракатица несчастная», — и черно-белой молнией взлетела на соседний. Пусть Хозяин посмотрит. Кто есть Кто.

Юля же только с третьей попытки забралась на высокий табурет, других сидячих мест она не обнаружила. Помотала ногами, освобожденными от туфельного рабства.

— Бобка, я звонила сорок минут назад, — стараясь звучать уверенно, ответила она. — Давай договоримся, что будем осведомляться раз в два часа. Хорошо? И потом, тебе нельзя кофе. Ты еще водки выпей, болящий. Как насчет овсяного киселя? Могу сварить, умею. Я сама перезвоню в отделение и все узнаю, но попозже, хорошо? Или даже съезжу. Дядя Федор мне тоже не чужой.

— Хорошо, — Боб на секунду с силой зажмурился, открыл глаза, — хорошо. Спасибо.

Юля неловко сглотнула:

— Кто-то девушке кофию обещал? Кто-то, как обычно, про девушку забыл? Слушай, Бобка, у меня такое предложение, может быть, убогое, но, как ты посмотришь, если я дочь привезу? Тебя бросать я не могу, — Юля сморщила нос, — ребенка — тоже — не могу. Но музейные витрины надо бы хорошенько заколотить, господин Хранитель. А то девочка очень креативна. Мигом превратит твоего «Марка Фази» в стильный панковский аксессуар.

— Юлька, ну о чем речь, давай, тащи своего ребенка, — слегка оживился Боб, — а как ребенкино имя?

Юля приняла из рук Боба чашку с кофе. С удовольствием оглядела густую коричневую пенку. Ответила:

— Таня.

Наташа коротко мяукнула. Она не любила, когда о ней забывали.

Из дневника мертвой девочки

Сегодня очень повезло — с ходу ловлю приятную молодую женщину в «дутом» плаще и полосатом пушистом шарфике, очень вежливую, она на «толкучке» явно впервые, взволнованным голосом несколько раз повторяет, что болеет сын, нужны лекарства, хорошие продукты с рынка.

Сдает одну комнату в квартире, квадратная угловая, шестнадцать метров, третий этаж, два окна. Важна тишина и порядок, все это я обещаю, никаких проблем с тишиной, никаких с порядком, я и брат, мы — близнецы, студенты-медики. Быстро отходим, здесь не так далеко, — оправдывается полосатый шарфик, ничего, что мы пешком? Конечно, конечно, я согласна вообще на все, доползу и на коленках, отдельное жилье необходимо, немедленно. Заворачиваем во двор, хороший тихий двор, а пусть бы и не тихий.

Заходим в квартиру, в коридоре на стульчике дожидается маму тихий мальчик, несмело радуется, мы проходим чуть в глубь — вот комната, квадратная и угловая. Она может быть нашей уже с этой минуты, я мгновенно вбираю в себя и эти светло-серые обои, и книжные стеллажи до потолка, и превосходный диван, и темно-красный ковер с каким-то мелким узором. Достаю из внутреннего кармана приготовленные деньги, протягиваю их приятной молодой женщине, что-то такое на моих щеках — слеза.

* * *

— Мария, о каком цвете лица ты вообще можешь говорить, если не спишь ночью? — осведомился у жены умник Петров, — мезотерапия, ботокс… Просто в твоем возрасте нельзя позволять себе излишеств, ни в чем. Только режим и умеренность. Немедленно ложись — времени час ночи. Четверть второго. А ты, — Петров быстро-быстро поразмахивал правой рукой вблизи Машиного носа, — а ты ведь обкурилась здесь. Даже окно не открыла! Уже научилась обходиться без кислорода, дорогая? Не дашь мастер-класс при случае? Для дальнейшей жизни с тобой мне бы это здорово пригодилось.

Умник Петров все-таки чувствовал ответственность за нелюбимую жену и периодически пытался ее немного улучшить.

— Милый, — попыталась беззаботно промурлыкать охрипшая от многовыкуренного Маша. Она откашлялась и просюсюкала опять не своим голосом, не своими словами: — Я почти сплю. Ты иди, золотце, ложись в кроваточку, закрывай глазки, а я сейчас подойду. Что-то зачиталась немножко…

— Ты хоть бы какую книжицу рядом положила, для правдоподобия, общество книголюбов. Хоть бы у сыночка заняла его любимый роман «Убить эмо»[20] рассмеялся ей в лицо муж. — Или мы решили перечитать предупреждения Минздравсоцразвития России о никотиновой зависимости ровно миллиард раз, для окончательной ясности?

— Или нет, — умник Петров театрально поднес ультрамариновую пачку «Pall Mall» поближе к глазам, чертова близорукость продолжала прогрессировать, надо заняться, в конце концов, выписать новые очки.—

Ага, ага, за-чи-та-лась. — Далее он продекламировал на манер японских танков: — Табак, который разбудило солнце! мягкий, насыщенный вкус!

Маша промолчала. К тому, что муж один раз поставил себе целью воспитать из нее особо гармоничную личность и теперь будет воспитывать до посинения, она давно привыкла. И даже уже и не относилась как к неизбежному злу — вообще никак не относилась. Иногда веселилась, если смешно.

— Да, Мария, раз все мы здесь сегодня собрались, может быть, расскажешь, что там с драгоценным Бобочкой опять произошло? — Муж бесшумно опустился на ярко-малиновый хитро выгнутый кухонный стул, мельком обратив внимание, что в этот раз садится на смелый образчик коллекции «Стерео» от прогрессивного дизайнера Луки Никетто. Мебель в доме жила разномастной и большой компанией, причудливо сочетаясь, а чаще не сочетаясь друг с другом.

— Петров. Такая неприятность, — умеренно прокомментировала Маша события дня, завладев «Pall Маll»-ом и пытаясь тайно закурить, не вызвав неудовольствия семьи, устроившейся на малиновом брендовом стуле, — такая неприятность. В общем, случайно отравился его любовник, как бы тебе лучше пояснить, и он сейчас в коме, интенсивная терапия, вот как-то так… — Маша глубоко затянулась, и еще раз, и еще. — Да, — вспомнила она, — это не просто любовник. Это дядя Федор. Помнишь дядю Федора?

— Помню дядю Федора, — не удивился умник Петров, — чудесно помню… Случайно отравился, говоришь, Машенька?

Имя Машенька в устах супруга не сулило ничего приятного. Маша должна была называться «Мария», а в особо нежные минуты «Мария Ильинична», по-ленински. «Давно не было таких минут, кстати», — подумала Маша. Она уже знала, что сейчас услышит.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — предсказуемо осведомился муж специальным тоном педагога — утомленного, но доброжелательного.

Маша вздохнула. Рассказывать она ничего не хотела. Запел на подоконнике мобильник.

— Кто это звонит в такое время? — озадаченно спросил сам себя умник Петров и взял в руки телефон. Ответил. Послушал несколько минут, молча. Посмотрел на жену. — Собирайся, — только и сказал, — а я вызову такси.

— Куда? — просипела Маша. — Куда?

Человек, худо-бедно читающий по-русски, если не догадался, куда мчат в ночи по-своему несчастливые члены этого несчастливого семейства, то, значит, так тому и быть.

* * *

— Ну, в общем, договорились? — Юля легонько подтолкнула в спину высокую девочку, тонкую как игла, очень недовольную. — Ты посидишь здесь. Как тебя представить ребенку?..

— Ну можешь меня назвать дядей Петей. Можешь— Елпидифором. Можешь — Альварой Торой Вегой. — Боб протянул девочке руку. — А вообще, все друзья уже много лет зовут меня Боб, и ты тоже меня так зови, хорошо?

— Да мне как-то сугубо по барабану, — схамила очень недовольная девочка. — Елпидифором было бы прикольнее… Я — Таня, мама вам, наверное, уже раз десять сказала. Или там пятнадцать.

— Все-все, — заторопилась Юля, — я поехала, Боб, все разузнаю на месте… приеду, расскажу… видишь как повезло, что там дежурит сейчас Лорка Тюленева…

Лорка Тюленева была врач-реаниматолог, безжалостно изгнанный Корейчиком «по собственному желанию», за небывало активную личную и особенно половую жизнь.

Хлопнула дверь. Девочка Таня потопала на месте, как бы выполняя солдатскую команду: «Стой, раз-два». Сняла черную вязаную шапку, «виллевалка» — вспомнил Боб. Немного потерла рукой в кружевных перчатках с обрезанными пальцами глаз, заштрихованный вокруг черным карандашом. Помотала головой. Длинные волосы взлетели темной волной над черной кожаной курткой и вернулись на место. Многочисленные колечки в ушах не зазвенели по причине отсутствия пригодных для этого деталей, колечко в носу по своей идее было совершенно не колечком, а гвоздиком и звенеть тоже не умело.

Боб улыбнулся:

— Привет, Таня, проходи. — Боб не мог даже приблизительно припомнить, когда общался с кем-нибудь моложе двадцати пяти лет. — Может быть, ты есть хочешь?

— А если хочу? — Таня сбросила здоровенные ботинки и прошлепала в глубь квартиры. — Ты мне, что ли, дашь? Супа «Роллтон» разведешь? Смеси «Малыш» наведешь?

— Понимаешь, дело в том, что я несколько дней провел вне дома, — охарактеризовал Боб свое пребывание под эгидой красного креста и полумесяца, — и сам не вполне уверен в продовольственных запасах. Посмотрим вместе? Что-нибудь приготовим.

— Прикольно, — отозвалась Таня, держась обеими руками за длинную полупрозрачную густо-фиолетовую юбку, — прикольно… Это, пусть будут только ни фига не пельмени! Ненавижу вареное тесто. Мама обычно велит мне вытащить из морозильника и разогреть в микроволновке пиццу. Или лазанью. Что тоже не фонтан.

Мягко ступая, вошла великолепная Наташа. Девочка ей не понравилась раз в пятьдесят больше, чем предыдущая гостья. Наташа немного знала подростков и не могла про них сказать ничего хорошего. Таня обрадовалась кошке, произнесла обычные: «кис-кис-кис» и «какой хороший ко-о-отик!». Наташа презрительно фыркнула и выгнула спинку. Котик! До чего глупы эти люди. Каждому минимально мыслящему существу ясно, что она — кошка.

Боб подошел к музыкальному центру. Распахнул удобный шкаф-хранилище для дисков. Ага. Сейчас. Все-таки какой молодец дядя Федор, заставил сделать классификатор и карту музыкальной коллекции. Нужные диски для девочки в черном и с пандовским оформлением глаз нашлись мгновенно. Надо только сделать потише. Лояльные соседи не увлекались панк-роком.

Наташа тоже. Не имея возможности закрыть изящные ушки лапами, она демонстративно вышла из комнаты, наградив хозяина убийственным взглядом. «Как это все неутонченно, неинтеллигентно, — расстроенно думала кошка, — не имею ни малейшего желания присутствовать…»

— Ввва-ау-у! — Таня с большим удивлением посмотрела на Боба. — HIM?!

— «Я вчера услышал Хим. Лучше был бы я глухим», — улыбнулся он, — народное творчество.

— Супер, — одобрила Таня, — да ты просто супер, разбираешься… Стремно даже, что ты с мамой учился. Она-то уже голимый пенс. Обычно начинает дикий ор, если я включаю свою музыку: типа, кончай базарить, у меня голова болит, — как это у нее голова за минуту успевает заболеть? Нос до сих пор мне простить не может. И язык. Что проколола. Ноет и ноет.

— Есть такой анекдот про Моисея, пожаловавшегося на свой народ Богу. Господь ответил просто: «Нет у меня для тебя другого народа», — проговорил Боб, направляясь на кухню. — Неприлично жаловаться на собственную мать, и потом — ты вроде бы с ног валилась от голода?

— Валилась-валилась. — Таня сняла куртку и осталась в тюлевой черной майке, лихо оседлала барный табурет и слегка повращалась на нем. — Упс! люто! а я кручусь! — Сделала оборот. — Привет! — Еще оборот. — При-и-ивет!.. Нет, мама моя еще ничего, — успокоила она Боба, немного подумав, — бывает вообще полный атас, я вот недавно на улице подслушала… Маленький пацан спрашивает свою бабушку, что ли, тетку лет пятидесяти в берете из блестящего говна: что такое колодец? А она ему и говорит: колодец — это колодец. А дерево — это дерево.

Боб тем временем раскочегарил большую пятиконфорочную плиту, стоящую «островом» посреди кухни, поставил на сильный огонь глубокую сковородку-вок, налил масла. Подождал с минуту. Вытащил из холодильного гиганта тонко нарезанные овощи, кусочки курицы и свинины. Бутыль замысловатой формы, по виду — с соусом. Девочка с живым интересом смотрела за приготовлением.

— Таня, включи чайник, будь добра! — попросил Боб, закидывая в кипящее масло приготовленные ингредиенты.

— Чайник, ау! — позвала Таня, отправившись на поиски. — Где ты есть?.. А вот этот твой Федор тоже небось прикольный дядька? — через несколько минут с полным мяса ртом пробормотала она. — Да?

— Федор — очень прикольный дядька, — согласился Боб, помешивая черный чай в кружке, крепкий и сладкий.

— А можно я спрошу? Ты не обидишься? — Таня солидно сдобрила содержимое своей тарелки соусом из замысловатой бутыли. — О-о-о-о, острый какой! Острый! А вот вы с ним познакомились, да, с Федором твоим, и что, прямо сразу поняли, — девочка быстро пожевала, чтобы не говорить о важном с набитым ртом, — сразу, говорю, поняли, что типа любите друг друга и все такое? Ничего, что я спросила?

— Хороший вопрос, — успокоил Боб, — мне нравится. Мы вместе учились когда-то, и с твоей мамой тоже. Дядя Федор одно время очень любил Таню — мою сестру. Таня погибла, и у нас с Федором остались только мы с Федором и немножко Тани — во мне. Сразу после… после событий мы уехали, я даже не спрашивал — куда. Оказалось — в Питер, там были какие-то Федоровы друзья, большая квартира, настоящий скит, нас приютили. Я не знал, сколько человек там обитает вообще, и кто именно придет вечером. Стали как-то жить. Сколько-то времени, долго, мы не разговаривали вообще, я не мог. Федор нашел работу. Носился со мной. Я стал называть его Курица — так он меня опекал, просто высиживал. Человек — страшная скотина, он хочет быть счастливым, несмотря ни на что…

Таня напряженно внимала, положив подбородок на сцепленные в замок руки с ногтями черного лака.

Боб подумал, что давно у него не было такой заинтересованной слушательницы.

— Ты знаешь, трудно это объяснить, до единения с ним я очень долго жил как в стеклянной банке. Причем это была темная банка. Примерял оболочку терминатора. Разучился испытывать сильные эмоции. Как будто бы они не могли прорваться через эти железные доспехи, понимаешь? А с Федькой я… Научился чувствовать снова.

Таня молчала. Верила.

* * *

Юля с размаху плюхнулась на продавленное клетчатое кресло в ординаторской отделения интенсивной терапии. Ноги болели нестерпимо. «Люто», — как бы сказала андеграундная дочь.

Вот так всегда — выбираешь прелестные туфли, вкладываешь туда утром единственные ноги, да еще со свежим педикюром, да еще с шанелевским лаком «Черная вишня», а достаешь под вечер чуть не окровавленные обрубки.

«Бинтование ног у китайских девочек, — вспомнила Юля, — было призвано сконструировать идеальную по форме ступню, так называемую „волшебную лилию“, не длиннее семи сантиметров. Китайским девочкам повезло меньше, — подумав, согласилась Юля сама с собой, — но мне необходимо пошевелить пальцами ног, просто убедиться, что это еще возможно в принципе… — Она, воровато оглянувшись, сбросила туфли и неуместно хихикнула от радости освобождения. — Ой. Простите».

Лорка Тюленева, секс-идол подрастающего поколения студентов-медиков да и всех остальных категорий мужчин, иногда и женщин, была себе верна и более всего напоминала порноверсию развеселой медсестры Медуницы из «Незнайки в цветочном городе». Вечную конкурентку доктора Пилюлькина. В настоящий момент Лорка сварливо переругивалась с полноватой приземистой коллегой:

— Галь!.. Ну и что ты заварила? Это вот чай, по-твоему? Я, по-твоему, такое пойло пить должна? Моча молодого поросенка… — Лора картинно выплеснула светло-соломенную жидкость в фаянсовую угловую раковину и приступила к созданию новой порции. Обиженная Галя покинула поле боя, хлопнув дверью.

— Ну что я тебе могу сказать, — обратилась Лорка к Юле, усевшись с чашкой напротив и волнующе возложив одну красивую ногу на другую красивую ногу, — пока плоховато дело с твоим товарищем. Почки почти не пашут. Обычное дело при экзогенных интоксикациях такого рода. Анурия, он на диализе, естественно… Посмотрим, куда повернет. Посмотрим. Сама понимаешь. Смертельная доза двадцать миллилитров. А сколько он выкушал? Да вот почти столько и… Кому-то сильно не угодил парниша… хорошо траванули, говорю. Ты тут денег приволокла, — Лорка презрительно покосилась на выдвижной ящик письменного стола, куда минутами раньше стряхнула плотную пачку, — денег — это хорошшшо-о-о… Но я ведь не волшебник. Мы с тобой только учились на волшебников…

— Сделать хотел грозу, а получил — козу, розовую козу, с желтою полосой… — задумчиво проговорила Юля. — Муж просто зациклен был на идее свежего воздуха, такая у него сделалась идея в прошлом году. — И уточнила, вспомнив недавние события с участием Абрахама Маслоу: — Уже бывший, наверное, муж.

— Да-а-а-а?! — с восторгом прокричала Лорка, очень любившая перипетии в жизни подруг. — Бывший?! Твой Витечка?! Расскажи-и-и!!!

— Да что тут рассказывать-то, — передернула плечами Юля, процитировав любимого Довлатова: — Подумаешь, какая «Сага о Форсайтах»… Забрал свои многочисленные портки и ушел. Самоактуализироваться по Абрахаму Маслоу. Я даже не успела как следует осознать это. Тут всякие иные события… С почти смертельными дозами. Не до мужа, тем более почти бывшего.

— Так, значит, — с большим удовлетворением констатировала Лорка, — ты теперь несчастная женщина. Брошенная. Выть будешь? На пороге? А что там за баба?

На этот актуальнейший вопрос современности Юле отвечать было нечего, да и не пришлось.

В ее кармане телефон пропел голосом Цоя: «Я смотрю в чужое небо из чужого окна и не вижу ни одной зна-а-а-акомой звезды, я ходил по всем дорогам и туда и сюда, оглянулся и не смог разглядеть следы, но, если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сего-о-о-одняшний день, и билет на самолет с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле-е-е-е лишь тень…» Традиционно прослушав ровно до этого места, Юля наконец сказала телефону свое: «Ал-ло».

Окончив разговор, она с явным сожалением надела почти удобные туфли и с криками боли поднялась с клетчатого кресла. Поискала глазами плащ. Ах, вот он — украшает чей-то рабочий стол, поверх нагромождений историй болезни на плохой, желтоватой бумаге.

— Сумасшествие, — пожаловалась она Лорке. — Не видишь людей примерно сто пятьдесят лет, а хотя бы и двести, а можно и вообще — пятьсот, и все ничего. А тут в один момент все появляются — оппппа! — упитанная красотка с вечно крашенными и кудрявыми патлами, ее обожаемый муженек в клешеных джинсах и идиотских очках и еще один красавчик, который вообще, определенно — вообще, плюс полутруп на диализе, который любовь всей его жизни и твой причем однокурсник тоже, а как же, и он же был без ума от Таньки, которой нет, но почему-то позволяет себя травить ядами в дорогом виски, и что самое-самое приятное — все от тебя чего-то хотят, да что там «чего-то», все от тебя хотят всего и сразу. Реальной помощи, абстрактного внимания к его идиотским проблемам, а по сути — всем надо благ, благ, а кому не надо благ? У тебя вообще полный пиздец: муж ушел к Абрахаму Маслоу, дочь пишет трактат на тему «Мои Страдания, или Как прорваться через скорбную юдоль»…

— Юля, — спокойно произнесла Лора, — если ты сейчас так здорово беседовала со мной, то я ничего не поняла. Если с кем-то другим, то его тут все равно нет и тебя не услышали. Ну а если сама с собой — то, пожалуй, лучше разговаривать про себя, внутренним голосом.

