Иосиф Гольман

Отпусти кого любишь

Ехал Грека…

1

Интересно, что Егор не любил дней рождения, отсчитывающих – в убывающем, по большому счету, порядке – годы. А вот такие декабрьские вечера любил. Хотя, по сути, что в лоб, что по лбу.

Заперся в своем новом, немаленьком кабинете, взгромоздил ноги по американскому образцу на полированный стол и закурил вкусную сигаретку. Создал антураж для спокойного – и, чего уж скрывать, приятного – подведения итогов уходящего года.

Наверное, на всем этаже никого нет. Да и не стал бы Греков при подчиненных ноги на стол задирать. Не настолько раскрепощен.

А может, и во всем здании уже никого. Только Греков и его итоги.

Итак, по порядку.

Он стал из и.о. коммерческого директора просто… директором! Такая разница пока не прибавила ему ни копейки зарплаты – выросла (и очень значительно) лишь должностная «вилка» оклада, – однако сильно приподняла престиж. Да и в материальном плане тоже все-таки сказалась сразу же – соцпакет совсем другой.

А что, ему уже невредно подумать о будущем, все-таки сороковник перескочил.

Это место в итоговых размышлениях Егору не понравилось, и он вернулся к прежней, более греющей теме.

Коммерческий директор – даже не пройденный, а перепрыгнутый этап. Получена высшая в российском представительстве должность, которая, кстати, при хорошем раскладе открывает путь и в центральный, лондонский офис.

Не сказать чтобы он за нее сильно бился. По крайней мере, в интригах не участвовал. Были другие желающие поиграть в эти игры.

Он – работал. Днями, вечерами. А иногда – ночами. И как ни странно, высокое начальство – даже не свое, отечественное, а материнской компании – это усердие отметило. И эти результаты.

Да и сложно не отметить: оборот за полтора года – столько он проходил в и.о. коммерческого, фактически работая за увлеченного личным бизнесом номинального директора, – почти удвоился. В то время как «Суперколор» – компания-конкурент – наоборот, более чем вдвое ужалась, освободив Грекову поле для игры.

И поделом: нечего было раздувать щеки. Егор не забыл, как семь лет назад пришел к ним наниматься на работу. Ой, как все было круто: очередь в приемной, тесты на засыпку, штатный психолог. Именно он, говнюк, отмел тогда кандидатуру Егора. Не взяли его в ассистенты менеджера. Не отметили должной мотивации.

А какую мотивацию они хотели в нем найти?

Ну, выпускник физтеха. Ну, строил ракеты. Они, кстати, неплохо летали, да и сейчас еще стоят на боевом дежурстве, раза три срок эксплуатации продлевали и еще не раз продлят. Делали-то специалисты.

А тут краску бытовую продавать. В принципе для умного человека ничего сложного. Не сложнее, чем организовать испытания где-нибудь на отдаленном полигоне: тоже сначала ничего никому не нужно, а завязал отношения, поговорил с кем надо, подружился с кем надо (а то и даже больше чем подружился – вспомнил Егор миловидную разведенную кладовщицу, поначалу отказавшую его испытателям в валенках, а потом не отказавшую) – и дело пошло.

Как сам же Греков и сформулировал: из хорошего физика всегда можно сделать отличного спекулянта. А вот наоборот – увы.

В команду он себе тоже предпочитал набирать бывших инженеров, причем дотошно интересовался их былыми успехами на техническом поприще. И пока что практика его выводы подтверждала.

Ну да вернемся к итогам года, – оборвал Егор цепочку не туда зашедших размышлений и вновь пыхнул ароматным дымком дорогой сигареты.

Команду, наконец, тоже можно считать собранной. Это было непросто, зато результаты радуют.

Сережа Смирнов, главный спец по продукту. Был хорошим химиком, стал хорошим продавцом-консультантом. Конечно, в магазинах покупатели с ним не общаются. Но на дилерских семинарах нет докладчика лучше: мало того что здорово понимает, так еще и понятно объясняет. Именно через него Егор пропускает всех этих патлатых рекламных копирайтеров, которым что колготки рекламировать, что ракеты – все едино. А в его компании – нет: их полет фантазии целиком регулируется реальными свойствами продукта, благо продукт действительно хороший.

Конечно, сам Егор с большим удовольствием продолжил бы заниматься чем-нибудь летающим, но раз не сложилось, он способен полюбить и такую приниженную бытовуху. Ну, пусть не полюбить – заинтересоваться. А то тот чокнутый психолог именно любви требовал, причем большой и настоящей.

Тут Егору пришла в голову забавная мысль: когда «Суперколор» окончательно разорится, взять того психолога к себе на работу. И чтоб каждое утро аргументированно объяснял, за что любит краски «Грэйтвуд» – их товар – и за что ненавидит продукцию его бывшей компании. Причем чтоб убедительно объяснял. Не убедил – день без зарплаты.

Ладно, переходим ко второму удачному приобретению года.

Семен Гольц. Егор давно его знает. С виду – мелкий проходимец, типичный доставала. В смысле, всех знает, все может достать. Греков тоже кое-что через него покупал – не для себя, для сына. Гольц не подвел ни разу.

С предыдущей работы Сеню вышибли с треском. За махинации, приведшие к серьезным финансовым потерям. Греков махинаторов не любил, но в данном случае заинтересовался.

И не зря. Чутье не обмануло. Оказывается, господин Гольц старался исключительно для компании. Себе на карман не взял ничего. И мысль была весьма забавной: закон-то ведь что дышло. Ввез готовую технику – платишь большую пошлину. А ввез ее же и на российской территории прилепил ярлычок – уже участник производства, пошлин гораздо меньше.

Так что все правильно сделал Гольц, ошибочку только в конце цепочки допустил. Чиновник, видно, ждал взятку за разрешительные документы, а Гольц, считая, что все уже сделано – устное обещание было получено, – притащил сразу две крупные партии с уменьшенной таможенной пошлиной. Плюс невезение: нарвался на централизованную проверку, здесь уже и взятка ничего не ускоряла. Или нужна была бы очень большая взятка.

Короче, полезный человек Семен Гольц. И с логистикой наконец разобрался: Егор представил себе бесчисленные ряды бочек, бочонков и ведерок с краской на их гигантских складах. Когда в первый раз увидел – просто был потрясен: казалось, хватит всю страну разом перекрасить. И все это надо было сначала ввезти – то есть заказать, оплатить, доставить и растаможить, – а потом вывезти, выполнив заявки всех дилеров и крупных оптовиков.

Именно Семен продавил идею собственного транспорта. Сначала от нее все отбивались, сейчас ведь моден аутсорсинг, то есть обратный процесс; каждый должен, мол, заниматься своим делом. Но Гольц просчитал, что собственные трейлеры при их грузопотоках все окупят. Плюс заберут задешево оборотную тару. Плюс понесут на своих могучих бортах имиджевую рекламу любимой компании.

Все так и вышло.

Нет, покупку Гольца, безусловно, следует отнести к достижениям года.

Тут Егор встал, присел пару раз – ноги затекшие размял. Подошел к холодильнику, замаскированному в полированной, из деревянного массива, офисной мебели – в его должности ДСП уже не пользуют – и достал запотевшую с морозца бутылку «Московской». Все новое любил Греков – вон и дверца мягко, на газовых амортизаторах, сама отползла на место, и музыка по мановению пульта возникла из ниоткуда, – а водку Егор пил старую, привычную. Ну их, все эти «Хеннеси»! Этикетки красивые, а голова потом болит.