— Да, действительно, это — лучше, — согласилась Юля, выходя из ординаторской, — спасибо, Лор, большущее, я тебе еще позвоню…

— В колокол, — меланхолично добавила Лорка.

С уходом подруги ей стало скучно. Душа требовала ярких событий, интересных происшествий — и уж никак не околотехнично оборудованных реанимационных коек скучных пациентов-бедолаг. Лора вытянула вперед для рассмотрения свою левую блескучую ногу. Подвигала ей. Созерцание собственных безупречных конечностей всегда ее немного успокаивало.

Русскоговорящий читатель еще встретится с красавицей Лорой и далее, правда, ненадолго.

Но скоро.

Bis dat qui cito dat.[21]

Из дневника мертвой девочки

Абсолютно ничего не понимаю, брат наотрез отказывается переезжать в квадратную угловую комнату, уже оплаченную мною на месяц вперед, согласно устному договору с приятной молодой женщиной. Односложно отвечает, что предпочитает оставаться в общежитии.

Мы всегда представляли с братом отдельный социум, непроницаемый для других, и я не могу вместить в свою голову мысль, что сейчас это не так, что ему важны какие-то люди еще. Рисую себе страшные картины, потому что если, потому что если… Такие мысли вымораживают меня, я умираю по частям. Начинаю с кончиков пальцев, приятно немеют, руки-ноги, колени-бедра, на ресницах слезы превращаются в лед, в снег, в синий-синий иней…

Так, хватит, это неконструктивно.

Надо перестать играть в Умную Эльзу, залившуюся однажды горькими слезами: «Вот женится на мне Ханс, родится у нас ребенок, подрастет он немного, и пошлем мы его однажды в погреб за пивом, а как он в погреб спустится, мотыга вдруг упадет ему на голову и убьет его, бедненького!»

Пусть все складывается пока неудачно, но я скоро развяжусь уже с этим неприятным, докучным делом и вплотную займусь братом. Я не допускаю мысли, что могу ошибаться относительно него.

Я знаю, что ему нужна моя помощь. Плачу, откуда-то взялось много слез.

Ф. пытается что-то сказать, утешить? резко и даже грубо отталкиваю его, зачем мне его слова. Его утешения.

Плачу, остановиться не могу.

* * *

Витечка стоит на пустой и темной Набережной, не сезон, еще высокая черная вода плещется у самых гранитных плит, черные воды Стикса, лодочник Харон, сколько там стоила переправа, полпенса?

Еще не открыты прибрежные кафе, еще столики не выдвинуты к самой кромке воды, чтобы быть ближе к танцующей на волнах солнечной дорожке.

Еще не приезжают сюда культурно отдохнуть «нормальные пацаны» из пролетарских районов с пятилитровыми баклажками пива, их боевые подруги с кряжистыми ногами под короткими джинсовыми юбками.

Еще не встречаются здесь, у чугунной извитой ограды друг с другом красивые дамы с гладкими прическами, спокойными голосами, не выпивают свои клубничные «дайкири» или иные коктейли по выбору, не разговаривают о сочинениях Оскара Уайльда, молодой спарже, серийных убийствах и ценах на нефть.

Весенний ветер приятно хладит разгоряченное Витечкино лицо, навязчиво пахнет какой-то хищной молодой зеленью и тихо, очень тихо.

Детская площадка пуста, мелкие орущие человечки в сопровождении скучающих взрослых бывают здесь днем. Рисуют смешные рисунки на асфальте, катают яркие машинки и игрушечные коляски с резиновыми младенцами.

А сейчас ночь — Витечка смотрит на часы, часы — тоже статусная вещь, Patek Philippe. Да, ночь.

Лидия уже дома, наполняет тонкостенный бокал сухим вином насыщенного рубинового цвета, аккуратно промакивает полотняной салфеткой края, подносит к губам, отпивает маленькими глотками, будто откусывает шоколадную конфету. Дикобраз сейчас недоступен как абонент, как муж он недоступен уже давно. Лидия допивает вино залпом и тянется ухоженной рукой к бутылке еще.

Телефон в кармане содрогается и издает звуки.

Витечка вовсе не удивлен звонку с легко запоминающегося номера — молярный объем любого газа при нормальных условиях. Он даже рад. Не в его правилах откладывать выполнение решения, и страусиная политика — тоже не в его правилах.

Сейчас поедет, только сделает то, для чего, собственно, и стоит здесь, на пустой и темной Набережной.

Витечка подходит к парапету вплотную, плещется черная вода, приятный, успокаивающий звук, он спокоен и так. Достает альтернативный телефон.

Бросает вниз.

Концы в воду.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Новейшие мантры

Помнишь, мон амур, ты рассказывал, что в школьном детстве зачитывался Алексиным? В какой-то из его повестей, вот и вспомнил, «Дневник жениха», главная героиня постоянно успокаивающе повторяет, к месту и не к месту: «Никакого трагизма! Никакого трагизма».

С некоторых пор это и моя мантра. Никакого трагизма, говорю я себе, представляя тебя на этом жутком космическом ложе, опутанного трубками, датчиками, проводами или что там еще такое есть, черт-те что, твою кровь очищает один сложный агрегат, твоими легкими прикидывается второй, не менее сложный, а ты где-то в другом месте, вне сознания… В областях иных потребностей. И где же ты, где, скажите мне кто-нибудь, намекните хоть, я тоже буду там, скоро.

Никакого трагизма, говорю я себе, чтобы не разбить свое самодовольное лицо идиота об угол нового письменного стола, превосходный стол, здесь было бы удобно разбить лицо, я примеривался.

Виноват-то я. «Даниэль», тварь зеленую, надо было выхлебать мне.

Несколько раз, задавая себе по кругу один и тот же вопрос: что помешало мне, полному придурку, выжрать его в одно придурочное рыло? Трогательная забота о печени, особенно о левой ее доле? Или меня беспокоила более правая доля?

Это ведь мне сейчас надо лежать на жутком космическом ложе, обнимаясь с проводами, целуясь с ИВЛ, щедро предоставляя весь объем своей крови вампирским челюстям гемодиализного аппарата. Я бы со счастьем поменялся в эту же секунду местами с тобой, пусть ты бы проведывал меня через стекло в отделении, переминаясь с ноги на ногу в накинутом на плечи белом халате, рассовывая сотни по карманам медсестер.

Или не проведывал.

Обещаю тебе найти Того, Кто Это Сделал, и быстро.

Человека, что подошел к моей тумбочке, открыл «Джека Даниэля», щедро плеснул туда растворителя и завинтил пробку.

Вариантов не так уж и много. Если точнее, то их — четыре.

Два мальчика.

Две девочки — движение вспять на почти два десятилетия. Наше с тобой прошлое.

Я готов.

Один взгляд назад. Осень 1990 года

Черная голова уже много недель знает, каким будет этот день. Накануне она планирует не поздно отправиться ко сну, чтобы встать умеренно рано, при этом хорошо выспаться и иметь свежий, а лучше цветущий, вид. С расписанием занятий очень везет — две малосущественные лекции можно и пропустить, в крайнем случае — позднее переписать у сотоварищей, ничего, справится, а лабораторные по общей микробиологии она предусмотрительно отработала с параллельным потоком.

Во избежание.

Черная голова предполагает таким образом радостно выпроводить в институт свою малорадостную и безмолвную соседку — средне-русую голову, заполучить комнату в единоличное пользование, пусть на пару часов — с паршивой овцы хоть шерсти клок, и проделать массу необходимых вещей: наложить последовательно три маски на лицо (очищающую, питательную и тонизирующую), одну — укрепляющую — на волосы, напалмом выжечь лишнюю растительность на ногах, максимально усовершенствовать педикюр, маникюр, ну и по мелочи — накраситься, выпить чаю, может быть, кофе, настраиваясь на Важное Дело. Нарядиться. Продуманный комплект одежды из одолженного у белой головы короткого вязаного финского платья в диагональную полоску и темно-фиолетовых легинсов нетерпеливо дожидается, разложенный на недействующем — сломана ножка — стуле.

Но с самого утра все идет, как изящно выражается грубая белая голова, «через жопу». Просыпается черная голова не от улыбающихся лучей рассветного солнца, нежно ласкающих ее смеженные веки, не от дуновения горьковатого, полного воспоминаний о свежесожженных листьях ветерка в приоткрытую форточку и даже не от ненавистного пения желто-розового китайского будильника. Черная просыпается от омерзительных звуков рвоты. Если она и может представить себе худший способ пробудиться, то явно затруднится его обозначить в этот момент. Звуки производит средне-русая голова, свесив голову с кровати. Не обходится и без известной ароматической составляющей.

— Эй! — от всей души возмущается черная голова. — Ну ты даешь! Вроде и не пила вчера! Чего до горшка не донесла!

— Не ус-пе-ла, — между тошнотными пароксизмами отзывается средне-русая.

— Да ну… — расстраивается черная, усаживаясь на кровати, — ну что за такое… Ну где-то видано — с утра заблевать всю комнату…

— Прости, — средне-русая поднимает покрасневшее лицо, неэстетично утирает одной ладонью рот, а другой — слезящиеся покрасневшие глаза, — я сейчас уберу все это. Ты мне лучше скажи, почему на двадцать второй неделе этот дурацкий токсикоз начался?

— Это какие такие двадцать две недели? — пугается черная голова и пытается с головой закрыться одеялом — хорошее шерстяное одеяло, мама дарила на шестнадцатилетие. — Это какой такой дурацкий токсикоз? Кто-то беременный?

— Угадай с трех раз, — предлагает средне-русая, несколько раз громко икая, — кто.

— Ой, мамочки, — почти плачет черная, — ну только не сегодня, ну почему сегодня?! Я этого дня три месяца ждала! Таня! Давай ты мне завтра все расскажешь, а? Один день, а? Та-а-анечка! Сейчас уже день-то ничего не решит, ведь да? Ничего страшного, в принципе. Ну забеременела, с кем не бывает, хочешь — родим, не хочешь — как хочешь… У меня сегодня еще туча дел, и я буду дергаться, как свинья на веревке, а вот за-а-а-автра!.. Мы с тобой ка-а-ак сядем! Ка-а-а-ак все решим!

Средне-русая голова неловко, как бы оберегая встревоженный желудок, сползает с кровати. Идет вынимать необходимое для уборки ведро. Черная напряженно разглядывает подругину фигуру, когда-то стройную, но уже чуть ли не год порядочно расплывшуюся. Не заметив никаких визуальных изменений, она все-таки уточняет:

— Танька, а ты уверена вообще?.. Ты у доктора была? Может, это что-то другое? Кишечный грипп?

— Да, — соглашается средне-русая, ползая по полу на коленках и активно орудуя тряпкой, — это, безусловно, грипп. Только он вовсю шевелится, толкается ножками и двигает ручками. Новый штамм вируса. Он же мутирует постоянно.

— Двигается, — с оттенком ужаса произносит черная голова, — ужас какой — двигается…

Но вот проходит какое-то время, недолгое, полы чистейше отмыты средне-русой головой даже и с применением хлорсодержащей «Белизны», тряпка выстирана, тщательно выжата и отдыхает, распластанная, у порога. Горьковатый ветерок, полный воспоминаний о свежесожженных листьях, своевольничает на столе, листая конспекты, учебники и цветной картеровский атлас по гистологии. Средне-русая голова убедительно отказывается от завтрака, стошнив еще раз — уже в заблаговременно приготовленный и заботливо подставленный пакетик, и все-таки оправляется на лекции. Причесывает перед зеркалом прекрасные среднерусые волосы, густые и длинные, ниже пояса, редкий природный оттенок — на красно-синих пачках немецкой краски «Лондаколор» он называется «Лесной орех», надевает излюбленную бесформенную хламиду цвета пионерского галстука, напоминающую сценические одежды Аллы Пугачевой. Надевает пальто из серой плащовки, подарок внукам от кишиневской бабушки к новому учебному году, брат получил однотипную куртку, тоже — серую. Надевает черный берет радистки Кэт. С надеждой оглянувшись на пристально изучающую свой нос в увеличивающее зеркало черную голову — позовет остаться? поуговаривает выпить чаю, с сахаром и лимоном?

Но черная голова с нетерпеливым ожиданием машет рукой: пока-пока, она хочет, наконец, остаться одна, кроме всего прочего совершенно необходимо проштудировать пару глав в переводной французской книге «Современное искусство любви», а при подруге это сделать невозможно. Опустив плечи, как будто на них возложили, например, Плутон, который еще пока — полноценная планета, средне-русая голова выступает в коридор. Черная в два прыжка оказывается у двери — крак-крак, поворот ключа, черная тоже имеет право на личную жизнь. Не только тайно беременные соседки по комнате.

Черной голове даже не пришло в голову, что за стенкой тайно беременная соседка по комнате присела на корточки и заплакала, очень тихо, чтобы неслышно. Средне-русой голове кажется, что она падает в минус бесконечность, не зацепиться ни за корень, ни за выступ, ни за пролетающее мимо случайное небесное тело. Никто ей не скажет, что кошки приземляются всегда на все четыре лапы, и даже если не на все свои четыре лапы, то у них — девять жизней.

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Лучше поздно, говоришь, чем еще позднее?

У меня сейчас есть время, дорогая моя Курица, пока наши однокашники в компании Того, Кто Это Сделал, едут в ночи по настойчивому приглашению сюда, в наш дом. В надежде собраться с мыслями и хоть сколько-нибудь успокоиться, я разговариваю с тобой. Ты меня слышишь?

Я не рассказывал тебе этого раньше. Потому что я боялся. И сейчас боюсь.

Ведь ты, мон амур, — на манер своего сегодняшнего (верю, что очень временного) помощника, Искусственной Почки, — берешь меня целиком, ржаво-коричневого и отвратительного, пропускаешь через себя, фильтруя с помощью замысловатых обратных осмосов[22] всего такого, а возвращаешь — уже очищенного и нефритово-зеленого, всего из себя прекрасного, освобожденного от токсинов.

У меня невероятно много недостатков, не нафильтруешься. Только ты их не замечаешь. И принимаешь меня всего — ржавокоричневым и отвратительным.

Начну этот рассказ — он мгновенно разломает напрочь, взорвет изнутри всю систему фильтрации.

Да что там фильтрации. О чем я? Ложь в течение двадцати лет? М-да. М-да.

Ладно, потихоньку приступаю. Спасибо тебе.

* * *

Наташа была неприятно удивлена количеством ночных гостей. Ночь — это время кошек, никак не людей. Возмущенно фыркнув и обрамив себя пышным черно-белым хвостом, она с неудовольствием наблюдала за разворачивающимися событиями. Четыре фигуры перед ней, четыре — трое незнакомцев плюс Хозяин.

Вот он, Хозяин, черные волосы зачесаны назад, красивый профиль, взгляд поверх голов, руки заложены за спину, знакомая, устойчивая поза. Чувствуется, что его голова чем-то основательно занята, но законы гостеприимства — это святое. Чуть помедлив с ответом, он адресовал выдержанную реплику высокому мужчине в круглых очочках, застывшему возле шкафа-витрины:

— Это советские водолазные часы — самые крупные наручные часы, которые мне довелось встретить.

Высокий, значит, мужчина, длинноватые волосы, светлые полукудри, круглые очочки, золотая оправа, смешная старомодная одежда — клешеные джинсы, лиловая рубашка с вышивкой и огромным воротником, почему-то расстегнутые манжеты — похож на какого-то певца, Наташа не смогла дифференцировать. Полукудрявый нерешительно переминался с ноги на ногу. Время от времени он некстати улыбался — своим мыслям.

Нелепый очкарик, большой обманщик.

— А говорят, что они все из себя радиоактивные? Врут, суки?

Мощно высказался второй мужчина, человек с абсолютно лысой, сияющей головой, массивной цепочкой на загорелой (солярий?) шее, странно узковатыми глазами и солидными неприятностями. На нем черная футболка с принтом: «В Интернете никто не узнает, что ты — @», белые джинсы, твидовый пиджак, Наташа знает, сколько стоит этот добротный casual, немало стоит этот добротный casual. Надпись на футболке ей неприятна, напоминает о пакостном существе — соседском псе с плебейской кличкой Полкан.

«не ожидал застать здесь общий сбор, просто встреча старых друзей, сколько-то лет спустя, чепуха,

чепуха, бред, бред устойчивое состояние атома — состояние, которое характеризуется минимальной энергией иногда информация, полученная в институте, может быть полезна буду проявлять минимум энергии»

Хозяин открыл витрину, достал что-то, протянул черной футболке с @. Наташе не видно — что именно, но поскольку речь шла о водолазных часах…

— Не врут, не врут. Циферблат видишь? Передняя часть покрыта черной краской, а вот эти ярко-желтые светящиеся цифры — радиевые. Счетчик Гейгера зашкаливает.

— Ага, — криво улыбнулся лысый, — ага. Мне нравится этот подход. Творческий. Просто акция по уничтожению водолазов? А то слишком их развелось… Сколько можно. Водолазы и водолазы.

— Рано радуешься, — нервно отреагировал очкарик в танце, — носить такие часы прямо на руке из-за их размеров невозможно, разве что тебе в голову придет, а на водолазном скафандре циферблат направлен наружу, тело — в безопасности…

Наташа обратила царственный взор чуть левее и вниз.

Единственная женщина в компании неловко устроилась на непригодной для сидения антикварной козетке. Она слишком ярко накрашена, даже для вечера, рыжие волосы завитым бронзовеющим багетом окружают круглое лицо, цветом напоминающее лососиное филе, вот повернула голову, холодно блестит в длинной мочке неплохой бриллиант.

Крепкие ее ноги предусмотрительно растопырены, чтобы с позором не свалиться, крепкие ее пальцы сжаты до белизны и вцепились в козеткин бок, пока держится. На коленях золотистый мобильный телефон, украшенный каким-то детским брелоком в виде поросенка в натуральную величину.

«Несчастливая, какая она несчастливая», — подумала Наташа.

Странный костюм, вроде бы спортивный, но не очень, и явно ей тесноватый, маловатый. И вообще. Спортивные костюмы предназначены для занятий спортом. Непохоже, чтобы рыжая рванула сейчас с низкого старта или отправилась в заплыв на байдарках и каноэ.

Наташа понимала, что ночное мероприятие важно для Хозяина, и хотела, конечно, быть ему полезной.

Но посторонних людей она недолюбливала, особенно несчастливых женщин.

Несчастливые женщины превращают пространство вокруг себя в вакуум.

— Приятно понаблюдать за интеллигентными людьми! — шумно восхитилась бриллиантовая. — Время ночь, но ничего страшного, они собрались, ведут светские беседы про водолазов…

— Твоя реплика абсолютно неуместна, — огрызнулся смешной очкарик, — как всегда.

«предсказуема и вульгарна и когда же начало обязательной программы?»

Из дневника мертвой девочки

Странные ощущения, я думаю, какому-нибудь специалисту по клиническим депрессиям было бы интересно. Доброму доктору Айболиту от психиатрии. Теперь не только мир существует у меня в двух вариациях, но и мозг мой работает двумя половинами, совершенно автономно. Какая-то из половин, пусть левая, только и способна, что ожидать, когда пройдет время. Подчинись я полностью ей, не открыла бы глаза, не поднялась бы утром с кровати, не оделась, не умылась, рассматривала бы обратным зрением себя внутри и вылизывала соленые лужи, скапливающиеся за ушами, — если лежать на спине, слезы текут по вискам. Но бравая-правая половина велит мне опускать отекшие ноги на пол, переставлять их, имитировать какую-то деятельность в комнате, садиться за стол и работать. Работать над Планом.

А еще я ем. Покупаю в круглосуточном киоске напротив административного корпуса института плитку шоколада «Любимый», хороший молочный шоколад, пока добираюсь до лекционного зала, «Любимый» уже съеден. В перерыве между парами я пойду к киоску снова, приятно вновь заполучить «Любимого».

Утром съедаю совершенно не девичью утреннюю еду: какие-нибудь макароны с сосисками, если, конечно, удается эти самые сосиски купить по талонам на колбасные изделия. Соседка по комнате нежно называет мой завтрак «новоорлеанским», она без ума от дурацких «Унесенных ветром», я абсолютно согласна с Маргарет Митчелл, возмущенной сравнением со своей героиней: «Скарлетт проститутка, я — нет»!

* * *

Немелодичное блямканье домофона. Любопытная Наташа выгнулась и увидела уже знакомую, быстроглазую женщину с забавными разноцветными волосами и в неудобных узких туфлях. Она взбиралась по лестнице, хромая на обе ноги, со стонами и длительными паузами для восстановления дыхания. Туфли с ненавистью сняла у самого порога, отпихнула ногой. Сняла плащ-колокольчик.

— Без изменений, — тихо сообщила она взметнувшемуся Хозяину.

— А, Витечка, — тепло поздоровалась с лысым, — как Абрахам Маслоу? Все ли у него в порядке?

Витечка сморщился.

— Предлагаю пройти в гостиную, — обратился ко всем Хозяин. — Здесь негде присесть, к сожалению, одно канапе…

— Ага, канапе, — сказал лысый и смешно подмигнул.

Сам себе.

— Это вот эту скользкую дрянь ты так красиво называешь? — взвизгнула рыжая. — Это не канапе, горка какая-то. Ледяная. Дайте мне санки.

— Настоящий конский волос, — сдержанно пояснил Хозяин.

Гостиная комната находилась недалеко, за углом, и мало была похожа на гостиную комнату. Так одинаково, по крайне мере, говорили Наташе разные люди, оказывающиеся здесь в разное время.

Скорее можно было представить себя в небольшой кофейне: низкие-низкие квадратные столики темного дерева, низкие-низкие кожаные диванчики, удобные кресла, ворсистый ковер, настоящий камин. Рядом дровница, аккуратные, чистые березовые дрова, даже — дровишки. Классических очертаний кочерга.

У кочерги Наташа и разместилась, аккуратно сложив треугольное лицо на черно-белые пушистые лапки.

С мужчинами она еще могла иметь дело, они хорошо, несладко пахли, хвалили ее красоту и обязательно гладили шерстяной лобик, если Наташа, конечно, этого хотела.

Женщины же могли думать и говорить только о себе и были неинтересны голубоглазой аристократке.

— Может быть, выпить, — не изменил Хозяин своему обычному гостеприимству, — водка, виски, коньяк, — он заглянул в низкий-низкий барчик на колесиках, — мартини…

— Так это конечно, — удовлетворенно отозвалась рыжая, — это уж как говорится: день не пей, два не пей, а в три часа ночи — выпей.

— О чем будем разговаривать? — с напускным безразличием проговорил напряженно очкарик, теребя расстегнутый манжет.

Наташа подумала, что от него пахнет двумя женщинами сразу.

— О советских водолазных часах будем разговаривать, — сварливо ответила рыжая, — а вы уже начали… По-моему, было неплохо. Главное — по делу…

«а если я сейчас громко завизжу — так, как мне хочется, — то все очень удивятся»

— Как Федор? — участливо спросил лысый, снующий по гостиной в хорошем таком темпе. Наташа даже перестала за ним наблюдать, опасаясь головокружения.

Пестроволосая женщина, усевшись на диван, причудливо изогнулась в талии и разминала пальцы ног. Глаза она прикрыла от удовольствия. Не меняя позы, неразборчиво что-то пробормотала в ответ. Послушав напряженное непонимающее молчание общества, отвлеклась от массажа стоп и коротко доложила, что состояние стабильно тяжелое.

Лысый тяжело вздохнул и уселся на красный диванчик рядом с ней.

Хозяин аккуратно выставил на стол блюдца с различными орехами, нераспечатанную коробку шоколадных конфет, несколько хрустальных пепельниц в форме ракушек, сигареты «Gauloises» и «Marlboro».

— В ассортименте! — тихо воскликнула рыжая.

Лысый очень обрадовался жареному миндалю.

Очевидно, решила Наташа, в стрессовых ситуациях он по-дамски набрасывался на еду. Очевидно, ситуация была стрессовой для него.

— Ах, какой миндаль! — повторял он. — Как живой!

— Помните, — заговорила босоножка, — у Федора был какой-то чудовищный отец. Настоящий тиран, запрещал ему разговаривать с посторонними людьми, не выпускал на улицу…

«хороший коньяк.

во рту — привкус винограда.

то есть солнца»

— Почему был? — медленно выговорил Хозяин. — Он и сейчас замечательно есть. В Питере живет. Последние годы плохо себя чувствовал, Федор ему помогал, они стали как-то общаться. Встречаться.

— Да-да, — с непонятным воодушевлением подхватил очкарик, — помню, как Федор западал по телевизору, магнитофону и всяким таким делам. Дома у них не позволялось ничего этого не только иметь, но и признавать существующим. Из музыки он слышал только классическую, особенно ненавидел оперы.

— Помню, как на картошке он просто ошалел от концерта Алисы «Шестой лесничий»…

— Нет, он больше проникся «Кино»!.. Постоянно распевал: «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра-а-а…»

— А сам-то приехал из Ленинграда…

— Ага, где рок-клубы, движухи, подпольные концерты на квартирах…

— А слушал только «Князя Игоря»…

— «Улета-а-ай на крыльях ветра-а-а…» — вдохновенно пропела рыжая.

Наташа немного подвигала хвостом: эта малокультурная простушка ей была очень неприятна. Отсутствие элементарных манер. Крашеные рыжие волосы.

Неправильная одежда. Как можно ставить на себя такую печать обыкновенности?

Заговорил Хозяин:

— Однажды Федор уже спас мне жизнь. Мы тогда пили у Гусара в комнате, а бутылки прятали от его жены за окном, на карнизе, узкий такой карниз, в пол-кирпича. Весна, птички поют, почки лопаются, а мы гудим себе. Кто-то постоянно то подходил, то уходил, Гусар гениально играл на гитаре, вот это самое, помню: «Я устал пить чай, я устал пить вино, я включил весь свет, но стало темно, много лет я озвучивал фильм, но это было — немое кино!..»[23] Его жена потом рассказывала: захожу в комнату, сидят такие гаврики, поюу-у-ут себе, жизни очень радуются. Ни баночки, ни скляночки, ни стопочки рядом. И с чего поют, засранцы, — непонятно. Выхожу из комнаты, возвращаюсь через пять минут — еще пуще распевают, радуются жизни еще больше, и нигде ничего… ни в шкафу, ни под кроватью. Что за чертовщина?! А мы по очереди вылезали на карниз, разливали из литровой бутыли в стопочки, подавали друзьям через окно, все быстренько выпивали, ловкость рук и никакого мошенничества. И вот я оступился, идиот, пьяный был в дымину. Повис, пальцами за кирпичи держусь, эти сволочи там ржут, как кони, а я даже и заорать-то не могу, от ужаса, что ли. Болтаюсь себе. Даже и не думаю ни о чем. Тут Федор — откуда он взялся? Втащил меня.

Все помолчали. Курящие выкурили по сигарете. Выпивающие выпили по бокалу.

Лиловая рубашка с вышивкой дал уговорить себя на пятьдесят граммов водки. На жену бросил взгляд, как двоечник на домашнее задание по алгебре — со сдерживаемой ненавистью.

Наташа усмехнулась. Чужие мужья, чужие жены.

— Не знаю, с чего и начать, — заговорил наконец Хозяин, соединив руки за спиной и уставив светло-зеленый взгляд поверх голов, в темное окно.

— С начала? — сострил лысый. Дополнительно он наплескал себе добрую порцию виски и запивал орехи из широкого тяжелого бокала с толстым дном.

Наташа наблюдала за ним со скрытым возмущением. Так жадно, бесцеремонно кушать? В чужом доме?

— Хорошая мысль, — оценил Хозяин, — с начала. Оригинальная. — Отошел ближе к камину, бесцельно потрогал ногой чугунную дровницу в форме ладьи: — Только вот где оно, начало? Может быть, осталось у разбитого Таниного тела?.. Тротуар за общагой. Асфальтовая дорожка. Пустырь. Кучи дерьма. Собачьего и выброшенного из окон. Там Таня умирала, она умирала несколько часов. Пока мы спокойно ели, пили разведенный спирт, переписывали конспекты, думали какие-то думы или не думали никаких дум.

— Боб, Боб, — быстро и сбивчиво заговорила босоногая, грохнув дорогой коньячной рюмкой о низкий столик и сжав в кулаке сигарету, — так ты об этом хотел?.. Про Таню? Я не смогу, наверное. Я и так-то…

Наташа стремительно выбежала из гостиной, поджав роскошный хвост. Устроилась черно-белым клубком за пределами досягаемости уже громко всхлипывающей хозяйской гостьи. У этих малоприятных женщин есть непростительная, чудовищная привычка — рыдать в кошку, извращение, если разобраться. Схватят тебя мокрыми холодными пальцами и примутся извергать потоки слез в твою драгоценную шерстку. Бррррррр.

Босоногая плакала, утирая глаза рукавом хлопчатобумажного свитера. Лысый протянул ей клетчатый большой носовой платок, она приняла его с благодарностью и шумно высморкалась. Лысый нахмурился, как будто бы не ожидал такого неизысканного обращения со своей вещью и даже немного этим оскорбился. Провел ладонью по выбритой голове.

Подбадривающе похлопал босоножку по вздрагивающему плечу: да, тяжело это — утешать истеричек, особенно собственных жен, пусть почти бывших…

«плачущая женщина вызывает сочувствия не больше, чем хромающий гусь»

Человеку, ловко читающему по-русски, лучше бы отнестись к многочисленным несвязным воспоминаниям ночных Бобовых гостей снисходительно: ну повспомнинают они былое, а потом, глядишь, и к делу перейдут.

Из дневника мертвой девочки

Сейчас я ненавижу себя и не могу рассуждать ни логически, ни здраво, ни — вообще никак.

Не могу вспомнить, чем я руководствовалась, затевая это мерзкое мероприятие, чего хотела добиться. Одно безусловно — это как-то связано с братом, его безопасностью и всем таким, его спокойствием. Нормальным порядком вещей в нашей жизни. Да, я задумала подстраховаться, да, я назвала это самое «план Б». Никогда не держи все яйца в одной корзине, говорит бабушка.

Так что я наполнила яйцами вторую корзину, как это отвратительно, успокаивает только то, что все уже позади и больше не понадобится.

Когда мы разделись, я оставила на себе свободную майку, это майка брата, на ней название института и четырехзначное число — год нашего поступления. У меня тоже есть такая, правда, давно уже мала мне. Он был абсолютно гол, похож на дождевого жирного червя. У него не случилось даже эрекции, снулый некрупный член болтался среди клумбы рыжеватых курчавых волос. Я задохнулась от отвращения, но вроде бы мы были уже в постели, и надо было начинать. Закрыла глаза и протянула руку.

…Сейчас я приду в себя, посплю, иногда самое лучшее — просто поспать. Только сначала в душ, горячей воды нет уже второй месяц, ничего, холодная даже лучше. Горячая расслабляет.

Когда я была маленькой, глупая, никогда не засыпала в тихий час в детском саду. Брат сопел на соседней койке, а я методично выдергивала ниточки из узорчатого жаккардового покрывала. Потом серьезно опасалась, что воспитательница меня отлупит «командирским ремнем по голой заднице» — ее постоянные обещания.

У воспитательницы длинные черные волосы и странные желтые глаза, какие-то многоугольные, она похожа на крупного хищного зверя, пантеру, пуму или рысь. Воспитательница любит моего брата, как и все они, сажает к себе на колени, гладит темные кудри, а если заплетает косички мне, то выдирает волосы сотнями и ругает неряхой.

Один взгляд назад. Осень 1990 года

Черная голова уже много недель знает, каким будет этот день. Накануне она планирует не поздно отправиться ко сну, чтобы встать рано, при этом хорошо выспаться и иметь свежий, а лучше цветущий, вид. Несмотря на то что с самого утра все идет «через жопу», черная голова ни за что не отменит задуманное. Идет по темному и душному общажному коридору, правильный наряд надет, правильные сапоги красиво подчеркивают стройность ног и приятно цокают, черное драповое пальто собственноручной работы, расшитое симпатичными маленькими бантиками (помогла средне-русая голова — мастерица во всем), красная сумка с безумием страз (перешла по наследству от белой головы) зажата в кулаке. В сумке, помимо кучи необходимой ерунды, вот уже вторые сутки лежит Подарок.

Легко забив на народную мудрость насчет большей стоимости внимания, нежели подарка, черная голова подошла к выбору подробно. Несколько приятных дней провела она в обдумывании идеи Подарка. Несколько приятных недель — в его поисках. И вот антикварный «Zippo Fantom» 1934 года, заботливо упакованный в гофрированную папиросную бумагу, перевязанный витым серебристым шнурком, вторые сутки болтает о чем-то со стареньким кожаным кошельком и расписанием лекций. Черная улыбается — ей необычайно понравились красочные патриотические плакаты, во множестве развешанные в антикварном магазине, призванные рекламировать зажигалочную марку: американский солдат разогревает на «Zippo» остатки каши и тем самым спасает себя от голодной смерти, окоченевший матрос («Хорошо, что не водолаз!..» — не удержалась от насмешки белая голова, верная спутница) в океане слабеющей рукой щелкает крышкой «Zippo» — и появляется спасительный сигнальный огонь. А вот летчик, сбитый над джунглями — доброе утро, Вьетнам! — поднимает над кустами немеркнущую «Zippo», благодаря чему родной вертолет в последнюю секунду вырывает храбреца из рук кровожадных желтолицых братьев. Доброй ночи, Вьетнам. И наконец, апофеоз пиара: пуля попадает в нагрудный карман некоего сержанта Мартинеса — там, конечно, лежит «Zippo», — боец жив, а вот «Zippo» жертвенно погибает. Последняя история особенно вдохновляет черную голову, она сама готова и хочет жертвенно погибнуть… не ради сержанта Мартинеса, разумеется.

Проверяет рукой наличие Подарка. На месте. Идет по коридору. Осталось немногое — купить цветы. Строгий мужской букет. Синие ирисы. Что-то такое, не попсовые розовые розы, конечно. Вот уже вторые сутки антикварный «Zippo Fantom» 1934 года живет в красной сумке, вот уже второй год Бог черной головы — куратор курса умник Петров. Он сегодня — именинник, Петров. Никто не ждет черную голову с синими ирисами наготове в модульном павильончике с дурацким названием «Цветы любви», и она выбирает белую лилию — обожает запах этого цветка и решает, что в целом будет удачно смотреться: черное пальто, белая лилия. Красную, излишне яркую сумку можно будет временно замаскировать. Например, спрятать за спину. На мгновение задерживает дыхание. Стучит: тук-тук-тук — в обшарпанную общежитскую дверь хозяина своих чувств (всех) и мыслей (большинства). Стучит еще раз. Теперь вот так: тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Через долгие минуты тяжелой тишины ей открывают. Средне-русая голова прижимает холодные пальцы к горящим щекам, куратор курса умник Петров по-свойски оправляет ее хламиду цвета пионерского галстука и дружелюбно спрашивает: «Ну, все? Побежала?» Средне-русая голова молчаливо втискивает ноги в лаковые красные полусапожки, очень модные, подарок кишиневской бабушки внукам к новому учебному году, брат получил однотипные лаковые ботинки, тоже модные, но — все-таки не красные.

Не глядя на черную, выходит в коридор. Не прощаясь с умником Петровым, уходит по коридору. Петров чуть притягивает к себе офонаревшую девушку, улыбается: «Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?»

«Быстрее домой», — четко и рационально соображает черная голова.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить превратиться в грязь на твоих башмаках и быть истребленной твоей заботливой рукой, вооруженной обувной щеткой.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить вместе с каплей твоего юношеского пота скатиться по крутому лбу, пробежаться между скульптурно вылепленных лопаток и быть смытой в нечистую воронку на скользком полу общественной душевой.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить залететь тебе в одно ухо, мечтать никогда-никогда не вылетать из другого, бродить в твоих гениальных мыслях, перепрыгивая с одной на вторую, а потом — на третью и быть вычихнутой на твой тщательно отутюженный рубашкин рукав.

«Теперь я свободен и могу, что имеете предложить?» — имею предложить разложиться на простые химические элементы, неорганические и органические соединения, вступать в реакции с содержащимся в воздухе кислородом или не вступать, это неважно, а важно — чтобы не существовало более глупой девочки с волосами черными, чернее всех черных волос, и с глазами непрозрачными, в которых ты не отразишься уже никогда.

* * *

Хозяин, руки за спиной, пальцы сомкнуты, чуть качнулся вперед — на носок, и назад — на пятку:

— Я, собственно, не сказал самого главного. Ради чего. Уже известно, что по данным экспертизы дядя Федор отравлен каким-то фосфорорганическим растворителем. С завтрашнего утра будет возбуждено уголовное дело. Следователи, оперативники. Кто там еще… Будут заниматься, будут расспрашивать, как это они замечательно умеют. Грязное пресловутое белье. Его хватает. Думаю, никому не хочется, чтобы…

Хозяин резко замолчал, откинул черные волосы со лба, желваки на скулах напряженно задвигались. Заговорил с нажимом:

— Федор поправится, обязательно поправится, и я не хочу, чтобы ему пришлось вдобавок ко всему что-то такое объяснять в милиции, в прокуратуре, или где там, я не очень сведущ в протоколах. Не хочу, чтоб его имя трепали. Не допущу этого.

Хозяин подошел к барному столику, где под протестующим взглядом разноволосой плеснул себе хорошую порцию виски.

Наташа спрятала глаза в уютных веках, загородилась черной лапкой — чтобы не отвлекаться.

«Что же происходит, — попробовала поразмышлять Наташа. — Слово „убийца“ еще не произнесено. А кто-то ведь из них убийца».

Наташа открыла глаза.

Чернильная ночь кляксами приклеилась к окнам, слоями сигаретный дым, перед ней пять фигур — четыре плюс Хозяин.

Хозяин — непроницаемое лицо, чуть прикушена губа, пытается спешно что-то решить для себя, это очевидно. Мужчина с лысой головой что-то быстро рисует в записной книжке.

Мужчина в старомодной одежде снял и протирает круглые смешные очочки. Глаза его, тоже круглые, выглядят беззащитно. Оправа отблескивает в электрическом свете, перекликаясь с синим блеском серег в крупных ушах шумной рыжей женщины, очень несчастливой. Несчастливая женщина просто смотрит в пол. Босоножка с разноцветными волосами некрасиво плачет.

Кто?