Из скрытых динамиков доносилась приятная музыка. Егор сто раз ее слышал, этакую популярную классику, но все равно не помнил ни автора, ни названия. Впрочем, музыка от этого хуже не становилась.

Умелым движением свернув «Московской» «голову», Егор налил себе до краев – но в крошечную рюмочку. Потом, вспомнив самое важное – почти сакральное, вернулся к холодильнику и достал из него банку крохотных маринованных огурчиков. Это не из магазина. Это уже Мария Васильевна постаралась. Секретарша.

Все начальники длинноногими и молодыми помощницами хвастаются. А Мария Васильевна молодой была лет сорок назад. Зато бумаги у нее всегда в идеале, людей, до которых нельзя дозвониться, вообще не бывает, а вот к нему через бабу Машу – как дразнят ее злые девки из бухгалтерии – прорывается только тот, кто ему, Грекову, в данный момент нужен.

Что, безусловно, правильно. Не работай там, где трахаешься, не трахайся там, где работаешь.

Прокрутив в мозгу легендарную сентенцию, внезапно остановился. Даже огурцом хрустеть перестал. А кто ж тогда Валентина? Разве не сослуживица? И даже отчасти подчиненная. Не напрямую, но все же начальник планового отдела получал указания и от него тоже.

Егор вдруг совершенно явственно ощутил под ладонями гладкую кожу начальницы планового отдела. На цвет – белая-белая, а под пальцами – как шелк. Просто Снежная Королева.

Даже бедра такие же гладкие и белые, особенно с внутренней стороны. И без каких-либо следов целлюлита.

И груди красивые, крепкие, как на рекламах косметических клиник. Баба Маша, правда, чего-то там говорила про силикон, но Греков не верил. Просто тетки, пусть и старые, не в состоянии простить другим теткам красоту.

Егор даже глаза прикрыл, представив, как Валентина, выйдя из душа, разом скидывает с себя длинный полупрозрачный палантин – Егор привез его из Парижа. Нет, определенно надо к ней сегодня ночью заехать.

Тут, правда, есть маленькая загвоздка: Валентина – дама эмансипированная и самодостаточная. А потому встретиться им сегодня или не встретиться, решать будет именно она. Так же, как и все остальное в их не столь уж и коротких отношениях. Полгода как перешли на «ты». И практически столько же – как стали проводить вместе одну-две ночи в неделю.

Но вот ведь закавыка: даже про себя он называет ее не Валя, Валенька, Валюха, а Валентина. Ее иначе никто и не зовет. Только все с отчеством – Валентина Алексеевна. А он, как особо приближенный, отчество опускает.

Вот и назвался главный итог прошедшего года.

Валентина.

Его Снежная Королева.

Первая жена ушла почти десять лет назад, решив, что с инженером-ракетчиком она уже появляющихся новых праздников жизни точно не вкусит – зарплата не та. Сама-то ушла в бизнес одна из первых. И, по неподтвержденным слухам, до сих пор заведует палаткой с «колониальными» товарами на привокзальной площади их маленького городка.

Ушла она тогда не только в бизнес, но и к небезызвестному Степану, местному «авторитету». Он за ней со школы ухлестывал, но со своими восемью классами не выдержал конкуренции с блестящим выпускником физтеха. А вот теперь, когда завод вместо ракет стал выпускать кастрюли, взял, стало быть, реванш.

Ладно, чего старое вспоминать.

К тому же Женька ушла не только из-за желания лучшей жизни. Просто их сын Алеша с рождения болен гемофилией. Той же болезнью, что и последний цесаревич. И пока Союз не развалился, худо-бедно лекарства из Москвы приходили.

Потом же их можно было только покупать. Причем за деньги, которые в принципе нельзя заработать инженеру в городке, где главное предприятие – ракетный завод.

Ну да бог с ней, с Женькой. Егор любил ее, несмотря на взрывной – а нередко просто невыносимый – характер. И после ее ухода не раздумывая подался из города. Не хотел встречаться на улицах, не хотел слышать пересуды – все же всех здесь знали.

Алименты не посылал, не хотел материально помогать бывшей супруге. Зато посылал лекарства Алеше. Те самые, добываемые через Гольца и ужас какие дорогущие, судя по имеющейся информации, Женька даже с помощью бандюка Степана на них так и не заработала.

Женька и сама приезжала. Проверяла уровень его заработков. У них фирма западная, деньги платили по-белому. Убедившись, что лекарства стоили не меньше официальных алиментов, уехала без скандала.

А в последние годы даже два-три раза привозила на пару недель сына. На курорт, наверное, ездила.

Алеша, кстати сказать, хороший мальчик. Только тихий. Видимо, сказывается заболевание: ведь ему постоянно запрещали бегать и прыгать, боялись кровотечений. На две недели он был Егору не в тягость: незаменимая Мария Васильевна и здесь все решила, мгновенно найдя помощницу. Однако родственной близости к сыну Греков не ощутил: Алеша просто отбывал срок, терпеливо ожидая возвращения любимой мамаши.

Ну и ладно. Насильно мил не будешь. А для чистой совести достаточно и тех немалых денег, что уходили на лекарства. Кстати, справедливости ради надо сказать, что действовали они несравнимо лучше, чем те бесплатные, советские.

Эх, не надо было вспоминать про Женьку! Егор тяжко вздохнул. Опять заныло сердце. Не так, конечно, как тогда. Когда в открытую объявила, что уходит. Уходит безвозвратно – и к тому, к кому и так ревновал. Но все равно неспокойно.

Вообще с Женькой всегда было неспокойно. Сначала – неспокойно радостно. Потом – неспокойно грустно.

Может, потому и тянет к Валентине, Снежной Королеве? Вот уж у кого все спокойно, все продумано и все спланировано.

И опять вопрос: а так ли тянет? И почему тогда не порвал с Ленкой?

Ленка, еще одна загвоздка. Маленькая, веселая. Не очень красивая, не слишком стройная. Короче, антипод Валентине. Ни образования, ни карьерных устремлений, ни, если честно, самоуважения.

Хочет Егор – заходит. Да и не заходит даже, а звонит – Ленка прибегает к нему сама. Правда, и эту не следует доводить до кипения: как-то на пустом месте завелась аж до битья посуды. Приревновала к Валентине. А чего ревновать, ведь не жена она ему. И у нее не больше прав на Егора, чем у Валентины. Тем более что через неделю, утихнув, сама же пришла «в гости».

Непонятные они, женщины.

Нет, мысли явно пошли не по той стезе, куда их Егор решительно направлял. Зачем-то Женька вспомнилась. Вот уж точно дела с ней – не итог прошедшего года. Так и нечего вспоминать.

Он снова уселся в мягкое кресло, но приятно-созерцательное настроение было испорчено. Если додумывать до конца, то надо и решения какие-то принимать. А это пока не входило в намерения Грекова. Лучше оставить все как есть.

Ладно. На сегодня хватит. Он приподнялся в кресле, чтобы вызвать дежурного водителя, но телефон зазвонил прежде, чем Егор снял трубку. Греков аж вздрогнул от неожиданности: никто не знал, что он так поздно на работе, и искать его, даже в случае нужды, стали бы по сотовому.

– Греков слушает, – по-служебному ответил он.

– Ну здравствуй, Грека, – улыбнулись на том конце провода.

Так, Грекой – по герою старинной скороговорки – в этом мире его называл только один человек. Легка на помине.