— Я предлагаю следующее, — продолжал Хозяин, промокнув губы салфеткой, и все еще непрерывно глядя в темноту за окном, — сейчас мы здесь все. Тот, Кто Это Сделал, берет ручку, бумагу, садится за вот этот стол, — Боб махнул рукой на низкий-низкий столик темного дерева, — или за любой другой стол, или он может писать на полу, лежа на животе, неважно. Пишет чистосердечное признание, которое, как известно, смягчает участь. Отдает мне. И убирается отсюда. Я в этом случае товарищам следователям представлю дело — как попытку суицида. Собственного…

Боб усмехнулся, повернувшись лицом к публике:

— Собственного. Я человек обреченный. Гепатит крепко обнимает меня поперек живота, сжимает дружеские объятья. Со мной работал психотерапевт. Определенно он подтвердит, что я вполне мог приготовить коктейль «земля, прощай, и в добрый путь» — для личного употребления. Да и вот этого в общении с товарищами милиционерами никто не отменял.

Хозяин сделал правой рукой жест, будто пересчитывал купюры.

«Достаточно вульгарный жест, — отметила про себя Наташа. — Но это же Хозяин. Quod licet Jovi non licet bovi[24]».

Нелепый очкарик вытаращил бледные глазки, беззащитные без очков, красноватые пятна на его лице слились в одно — большое и малиновое. За первыми пятьюдесятью граммами водки последовали вторые пятьдесят.

«ожидал иного разговора.

неожиданно, и все так сразу»

Рыжая внимательно изучала узор на ковре, которого не было в принципе, — однотонное ворсистое покрытие темно-синего цвета. Но такая мелочь ей, по-видимому, не мешала. Пестроволосая громко высморкалась.

«О боже», — проскрипела зубами Наташа.

Хозяин снова взял слово:

— Конечно, чтобы не думалось… что я идиот. Признаюсь: я предпочел бы это существо накормить его собственными зубами, кальций нужен его бурно функционирующему организму. А потом классически посадил бы его на кол, от ануса, как положено, и оставил медленно-медленно спускаться… к сожалению, проделать этого я не смогу, а жаль. Очень жаль.

— Пока желающих нет, как я понимаю. — Хозяин подошел к заплаканной босоножке и утешительно погладил ее разноцветные волосы, — тогда предлагаю поговорить о Тане. Раз уж мы все здесь, Федор там, а на кол никто не хочет.

Наташа, почувствовав, что может понадобиться Хозяину, и немедленно, подошла к камину. Устроилась поудобнее. Судя по всему, неприятные гости расходиться не собираются. Вот опять заговорила женщина, усиленно жестикулируя. Ее перебила другая. Золотой браслет с небольшими брелоками постукивал ее по запястью. Много лишних слов.

«да он просто идиот, как говорится, проблемы негров шерифа не ебут»

«не могу поверить, что все это происходит на самом деле»

«Боб-то мужик опасный»

«а что, кол? довольно красиво было бы… изящное решение»

Что ж, когда-нибудь все уйдут, а Наташа останется, это ее территория.

Для убедительности Наташа коротко мяукнула.

Из дневника мертвой девочки

У нас на улице живет собака, ничья собака, обычная дворняга, девчонки из соседского дома называют ее Найда, вообще имя Найда очень распространено среди бездомных животных, я замечала. Через какое-то время мы с братом в восторге распознаем определенные признаки собачьей беременности и берем над Найдой шефство. Оборудуем ей что-то типа будки из разрушенной беседки. Перед школой обязательно заносим остатки яичницы или что там предполагается бабушкой нам на завтрак. После школы таскаем надкусанные котлеты из столовой, кусочки размолотого хлеба, что-то еще условно съедобное. Найда с любовью облизывает нам не только руки, но и колени, ботинки — все, что попадается ей по пути. Через какое-то время, не помню точного срока, Найда встречает нас сердитым рычанием — родились щенки. По-моему, их было трое, четверо, не больше. Нашему счастью с братом не было предела. Что-то такое мы планируем делать с этими щенками, дрессировать, натаскивать на поимку опасных преступников, на розыск без вести пропавших, все очень серьезно. Брат собирается в библиотеку, как на войну, приносит оттуда трофей — какие-то потрепанные книжки по служебному собаководству, но сам он скучный, в неурочный час укладывается в постель, спит, спит, спит очень долго. Бабушка работает во вторую смену, и я просто сижу рядом, просто смотрю. Когда его несколько раз рвет, я набираю две цифры 0 и 3 на старом и дисковом еще телефонном аппарате и ровным голосом, имитируя взрослые интонации, сообщаю про мальчика восьми лет, нуждающегося в помощи. Снова просто сижу рядом.

Толстая усатая врачиха тяжело дышит мне в лицо и отрывисто спрашивает, почему не вызывали раньше, ведь он должен был жаловаться на боль. Он не жаловался, правдиво отвечаю я, белая дверь с красной полосой захлопывается, остаюсь одна, просто сижу.

* * *

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Лучше поздно, говоришь, чем еще позднее? — 2

Любовь моя, я отдал бы многое — чтобы у тебя не было повода упрекать меня во лжи. Но.

Все мои рассказы про меня и Таню были… Все мои рассказы были ущербными, искалеченными жесткой цензурой. Да что там — лживыми. За исключением, может быть, воспоминаний о совсем уже далеком детстве, когда у нас еще ничего не началось. Непросто все это выкладывать, непросто начинать, непросто продолжать. Тяжело, очень тяжело, очень больно. Еще и потому, что ты тоже — ты тоже ее любил. Мы никогда про это не говорили. А жаль. Я теперь понимаю, что был неправ, избегая этой темы. Наверное, мы с тобой так и не оправились после ее гибели. Неправда, что разбитое сердце не может работать. Вполне себе может, да?

Я осознал свою «неодинаковость» с другими мальчиками очень рано, десяти или одиннадцати лет, точно не помню. Огромное чувство вины, не проходящая тревога, беспокойство, непонимание — что со мной? Что не так? Почему все «нормальные пацаны» (да, нельзя было говорить: «мальчики», это было по-бабьи, все уважающие себя мальчики именовались «нормальные пацаны», без вариантов) в классе носятся вокруг Маринки Коршуновой, обладательницы самой заметной под форменным платьем груди? Почему надо подкарауливать ее в школьной тесной раздевалке, по-звериному пахнущей мокрой одеждой, и «зажимать» в углу, занавешиваясь грудами советских тусклых пальто с воротниками искусственного меха? Почему надо с восторгом выслушивать явное вранье толстого Борьки Фишмана насчет его якобы ночи любви со взрослой соседкой — опытной девицей четырнадцати лет?

Десять лет спустя уже можно было прочитать в газетке «Спид-инфо» — пусть в безобразной и дешевой, но реально существующей! — какую-нибудь душеспасительную статью с названием: «Да, я действительно — гомосексуалист», «Мой муж — голубой» или «Один раз — не пидарас», ну или еще что-то такое. А мы с Маринкой Коршуновой и «пацанами» вынуждены были выплывать сами, отплевываясь и загребая, как умели. Я умел плохо.

С Шамилем я познакомился в библиотеке, в читальном зале. («У вас презервативы есть?» — «Да, есть!» — «Странно, это же библиотека».) Я читал тогда в «Иностранной литературе» Жоржа Амаду с его «Терезой Батистой, уставшей воевать» и был очень увлечен. Я погружаюсь в книгу полностью и целиком, можно подвешивать меня на дыбе вверх ногами — я это замечу только в какой-то самый критический момент (разлома костей?). Вот и в тот день я обратил внимание на происходящее только из-за неуместного в тишине вскрика библиотекарши — уютной женщины с приятной улыбкой. Оказывается, ее напугал местный сумасшедший — эксгибиционист Колька, отмастурбировав ей прямо на открытый картонный формуляр. Сбежались, как потревоженные упитанные куры, библиотекаршины коллеги, пожилые женщины в темных кофтах и седеющих буклях, беспомощно причитая. Эксгибиционист Колька стоял и бессмысленно улыбался. Шамиль выбрал безошибочную тактику: сопроводил довольного с толком проведенным вечером Кольку к выходу, захлопнул за ним дверь, вернулся в читальный зал, выбросил поруганный формуляр и спокойно сказал библиотекарше, уютной женщине: «А если вы помоете руки с мылом и попьете сладкого чаю — то станет гораздо легче, честное слово».

Я был восхищен его находчивостью, смелостью, невозмутимостью, уверенностью в себе… Я — замученный необозначенными комплексам, безрезультатным и мучительным онанизмом, мрачный подросток — был несказанно далек от него. Я засматривался в его глаза, темно-карие и необычно приподнятые к вискам — много позже я узнаю, что такая форма называется миндалевидной. Я удивлялся его бровям — они казались выписанными тонким перышком на гладком и смуглом красивом лице. Я хотел бы нарисовать их сам. Я любовался его гибкой фигурой, расправленными плечами, ладно сидящими тесными голубыми джинсами, фирменной синей футболкой. Мне захотелось взять его темноватую на фоне моей бледной руку и просто подержать. Несколько минут. Да что там минут — секунд. Было интересно — теплая она или холодная. Я почувствовал, что это будет — щемяще прекрасно, просто прикоснуться к нему.

Из библиотеки мы вышли вместе. Я нерешительно восхищался новым великолепным знакомцем. Шамиль был естественен, оживлен. Мою робкую дружбу он великодушно принял. Шамиль интересовался историей кораблестроения, надо ли говорить, что и я немедленно заинтересовался ею… Шамиль похвалил мои рисунки, так, карандашная мазня, карикатуры на товарищей по классу — и я сам взглянул на них с новым уважением — надо же, они удостоились похвалы моего друга.

Я был очарован. Желание взять его за руку не угасало. Напротив, оно росло и росло и уже грозило перерасти лично меня, по-хозяйски заполнив и с громким чавканьем поглотив. Шамиль взял меня за руку сам. Пальцы его были длинными, ногти — идеально овальными. Рука Шамиля оказалась горячей, очень горячей. Это ядерный взрыв. Мгновенная смерть мозга. Разрыв аорты. В этот же момент я кончил. Через какое-то время, снова обретя способность хоть как-то воспринимать действительность, я услышал голос Шамиля. Он говорил. Он рассказывал мне про меня.

Я рассказал про себя Тане. Я улыбался. Даже иногда смеялся в голос. Не мог успокоиться. Я был — счастлив. Я был в кромешном раю. Таня плакала. Не могла успокоиться. Она была — несчастна. Она была в кромешном аду. Она просила, умоляла — не губить себя. Таня считала, что не может быть ничего стыднее, отвратительнее и непотребнее. Таня была — моя сестра. Она любила меня — больше всего на свете. Я тоже ее любил. Больше всего на свете. Я не провел ни дня без нее. В детстве я думал, что мы вообще— одно существо в двух лицах. Таня поставила себе целью — меня спасти, любой ценой. Четырнадцатилетняя замкнутая девочка, произносящая иногда не более десятка слов в день. Через два дня Таня забралась ко мне в постель. Таня забралась ко мне в постель, она пахла ванилью, она дрожала, она обняла меня, она сказала: пусть это лучше буду я.

У нас есть все, что нужно для двоих, говорила она, прижималась раскрытыми мягкими губами к моему горлу, потом к моему рту, наша слюна смешивалась, мы были как матрешки с нарисованными лицами, одна в другой и плотно закрыть.

В библиотеку я больше не ходил, Таня уговорила бабушку изрядно потратиться и оформить на следующий год подписку на «Иностранку» и «Новый мир», так что страсть к чтению я мог удовлетворять дома. С Шамилем я больше не встречался.

Укладывались спать мы как положено братьям-сестрам, в разных комнатках, в моей — детали от новейшей модельки самолета, Большая медицинская энциклопедия в десятках томов, в Таниной — ящичек с бисером, стопки книг, скрипка и игольница-ежик. Через полчаса сестра уже лежала рядом, жарко дыша мне куда-то за ухо, и вот оно — существо, перепутанные руки-ноги, две головы, крепко сцеплены, не разорвешь.

«Знаю, на место цепей крепостных, Люди придумали много других»[25].

Из дневника мертвой девочки

Простейшая аппендиктомия осложнилась именно дрогнувшей рукой молодого хирурга, с каким-то обволакивающим ужасом слушаю я новую песню с последнего цоевского альбома, «Черный альбом».

Рука дрогнула, а уж был ли хирург молодой, мне не узнать. Поранили печень, специализированная бригада несколько часов ушивала раненую печень, бабушке официально объявили, что надежда умирает последней, а неофициально посоветовали молиться.

Я молиться неумела, я просто сидела на табуретке в комнате брата, откуда его увезла усатая суровая врачиха, и не вставала день, второй.

На третий бабушка силой разогнула меня и выставила на двор, надо было куда-то идти, я пошла проведать Найду с ее семейством.

Щенки меховыми колбасками катались по дощатому будочному полу, Найды не было. Скормив мелким свой завтрак, а также будущий обед, я медленно потащилась по улице. Точно помню, что я не думала вообще ни о чем. Завернув за какой-то угол, обнаружила Найду — так вот в чем дело, впустила я в голов, мысль, она застряла. Найдина лапа угодила в узкую щель между кирпичной стеной дома и кирпичным же забором детского сада, пытаясь освободиться, она укрепилась в ловушке еще больше, рыжеватая шерсть слиплась от крови, и на асфальте подсыхала по краям лужица. Я стояла и смотрела. Наверное, можно было что-то предпринять.

Позвать на помощь взрослых. Выломать вот этот камень, он сильно качался. Я не сделала ничего, вернулась домой. На свою табуретку. Молча сидела. Ждала.

Через три дня повеселевшая бабушка отвела меня за рук, в белую-белую больничную палату, на белой-белой узкой кровати почти незаметной складкой одеяла лежал мой брат, он попытался улыбнуться. Получилось не очень. Молчал, потом отчетливо сказал: «Мне кажется, что кто-то умер вместо меня».

«Пусть всегда кто-то умирает вместо тебя», — предлагаю я.

* * *

Из недр квартиры раздался испуганный детский голос. Наташа подобралась, навострила изящные черные ушки, невеселый опыт подсказывал, что лично ей от носителей детских голосов ничего хорошего ожидать не приходится.

Через короткое время, смешно щурясь на свет, в гостиную вошла недавняя хозяинова собеседница — смешно загримированная девочка-подросток. Она была, как ревниво отметила собственница Наташа, в хозяиновой просторной футболке с не совсем понятной надписью punksnotdead — желтыми буквами на белом фоне. Крашеные иссиня-черные волосы сбились в хорошенький колтун.

— Ой, — хрипловато проговорила девочка, с удивлением разглядывая общество. — Ой, мам, пап, привет.

— А ты, что ли, панк? — спросила ее рыжая, не расстающаяся с сигаретой.

— Ну по идее, — ответил довольно логично подросток, — человек, у которого на майке написано punksnotdead, не объявляет, что он панк. По идее, он просто информирует, что панк не умер…

Босая птицей подлетела к дочери, что-то тихо понаговаривала в ее утыканное железом ухо, наверняка предложила досмотреть девичьи сны.

Девчонка необъяснимо проделала еще несколько шагов, утопая босыми ногами в ковре. Наташа замерла, ожидая худшего. Не зря.

Отвратительное создание бесцеремонно цапнуло на руки невскую маскарадную красавицу и удалилась досыпать. Девичьи сны — действительно, хорошее дело. Наташа оскорбленно замяукала, забила хвостом, попыталась покусать нахалку за палец с обгрызенным ногтем черного лака. Может быть, Хозяин обратит внимание, как она бедует, и спасет ее? Извернувшись под мышкой у малолетней негодяйки, Наташа успела увидеть, как встал очкарик в клешах, прижимая к вышитой груди рюмку с нарисованным красным перчиком. Рука с рюмкой заметно дрожала, очкарик шумно и быстро сглотнул содержимое.

— Понятия не имел, что Таня ожидает ребенка, — поделился он, с подозрением осматривая стопку, водка выпита, перчик остался. — Откуда я мог знать? Разъедаться она с первого курса начала. Ну толстая и толстая. Ну и еще растолстела. Добавочно. И ладно. Хорошего человека, — косится он на рыжую в бриллиантах, — чем больше, тем лучше… А что ее подблевывало иногда — так это неудивительно. У нее была типичная булимия.

Лысый, накручивая в больших ладонях тяжелый стакан с виски, пристально рассматривал Хозяина. Сейчас скажет какую-нибудь гадость, определила Наташа. Она не ошиблась.

— Давай-ка, Боб, дружок, расскажи нам сказочку! — негромко и с вызовом выговорил он. — Хотим, хотим, хотим! Как ты и сам ничего не знал. Как ты понятия не имел — об интересном беременном положении единоутробнейшей сестры. Пускай, ребятки, Бобка нам расскажет. Да, ребятки?

Хозяин побледнел, заимев лицом совершенно не свойственный человечьим особям желто-серый цвет, очень страшный.

«Что может быть тебе известно о ночах, числа которым нет, а конца — не будет, когда я просыпаюсь как от пощечины, ожегшей спокойную щеку?

Просыпаюсь, пытаюсь угомонить колотящееся сердце, не сплю до утра, баюкаю в голове мысль, одну мысль, укладываю ее и так и эдак, на левый бочок, на правый бочок, и нет никаких сереньких волчков…»

— Да, я не знал, — с усилием выдавил он сведенными горем губами, — не знал. Я виноват.

— Mea culpa![26] — по-подонковски улыбнулся мерзавец лысый между двумя глотками виски, видимо, очень доволен, что у Хозяина — все плохо. Наташа бы с удовольствием расцарапала его лысую голову и гладковыбритые щеки.

«Не одному же мне отдуваться, принимая на себя все неприятности мира, злорадно подумал Витечка, — статья УК 282, часть вторая, а еще за прошедшую неделю сократил четверых своих сотрудников, скоро, видимо, придется сокращать самого себя, уменьшаясь до ниже пола. Любил жену ведь когда-то, строил с ней дом, рожал дочь, сажал деревья. А в результате оказалось, что ни одним кирпичом я не заложен, ни одной пеленкой не привязан, ни одним корнем не зацеплен. Великолепный виски этот „Даниэл“, замечательно успокаивает, а еще — все проходит, все этим и ценно».

А вот это правильно. Наташа пошевелила хвостом.

Один взгляд назад. Зима 1990 года

Белая голова уже много недель знает, каким будет этот день. Встанет она поздно, даже по своим сибаритским меркам — около двенадцати дня, а может быть, и позже. В час. В два — это уже, пожалуй, перебор. Любящие родители укатили справлять Рождество и Новый год в Прагу, где сейчас и наслаждаются назойливой песенкой «Jingle bells», компанией старинных друзей и видами. Не исключено, что папа дополнительно наслаждается дегустацией многочисленных сортов пива, а мама — дружеским общением с официантами, которым на безупречном английском задает два неизменных вопроса: «а ЭТО что?» и «а ЭТО вкусно?».

Вместо обыденного душа белая голова устроит себе настоящую, полноценную ванну с французской пеной и маслом пиона, масло пиона, правда, предназначается для саун, как перевел умник Петров, но ее это заботит так мало. Предварительно она сварит себе в медной турке кофе, очень крепкий, очень сладкий, нальет в тонкую фарфоровую чашечку с бледными цветочками — этот сервиз называется «Яичная скорлупа», он очень дорогой.

Потом, не торопясь, глянцевитой белоснежной струей добавит густых сливок — никаких дурацких диет сегодня. Плевать сегодня на диеты, на фиг, на фиг. Заляжет в пену, утвердит «яичную скорлупу» на бортике, закроет глаза. Не будет снова и снова пережевывать предстоящую, очень важную и вымечтанную встречу, зачем? В сердце урагана — всегда затишье. А по краям шквалистый ветер срывает крыши, выкорчевывает дубы, беседовавшие с князьями Андреями, и переносит девочек с собачками из Канзаса в Изумрудные города. На встречу с Гудвином — великим и ужасным.