– Узнал? – спросила Женька.

– Узнал, – ответил Егор, сдерживая сердцебиение и сам же злясь на собственное волнение. Все ведь закончилось, что ворошить!

– Не рад? – вкрадчиво вопрошала Женька. Она всегда была кошкой. Пантерой. Коброй, продолжил ряд Греков.

– А чему радоваться? – спросил он в ответ.

– Жизни… – вдруг с какой-то печалью сказала бывшая любовь. И без перерыва: – Я к тебе завтра приеду. С Лешей.

– Зачем? – Егор явно был сбит с толку. Ни о чем подобном они с прежней женой в этот раз не договаривались. И вообще у него совсем другие предновогодние планы. А свои пусть со Степаном реализует.

– Приеду – объясню, – спокойно сказала Женька и повесила трубку.

А Егор свою еще в руках повертел, как будто что-то мог услышать среди коротких гудков. Потом со злостью бросил ее на рычаг.

Вот тебе, Егор Юрьевич, и Новый год!

2

Она стояла перед парадным подъездом нарядного, недавно построенного кирпичного дома и пребывала в некоторой, как правило, не свойственной ей растерянности.

Двери были широкие, из толстого полированного стекла темно-коричневого оттенка. А открыть их было нельзя. Потому что, во-первых, на них не имелось ручек. А во-вторых – Женя сразу сообразила – здесь был кодовый замок. Пусть и не такой, к каким она привыкла в своем городке, но тоже с секретом.

– Ключик забыли, соседка? – улыбнулся ей подошедший пожилой мужчина, прижимая металлическую таблетку к подходящему по размеру гнезду на щитке.

– Да вот, – неопределенно ответила она, благодарно взглянув на «соседа». Тот галантно отошел в сторону, пропуская даму вперед, в проем, образованный бесшумно разошедшимися дверями.

«Растет благосостояние некоторых россиян», – отметила Грекова (фамилию она во втором замужестве уже не меняла), оказавшись в просторном холле. Полы из белого мрамора приятно поблескивали, строгие стены – тоже из какого-то дорогого строительного материала – гармонично подтверждали гостям: «Вы пришли в приличное место».

Молодец все-таки Егорка. Добился своего. Знать бы заранее – никакой Степан не был бы нужен. Но не могла же она спокойно смотреть, как Лешка будет умирать без хорошей еды, лекарств и очень дорогого лечения! А к этому все тогда и шло.

Нет, нечего жалеть. Что сделано, то сделано. И хватит сослагательных наклонений.

А Егор и в самом деле молодец. И она за него очень рада. И еще она рада за себя, потому что шансы на успех того, зачем она сюда приехала, от такого великолепия хоть ненамного, а подросли.

Женя сжала левый кулак – на удачу – и шагнула к вахтеру. Здесь даже вахтер был особенный: не бабуся какая-нибудь согбенная, а мордатый дядька лет пятидесяти, крепкий и с колючими глазами.

«Сколько ж стоит жить в таком домике?» – мелькнула мысль в Женькиной голове. Средних доходов небось даже на простое проживание оказалось бы недостаточно.

Мелькнула мысль – и пропала. Потому что Грекова была уже в деле. Решительная и собранная. Слишком важной была причина визита, чтобы позволить себе посторонние отвлечения.

– Вы к кому? – поинтересовался цербер, заметив некоторую заминку вошедшей женщины.

– Мне в семьдесят седьмую, – улыбнувшись, объяснила та.

– А вас ждут? – Колючие глазки сверлили Женьку насквозь. Наверняка лет двадцать-тридцать их обладатель проработал в органах. Или в отделе кадров какого-то солидного учреждения.

Но и Женька не лыком шита.

– А как вы думаете? – не снимая улыбки, спросила она, однако еле заметным нюансом интонации давая понять, что, сидя в этом вестибюле, следует быть поделикатнее. Мало ли кем она может оказаться.

Цербер сигнал принял и оценил.

– Вам направо, – вежливо объяснил он.

– Спасибо, – столь же вежливо поблагодарила дама.

Как только она скрылась за очередной полированной стеклянной дверью – на этот раз лифтового холла, – цербер снял трубку и набрал номер семьдесят седьмой квартиры. Переждав безрезультатно несколько длинных гудков, положил трубку и нажал на кнопку пульта. Теперь на большой плоский экран выводилось сразу восемь – по числу этажей – картинок.

Если ему повезет, тетка окажется воровкой, а он окажется с хорошей премией.

Женя, не зная о надеждах и приготовлениях охранника, тем временем поднималась в лифте. И вот ведь штука: лифт, обычная машина, по сути, корзина на железной веревке, и та оказалась символом народившегося в стране богатства: шла мягко, нежно даже, без малейших рывков или толчков.

Зеркала, правда, внутри не обнаружилось. Но его с успехом заменяла полированная матовая стена кабины.

Своим отражением она осталась довольна. Красива. Уверенна. Почти молода. И нужно быть полным импотентом, чтоб на нее не среагировать.

В яблочке румяненьком

Червячочек точится… —

не к месту вспомнила она песенку из мультфильма. Сердце привычно заныло, но на переживания времени уже не осталось: лифт плавно притормозил и бесшумно распахнул двери.

Звонок оказался мелодичным, с мягким наполненным звуком. А к двери никто не подошел.

Как же так? Утром же созвонились. Когда она новый адрес выясняла. Может, не хочет с ней встречаться? Нет, это на Егорку не похоже.

Она еще раз нажала на кнопку звонка.

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Егор. Одна его щека была идеально гладкой, а вторая – неизвестно какой, потому что ее напрочь закрывала густая белая пена.

– Извини, Женька, в этой чертовой квартире из одного конца в другой надо курьеров посылать.

– Так это ж здорово, – улыбнулась бывшая жена. – Не наша «малосемейка», помнишь? – И поцеловала бывшего мужа в уже выбритую, приятно пахнущую щеку.

Охранник недовольно выключил камеру. Нет, в этот раз ему премию не заработать.

3

Валентина сегодня встала поздно. Что-то так не захотелось следовать как всегда расписанным планам! В итоге пропустила ежедневную сорокаминутную – разработанную специально для нее – зарядку. Да еще потом двадцать минут провалялась в постели просто так, уже без сна.

Это на нее общение с Грековым разлагающе влияет, решила она. Тот еще разгильдяй. За все время отношений ни разу вовремя не пришел.

Критически припомнила Валентина Егоровы особенности, а на душе стало теплее. Похоже, этот полуслужебный роман имеет шанс перерасти во что-то более серьезное.

Мысль была приятной: не раз уже она подумывала о том, что пора. В новом году – тридцать. Первый юбилей из нерадостных.

Все планы, поставленные до тридцатки, выполнены, и даже с лихвой. Должность, зарплата, квартира, машина. Теперь, пожалуй, уже можно сказать, что она никогда не повторит печальную судьбу своей мамочки. Всю жизнь просидела мамочка за спиной у супруга, а тот возьми да и влюбись на склоне лет.

Полтинник отметил, потом – серебряную свадьбу с Валиной мамой. А потом обычную – с библиотекаршей из районной библиотеки.

Валентина-то уже не совсем ребенком была, в институте училась, много чего понимала.

Но только не в этом случае.

Девка – самая обычная, даже хуже обычной. Без макияжа. С чулками перекрученными. В платьях-балахонах, хотя совсем не толстая. Зато интеллектуальная безумно в отличие от мамочки, которая была все больше по хозяйству.

Ну и моложе в два раза, что тоже не отнять, как ни относись к маминой обидчице.

Отец вообще-то ушел по-хорошему. В чем был. И денег потом отдавал не четверть, а половину: библиотекарше, похоже, деньги вообще были не нужны, питалась она исключительно духовной пищей.

Но удар был нокаутирующим. Мамочка вдруг выяснила, что в этой жизни существует масса проблем, о которых она четверть века вообще не догадывалась! Однако еще хуже было то, что ей стало некого ежеминутно любить и ожидать с работы. Валентина-то никогда не была сильно привязанной к дому, хотя мамочку всегда любила.

В общем, мамочка сильно сдала. И этого Валентина отцу так и не смогла простить. Ну кто ему мешал общаться с библиотекаршей, не уходя из семьи? А там, глядишь, перебесился бы и успокоился.

Нет, Валентина никогда не повторит мамочкиных ошибок. Она всегда будет самостоятельной девушкой. Даже когда найдет того, кого сочтет достойным стать отцом ее детей.

Ладно, надо вставать.

Она откинула легкое одеяло и села на кровати. Прохладный пол приятно холодил пятки.

Валя прошла в ванную комнату, включила душ.

Конечно, у нее не так шикарно, как в квартире у Грекова, но тоже очень ничего. И потом, если она примет окончательное решение, то жить они будут в его квартире.

Струи теплой воды разбивались о разнежившееся тело и сплошной прозрачной пленкой стекали вниз.

Валентина посмотрела в большое, в треть стены, зеркало. Еще когда въезжала, решила, что висеть оно здесь будет до ее сорока пяти. Потом снимет. Но пока комплексовать было явно рано. Картинка в зеркале вполне могла присутствовать в фильме с торговым обозначением «мягкая эротика».

Красивая женщина. Все на месте. Нежная белая кожа. Высоко поднятая подтянутая грудь – все, конечно, не просто так: и косметика дорогая, и массаж строго по графику. Ну да подобные затраты весьма оправданны: потрогать такую кожу самой приятно, уж что говорить про сумасшедших, сдвинутых на сексе мужиков. А не сдвинутых на сексе мужиков Валентина в своей – правда, не столь обширной практике – пока не встречала.

У нее их было три.

Первый – еще на четвертом курсе. Показалось, что любовь. Чуть не умирал от страсти и грозил жить с ней вечно. Сейчас-то она понимает, какой был бы ужас, окажись это правдой. Но тогда его выразительные взгляды почему-то вызывали даже гордость: парень на курсе был заметный, и подруги завидовали.

На близость пошла спокойно и сознательно. Он был в полном экстазе: пыхтел, сопел и стонал. Потом столь же внезапно заснул.

Правда, уже утром опять пыхтел и сопел, но что-то подсказало ей, что секс – не единственная радость для женщины, у которой, помимо иных жизненно важных органов, еще имеется голова.

Короче, кончился институт – кончилась и их любовь.

Второй был случайный и мимолетный. Стыдно сказать – в командировке. До сих пор Валентина не понимает, как это случилось. Вспышка в голове, мгновенное озарение, что вот это – ее. На всю жизнь. И неважно, что у него было позади, тем более что у нее позади не было практически ничего.

Она была готова на все, даже остаться в том городке, куда приехала консультировать местный менеджмент.

И он тоже пыхтел, сопел и стонал. И даже не заснул. Точнее, заснул, но только под утро, когда уже и Валентина изнемогла от усталости, хотя по идее изнемогать от усталости в подобных ситуациях должны мужики.

А утром, когда Валентина предложила ему руку и сердце навечно, он хмуро отказался, объяснив невозможность такого развития событий массой действительно серьезных причин. Среди этих причин слову «любовь» не нашлось места вовсе.

Урок был жестоким, но полезным – на то он и урок.

Девушка от матримониальных планов не отказалась, но отложила их на попозже. И еще одно принципиальное решение приняла: что теперь в подобной ситуации окажется лишь в том случае, если командовать парадом будет сама.

Больше никаких экспериментов с сильными эмоциями. Секс – замечательная штука, но, как считают исследователи, занимает место в жизни человека меньшее, чем чистка зубов. По крайней мере, по затратам времени. А раз так, то как же можно этот процесс ставить во главу угла при принятии жизненно важных решений?

Третьим был Греков. Сразу ей понравился. А в том, что он на нее западет, даже и не сомневалась. Этот мужик был так занят на работе, что выбор у него получался небогатый, хотя она и при богатом выборе имела бы хорошие шансы.

Десятилетняя разница в возрасте не пугала. Наоборот, даже нравилась. А подходы к жизни казались вполне близкими.

С точки зрения денег за Грековым было, выражаясь финансовым языком, обременение: больной ребенок от первого брака. Но это Валентину тоже мало пугало. Она и сама прилично зарабатывала, и Егор, при его деловых качествах, очень быстро рос экономически.

Что касается ребенка, мальчик был не отвратный – пару раз его видела, – к тому же жил он с мамашей и никак на их будущую семейную жизнь влиять не мог.

Нет, определенно Греков ей был интересен. И спать с ним в удовольствие, и болтать, и даже деловые вопросы обсуждать. Так что в новом году ее вполне может ожидать новая жизнь.

Валентина выключила воду, тщательно вытерлась огромным мохнатым – очень мягким – полотенцем (тоже, кстати, подарок Егора) и пошла в комнату одеваться. Напоследок еще раз оглянулась на себя в зеркало. И сзади тоже очень, очень достойно, удовлетворенно подвела итог девушка.

День начинался хорошо.

4

Женька, приложившись к выбритой щеке Грекова, стремительно проскочила мимо явно не поспевавшего за ее темпами Егора. В прихожей остался лишь аромат ее духов и свежего декабрьского морозца, занесенный бывшей супругой с улицы.

– Ох ты, господи! – искренне восторгалась та из комнаты, она же зал, она же кухня. Шестьдесят квадратных метров старинного дубового шика вперемешку с суперсовременным хромом, никелем, галогенками и чем-то там еще.

– Ну, Грека, ты даешь! – выдохнула наконец бывшая супруга. – Надо было за тебя держаться.

– Да ладно тебе, – засмущался Егор, хотя Женькины восторги были ему очень даже приятны. А уж лет восемь назад он эти ее слова постоянно представлял в мечтах. Как зайдет к нему и скажет: «Грека, я ошиблась. Возьми меня обратно». Он бы тогда точно взял.

А сейчас?

Греков на миг задумался. Сейчас, наверное, все-таки нет. Красива Женька по-прежнему. И по-прежнему его волнует. Но жизнь у них давно разная. И в его жизни ей место уже вряд ли найдется.

Валентине есть. Работе есть. Авдеевой, с которой опять-таки давно пора что-то решать, есть.

А Женька хоть и занозила по сей день Егорово сердце, но была уже в другой жизни, с его нынешней никак не перекрещивающейся.

– И сколько ж у тебя таких комнатушек? – поинтересовалась Женька.

– Таких – одна, – сознался Греков. – Еще спальня и кабинет. И два туалета, – не удержался-таки он. В их «малосемейке», построенной ракетным заводом для молодых специалистов, туалет был один. Причем на две квартиры-комнаты, в которых жили соответственно две семьи.

Но как же они были счастливы, получив ордер на то убогое – по его новым меркам – жилье!