Белой голове крышу сорвало уже давно, прогулки с Железными трусоватыми Дровосеками и интеллектуально ущербными Страшилами успели надоесть, злых колдуний Гингему и Бастинду она не боится, а в добрых волшебниц Стеллу и Виллину просто не верит.

Известная книголюбка — черная голова недавно цитировала чью-то реплику: «Колдовство — это то, что ты делаешь с другими. А волшебство — то, что ты можешь сделать с собой». Незачем белой голове что-то делать с собой, такой прекрасной. Что ж, значит, она будет — колдунья, тоже неплохо.

После пенной ванны она с ног до головы вымажется кремом для тела «Lancome» — стащит у матери и устроится за фундаментальным дедовым рабочим столом. С детства белая голова больше всего любит находиться именно здесь, в кабинете, среди дубовых стеллажей с книгами, кожаных потертых кресел.

Все здесь ей мило, все помогает: и фигурки оленей, медведей и лошадей каслинского литья, и их нарядная родственница — кружевная литая тарелка, а особенно — смеющийся чугунный чертик с хвостом. Чертик — товарищ с самых мелких белоголовьих лет, она на него очень рассчитывает.

Белая голова обожает хорошие канцелярские принадлежности, замирает над ними, ласкает пальцем полированные аристократические ручкины бока, с восторгом нюхает плотную гладкую бумагу. Можно приступать. Нет, нет! Как же она могла забыть!

Решительно слезет с простеганного квадратами кожаного крутящегося стула, щелкнет тайным замочком бара, неоригинально замаскированного под рядовую книжную полку, вообще-то она знает о его существовании лет пятнадцать, а умеет открывать — минимум лет десять, да. Нальет себе в высокий бокал на тонкой ножке «Чинзано», торопливо выпьет.

Усядется на стул снова, немного покрутится — реверанс в сторону смешной кудрявой девочки, маленькой белой головы, которая осталась где-то там, в яблочно-вишневых садах, колючем крыжовнике, темно-синем лесу, куда уходит детство, в какие города.

Наконец, приступит. Не промедлит ни мгновения, задумываясь и покусывая кончик ручки или собственную светлую-светлую прядь волос.

Это письмо она написала мысленно черт-те сколько сотен раз, рукой чертила на стекле заветный вензель «О» да «Е». Выискивала криптограммы в ненавистных химических формулах, в сине-красно-желтых анатомических атласах, в конспектах по биологии, в телепрограмме на неделю. Носком модного румынского сапога чиркала по замерзающей осенней луже, пальцем оттаивала на промерзшем окне троллейбуса, намечала языком и зубами — на дежурном утреннем бутерброде.

Зажмурив глаза в мелькающей вспышками темноте, видела составляющие буквы, слова, целые фразы, абзацы с обязательной красной строкой. Засыпала, размышляя над текстом. Просыпалась, осознав, что тот или иной аргумент никуда не годится, или — наоборот, хвалила себя ай-да Пушкиным и ай-да сукиным сыном.

Белая голова занесет перо — золотое и двухцветное — и своим мелким, кудрявым почерком аккуратно выведет вверху, строго посередине: «Дорогой Боб!» Улыбнется, потому что очень уж похоже на начало какого-нибудь забавного ребяческого письма Всевышнему с уважительным обращением: «Дорогой Бог!»

Мама рассказывала — она полгода стажировалась в Латвии — там очень принято переписываться с Господом, все ее маленькие подопечные этим занимались, не дожидаясь ответа, конечно.

А вот белая голова получит ответ, и очень скоро. Через несколько часов. Ровно в двадцать один ноль-ноль, включив для фона и настроения «Иронию судьбы» — непременную составляющую 31 декабря, она тщательно наложит макияж, сегодня можно не стесняться с красками, не бояться переборщить. Темные румяна, золотистые тени, ресницы необходимо загнуть, удобнее это сделать нагретым кухонным ножом, ничего страшного — в доме всегда туповатые ножи, папе — некогда, маме — в общем-то, все равно, а домработница Нина — довольствуется и такими.

Форму губ надо прорисовать особенно усердно, ведь ей придется говорить, много говорить, отвечать на вопросы, все должно выглядеть не просто красиво — идеально.

Наденет японское облегающее платье на лямках. Духи сегодня возьмет «Диориссимо» — интересный контраст, глубокая зима, снега по пояс, а она — благоухает сиренью.

Дубленку, незамысловато отделанную канадским волком, она тоже надушит. Обойдется без шапки, все равно поедет на такси. Это глупости, что в новогодний вечер невозможно заказать такси — она вот заказала, и ничего. Правда, директор таксопарка — бывший заядлый туберкулезник, материн пациент, смешно называет ее «всеврачица». Белая голова понимает аналогию, не дурочка — от «Всецарица» — есть такая чудотворная икона, проживающая в Греции, на Афоне, ее наделяют способностями излечивать тяжелые заболевания.

Шампанское — две бутылки — белая голова не забудет, и неизменный оливье, трудолюбиво приготовленный домработницей Ниной, не забудет тоже. Поразмышляет над печеночным паштетом и сациви из курицы того же происхождения, возьмет паштет. Схватит шоколадку «Парус» — съест по дороге.

Через двадцать минут и полшоколадки она выйдет из автомобиля, пожелает водителю нового счастья и нового здоровья в новом году, взовьется костром или синей ночью на четвертый этаж, остановится у комнаты номер 407.

Переведет дух, услышит приглушенные голоса за неплотно прикрытой дверью. Подслушивая, можно узнать много нового, волнующего и интересного — этот факт известен белой голове отлично, и она подойдет поближе, приставив розовое девичье ухо непосредственно к щели.

«Послушай меня! — донесется из комнаты какой-то взвинченный голос — это средне-русая, однозначно, невозможно не узнать ее необычные восходящие интонации. — У меня уже голова кружится, остановись, сядь, не надо все преувеличивать. Все будет по-прежнему, и уже скоро, все вот это — временные трудности, знаешь такое слово: вре-мен-но, это когда не навсегда… Подожди, Бобочка, ну маленький, ну хорошенький, ну еще немножко, и у нас снова все будет в порядке, ты потерпи, ну пожалуйста, а пока мы ведь сможем и так? Немного разнообразия…»

«Танюша, я хочу тебе помочь, с тобой что-то странное и страшное творится, я же вижу, при чем здесь „разнообразие», госсссподи, какая чушь, я не об этом…»

Белая непонимающе наморщит высокий лоб среди затейливой прически. Что за бред?! Белая голова попереминается с ноги на ногу, поставит довольно тяжелую сумку на пол.

«А я о том! — В голосе средне-русой пробьется слеза, вообще она стала жутко плаксивая с недавних пор, а сейчас еще и небывало разговорчивая. — А я о том! Я хочу быть с тобой, хочу, чтобы все было как раньше, я хочу, хочу, хочу, да я больше всего на свете этого хочу! Но я не могу-у-у сейча-а-а-ас», — она заплачет, громко всхлипывая и шмыгая носом.

О чем это они, мать вашу, подумает белая голова, о чем? Она поймет через пару секунд.

«Таня! Прекрати эти танцы с бубнами, сама себя вводишь в транс, ты что? — Боб повысит голос, немного раздражен, странно, его ведь никогда не раздражает родная сестра. — Мы вообще сейчас не про секс говорим, ты что? Какой уже секс, ты что? Мы пытаемся про тебя поговорить, про те-бя, что с тобой происходит, что творится! Ты в зеркало себя давно видела? А расчесывалась ты давно?»

«То есть такая разжиревшая туша недостойна быть оттраханной самим неотразимым красавчиком Бобом? — Средне-русая почти закричит, слезы забыты или проглочены. — Красавчик Боб пойдет пастись в общежитие военно-летного училища, обнимать рослых парней за широкие плечи? Красавчик Боб будет до посинения — о нет! до поголубения! — шляться в Пушкинском скверике, в надежде на знакомство с мужчиной своей мечты? Или не-е-е-ет! Красавчик Боб соблазнит своего соседа, дядю Федора! А толстая непричесанная Таня может отдыхать, всем спасибо, все свободны?!»

Забыв приставленную к стенке сумку с едой — хорошая кожаная сумка с тисненым орнаментом, мама привезла из Индии, вместе с грудой гранатовых бус и платьев из «марлевки», — белая голова на цыпочках отойдет от двери. Вот сейчас она еще пять шагов пройдет, и все будет хорошо. И еще пять шагов, это нетрудно. Ну а уж теперь можно замахнуться на целых десять, можно себе вполголоса покомандовать, чтобы веселей: левой-правой, левой-правой. Это ничего, что ты говоришь вслух. Главное, чтобы в голове перестали звучать слова, угрожающий тон, восходящая интонация — «всем спасибо, все свободны», «всем спасибо, все свободны».

«Всем спасибо, все свободны» — но так же не может быть! — вскрикивает белая голова. — Так же не бывает! — Белая голова дергает себя за продуманно выбившийся светлый-светлый локон, и еще раз — побольнее, она, конечно же, спит, и так, конечно же, не бывает.

«Всем спасибо, все свободны» — бывает-бывает, подсказывают дружелюбно разбуженные демоны из глубин белоголовой души, ничего, мы теперь — с тобой, мы теперь — прорвемся.

«Всем спасибо, все свободны» — мы тебе поможем, мы все придумаем — утешают демоны, поглаживают изнутри больную белую голову теплыми мягкими лапками, небольшие такие демоны, нисколько не злые.

Из дневника мертвой девочки

Несколько раз я хотела что-то изменить в наших отношениях, но всякий раз у меня перед глазами маячат мальчик и девочка, сколько нам было лет, четырнадцать?

Девочка держит мальчика за руку, они выходят из дома, они идут вдоль трамвайной линии, уже темнеет и не видно ни одной звезды — облачность, должно быть. Девочка и мальчик перелезают через забор, некрасиво залатанный сеткой-рабицей, и оказываются в городском ботаническом саду, прохладные травы, гортанное лягушачье пение, узловатые стволы старых деревьев и лавки на чугунных толстеньких ножках. На одной такой лавке, специально вдвинутой вглубь, за пределы мощеной аллеи, девочка обнимает мальчика за смуглую шею, мальчик играет ее длинными волосами, наматывая на свое запястье, внезапно прорезываются звезды, все сразу, и пылающими осколками небесных тел падают вниз.

* * *

В спальне Наташа ловко освободилась из-под тонкой руки противной заснувшей Тани и мягко спрыгнула на пол. Элегантно встряхнулась. Она могла, конечно же, не потакать нелепым прихотям глупой девчонки с торчащими в носу, в языке и в ушах килограммами железа, но не посчитала возможным расстраивать Хозяина. Ребенка нужно было уложить. Что ж, Наташа ему помогла. Хозяин — всего лишь человек, ему часто нужна Наташина помощь. Пусть ей и пришлось с ужасом выслушивать девчонкины завывания о страстной любви к какому-то певцу с труднопроизносимым именем и терпеть назойливые ласки.

Наташа потянулась. Выгнула спинку. У Хозяина большие неприятности, надо поспешить, надо быть с ним рядом. А юный панк замечательно поспит один, ничего страшного — прекрасная удобная комната, ярко-желтая с нежно-зеленым, обычно предназначается для маленькой племянницы второго Хозяина, если она остается ночевать…

Наташа с тоской вздохнула.

Нелегко принудительно играть в дочки-матери, выступая в роли дочки, запеленутой в пуховый платок и укачиваемой в розовой кукольной колясочке. Но Хозяин от этого счастлив, так что Наташа заставляет себя терпеть ужасное племянницевское обращение и даже иногда послушно закрывает глаза, изображая, что «дочка» — спит.

Нет, Наташа абсолютно не против деторождения. Соответствующие всем стандартам породы детеныши просто обязаны появляться на свет, радуя глаз своим совершенством. Выведение достойного потомства — это серьезная наука, жаль, многие люди не имеют об этом ни малейшего представления.

Грациозно выгнувшись, Наташа тщательно осмотрела себя в зеркало, привычно удостоверилась в том, что по-прежнему являет собой идеал, и неторопливо вышла в гостиную. Там непристойно громко и возбужденно говорила, почти выкрикивала сквозь слезы пестроволосая босоножка:

— Если бы я могла себе представить, если бы я могла себе хоть на минуту представить, вообразить все то безумие, которое она себе надумала, настроила… спланировала!.. Да я бы руку ее не отпускала! Я бы глаз с нее не сводила! Я бы вместо бандажа ей на живот намоталась… Танька…

— Что сейчас говорить-то! — спокойно и отчетливо откликается лысый, наблюдая за ровными янтарными всплесками виски в покачиваемом бокале. — Не вижу смысла. Поезд ушел, и рельсы разобрали. Вырвет моя жена от горя все свои волосы, или не все, или вообще не вырвет — результат, как говорится, один… И он всем давно известен.

Рыжеволосая женщина странно извернулась в удобном кресле, как будто хотела занять места как можно меньше, в идеале — слиться с интерьером.

— Это были странные дни, — проговорила она хрипло, откашлялась, — странные дни… Танька не выходила практически из комнаты, не выпускала младенца из рук. Он был очень беспокойным. Трудно налаживалось грудное вскармливание. Вдобавок мастит. Поднялась температура. Грудь цветом и твердостью была как кирпич. Мальчишка просто синел от крика, заходился, задыхался, успокоить его было невозможно. По-моему, она совсем не спала. Отказывалась принимать чью-то помощь. Все мы хотели, чтобы Таня наконец восстановилась…

«процесс присоединения электронов называется восстановлением а если наоборот — то окислением, не разрушением, не падением, не исчезновением, не смертью, не гниением… интересно»

Наташа ровными шагами подошла к сидящему на диванчике Хозяину и беззвучно вспрыгнула к нему на колени, с душевной болью в очередной раз отметив, как он похудел. Хозяин рассеянно положил руку ей голову, почесал за ушком. Наташа готовно мурлыкнула. Она охотно принимала на себя напряжение, даже отчаяние, исходящее из хозяйских пальцев.

Заговорил мужчина в очочках, кстати, его длинноватые волосы совсем недурного пепельного оттенка, еще бы их оформить, как подобает.

Подстричь.

— Извини меня, Боб, может быть, я позволяю себе лишнего. Но не хотелось бы изменять принципам клинициста…

Лиловая рубашка академично откашлялся и неприязненно взглянул на рыжую, насмешливо повторившую три раза слово «клиницист», а потом добавившую зачем-то: «Тоже мне, нашелся».

— У меня сложилось убеждение, что Таня находилась в состоянии послеродовой депрессии. Она была тяжело больна. Послеродовый психоз возникает всегда остро. Психопатологическая симптоматика мерцает. Возможны шизофреноподобные картины, эпизоды помрачения сознания. В результате совершаются общественно опасные действия, и чаще всего это — именно убийство новорожденных, причинение им увечий. Расширенные самоубийства… Ей бы хорошего врача!..

Наташа всем телом почувствовала, как бешено заколотилось сердце Хозяина. Как молотом бухало, стучало в ушах, отдавало в пальцы, на тонком виске пульсировала синяя жилка, и на ровном лбу некрасиво вздулись вены, что же это такое? Никогда до этого признаков апоплексии хозяин не проявлял.

Кошка громко мяукнула и еще раз неумело лизнула вздрагивающий хозяйский палец, пытаясь показать, что она — с ним, и все будет хорошо. Не отпуская руки от ее пушистой шерстки, Хозяин необычно громко заговорил:

— Да нет, Петров, я не могу согласиться с тобой, извини. Таня действительно была… В тяжелой депрессии, да. Но я хочу напомнить, если никто не возражает. Некоторые детали. Прошу прощения, я… Говорю несвязно, может быть.

Наташа вывернула голову и оглядела, все ли внимательно слушают хозяиновскую речь. Все слушали.

— Так вот… Той весной у нас тяжело заболела бабушка, в нашем городе, я был вынужден уехать, Таня отказалась, говорила, что запустила лабораторные, напропускала лекций, что у нас нету денег на поездку вдвоем. Я удивился, она любила и жалела бабушку, было неожиданно слышать ерунду о «хвостах»… Но возражать не стал. С Таней тогда трудно было общаться, почти всегда она молчала, уткнувшись носом в какую-нибудь книгу или вышивку. Сейчас я понимаю, что вряд ли она узнавала хоть одну букву. И сделала хоть один стежок. Я поехал один, добрался, дежурил у бабушкиной кровати. Потом пришла телеграмму, несколько слов. Без подписи. «У Тани грудница, по возможности приезжай». Какая такая грудница? От чьего такого молока? Дозвониться до общаги не смог. Купил билеты, поехал. Бабушка скончалась, пока я был в пути.

«не совсем понятно, почему я должен выслушивать душещипательные древние истории, но раз уж так получилось.

неплохо быть в курсе, может пригодиться для дальнейшего разговора с Бобкой»

— Я что хотел сказать? — устало проговорил Хозяин. — Вернувшись из Кишинева, я много разговаривал с Таней. Психоза у нее — никакого… не было. Она успокоилась. Собралась. Никаких общественно опасных действий. Расширенных самоубийств. Сестра взбодрилась, ни на что не жаловалась, вела себя так, как будто у нее есть в этом мире важные дела… которые никто не завершит, кроме нее.

Хозяин замолчал. Тихо… как тихо.

Из-за окна фоном донесся крик ночной птицы, взвизгнула и замолчала автомобильная сигнализация.

Наташа оглядела пятерых людей перед собой. Четыре плюс один, как это верно.

Рыжая намотала на палец огненную прядь, босоногая замаскировалась носовым платком в клетку, лысый вновь шумно глотнул виски, а длинноволосый указательным пальцем поправил на носу очки.

Хозяин оглядел их всех и без всякого выражения закончил:

— Ее убили. Выбросили с лестничного балкона сначала ребенка, потом — ее. А вчера хотели убить меня.

«какие старые, старые песни, однако…»

«он знает? всегда знал?»

«это все демоны, Боб, демоны…»

«необратимыми называются реакции, которые протекают только в одном направлении»

Из дневника мертвой девочки

Я ем курицу. Втайне от соседки по комнате сварена хорошая курица с рынка, полтора килограмма, в меру жирная, белая кожа в пупырышках местами отслаивается, обнажая белое мясо. Эту вареную птичью кожу я очень люблю, поступаю с ней просто — отрываю руками и запихиваю в рот, мгновенно пережевываю.

Отрываю волокна от грудки, солю, перчу, жадно глотаю большими неровными кусками.

Запиваю холодным молоком.

На рыночное молоко и творог денег уже не хватило, поэтому хватаю литровую стеклянную бутыль, зубами срываю желтоватую блестящую крышечку из фольги, бледно-голубая непрозрачная жидкость льется в высокий стакан, изобретательно разрисованный лошадиными мордами. Стаканов этих двенадцать штук, и появились они в таком количестве после расстроившейся свадьбы Лариски Серебряное Копытце. Непосредственно перед мероприятием она классически застукала своего жениха с гарной дивчиной по фамилии Панасюк — студенткой физкультурного техникума, мастером спорта по волейболу. Часть посуды, уже полученной в качестве подарков от заботливой жениховой родни, Лариска ловко перекидала в окно, часть удалось спасти и укрыть у нас.

Я ем пельмени. Я украла эти пельмени у соседней комнаты. Вместе с маленькой кастрюлькой в красные горохи стянула с общественной плиты, аккуратно переложила в глубокую тарелку, добавила масла и уксуса. Кастрюльку со всеми горохами подбросила обратно, неторопливо возвратилась к себе и с удовольствием оглядела добычу.

Представляю себя саму вот таким пельменем — бледным комком клеклого теста с начинкой из неизвестного фарша.