Въезжая в свои нынешние хоромы, Греков, конечно, тоже радовался. Да разве можно сравнить обычную человеческую радость и то полное, нечеловеческое счастье!

Егор некстати вспомнил, что они с Женькой сотворили, впервые переступив порог собственной квартирки. Даже пальто не успели снять. Опомнились, лишь услышав голоса соседей в общем коридоре. Греков, путаясь в брюках, подскочил тогда к двери и успел запереть ее прежде, чем заинтересованные шумом соседи заглянули внутрь.

А то бы обитатели их дома увидели такое, что только-только начало появляться на экранах «Рекордов» и «Рубинов» – с помощью видеомагнитофона «Электроника», символа тогдашнего благосостояния советского человека. Причем, с улыбкой вспомнил Егор, пока он полуодетый (а точнее, полураздетый) прыгал до двери и обратно, она хохотала, лежа на полу на трех развернутых газетах («Подстелила-таки, успела», – внезапно открылась Грекову малая деталь событий, произошедших чуть не полтора десятка лет назад).

– А я знаю, о чем ты думаешь, – вдруг засмеялась Женька. – Первый визит в нашу квартиру вспомнил?

– Ну-у-у-у… – нечленораздельно промычал Греков, застигнутый врасплох. Его выбритая щека покраснела. Вторая, недобритая, так и оставалась под пеной. Вид у него стал такой, что Женька расхохоталась уже искренне, даже тревоги свои на миг позабыла.

– Ну чего ты смеешься? – наконец не выдержал он. – Я сейчас тоже кое-что понял.

– Что же ты понял, Грека? – сдерживая смех, спросила бывшая супруга.

– Что ты тогда за пять секунд успела газеты на пол подстелить.

– Дурачок ты у меня, – вдруг потеряв улыбку, сказала Женька и погладила его по чистой щеке. – Я бы не успела. Я заранее приходила и газетки принесла. Я ж все твои реакции наперед просчитывала.

Лицо ее снова стало печальным. Не напряженным, как когда он смотрел на нее в дверной «глазок», а просто печальным.

Греков вдруг почувствовал, что он теряет ощущение времени и что вся его жизнь без Женьки вдруг свернулась в небольшой и ничего не значащий клубочек. Не смея противиться нахлынувшему ощущению, он схватил Женьку за плечи и притянул к себе.

– Ты что, псих, я же в шубе! – попыталась отбиться та. Но фразу закончила, уже оказавшись на огромном синем, гладком и мягком, ковре. – А ты – в пене… – были ее последние слова, потому что следующие несколько минут им было совсем не до разговоров.

Они так и оставались на ковре, чтобы немного прийти в себя. Женька только пару крючочков застегнула, а больше и застегивать было нечего, остальные крючочки и пуговки теперь надо было пришивать.

Егор, наваждение которого уже закончилось, чувствовал себя немного неловко. Но и вставать не хотелось – лежать рядом, опираясь головой на ее руку в мягком рукаве так и не снятой шубы, было приятно и уютно.

– Грека, это не входило в мои планы, – тихо сказала Женька и снова погладила его по щеке, но теперь как-то мягко и нежно.

– В мои тоже, – честно сказал он.

– Ну, значит, будем считать, что ничего и не было, – успокоенно подытожила она, аккуратно высвобождая руку из-под его головы. – Ты, кстати, теперь уже весь в пене.

– Ты тоже, – улыбнулся он.

Через пять минут, приведя себя в порядок и окончательно успокоившись, они сидели в больших мягких креслах в углу огромной гостиной. Если бы кто-нибудь зашел сейчас в комнату, ни за что бы не догадался, что происходило здесь совсем недавно.

– Ну рассказывай, что у тебя случилось, – сказал Греков, закуривая сигарету.

– Сейчас, – ответила Женька. – С духом соберусь только.

– Лешка? – напрягся Егор.

– Нет, слава богу, – даже перекрестилась та и сплюнула трижды через плечо. – Стойкая ремиссия.

– Замечательно, – улыбнулся Греков. Он не испытывал всепоглощающего чувства любви к ребенку, которого почти не видел. Но предположение об обострении болезни сына напугало его. – Тогда что же?

Женька молчала. И по лицу было видно, что молчит, чтобы не заплакать.

– Да что наконец случилось? – не выдержал Егор. – Палатки твои разорились? Степан бьет? Говори, не молчи!

– Степан не бьет, – справилась с собой Женька и, мгновенно изменившись, снова стала спокойно-уверенной. – Его убили. Три года назад.

– А почему не говорила? – ошарашенный новостью, спросил Греков. Он еще не знал, что состояние ошарашенности в этот день будет его основным чувством. – Мы же с тобой в прошлом году виделись, когда ты Лешку привозила. И в позапрошлом.

– А зачем мне тебе это рассказывать? – вопросом ответила Женька. – Ты что, оживишь мне его, что ли?

«Логично», – подумал Егор. Его бывшая жена не всегда отличалась хладнокровием и выверенностью решений, но крепость ее характера никогда и ни у кого сомнений не вызывала. Может, поэтому его и тянуло к Валентине? По привычке…

– Значит, ты теперь без денег? – напрямик спросил он.

– С деньгами, – спокойно ответила она. – Хотя, конечно, все относительно.

– А как же ваш бизнес? Выжил?

– Выжил, – без эмоций произнесла Женька, тоже закуривая сигарету.

– Друзья Степана помогли?

– У бандитов друзей не бывает, – жестко ответила она, выпуская ароматный дым. – Особенно у давно мертвых бандитов.

– Ты его не любила? – некстати спросил Егор.

– Не знаю, – не удивившись вопросу, ответила Женька. Секунду подумав, довела ответ до полной ясности: – Я была ему благодарна. Очень. За Лешку, за себя. Он-то нас точно любил.

– И как ты вышла… – Егор запнулся, тщательно подбирая слова, – из всего этого?

– Тебя детали интересуют? – усмехнулась Женька. – Крестным отцом я не стала, если вопрос об этом. И с нужными людьми не спала, если опять-таки вопрос об этом. Все остальное использовалось. И теперь у меня вместо четырех палаток семь. А если бы ничего не произошло, то и магазин бы появился, все бумаги подписаны.

– А… что произошло? – тихо спросил Егор.

– Помнишь песенку, которой я тебя в школе дразнила? – после паузы опять вопросом ответила бывшая жена.

– Конечно, – заулыбался Греков. – Ехал грека через реку.

– А что он в реке увидел, помнишь? – Голос Женьки стал совсем тихим, но каждое слово было произнесено совершенно отчетливо.

– Видит грека – в реке… – машинально произнес Егор. И на полуслове запнулся.

– Точно, – выдохнула Женька. – Рак. Только цапнул не греку, а Женьку. И не за руку, а за другие места. – Она не заплакала, только глаза стали влажные.

– Я могу как-то помочь? – после тяжелой паузы спросил Греков. И погладил Женьку по голове.

– Только на тебя и надежда, – ответила Женька. И вот теперь заплакала.

5

– Авдеева, тебя к начальнику! – крикнула, пробегая мимо, Маринка. Как она умудряется носиться в своих доспехах? Это, наверное, потому, что она сантиметров на пятнадцать выше. «Эх, хорошо иметь длинные ноги…» – привычно вздохнула Ленка.

Нет, она на собственные не жалуется. Мама вообще постаралась на славу, организовывая телесную оболочку своей единственной дочери. Пусть не высокая, пусть не красавица – а мужики все равно засматриваются. И не только засматриваются, кстати говоря. Наверняка Дмитрий Григорьевич вызывает по вчерашнему поводу.

Ленка зашла в служебку и сняла длинный резиновый фартук. Комбез и резиновые сапоги снимать не стала, вообще этой рутины с переодеванием не любила. Да и нечего на автомойке выпендриваться, здесь все в комбезах.

Она потопала по лестнице наверх, на третий этаж, к начальству.

Вообще-то Григорьич – мужик неплохой. Деньги не зажимает, к девочкам-мойщицам не пристает. Но от предстоящего разговора Авдеевой ничего хорошего ждать не приходится. Хотя и своей вины в произошедшем она не чувствует абсолютно.

– Вот, пришли с жалобой, – сразу взял быка за рога Григорьич. – С серьезной жалобой.

В его клетушном кабинетике восседала дама, явно не вписывающаяся в здешнюю стилистику.

– Говорят, костюм стоит полторы тысячи баксов. И пока неясно, отчистят ли.

Поскольку Григорьич все время посматривал на расфуфыренную и явно сердитую особу, говорила про полторы тысячи баксов именно она. И похоже, эта дама привыкла, чтобы к ее словам прислушивались.

– Надо было ему попроще одеваться, – не к месту заявила Авдеева.

– Это, милочка, не вам решать, – мгновенно зверея, зарычала дама. – Вам решать, где деньги искать, если костюм не отчистят.

– А что, дяденька нанял адвокатессу? – улыбнулась своей замечательной улыбкой Ленка. Именно эта улыбка не раз сводила с ума мужиков, потому что, честно говоря, больше их сводить с ума Ленке было нечем: ни ног от шеи, ни шмоток, ни счета в швейцарском банке.

– Я не адвокатесса, – чуть не подавилась от злости дама. – Я его жена. И кстати, деньги на его костюмы тоже я зарабатываю.

– Алевтина Матвеевна Солуянова – директор частного охранного предприятия «Оборона», – уважительно внес ясность Григорьич. Он, конечно, сочувствовал Ленке, но, похоже, бросаться на ее защиту не собирался.

– Это меняет дело, – посерьезнела Авдеева. – А он вам рассказал об обстоятельствах… несчастного случая?

– Конечно, – успокаиваясь, бросила дама. Первое впечатление оказалось обманчивым: она вполне умела держать себя в руках. А ее угрюмый вид мог объясняться и простой усталостью. – Вас не устроили чаевые, и вы из чувства неприязни облили его водой. Что, не так?

– Абсолютно так, – согласилась Ленка.

Дама, не ожидавшая столь стремительной сдачи позиций, даже рот раскрыла.

– Из-за чаевых клиента облить? – ахнула она удивленно, как будто не сама об этом десять секунд назад говорила.

– Вот видите, – укоряюще заметила Авдеева, – вам самой не верится. Тем более с вашим-то жизненным опытом. Никаких чаевых ваш супруг мне не предлагал.

– А что предлагал? – начиная догадываться, спросила VIP-дама.

– Ничего, – честно сказала Ленка. – Он не увидел во мне коммерческого партнера. – Она, несмотря на гримасы Григорьича, не к месту развеселилась. – Просто залез мне под фартук и вцепился… – Ленка посмотрела на Григорьича, потом на даму. – Объяснить, за что вцепился?

– А ты его облила? – почему-то уже без раздражения спросила дама.

– Нет. Сначала врезала. Щеткой.

– А он сказал, что щекой ударился, когда упал, – пробормотала Алевтина Матвеевна.

– Упал он позже. Когда я его из шланга окатила.

– Там же восемь атмосфер, – испуганно пробормотал Григорьич.

– Ага. Восемь. Он даже встать не мог. По полу катался, пока я ствол не отвела. Вот и попачкался костюмчик.

Короче, справедливость восторжествовала в полной мере. Самооборона девичьей чести оказалась в допустимых пределах. Более того, чоповская начальница попросила Григорьича отпустить Авдееву на часок – тот, довольный исходом, не возражал, – и весь этот час проплакалась Ленке на сволочь-судьбу, которая постоянно подбрасывает ей, несчастной, всяких моральных уродов.

Сидели они в соседнем маленьком барчике, где Ленка пила вишневый сок, а дама – коньячок, причем две рюмки выпила сразу, а третью и четвертую – постепенно.

– И чего ему не хватает? – жаловалась она. – Живет как у бога за пазухой. Деньги. Машина. И я еще не страшная. Ну крутил бы на стороне, но хоть без историй…

– А может, на работу его определить? – спросила Ленка, которой уже давно было жалко – не чоповскую начальницу, а обычную тетку, лишний раз подтвердившую старинную истину, что любовь зла.

– Пыталась, – махнула рукой та. – Одни проблемы.

А на невысказанный вопрос «Может, послать?» уже с настоящими слезами ответила:

– Умом понимаю, что дерьмо. А как увижу, поверишь, сердце тает.

– Верю, – сказала Ленка. И, вместо того чтобы продекларировать что-нибудь утешительное, сама взяла и разревелась: ее сердце тоже таяло от этого чертова Грекова. А он, похоже, смотрит на нее примерно так же, как вчерашний клиент. Может, и его восемью атмосферами?

Посидели две тетки – одна постарше, другая помладше; одна в деловом костюме от Версаче, другая в комбезе от фабрики «Теходежда» – и вместе поплакали. Теплом друг к другу прониклись. Сквозь слезы друг другу улыбнулись. И, как ни странно, друг друга поддержали.

Во всяком случае, когда из барчика выходили, дама уже вся была собранна и постепенно сосредоточивалась на каком-то предстоящем важном бизнес-событии. А Ленка, наоборот, была успокоенная и слегка просветленная. В общем, как говорится, сходили к психоаналитику.

Дама оставила Авдеевой визитку, села в длинную «Ауди» и укатила. А Ленка пошла к своему рабочему месту, где без нее уже собралась маленькая очередь. И хоть и любили здесь незлую и веселую госпожу Авдееву, но вкалывать за нее весь день вовсе не собирались.

Дальше смена прошла спокойно, клиентов было поменьше, чем в будни, зато побольше выгодных: с ручной мойкой, чисткой салона и тому подобным.

Авдеева, как ни странно, свою работу любила. К машинам она всегда питала слабость: ей нравилось, когда ее стараниями из-под зачуханного, задолбанного грязью и городскими ухабами набора железок и резинок вдруг выглядывало чудо автодизайна, возрождалась свежесть красок и авторского художественного замысла. У нее всякий раз появлялось ощущение, что и она, Лена Авдеева, участвовала в создании этих красавиц, давно уже переставших быть для людей только средством передвижения.

Не устраивало ее в этой работе, пожалуй, лишь одно: она, похоже, не давала ей шанса на то, чего ей хотелось бы более всего на свете. А именно: провести остаток жизни вместе с Грековым Е.Ю.

Многое бы она отдала – точнее, все, что имеет, – чтобы вышеупомянутый Греков Е.Ю. внезапно стал мойщиком на ее автосервисе. Или слесарем здесь же. Или, на худой конец, водителем-дальнобойщиком, хотя они все, заразы, в своих дальних боях имеют дополнительных боевых подруг.

Как легко она бы простила все эти мелкие грехи пресловутому Грекову Е.Ю.!