* * *

Лорка Кошелева удовлетворенно прочитала в маленьком окошечке «Волгателеком сейчас подключен, скорость 100 мб/с» и быстрыми пальцами ввела необходимые для авторизации логин и пароль.

Сайт «Баловница и Шалун. ру» послушно расцвел черно-розовым интерфейсом и поприветствовал ее в стилизованном под детский рисунок сердечке: «Добро пожаловать, Алые Стринги!» Лорка широко улыбнулась.

— Пожалую-пожалую, — бормотала она через несколько минут, открывая непрочитанные входящие и жадно читая все сразу, скролля и по диагонали, — у-ух, как я добро пожа-а-алуйу-у сейчас…

Непредсказуемое великолепие интернет-знакомств и виртуального секса Лора открыла для себя уже более двух лет назад, но прелесть новизны не потерялась нисколько.

Как правило, первые сообщения, отправляемые ею неизвестным абонентам, содержали бьющую наотмашь фразу: «Куку, я грибок».

Семьдесят процентов респондентов, лишенных чувства юмора, отсеивались сразу, с остальными тридцатью можно было работать, пусть даже они и заводили разговор о психоделических грибах и всем таком. Анестезиолог Лорка и здесь была на высоте.

Вообще, она предпочитала поступать интуитивно и вдохновенно, руководствуясь сиюминутными желаниями, получалось неплохо.

Потерев аккуратные ладошки, оправив халат на вздрагивающих от предвкушения бедер, она мгновенно принялась отвечать своему фавориту на сегодняшний день — Умелому Языку:

«О, мой дорогой… Спускаю свои алые стринги к щиколоткам… они насквозь мокрые и пахнут мной…»

Если все пойдет — как задумано, а все пойдет как задумано, то уже завтра Лора встретится с Языком на «явочной» квартире и посмотрит, достаточно ли он умелый. Если разобраться, снять халупу в городском районе типа «там, где кончается асфальт», — отличная инвестиция в личную сексуальную жизнь.

Некстати и противно заверещал один из мониторов подведомственных Лорке пациентов. Она нехотя перевела взгляд.

О-о-о-о-о, ну как не вовремя!

«Хочешь не хочешь, — недовольно вздохнула Лорка, — а придется тащиться», — с сожалением закрыла и письмо, и сайт, и отключилась от сети, и встала из-за стола.

Неохотно, нога за ногу, поплелась работать.

Ну вот, тот-кто-читает-по-русски, никакого обмана, вот оно — далее, вот она — Лора, Алые Стринги. Она появится и еще, чуть позже.

Один взгляд назад. Весна 1991 года

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Единственное ей трудно предугадать — в какое время все начнется: в шесть утра, в полдень или в восемь вечера. Она бы предпочла, разумеется, вечер — средне-русая голова настоящая, стопроцентная сова, вечером у нее больше сил, больше энергии, а ей очень-очень понадобятся силы и энергия, чтобы следовать Плану, пункты которого Валтасаровыми Письменами то и дело вспыхивают в ее усталом мозгу, наряду с любимыми «восьмерками». Она плачет.

Средне-русая голова приготовилась. О, как хорошо и тщательно она приготовилась! Перечитала тонны литературы по акушерству и гинекологии, родовспоможению, справочников для спасательных служб, даже отыскала в библиотечном архиве безусловный раритет: сильно потрепанную грязноватую книжицу карманного формата, вышедшую в издании «Молодая гвардия» в 1942 году, — «Спутник партизана». С отвращением пролистала желтоватые, в грязнобурых пятнах страницы, где простым и доступным языком объяснялось, например, что можно сделать умелыми руками с мотком проволоки: «Вражеского мотоциклиста лучшего всего сбить протянув поперек его пути проволоку. Выбери на лесной дороге крепкое дерево. Привяжи к нему один конец проволоки на высоте 1 метра. Перекинь проволоку через дорогу и встань у какого-нибудь дерева напротив первого. Как только заслышишь приближение вражеского мотоциклиста, натяни проволоку, обмотай ее свободный конец несколько раз вокруг дерева, а сам ложись в засаду. Мотоциклист налетит на проволоку и упадет с машины. Тут его и уничтожай или бери в плен (см. главу „Техника допроса“)». Изобилующую грозными императивами «Технику допроса» средне-русая просмотрела поверхностно — интерес для нее представляли другие главы — «Жизнь на снегу» и «Поход и бивак». Она предположила, что отыщет здесь для себя много полезной информации относительно родов в малоприспособленных для этого условиях (на снегу и в походе), и не ошиблась.

Ей предстоит решить еще одну задачу, довольно важную. Она очень хочет обойтись вообще без всяких помощников, но отдает себе отчет, что на определенном этапе такая ее самонадеянность может многое усложнить. Этого допустить нельзя, потому что все должно быть сделано вовремя, и ничего — не вовремя. Это простое правило. Поэтому придется плюнуть на ложное самолюбие, взять себя в руки и поговорить с соседкой по комнате. Но еще не время.

Согласно Плану, сделать это следует незадолго до События.

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Единственное ей трудно предугадать — в какое время все начнется: в шесть утра, в полдень или в восемь вечера. Это начинается утром.

Началом родов считается появление регулярной родовой деятельности (родовых схваток). Различают 3 периода родов: первый период (раскрытия), второй (изгнания), третий (последовый).

Она спускает ноги с кровати, по ним течет вода. Святая вода — неожиданно думает средне-русая, — она же несет младенца… Но резко обрывает себя — какая глупость, сантименты, розовые сопли, прекрати и займись делом.

Преждевременное излитие околоплодных вод — разрыв плодных оболочек и излитие околоплодных вод до начала родовой деятельности. От начала родовой деятельности до открытия шейки матки 8 см излитие околоплодных вод называют ранним.

Быстро вытерев лужу и сменив одну ночную рубашку на другую, покороче и потемнее, она подходит к кровати соседки по комнате и садится на краешек. Черная голова просыпается в недоумении — подруги практически перестали общаться, и уже давно.

— Милая, — смодулировав в голосе необходимые просящие интонации, выговаривает она, — милая, а ты можешь мне помочь, в случае чего?

«В случае чего, в случае чего, — соображает черная голова, — а в случае, собственно, ЧЕГО?»

— Началось? — взволнованно спрашивает она. — Сопроводить тебя в больницу?

Средне-русая голова поражается очевидной тупости черной. Конечно, она ведь для этого девять месяцев всячески маскировала свою ненавистную беременность, не посещая ни врачей, никого, чтобы сейчас триумфально отправиться в родильный дом под завывание скоропомощной сирены и там подарить миру розовощекого упитанного младенца с пяточками и синими глазками (она читала, что все дети так рождаются — с синими). Мир обойдется без такого подарка, давно решила средне-русая. Плод, в случае его жизнеспособности, будет лишен доступа кислорода. Помещен под подушку, к примеру. Да мало ли. Размеров ладони взрослой женщины вполне хватит, чтобы плотно закрыть плоду и нос, и рот. Не будет же она бояться, кого?! Новорожденного, которому только и надо — пять капель молозива[27] и дышать.

— Ми-ла-я, — четко, громко и неприязненно декламирует она, как, оказывается, легко говорить командным голосом, какого черта она не выяснила этого раньше, — ми-ла-я, ни-как-кой боль-ни-цы. Мы все сделаем здесь, и ты мне поможешь. Когда будет нужно. Я тебе скажу, что делать. Ты мне по-мо-жешь. А потом — уйдешь. Можешь сопроводить себя саму в больницу, если такое большое желание. Можешь — куда хочешь.

Черная голова трясется как припадочная. Она не собирается участвовать в этом сумасшествии. Она боится и сейчас уйдет. Вызовет «скорую помощь» с вахты.

Средне-русая понимает, что срочно надо сменить тактику. Не зря изучен «Справочник партизана», в частности глава про технику допросов. Старо как мир. Злой полицейский. Добрый полицейский.

— Послушай, — напоминает она со слезами в голосе, — мы же подружки. Пожалуйста, помоги мне… У меня ведь никого нет, кроме тебя… Боб уехал… И ты — уходишь…

Расплакаться удается, и очень просто. Слишком велико нервное напряжение. Через растопыренные пальцы средне-русая голова видит, что черная — поплыла, затуманились глазки, задрожали губы… Все получается. А сейчас ей нужна клизма. Кружка Эсмарха тускло-зеленого цвета недавно приобретена и висит за дверью.

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Но она не может даже предположить, что это за увлекательнейшее приключение — схватки, и как бывает при этом редкостно хорошо. Держится за железный поручень кровати. Крепко держится. Пальцы побелели от напряжения.

Начавшиеся схватки ведут к раскрытию шейки матки. Также характерна ретракция мышечных волокон (смещение мышечных волокон относительно друг друга). Схватка начинается в одном из маточных углов, распространяется на тело матки, нижний сегмент. Во время нормальной схватки соблюдается так называемый тройной нисходящий градиент — длительность, сила и протяженность схватки уменьшается по мере распространения ее со дна на нижний сегмент.

Шейка матки должна открыться от 2–3 см в начале родовой деятельности до 10–12 см (в зависимости от размеров таза) или так называемого полного открытия. Полное открытие шейки матки (или когда шейка не определяется) есть граница между первым и вторым периодами родов. Открытие шейки матки происходит вместе с ее укорочением (сглаживанием).

Все, свои руки она уже искусала, как левую, так и правую, и просит подругу, терпеливо сидящую на стуле, но подальше, подальше — дать ей что-нибудь взамен. «Что?» — пищит черная голова, мечтающая оказаться сейчас в любом другом месте. Наконец соображает и протягивает средне-русой полотенце. Розовое махровое китайское полотенце, в белый цветочек. С небольшой такой симпатичной бахромой.

С течением времени черная голова все-таки более-менее обретает самообладание, приходит в себя и остается в этом стабильном состоянии, держится. Она умеет существовать в предлагаемых условиях. Даже отлучается умыться, даже кипятит чайник, как-то завтракает вчерашней калорийной булочкой, даже пытается накормить средне-русую «Российским» шоколадом, памятуя о его высокой энергетической ценности.

Средне-русая грубо отпихивает наломанные шоколадные квадратики, она уверена, что никогда, никогда более не съест вообще ничего, потому что ей больно, очень больно, так было — всегда, и никогда не было — по-другому. Пусть отстанет эта идиотка. Пусть все отстанут. Потому что она сейчас умрет, она умирает. Никто не может вытерпеть столько боли.

Открытие до 4 см идет медленно (0,35—0,5 см в час) и называется латентной фазой первого периода родов. От 4 до 8 см шейка матки открывается довольно быстро (1–2 см в час), и эту фазу первого периода называют активной. От 8 см до полного открытия скорость открытия шейки матки вновь замедляется, эту фазу так и называют — фаза замедления.

Продолжительность периода раскрытия — от 5–8 до 9—12 часов.

Средне-русая и не надеялась, что ее комнатная соседка возьмет на себя труд определять степень открытия шейки матки. «Спутник партизана», 1942 года издания, дал ей несколько толковых советов по этому поводу. Использовать зеркало, например. И она великолепно справляется… с этим, по крайней мере.

Средне-русая мечется по постели, в пустых попытках как-то устроиться, найти хоть какое-то удобное положение своему измученному, раздутому телу. Но на животе лежать невозможно по определению. А на спине — мешает синдром сдавления нижней полой вены. Бедные бока — как изрытые. Пробует преувеличенно глубоко дышать между участившимися схватками, гипервентилируя легкие.

Нижняя полая вена — это крупный сосуд, собирающий венозную кровь, оттекающую от нижних конечностей и некоторых органов таза. Эта вена проходит справа вдоль позвоночника и может быть легко сдавлена маткой беременной женщины в положении лежа на спине. При значительной степени сдавления нижней полой вены женщина может ощущать головокружение или чувство легкой нехватки воздуха. Причиной этого является то, что при сдавлении вены приток крови к правому желудочку сердца уменьшается, а следовательно, и уменьшается поток крови, выбрасываемый правым желудочком к легким. Насыщение крови кислородом и артериальное давление снижаются, и женщина чувствует головокружение и дискомфорт.

Легкая нехватка воздуха. Ха! Полное его отсутствие.

Идиотка черная, мало того что пыталась запихнуть ей в глотку тошнотоворную шоколадку, но и вздумала чирикать какие-то светские разговоры, стараясь, очевидно, занять ее приятной беседой, и приходится выслушивать ее восторженные бредни о необязательном.

— Заткниссссь, — тихо и угрожающе шипит средне-русая, пытаясь выгнуться дугой, а что? Неплохой способ умереть. — Заткнись, пожалуйста, лучше чаю, что ли, завари… — однозначно, пусть займется чем-нибудь невредным. Чаю заварит. Пригодится. После всего.

Черная с выражением бесконечной радости на осунувшемся лице мчит на кухню в обнимку с чайником, перепутав ноги. Она попыталась бы его, чайник, проглотить — за возможность не возвращаться в Очень Страшную комнату. Последние внутренние исследования показали полное раскрытие. Средне-русая, с усилием сдерживая крик боли, ждет возвращения чайных дел мастерицы, надо же, расслабилась — пропала на полчаса… Где но-о-оси-и-ит че-о-о-ортову-у-у сссуку-у-у?!

С момента полного открытия шейки матки до рождения плода период родов называется периодом изгнания, или вторым периодом. Акушеры внутри этого периода выделяют потужной период — когда подключаются произвольные со стороны женщины сокращения диафрагмы и мышц передней брюшной стенки. Плод «совершает» во втором периоде поступательные и вращательные движения (движения плода непроизвольные, за счет изгоняющих сил матки, препятствия со стороны таза — он имеет на входе вид поперечного овоида, а на выходе — продольного овоида; сопротивления промежности и неравноплечного сочленения шейного отдела позвоночника и черепа). Движения называют биомеханизмом родов и различают моменты, разные в зависимости от предлежания, вида и вставления плода. Потуги желательно «подключать» к схваткам, когда предлежащая часть завершит внутренний поворот, а еще лучше при «опускании» предлежащей части на тазовое дно.

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Академически кирпичное «Акушерство» под редакцией Э. К. Айламазяна довольно точно проинформировало ее об этапах родов, их особенностях и отличиях.

Этот период начинается с момента рождения плода и заканчивается рождением последа. Послед состоит из плаценты и плодных оболочек. В третьем периоде происходят 2 процесса: отделение (отслойка) последа и выделение (рождение) последа. Считается, что третий период в норме должен закончиться за 30 минут. С целью контроля физиологического течения третьего периода в практике используют признаки отделения последа. В случае наличия признаков отделения последа, но задержки последа в матке, применяют приемы по выделению последа.

Проинформировало довольно приблизительно — о реальном болевом симптоме, о страхе смерти роженицы, но не сообщило средне-русой, какое это невиданное счастье — вытолкнуть из себя скользкую юркую рыбку — своего ребенка, плюхнуть его, мокрого и горячего, на живот, услышать подружкины победные слова «это мальчик» и свои собственные «мне не больно» и совсем уже неожиданные: «с ним все в порядке?».

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Не знает она только, каким ужасом преисполнится дрожащий голос черной головы, когда она — будущий доктор, еб ее мать! надежда советской педиатрии! — неуверенно ткнет пальцем в кожную складку вместо шеи новорожденного и, развернув крохотную ладошку, — на поперечную линию, называемую иначе «обезьяньей»…

СИНДРОМ ДАУНА

Синдром 21-й хромосомы, трисомия-21, или генерализованная фетальная эмбриодия.

Встречается в одном случае на 7—10 тыс. живорожденных детей обоих полов во всем мире. Вероятность его появления увеличивается в зависимости от возраста беременной женщины, а иногда и отца. Синдром Дауна — наиболее распространенное генетическое заболевание, вызывающее умственную отсталость.

При синдроме Дауна плод наследует три 21-е хромосомы вместо двух. Это называется трисомией-21. 95 % всех людей с синдромом Дауна имеют классическую трисомию, т. е. каждая клетка тела содержит три 21-е хромосомы. Примерно 4 % всех людей с синдромом Дауна имеют транслокации. Это означает, что избыточная 21-я хромосома присоединена к какой-либо другой хромосоме.

Средне-русая голова уже сорок недель знает, каким будет этот день. Каким будет и как закончится. Все у нее продумано, все приготовлено: набор «Малый садовый, арт. 145698/34» с входящей в состав остро заточенной лопаткой, оранжевой в неуместные горохи, заботливо упакован в полиэтилен и дожидается под кроватью, рядом с большой брезентовой походной сумкой на молнии. Сумка одолжена в комнате № 310, под предлогом отдать брату Бобу для поездки к болезной бабушке. Только не предусмотрела она, умная средне-русая голова, начитанная средне-русая голова, что, взяв своего беспомощного и обруганного идиоткой соседкой «дауненком» младенца на руки, она увидит, что из узких синих глазок, со слабых средне-русых волосят, с короткого смешного носика к ней поднимется любовь, обернется вокруг теплым яблочным облаком и просочится — через все поры средне-русой, через каждую, чтобы уже навсегда остаться в ней.

— Маленький мой, — осторожно и не очень умело пробует она.

* * *

— Я не совсем понимаю, Иван Иванович, что вы вот сейчас здесь делаете. — Зоя Дмитриевна оставила руку на выключателе и негодующе рассматривала обиженно сощурившегося на свет доктора.

До ее появления он спал в пустующей из-за негодных труб коммерческой палате, удобно устроившись на двух тощих матрасах и накрывшись двумя казенными одеялами в клетку. Сейчас натянул клетчатое одеяло на голову, Зою Дмитриевну стало не видно, но все равно прекрасно слышно:

— Насколько я помню, а я таки помню все, у вас сегодня абсолютно не дежурство, и какого черта надо находиться в аварийном больничном помещении, нет, вы уж ответьте мне, Иван Иванович, уж будьте так добры, а то я начинаю подозревать самое страшное…

ИванИваныч даже выглянул из-под одеял, хрипловато спросил:

— И что же вы такое страшное подозреваете, Зоя Дмитриевна?

На тумбочке из древесно-стружечной плиты неуместно заерзал модный мобильный телефон доктора и весело сообщил, что получил смс.

— Всем нам известно, ЧТО, Иван Иванович, — Зоя Дмитриевна красиво и плавно указала пухлой рукой на ярко светящуюся крупным дисплеем трубку. — Наверняка дело в очередной кошмарной девке с отвратительными искусственными ногтями и белыми волосами! Они же липнут к вам, как ненормальные, а вот из-за чего, собственно? Вечно небритый, вечно с глупыми шуточками… Я все никак не забуду эту вашу последнюю, костлявую пэтэушницу, в малиновых сапогах, без никакой юбки, и рот накрашен по щекам, вы ее как-то целую смену в процедурной удачно скрывали…

— Это была педагог начальной школы. С углубленным изучением иностранного языка.

— Оно и видно, Иван Иванович, вас такие, наверное, такие педагоги и обучали постоянно! И главное — углубленно.

— Ну, Зоя Дмитриевна, тут вы несколько преувеличиваете…

— Это я-то преувеличиваю? Да чтоб у вас столько новых крашеных блондинок образовалось, как я сейчас преувеличиваю!

Иван Иванович сбросил одеяла в клетку и сел, оказавшись в потертых белесых джинсах и желтой майке с Микки-Маусом, на вид довольно древней, учитывая рисунок.

— А вы отлично подготовились, — непонятно прокомментировала Зоя Дмитриевна появление Микки-Мауса. — Раз уж никто не спит и поблизости не ошиваются педагоги начальных школ, не обсудить ли нам уже план мероприятий нашего отделения?

ИванИваныч тоскливо оглядел маленькую комнату с закрашенным наполовину узким окном. Форточки плотно закрыты. Устойчивая середина ночи, и никакой рассвет не брезжит на востоке, розовея.