Так ведь нет! Случилось же Егору стать большим начальником. Купить квартиру, в которой друг друга без мобильного телефона не обнаружить. Вертеться в высоких сферах, где каждое произнесенное слово может стоить больше, чем зарплата за всю честную Ленкину трудовую жизнь. И, соответственно, войти в тот круг, в котором привычно обитает эта холодная тварь Валентина и куда Ленке, с ее фартуком и комбезом, похоже, вход воспрещен.

Конечно, она читала в журналах, как манекенщицы женят на себе миллионеров и даже потом управляют их бизнесом. Но проблема в том, что, во-первых, Ленка – не манекенщица. А во-вторых, ей вполне нравится работа автомойщицы и не нравится бренд-менеджера.

Слов-то умных она много знает: и от Егора наслушалась, и даже учебники читала по экономике. Ничего особо сложного, кроме одного: неинтересно!

И что теперь ей делать? Что-то подсказывало Ленке, что Егор Юрьевич, от одного вида которого так дрожит ее сердечко, с удовольствием проведет время в компании автомойщицы. И вряд ли проведет с ней жизнь.

…А к концу дня действительно устаешь. Ленка аккуратно убралась на посту, неторопливо переоделась и поразмышляла о завтрашнем дне. Она очень рассчитывала на завтрашний день. И кино предполагалось хорошее, и прогулка за город, где пристрастившийся к горным лыжам Егор будет демонстрировать технику скоростного спуска, а она оседлает стремительные санки на том же склоне. И вечер в его квартире, в которой, хоть он не гонит, она на ночь не останется – «у советских собственная гордость», как писал один старый и ныне немодный поэт.

Короче, счастливого конца, скорее всего, не будет. Но небезнадежное продолжение – уже неплохо.

Она выходила к остановке троллейбуса, когда зазвонил мобильный.

– Ленка, это ты? – раздался голос. Единственный и неповторимый.

– Нет, это автоответчик, – разозлилась усталая Ленка. Кто еще мог отвечать по ее личному мобильному телефону?

– Я не смогу завтра к тебе приехать.

– Даже к вечеру? – упавшим голосом спросила Авдеева. Неужели Валентина своими холодными руками дожала-таки ее Грекова?

– Даже к вечеру. Женька привезла сына. И вообще тут такое творится…

Про Женьку Ленка была наслышана и в некотором роде ей сочувствовала. Да и нынче Женька ей не помеха. Но вот растерянности и даже испуга она от Грекова никак не ожидала. Что бы ни творилось, Егор всегда был боец.

Что же там такое действительно творится? Неужели что-то опять с сыном? Или это вообще не связано с бывшей женой, а связано с бизнесом? Что же там ему угрожает? Может, кстати, что она сегодня познакомилась с чоповской тетенькой? Ленка даже машинально ее визитную карточку в кармане нащупала.

– Егор, я могу помочь?

– Нет, – сказал Греков. И после паузы: – Не знаю.

«Значит, уже не «нет», – удовлетворенно отметила Ленка. Вот все и решилось.

– Когда мне приехать, сегодня или завтра? – просто спросила она.

– Завтра.

– Во сколько?

– Я позвоню. – И дал отбой.

В другой раз Ленка бы обиделась. Сейчас – нет.

Что-то у Грекова стряслось. Значит, и у нее, Ленки Авдеевой, стряслось оно же.

А слово «сдаюсь» в ее лексикон с детства не помещалось. И если кто-то решил строить козни ее ненаглядному Грекову, то пусть он учтет и Ленку Авдееву, скромную автомойщицу из маленького сервиса «Прогресс-авто».

6

Когда первое оцепенение от сказанного Женькой прошло, Греков постарался собраться с мыслями.

Выходило, что ее болезнь наносила удар и по его, грековской, жизни.

Даже если положение не столь катастрофично – а Греков как раз недавно читал статью в журнале «Элита» с многообещающим названием «Рак – не приговор», – все равно на время лечения все заботы о Лешке свалятся на него.

А если, не дай бог, диагноз все же окажется приговором?

Нет, вот уж точно, не дай бог.

И Женьку до слез жалко – она сидит перед ним, бледная и напуганная, и хоть и старается казаться спокойной, но наверняка ждет от Грекова чудес, очень возможно, невыполнимых.

И Лешка оказывается в неприятнейшей ситуации. С его болезнью заботливая и умная мама просто необходима.

А сам он, Греков?

Даже на время из «виртуального» папы стать настоящим – он к этому готов? Он же работает по десять-двенадцать часов. А потом отдыхает, как ему нравится. И в клубы ходит. И в компании. Да и в хоромах своих так приятно посибаритствовать.

А когда здесь будет жить мальчишка, совсем ребенок еще, и к тому же с серьезным заболеванием – это будет уже совсем другая жизнь.

Планы его, похоже, определились. Прежде всего – и немедленно – нужно узнать, чем можно помочь Женьке. Справься они с этой напастью – и все проблемы решатся сами собой.

«А если нет?» – мелькнула мысль.

Лучше об этом не думать. Не готов еще Егор об этом думать.

Давай пока будем считать – да.

Он на память набрал номер Семена Гольца.

Нет, не зря Греков взял его на работу, несмотря на ворчание некоторых кадровиков.

Гольц знает всех и со всеми дружит. Это будет первый шаг к спасению Женькиной жизни. И если честно, – к спасению столь милой и приятной грековской жизни тоже.

Семен ответил сразу:

– Что случилось, Егор Юрьевич?

Ничего, – ответил Греков, имея в виду работу. – В конторе порядок.

– Слава богу, – сказал нервный Гольц. Нордическое самообладание никогда не входило в разряд его лучших качеств.

– У меня вопрос к тебе, Сем.

– Всегда рад помочь, – быстро сказал тот. Семен не был лизоблюдом и «услуженцем», просто, с бешеной скоростью крутясь в самых разных тусовках, он любил попутно – и, как правило, бескорыстно – решать массу чужих вопросов. Как показала практика, такой стиль поведения приносил много новых полезных знакомств и придавал Семену дополнительную значимость как в глазах окружающих, так и, что немаловажно, в его собственных, чего Семе, видимо, с детства не хватало.

– У моей знакомой (при этих словах Женька вскинула голову и ехидно улыбнулась)… – Греков, поняв осечку, перестроил фразу: – У моей бывшей жены, Лешкиной мамы (Лешку Гольц знал, сам помогал доставать для него дефицитные препараты), подозрения на… опухоль. – Греков почему-то так и не смог выговорить слово «рак».

– Подозрение – не болезнь, – быстро сказал Гольц. Он всегда старался держаться подальше от трагедий.

– У тебя есть выходы на хороших онкологов?

На размышление у Семена ушло секунд двадцать, и тут же последовал четкий ответ:

– Есть человечек в Онкоцентре на Каширской. Не близкий, но, думаю, за деньги сделает. И есть еще один в онкобольнице специализированной. Этот свой в доску.

Теперь размышлял Греков. Онкоцентр – это серьезно. Это фирма. Но это и огромнейший медицинский муравейник, где трудятся самые разные муравьи.

Онкобольница – может, и менее круто. Однако для первого визита, наверное, более предпочтительна. Раз свой в доску, то наверняка предупредит обо всем, подскажет лазейки, может, и в тот же самый Онкоцентр, ведь все они друг друга знают. И, что немаловажно, свой в доску не станет врать. А Грекову сейчас очень важно знать перспективы, от которых теперь зависит не только Женькино, но и его, грековское, будущее.