— Что конкретно вы имеете в виду, Зоя Дмитриевна, — без всякого интереса спросил он.

— Разумеется, конкурс художественной самодеятельности, Иван Иванович. — Зоя Дмитриевна привычно поправила бусы из поделочного камня на шее и села на деревянный стул с мягким пестрым сиденьем, на вид шаткий. — С удовольствием выслушаю ваши предложения сейчас.

— Может быть, мы хоть чаю? — предложил ИванИваныч. — Как хорошо выпить чаю за приятной беседой!

— Нет, перестаньте уже увиливать! — рассердилась Зоя Дмитриевна и пятнисто покраснела. — Тем более что от вашего гадкого чая пахнет грязными тряпками. Вы с Юлией Александровной должны были предметно обдумать номер, которым наше отделение будет представлено на концерте к славному юбилею нашей больницы… Ну, вы помните. Юбилей.

— Мы вот предметно думаем, Зоя Дмитриевна, — ИванИваныч рывком поднялся и прошел к двери, развернулся, вернулся к узкому окну, — предметно думаем поставить пьесу. Знаете, ну что там какие-то поверхностные легкомысленные песенки? Или там стишки. Должно быть что-то такое — мощное, знаковое для нашей славной больницы к ее юбилею…

— Вы сейчас издеваетесь, Иван Иванович? — настороженно спросила Зоя Дмитриевна.

— Даже и не думал! — Взгляд ИванаИваныча был пронзительно-синим. — Мы сейчас рассматриваем несколько вариантов. Например, один из рассказов про Шерлока Холмса. Всем известно, что его помощник и биограф Ватсон был доктором, это придаст постановке необходимую нотку сопричастности с жизнью нашей славной больницы. И нашего славного отделения.

Зоя Дмитриевна подалась вперед и напряженно проговорила:

— И вы уже хотите представлять доктора Ватсона или я сейчас ошибаюсь?

— Нет-нет! — вскричал ИванИваныч и помахал рукой вокруг лица Зои Дмитриевны. — Отнюдь! Меня одинаково привлекают две роли, я бы сказал — второго плана. Роль Трубки Шерлока Холмса или вот Кокаиновой Дорожки тоже неплохо, вы не находите?

Зоя Дмитриевна покраснела в тех местах, где не успела до этого, несколько раз шумно вдохнула несвежий больничный воздух и пошевелила ногами. ИванИваныч отошел к двери, заботливо приоткрыл ее и дружелюбно произнес:

— Для вас лично, Зоя Дмитриевна, мы с Юлией Александровной тоже присмотрели несколько великолепных персонажей. Я предлагал Пеструю Ленту, но эта Юлия Александровна, она такая формалистка, вообразите, говорит, что на змейку вы похожи не очень. Весу, говорит, прямо многовато для змейки… Предлагает вам Собаку Баскервилей изображать…

Зоя Дмитриевна, грозно шагая, вышла в коридор. От негодования она не находила соответствующих моменту слов. В ужасном волнении ворвалась в пустующую ординаторскую, нашарила гневно дрожащей рукой свой телефон. Подслеповато сощурилась, путаясь непослушными пальцами в крошечных кнопках.

«Собаку Баскервилей, говорите, многоуважаемая Юлия Александровна? Я сейчас вам покажу собаку… Весу многовато…»

* * *

Наташа обратила внимание, что за окнами заметно посветлело. Чернильные кляксы в стеклах разбавились слегка утренним холодным воздухом и водой, конечно, водой. Иногда люди придают преувеличенное значение этим вещам: встретить рассвет, проводить закат, всякой отвлеченной дребедени, причем даже лучшие из них. «Я устала», — подумала Наташа. «Сейчас что-то произойдет», — подумала Наташа.

Выложенный на низкий-низкий столик (совсем как в кафе) мобильный телефон босоногой завибрировал и пропел низким и, пожалуй, приятным мужским голосом: «Я смотрю в чужое небо из чужого окна и не вижу ни одной зна-а-а-акомой звезды, я ходил по всем дорогам и туда и сюда, оглянулся и не смог разглядеть следы, но, если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сего-о-о-одняшний день, и билет на самолет с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле-е-е-е лишь тень…»

Хозяин иногда слушал нечто подобное.

— Господи, — удивленно сказала босоногая, — Зоя Дмитриевна! Она мне теперь ночью звонить будет? Совсем с ума сошла.

Трубку не взяла. Песня прервалась на полуслове. Точнее, на полузвуке, красивом гитарном проигрыше.

Чтобы через несколько секунд заиграть снова.

— Лорка теперь, — сглотнула босоногая. — Ой.

На этот раз трубке ответила: «Ал-ло».

И молча слушала. Не переспрашивала. Нажала «отбой». Продолжала молчать. Грубая рыжая нервно проорала в ярости:

— Что, блядь, за на хуй?

Босоногая посмотрела на Боба. Боб медленно поднялся на ноги, аккуратно поместил Наташу на свое место, на низкий диванчик, и стал отступать к окну. Как будто хотел отойти подальше от ожидаемых слов. Как будто бы уже все знал.

— Боб, — сказала босоногая, не отводя глаз, — Боб. Мне очень жаль. Сердце Федора остановилось сорок пять минут назад. Предпринято было все возможное. Реанимация никаких результатов не дала. Он скончался. Время смерти — пять часов пять минут.

Хозяин дошел до окна и уткнулся лбом в стекло. Лоб был горяч, стекло приятно холодило. Пожалуй, он постоит вот так — какое-то время. Куда торопиться? Теперь все подождет.

Грубая рыжая нервно жевала рукав кофты, пытаясь, должно быть, осознать сказанное.

Розовая рубашка налил и выпил водки, пытаясь, должно быть, осознать сказанное. А потом еще — налил и выпил.

Лысый налил и выпил виски, пытаясь, должно быть, осознать сказанное. А потом еще — налил и выпил.

— Не ходите за мной, — негромко проговорил Боб, не оборачиваясь, — не ходите за мной, пожалуйста, не надо ничего этого. Сам на дороге поймаю такси. Поеду к нему. Я хочу быть один. Юля, безусловно, оставайся, пока спит дочка. Потом просто захлопни дверь. Со всем остальным обществом прощаюсь.

Хозяин вышел из гостиной опустив широкие плечи — дань горю.

Остальное общество зашевелилось, заковырялось в сумках, задоставало мобильники, кошельки и другие необходимые вещи.

Лиловая рубашка поправил указательным пальцем очки на переносице.

Лысый растер ладонью лоб, захватывая и часть сияющей головы.

Пестроволосая резко потянулась к телефону, все принялись высказываться в смысле вызвать два, нет, три такси… или все-таки два?

Человек, терпеливо читающий это по-русски, любишь ли ты кириллицу так, как люблю ее я?

Точно не знаю, зачем я это спрашиваю, пришло вот просто в голову. Дай, думаю, спрошу у человека, читающего неплохо по-русски, про кириллицу, уж он-то должен знать в ней толк. Прости, пожалуйста, за панибратство, стоит ли нам церемониться, так хорошо понимающим друг друга?

По-русски.

* * *

Маша громко хлопнула дверью такси, прибывшего первым, оставив мужа стоять у выщербленного бордюра с какими-то пакетами и свертками в руках.

Таксист, приятный парень, в полосатой толстовке со смешной надписью «Two beer or not to be?» пошуровал настроечным джойстиком магнитолы и выбрал «Ретро ФМ», Маша вздохнула — ну что такое, теперь еще придется слушать, как Барыкин будет долго гнать велосипед. Таксист, приятный парень, уловил клиентское недовольство и радио выключил, зато заговорил сам, ныряющим баском:

— Сейчас пару вез одну, в аэропорт. Не сказать, чтоб богатые — так, зажиточные. На похороны, говорят, едем. В город Братск. Сноха наша, говорят, померла. И сынок ее — тоже помер. Голодомор какой-то, я считаю.

Таксист вопросительно посмотрел на Машу. Маша неопределенно пожала плечами.

— Там какая фигня-то получилась. Пошли двое мальчишек на речку — один утонул. Какая там река, в Братске? — озабоченно спросил таксист, приятный парень, и торопливо закурил. Маша посмотрела в окно. — Ангара, что ли? Один хрен… Ангара или там Енисей, я считаю. Второй пацан в слезах и соплях прибежал — рассказал, что друг его с обрыва навернулся в воду. Но мама утопленника не поверила в несчастный случай, стала опрашивать очевидцев — и те ей сказали, что видели, как около речки ее сын с другом чего-то срались-дрались. Мама пошла приятеля сына допрашивать. «Чего, — спрашивает, — вы там на речке, посрались, что ли, сволочи?» Тот говорит: «Ну типа, блин, да. Удочку не поделили, нах, вот и спорили…» У мамы в голове мигом сложился правильный такой пазл, что ее сынка спецом потопили из-за удочки, и она такая: «Мальчик, а пойдем со мной еще разок на то место, откуда Петя навернулся. Покажи мне, как он стоял, и все такое. Материнское сердце, все дела». Мальчик пошел, показал, спиной к обрыву встал, а мамашка его и спихнула с криком: «Ты моего сыночка погубил, теперь сам сдохни, гнида!»

Маша с оторопью смотрела на таксиста, приятного парня, на его густо-малиновое от возбуждения лицо, блестящие глаза.

— Да, а потом тетка эта сама пересрала, побежала вниз спасать мальчонку-то, а тот уж помер. Ну она сама вслед за ним и прыгнула. О-о-от такая драма… Молчите? — зачем-то констатировал очевидное таксист.

— Да вот все думаю, лучше бы это был Барыкин на велосипеде, — пробормотала Маша.

— А я все думаю, что история какая-то несимметричная, — поделился доверчиво таксист, приятный парень, орудуя переключателем скоростей. Повернулся направо: — Второй мертвой бабы здесь не хватает, вот что. Матери первого сопляка.

— Остановите здесь, пожалуйста, — выкрикнула Маша в панике, бросила на таксистские колени скомканные сторублевки и быстро вышла.

«Второй мертвой бабы не хватает», — повторяла она про себя в ритм ходьбе.

«Вто-рой-мерт-вой-ба-бы-не-хва-та-ет».

от кого: twins@yandex.ru

кому: watchmaker@mail.ru

тема: Еду к тебе.

Я еду к тебе. Скоро буду. Всегда знал, что люблю тебя. Но не думал, что так сильно.

Один взгляд назад. Весна 1991 года

Никто из трех девочек не знает, каким будет этот день.

Средне-русая даже не возьмется сказать вообще, день ли это. Или ночь? Порядка двух недель (или трех?) она выходит из комнаты только в общественную уборную и — редко — в душ. Средне-русая голова теперь знает, что этого младенца ей послал Бог, как и должно происходить с Богом и младенцами. Не надо ей ничего более, все пазлы послушно выстроились в задуманную картинку, когда в комнату ворвался Боб с сумасшедшими глазами и увидел своего сына на ее руках. Все ей стало понятно, раз и навсегда: маленького, слабого, больного ребенка, несчастное создание, обреченное жить в безжалостной стране и шарахаться в сторону от недобрых любопытствующих взглядов и окликов «даун», Боб не оставит. Будет тянуть, растить, выхаживать и любить, конечно же, любить. Никаких широкоплечих юношей из военно-летного училища. Никаких прогулок в Пушкинском скверике. Никаких соседей по комнате добряков дядей Федоров. Да и со всей остальной их ерундой надо заканчивать, хватит, добаловались. Надо заниматься ребенком. Ничего, справятся. Вот оно — их спасение — плосколицый кричащий младенчик с монголоидным разрезом синеватых глаз.

Пусть общество считает, что ему, обществу, приятнее: средне-русая родила от коменданта общежития, от крановщика с соседней стройплощадки, от дворника Пантелеймона Евстархиевича, от преподавателя с кафедры общей хирургии. Средне-русой наплевать на мнение общества, и на само общество — тоже наплевать.

Похоже, что все-таки вечер. Возвращается с работы замученная черная голова — устроилась медсестрой в детскую поликлинику, уныло плетется разогревать скучный обед — картофель, тушенный кусочками с морковкой, тоже кусочками, и перцем-горошком.

Черная голова устала, так устала. Она не хочет ничего, кроме как поспать на чем-нибудь мягком более сорока минут подряд. Уже три недели у нее такой возможности нет. Дома периоды ребенковского затишья не превышают получаса, а во всех остальных местах мало того, что надо учиться и работать, но и нету приемлемых мест для сна. Полуживая, застывает над кастрюлькой с картошкой, кусочками. Бормочет: «Я три ночи не спал, Я устал. Мне бы Заснуть, Отдохнуть… Но только я лег — Звонок! — Кто говорит? — Носорог. — Что такое? — Беда! Беда! Бегите скорее сюда!»

У белой головы настроение, напротив, бодрое и очень, очень боевое. Никаких стихов давно скончавшихся детских поэтов она не читает, она чеканит шаг по улице, напевая в ритм для себя неожиданное: «Дан приказ — ему на запад, ей — в другую сторону-у-у, уходили комсомо-ольцы на Гражданскую войну…» Откуда выплыла незамысловатая советская песня на стихи какого-то деятеля культуры, белая голова не задумывается. Задумывается она совершенно о другом. На курсе ходят странные слухи о материнстве и детстве в рамках отдельно взятой комнаты, и необходимо самостоятельно в ситуации разобраться, сделать выводы, принять решения, поставить цели, наметить задачи. Белая голова отлично знает, что всегда и во всем выигрывают те, кто не ждет удачного и выгодного стечения обстоятельств, не рассчитывает на счастливый случай, а создают этот самый случай сами. Творят. Созидают. Она готова к созиданию. Никого никогда она не любила так, как Боба.

«Уходили, расставались, покидали тихий край… ты мне что-нибудь, родна-ая, на прощанье пожелай!» Белой голове никаких таких пожеланий не надо, мерси. Она идет в общагу, где не была с достопамятной новогодней ночи. Не была и не была. А вот теперь — идет. Четкий шаг, новые высокие сапоги, ботфорты — по европейской моде, новая ондатровая шубка — мама привезла из Чехословакии, отмахивает рукой — раз-два, раз-два. Обманный все-таки этот месяц — март, уже ждешь тепла и света, а завывают вьюги и рано темнеет. Надо было выйти пораньше, но пришлось ждать, пока родители не отправятся на юбилей, не приедет заказанное такси.

Немного помедлив на пороге общежития, как перед прыжком в холодную воду, она стремительно проходит, поднимается по лестнице, последовательно вбирая подзабытые запахи: незатейливого супа, тушеной капусты, студенческих «хвостов», медицинского спирта, разливного пива, светлых надежд, твердой веры и любви, конечно же, любви. Заходит на этаж. Первая, кого она встречает в темноватом коридоре, — средне-русая голова в роли Мадонны. На руках хнычущий младенец, сотрясаемый в попытках как-то его заткнуть, догадывается белая. Ага. Вот оно, материнство и детство. Имеет место. Она останавливается, внезапно сделалось очень трудно, почти невозможно дышать. Маленькие демоны, совсем не злые, запели и заговорили своими стрекозьими голосами, и все одновременно. Погодите, погодите, я так ни фига не разберу.

Средне-русая голова неожиданно радуется визиту белой головы, они сто лет не виделись, почему-то, куда ты пропала, тут у нас такие дела. Такие дела. Средне-русая голова довольна, что можно немного поговорить со своим человеком, тем более что она все равно топчется тут, в коридоре, давая возможность соседке поспать. Средне-русая голова внезапно ощущает, как давно она просто так не болтала с подругой, как обычная девочка, и она говорит много, всякого-разного. Белая голова — не общество, белая голова — ближайшая подруга, ей можно все рассказать. Прелестный малютка, не такой, как все, глазки-шейка-ладошки, новая задача на всю жизнь, ты посмотри, это мой сын, это мое все, это наше все.

Белая голова в ужасе. Пытается осмыслить, осознать услышанное, ничего не понимая и уже понимая все. Заткнитесь, вы, обращается она к демонам, совсем не злым, мне надо подумать. Интереснейший это аспект — принятие важного решения, кому-то на это нужны годы, а вот белой голове хватает пяти минут. Еще пять минут, чтобы успокоить колотящееся о ребра сердце. Еще минута, чтобы не дрожать противно голосом и предложить дружелюбно прогуляться, что ли, в холл, что ли, на балкон, подышать воздухом, торчишь здесь с ребенком, напротив сортира, а чем он дышит? мочой и грязной тряпкой? ничего он не замерзнет, мы его шубой, если что.

Предложить взять утихшего дауненка на руки, ты устала, можно я, а ты как раз покуришь, отдохнешь, только покажи, как поудобнее, ага, ага, держу, госсподи, госссподи, следить за лицом, никаких гримас отвращения, прелестный малютка, как и было сказано.

Поднимаются на пол-этажа. Выходят на балкон. Излюбленное место отдыха студентов, обширный балкон выходит на заброшенный пустырь, летом зарастающий страшной для аллергиков лебедой. Ой, и правда, восхищается средне-русая, с наслаждением вдыхая холодный вкусный воздух, как хорошо-то. Просит сигарету. Белая голова кивает на сумку. Средне-русая торопливо закуривает. Белая немного заглядывает за балконное ограждение, рассматривает неширокую асфальтовую дорожку, горы мусора и мрачно нахохлившиеся неопрятные кусты. Боишься — не делай, напоминает она себе любимейшее папино изречение, а делаешь — не бойся. Поднимает хромосомную ошибку над головой. Кидает вниз. Раздается глухой удар, совсем негромкий. Да сколько он там весит, несчастный ублюдок? Оборачивается. Открытый в беззвучном крике рот средне-русой. Лицо обезьяны. Она кидается к перилам, перегибается в поясе. Вот и прекрасно. Белая нагибается, хватает ее за тонкие лодыжки, и, с усилием приподняв, направляет в полет. Не такой уж длинный. Но точно — последний. Второй удар доносится отчетливей. Ну правильно, разожралась, подруга. Тяжелая, как черт знает что. Белая голова отдувается. Отряхивает руки.

Докуривает подругину сигарету. Она даже не погасла. Смотрит пристально вниз. Никаких звуков, никакого движения. Вот и чудно. На лестнице встречает щемяще прекрасного Боба вместе с добродушным румяным дядей Федором, привет-привет, собираемся отоспаться, устали, как ни одна собака не уставала, дядя Федор, вечно ты про собак, два дежурства подряд, конечно, отдыхайте, золотые мои, увидимся.

Белая голова чувствует себя настоящей хозяйкой своей судьбы. Миллионы людей хотели бы освободиться, но у них не хватает или духа, или сил, или ума. А у нее хватило, и она чувствует прилив особой гордости.

Из дневника мертвой девочки

Почему-то я знаю, что случится именно так.

Я буду продолжать разговаривать с тобой, мне необходимо с тобой разговаривать, рассказывать смешные истории, забавные местные приключения с неожиданными поворотами сюжета, вспоминать какие-то теплые случаи из прошлого, например, как я открывала консервным ножом банку сайры в масле, а нож скользнул по металлу и вместо крышки вскрыл мою руку, левую, наложили двенадцать швов, ты зверски ругался на хирурга и требовал, чтобы у меня не было не только шрама, но и самой раны. Целовал мои пальцы поочередно, пальчик-мальчик, где ты был, с этим братом в лес ходил…

Мы едем с тобой в поезде, через двое суток нас назовут абитуриентами, еще через месяц — студентами, плацкартный вагон, боковые места на полпути к туалету, вареные вкрутую яйца и изжаренные бабушкой котлеты.

Толстая и суетливая соседка из открытого купе напротив угощает нас кисленьким самодельным вином и домашним сыром, нарезанным толстыми рыхлыми ломтями, мы пробуем что-то, содержащее алкоголь, в первый раз, что за чудные детки, восхищается суетливая соседка, обмахиваясь сложенной вчетверо газетой.

В страшноватом и грохочущем тамбуре я сильно обниму тебя за шею, иногда хватает и этого, чтобы стать единым организмом, с общими сдвоенными легкими, преувеличенной печенью, большим и малым кругами кровообращения, сложным синхронным митозом и мейозом[28].

Моя левая рука — твоя правая рука, мой рот — твой язык, все на своих местах.

* * *

Оказывается, Юля заснула. Упала в сон. На низком-низком кожаном диванчике, в гостиной Боба, больше напоминающей какую-нибудь кофейню. Разбудило ее громкое недовольное мурлыканье. Красивая черно-белая кошка сидела рядом, смотрела с недоумением.

Хозяин ушел. Оставил ее на попечение вот этой босой клуши с разноцветными волосами. Наташе давно пора было принимать пищу, несмотря ни на что, а босоножка не помнила об этом совершенно и спала, безобразие. Ничего, Наташа напомнит, корона с ушей не свалится. Отрывисто мяукнув, она побежала к своей нарядной тарелке.

Юля сообразила, наконец, что от нее требуется, медленно-медленно прошагала к холодильнику, открыла.

«Надо собираться, разбудить Таньку, — соображала она, — отвезти ее домой, собрать в школу, а потом поехать в областную, помочь Бобке, что-то ведь надо там… Формальности. Ритуальные услуги… Нельзя Бобку оставлять. Надо с Федором проститься. Корейчику позвоню, отпрошусь. Ничего, отпустит».

Оставленный на низком-низком столике телефон завибрировал и запел голосом Цоя: «Я смотрю в чужое небо из чужого окна…» Юля, в два прыжка оказавшись в гостиной, как из огня, выхватила трубку, впервые не дослушав до «взлетая, оставляет земле лишь тень…», сказала свое «ал-ло» — голосом испуганным и негромким.

«Слышишь, Юлечка, ну ты мне удружила, прям нечего сказать, — Лорка была в возмущении и говорила неприязненно и даже угрожающе, — чтоб я еще с тобой связалась, так нет… Забирай всех своих суицидальных психопатов себе сама, сели у себя дома в ванной, нечего вешать на других, вот что я тебе скажу! Чтоб так поступить с подругой! Прислала какого-то сумасшедшего! Я тут с ним носилась-носилась, понимаю и сожалею о вашей невосполнимой утрате, тра-ля-ля, выпейте чаю и успокойтесь, жизнь не кончается, пусть мертвые хоронят своих мертвецов, соловьем разливалась, аж самой противно, а он? Пошел, скотобаза неблагодарная, и выпрыгнул с седьмого этажа. Из окошка в мужском туалете. Умер мгновенно, и то хлеб. Спаси-и-ибо тебе, Юлечка, меня теперь за яйца здесь подвесят, прям жалко, что нету их у меня…»

Юля неторопливо опустилась на нарядный пол из наборного паркета. Босыми ногами пришлепала дочь и молча села рядом. Вынула из материной руки все еще разговаривающий сварливым Лоркиным голосом телефон и нажала на отбой.

Минут через десять Наташа вернулась из кухни. Взбодрившись после завтрака, она придумала себе новую забаву — пыталась лапкой поймать хулиганистый солнечный зайчик, прыгающий по комнате, со стенки на диванчик, с диванчика на столик, со столика на пол, где сидели странные гостьи, обнявшись и смешав разноцветные волосы.

Наташа присмотрелась. Получилось красиво.

* * *

Витечка сидит в своем большом черном автомобиле. Нетрезвый, он не садится за руль. Не сядет и теперь.

Прекрасная возможность побыть одному, уже утро, просыпается город, его город, хорошо, что он отказался от такси, будет неплохо пройтись пешком, тут недалеко. Сейчас спустится и пойдет по Набережной, оживающей и уже не тихой, уже не пустой.

В разном темпе пробегут мимо и навстречу спортсмены, не совсем спортсмены и совсем не спортсмены — размеренный шаг, неуверенная трусца, сбивающееся дыхание, кожаные напульсники, наушники от плеера глубоко в мозгу и радость от утра, проведенного с пользой.

Надсадно рыча и отплевываясь, проползет оранжевая поливальная машина, свернет за угол.

Из круглосуточной аптеки выбежит женщина, небрежно и наспех одетая, с лицом перевернутым и встревоженным, укладывая в сумочке нитроглицерин? детский панадол? кетанол в ампулах? — побежит домой, ничего, она успеет, все не так страшно, как казалось ночью.

Под командой раздраженного похмельем лейтенанта нестроевым шагом пройдут солдатики, в баню, — обритые головы, юношеские прыщи, жаркие сапоги и не пишет девушка, забудь, брат.

Собаковладельцы начнут свой ежедневный цикл из двух прогулок, придерживая поводки, зевая и растирая все еще плывущие в объятия Морфея глаза.

Витечка пойдет ближайшей к Реке аллеей. Ответит на телефонный звонок жены, почти бывшей. Постоит пару минут, усваивая информацию. Проследует дальше.

Лидия уже проснулась, чистит зубы в темноте, не включая свет — чтобы постепенно прощаться с драгоценным утренним сном, босая, волосы растрепаны, сидит на бортике ванны. Хорошо, что не позвонил ей, подумает Витечка, ни к чему множить сущности или как там это самое бритва Оккама[29]? Не сочиняй себе проблем сам, несколько вольно переиначивает он.

Миновав место, где проводил в плавание альтернативный телефон, облегченно рассмеется.

Нисколько не жалко. Давно собирался приобрести новую модель. Nokia с сенсорным экраном.

* * *

Любимая женщина особенно прекрасна, когда сонная, улыбается умник Петров.

Сонная любимая женщина недоуменно распахивает перед ним дверь, смотрит, молчит. Длинные волосы пластаются по спине, ночная рубашка — в виде оранжевой футболки с петухом. Хвост у петуха нашит отдельно, за него можно подергать — так, для смеха.

— Доброе утро, — говорит Петров, снимая ботинки, — а я к тебе. Давай, думаю, вместе позавтракаем.

Дергает для смеха за петушиный хвост.

Любимая женщина молчит. Не смеется.

— В-м-е-с-т-е, — растолковывает Петров, — вместе.

* * *

Белая голова уже много лет знает, каким будет этот день.

И ей нисколько не мешает ее теперешний огненнорыжий цвет, ах, как ярко!

Черная голова уже часа полтора знает, каким будет этот день.

И ей нисколько не мешает ее теперешний нероссийский триколор — цвет шампанского, бургундского и коньячный, ах, как красиво!

В этот день они встретятся. Две головы из трех, отягощенные теперь общим и уже не тайным знанием. Пряди черные и белые когда-то — нотная тетрадь, прыгающие кадры немого синематографа, надкушенные кровожадной сепией, запретительная «двойная сплошная» на мокром асфальте.

Пестрая циновка, монохромная радуга, ритуальный винегрет.

— А я тебе не открою, — скажет белая голова черной из-за закрытой двери.

— Зачем ты вообще притащилась? — скажет белая голова черной из-за закрытой двери.

— Я с тобой разговаривать не хочу и не буду, — скажет белая голова черной из-за закрытой двери и откроет ее.

Стоит, вызывающе смотрит в глаза, в самую середину зрачков, невысокая, в нелепом спортивном костюме — узковатом, коротковатом и босиком.

Пальцами ног так и впивается в полосатый симпатичный коврик, очень пушистый, о такой коврик даже как-то немного жаль вытирать грязные ботинки.

На белой голове марсианскими гребнями топорщатся паклевидные рыжие волосы.

Ее лицо без макияжа кажется странно помолодевшим.

Черная пройдет вперед. Просторный холл внезапно превратится во многие жутковатые коридорчики, по какому из них надо проследовать, чтобы прийти хоть куда-то, она не имеет представления. Решит никуда и не следовать, устало опустится на симпатичную резную деревянную лавочку со спинкой, вполне объяснимую здесь. Помолчит. Глубоко вздохнет.

Начнет белая голова, стоя все на том же месте, на полосатом и симпатичном коврике, даже не повернувшись, даже и не покрутив какой-нибудь рукой или ногой. Она скажет:

— Не думай только, что я хоть о чем-то жалею. Ровно ни о чем. Я сделала то, что была должна сделать. Как волк. Знаешь? Санитар леса. Танька, она же опаснейшая сумасшедшая, прямая угроза, ядерная боеголовка, она — глубинная мина. Замедленного действия. Эта бессовестная помойная тварь с детства насиловала брата, влезала в его голову и шуровала там, нимфоманка. Лишила Бобку и детства, и юности, постоянно заваливаясь под него, гадина… А потом выродила своего отвратительного ублюдка, гадкого ушлепка, чтобы брат стопроцентно оставался в их даунской компании. А далее что? Рожала бы каждый год по уроду? Пополняла стратегические запасы кунсткамеры? Чтобы уж наверняка. Чтобы уж Бобку привязать так привязать! Кто-то должен был ее остановить… Я взяла это дело на себя. И я горда собой.

Белая голова отмахивает в ритм словам рукой, все так же, не оборачиваясь:

— Представляю, ты ведь шла выслушивать мою горькую исповедь, полную осознания вины?

— Можно вопрос? — говорит черная голова, глядя в пол. — Вот тебе приходилось по-разному убивать. Какие чувства ты при этом испытываешь? В зависимости от способа убийства? — Белая голова долго не отвечает, задумчиво глядя, судя по всему, прямо перед собой — на входную дверь. Внезапно она оживляется, хватает с обувного ящика пачку сигарет, закуривает и оборачивается в Юлину сторону:

— Какие чувства? Разочарование, наверное, тем, что не справилась с задачей идеально. — Она смеется на одной низкой ноте, довольно устрашающе. — Ведь Бобка стал такой худой, клянусь, его можно было огреть по башке, прямо в палате, да хоть голым кулаком, и — фьють! Тоже отправить в полет. Будешь курить?

Молча они выкуривают по сигарете, стряхивая пепел на пол. После чего белая голова продолжает рассказ, а черная — закуривает еще.

— Пока я была живая, я любила Бобку — иногда говорят — больше жизни, не знаю. Просто любила. Мне всегда казалось неуместным снабжать понятие любовь какими-то количественными характеристиками. А после истории с Таней я уже не была живая. И, неживая, уже не любила Бобку — мертвые вообще… довольно холодны, — произносит спокойно белая голова и улыбается своей шутке. — Ну не знаю, ты не поймешь. В ней я убила себя, но не совсем. Чтобы нормально с собой расправиться, мне необходимо было убить и Боба. Я всегда знала, что сделаю это, — произносит спокойно белая голова, присаживаясь на корточки, приваливаясь к стене, устала стоять. — Всегда знала, что сделаю это, — повторяет она, и опять смеется страшноватым низким смехом, — теперь мне осталось немного доработать, до красивой симметрии — вспоминает она недавнего таксиста.

— Я всегда мужчин разделяла на умных и всех остальных. В моем неживом состоянии мне чужды были увлечения и прочая эмоциональная фигня, но зато я могла сосредоточиться на достойных мужчинах и рафинированной ненависти. Когда человек влюблен, у него нет стимула и мотивации делать что-то еще. Куда-то двигаться. Но ненависть, пусть даже к чему-то в себе, это — сильнейший стимул… Каждым своим значимым поступком, шажком по служебной лестнице, уродливым выращенным кактусом, никому не нужной сказкой о рыбаках и рыбках — человек пытается бороться с объектом своей ненависти. В себе.

Белая голова замолчит. Черная закурит. Протянет пачку белой.

Внезапно погаснет свет. Красиво подсвеченная краснеющим сигаретным огоньком, черная голова неловко встанет со скамейки. Белая ровно произнесет:

— О, это часто у нас бывает. Старый дом. Короткое замыкание, и вылетают пробки. Если тебе не трудно, щелкни предохранителем на лестничной площадке. Наша квартира шестнадцать. А я посмотрю на пакетник здесь, в ближней кладовой…

Черная голова шагнет за порог, непонимающе вглядываясь в гостеприимно распахнутые внутренности электрического ящика. Еще бы понять, что именно здесь относится к квартире шестнадцать. Электричества Юля побаивается с детства. Мелькнет трусливая мысль о резиновых перчатках и, прости господи, резиновом коврике.

Белая голова быстро пройдет в спальню, деловито вытащит из брошенных на пол (следовательно, подлежащих стирке) мужниных брюк хороший кожаный ремень, плетеный и мягкий, соорудит грамотную петлю, прекрасно соображая, что зачем и куда вязать, усмехнется своему отражению в гигантском зеркальном шкафу-купе и решительно шагнет в его просторное, приятно пахнущее лавандовыми отдушками нутро.

Прикроет поплотнее створку, призывая ночь, обещая быть с ней нежной, как кошка.

Несколько продуманных, точных движений, и, когда пришедшая тьма начнет разламывать ее шею, выворачивать глаза и разрывать в клочки легкие, Маша не станет сопротивляться.

* * *

Слегка аутичный подросток Дмитрий беседует о важном со своей одноклассницей Натанзон. Ее родители работают в Европе, и за полной зрелой Натанзон присматривает бабушка, смешная плюшевая старушка. Как правило, она читает древние «Роман-газеты», вооружившись увеличительным стеклом.

— Это ты не хочешь нормальных отношений, — говорит подросток Дмитрий влажной Натанзон, чуть задыхаясь и тиская ее за левую, вытарчивающую из-под разоренной одежды, грудь. Коричневатый крупный сосок давно требует, чтобы его хватали и рвали руками, губами, можно зубами. Чуть просвечивают через молочно-белую кожу фиолетовые кровеносные сосуды, очевидно, исправно снабжающие ткани кислородом. Подросток Дмитрий не уверен. Правая грудь ненадежно скрыта слоями клетчатой форменной гимназической жилетки, нежно-голубой блузки и чашечки белого лифчика полноценного второго размера.

— Если б ты меня любила, ты брала бы в рот и давно дала бы, на полкарасика… у нас все парни уже…

Давай, а? Блядь, клянусь, как только скажешь, сразу остановимся, — неубедительно врет слегка аутичный подросток Дмитрий своей однокласснице Натанзон, нервно дергая заклинившую молнию на узких джинсах.

— Нет, с этим мы, пожалуй, повременим, — лениво тянет невозмутимая Натанзон, чуть отодвигается и снисходительно помогает освобождению восставшего члена подростка Дмитрия, — а рукой я могу… давай сюда… детский сад, бля…

* * *

Из дневника мертвого мальчика

У жизни тысяча способов заставить тебя смотреть на чье-то лицо, а у тебя всего один, чтобы не смотреть, — закрыть глаза руками, но лучше чужими, потому что своя ладонь начинает играть с глазом в веселые жмурки.

Мое лицо — первое, которое ты видишь получасовым младенцем на клеенчатом столике в родильной палате, но ты этого уже не помнишь.

Мое лицо — последнее, которое ты видишь, вдавившись затылком и спиной в слишком твердый асфальт, но ты этого уже не помнишь.

Мои руки закрыли твои глаза, мои слезы смыли твою кровь, мое сердце вместило твою боль, мое лицо приютило твое лицо, но ты этого еще не знаешь.

Я проживаю твою жизнь в своей жизни, мы оба — гороховые зерна, мы оба — кукурузные зерна, и я закрываю наше лицо своими ладонями, они немедленно начинают играть с глазами в жмурки, а ты прорастаешь сквозь мои пальцы щеточкой густых ресниц.

* * *

Довольная утренней прохладцей кровожадная Зоя Дмитриевна терпеливо поджидала Киру Николаевну у главного входа. Удовлетворенно заметив уныло бредущую через больничный парк любимую собеседницу, неторопливо вышла вперед:

— А как же вам спалось, уважаемая Кира Николаевна? — обеспокоенно спросила она, поигрывая ремешком огромной дамской сумки.

Кира Николаевна немедленно отвечала, дважды моргнув и предчувствуя подвох:

— Да вроде бы как и неплохо, Зоя Дмитриевна, спалось-то…

— А вот я, — победительно резюмировала Зоя Дмитриевна, выпрямляя широкую драповую спину, — а вот я глаз бы не позволила себе сомкнуть, Кира Николаевна, уж будьте уверены, если бы по моей вине текли трубы и родное отделение теряло бы десять тысяч рублей в неделю!

Зоя Дмитриевна в полном соответствии со значимостью момента сложила губы трубочкой, горделиво развернулась через левое плечо и поплыла на работу.

Кира Николаевна еще несколько минут потопталась на крылечке, изредка смачно сплевывая и повторяя в сердцах:

— Тьфу, дура какая!..

…После него человеку, дочитавшему по-русски примерно до этих строк, становится ясно, что солнце встает, солнце садится, прорастают всходы, и жизнь продолжается. Но не для всех, эх, не для всех, призадумается человек, ежели читал он честно, а не заглянул просто так в конец — от нечего делать.

I was there with you[30].

Примечания

1

Из романа Ричарда Бротигана «Экспресс Токио — Монтана».

2

Twins — близнецы (англ.).

3

Watchmaker — часовщик (англ.).

4

Из романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка».

5

Из песни «Сытая свинья» группы «Агата Кристи».

6

Человек человеку волк (лат.).

7

Расстройство центральной нервной системы в виде сочетания тикообразных подергиваний мышц лица, шеи и плечевого пояса, непроизвольных движений губ и языка с частым покашливанием и оплевыванием. Болезнь может иметь наследственный характер. Одно из проявлений этой болезни — навязчивое повторение слов, слогов или звуков, а также тяга к сквернословию.

8

И так далее, и так далее (лат.).

9

Главный герой книги Михаила Веллера «Приключения майора Звягина».

10

В частности, слова припева: «А я день рожденья не буду справлять, все заебало, пиздец на хуй, блядь».

11

Роман Джозефа Хеллера «Catch-22» (более распространенный перевод «Уловка-22»).

12

Песня «Тоталитарный рэп» группы «Алиса».

13

Просто скажи НЕТ (англ.).

14

Я сделал это (англ.).

15

Ямс — тропическая сельскохозяйственная культура, похожая на картофель.

16

ЭКО — искусственное (экстракорпоральное) оплодотворение; одиннадцатый протокол — одиннадцатая попытка.

17

Анальгетическое наркотическое средство.

18

Синтетические сильнодействующие обезболивающие.

19

ИВЛ — аппарат для искусственной вентиляции легких.

20

Популярная книга Юлии Лемеш.

21

Кто скоро даст, тот дважды даст (лат.).

22

Способ фильтрации воды, известный также как гиперфильтрация.

23

Из песни «Немое кино» группы «Аквариум».

24

Что позволено Юпитеру, не позволено быку (лат.).

25

Из стихотворения «Свобода» Н. А. Некрасова.

26

Моя вина! (лат.)

27

Молозиво — секрет молочной железы, выделяемый в последние дни беременности и первые дни после родов.

28

Два типа деления клеток.

29

Бритва (лезвие) Оккама — методологический принцип, также называемый принципом бережливости, или законом экономии, в упрощенном виде он гласит: «Не следует множить сущее без необходимости» (либо «Не следует привлекать новые сущности без самой крайней на то необходимости»).

30

Я был там с тобой (англ.).

Content

Наташа Апрелева
У каждого в шкафу

Один взгляд назад. Осень 1989 года

Один взгляд назад. Зима 1989 года

Один взгляд назад. Весна 1990 года

Один взгляд назад. Осень 1990 года

Один взгляд назад. Осень 1990 год

Один взгляд назад. Осень 1990 года

Один взгляд назад. Осень 1990 года

Один взгляд назад. Зима 1990 года

Один взгляд назад. Весна 1991 года

Один взгляд назад. Весна 1991 года

Примечания