…Тут он сам себя осек. Все-таки от перспектив напрямую зависела только Женькина жизнь. И косвенно – Лешкина. А он, Греков, мог потерять лишь некоторые жизненные удовольствия.

Стало стыдно.

– Хорошо, Семен, – закончил он разговор с Гольцем. – Давай пробивай больницу. Я предпочитаю иметь дело с друзьями. А дальше посмотрим. Только побыстрее, ладно?

– Прямо сейчас позвоню, Егор Юрьевич. У Воробья сотовый всегда включен, он же хирург. – И повесил трубку.

При слове «хирург» Греков снова ощутил неприятный холодок. И опять сам себя остановил: теперь к неприятным словам надо будет привыкать. Равно как к неприятным перспективам. Что бы ни думал Греков об открывшемся будущем, вариант с детским домом для родного сына он сразу отмел как абсолютно неприемлемый.

А значит, нужно будет серьезно все просчитать.

Вслух же, обращаясь к Женьке, сказал:

– Нашли ход в больницу. Завтра-послезавтра поедем.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась та. – Но у меня направление уже есть. Из нашей, городской, получила. У нас же своей онкобольницы в городе нет.

– Чего же молчала? – даже не рассердился, а удивился Егор.

– А ты не спрашивал.

– Но ты же попросила о помощи!

– Не в лечении, – грустно улыбнулась Женька. – А после лечения. Я должна быть спокойна…

– Можешь быть спокойна! – обиженно перебил ее Греков. – Лешка один в любом случае не останется.

– Вот в этом я и хотела быть уверенной. Только там есть еще одна проблемка…

– Какая еще проблемка? – удивился Егор, искренне не понимавший, какая после всех этих новостей может быть еще значимая проблемка.

– Завтра скажу.

– Что за тайны? – досадливо спросил Егор. Чем она еще сможет его удивить? Но дожать бывшую супругу не успел – отзвонился Гольц. Их ждали в больнице завтра с утра: Семен продиктовал адрес и фамилию доктора.

А в следующий момент – только трубку успел повесить – позвонили в дверь.

Егор сначала подумал, что Ленка. Но не должна была без предупреждения. Она один раз как-то так же забежала, а там – Валентина. Теперь всегда звонит предварительно.

Кто еще так не вовремя приперся?

Женька тоже была недовольна визиту. Ее душевных сил могло не хватить на имитацию светского общения.

Но гости оказались очень нестандартного плана.

Егор открыл дверь, не глядя в «глазок», – привык уже, что внизу охрана. И сначала никого не увидел, потому что смотрел прямо перед собой. А смотреть надо было чуть вниз, потому что Лешка был, во-первых, ребенком, а во-вторых, маленьким и щуплым ребенком.

Еще через долю секунды Греков обнаружил объект номер два. Это была явно девочка, а вот ее возраста не имевший родительского опыта Егор определить вообще не смог.

Она вцепилась своей ручонкой в руку Лешки и даже не смотрела на взрослого. Девочка была одета в яркую желтую куртку с капюшоном, маленькое личико было заплакано, под крошечным носом вырисовывались две несимпатичные полоски от невытертых соплей.

Нет, никакого умиления не испытывал Греков при виде маленьких детей. И где сын ее подобрал? (Лешкиному появлению папаша почему-то не удивился.)

– О господи! Вы зачем пришли? – В просторный холл вышла Женька. – Я же велела ждать в гостинице! – Попутно она быстро достала носовой платочек и ловко, каким-то неуловимым естественным материнским движением, чисто и насухо вытерла нос девочке.

– Адрес лежал на столе. А Машка обкакалась, а мыть попу не дает! – обиженно буркнул Лешка. – Пахнет и тебя требует.

А тут уже и без объяснений было понятно, кого Машка требует. Обнаружив самое главное в мире существо – свою маму, – девочка обняла ее за шею и прямо-таки влипла в Женьку, привычным движением прижавшую ее к себе.

– Это… твоя? – наконец дошло до Егора.

– Несомненно, – сказала Женька и поцеловала девочку в щечку.

– И Степана?

– И Степана. – И после затянувшейся паузы пояснила: – Я хотела сказать тебе завтра, но видишь, как получилось. Короче, это вторая половина моей просьбы.

7

Греков сидел за своим красивым столом, а вокруг него кипела беспокойная декабрьская жизнь: как будто вся страна решила одновременно что-то перед Новым годом докрасить. Он манипулировал фондами, перебрасывал резервы – тонны краски – из города в город, забирал остатки с реализации и даже для одного старого заказчика вынужден был попросить аналогичную продукцию у заклятого конкурента: своих складских запасов явно не хватало.

Впрочем, они с заклятым конкурентом так не раз друг друга выручали – бизнес становился все более цивилизованным.

Греков был занят стопроцентно: чай, принесенный Марией Васильевной, так и остался стоять на столе, на маленьком металлическом подносике – у Марии Васильевны все аккуратно и продуманно. Звонок, документы на подпись, еще два звонка, ответ Смирнову – речь шла о будущем годе, но сегодняшняя горячка не должна закрывать завтрашней перспективы.

Завтрашние перспективы…

Стопроцентно был занят Греков, однако сам себе напоминал старого опытного шофера: едет он по дороге, рулит рулем, работает педалями, а голова занята совсем другим – мыслями о внуках, об огороде, о жене, – только не о дорожном движении, в котором его тело участвует абсолютно автоматически.

Разница лишь в том, что думал Греков вовсе не об огороде, которого у него не было. И не о внуках. А о Женьке, Лешке и раке. И еще о девочке Маше, про которую пока вообще непонятно было, что думать. И еще про Ленку и Валентину.

И если в обычное время его раздумья обязательно заканчивались принятием решения, то здесь мысли текли сами по себе, возвращаясь, гуляя по кругу и не обещая никакого выхода.

Мария Васильевна вошла неслышно, взяла подносик, чтоб заменить невыпитый чай горячим. Посмотрела на шефа, но ничего не спросила: захочет – сам расскажет.

Наверное, захочет. Она не только посоветует, но и поможет, если понадобится, – старая мудрая Мария Васильевна.

Но сейчас ничего и никому рассказывать не хотелось.

Сейчас Женька должна уже быть у врачей. И очень скоро они узнают вердикт, который вполне способен изменить, точнее, поломать, жизнь им всем.

Несмотря на загрузку по работе, Греков хотел поехать с Женькой. Поддержать морально. Да и самому побыстрее все узнать, меньше томиться ожиданием.

Но Женька отказалась. Сказала – ей легче самой.

Спорить с ней у Грекова никогда не получалось, так что сейчас Женька там была совсем одна. И даже телефон отключила – Греков уже попытался позвонить.

Лешка и девочка – Греков про себя называл ее не Машей, а девочкой – сегодня остались у него дома с Ленкой. «Все-таки Ленка – молодец», – оценил Егор. Ее решение не было обдуманным и даже не было решением. Так, обычное и естественное движение души.

Впрочем, другого от нее Греков и не ожидал.

А вот бывшая супруга вчера его удивила.

Когда детей уже уложили в гостевой спальне, она подошла к Грекову и сказала:

– Мне нужно быстрее понять, что будет с Машенькой.

– Я пока не знаю, – честно ответил Греков. Он действительно пока не знал. Это для Женьки Машенька была бесценной кровинкой. А для него – нет. – С деньгами, конечно, помогу, – быстро добавил он.

– С деньгами и так все нормально, – сказала Женька и, покопавшись в своей сумочке, достала оттуда здоровенную «котлету» баксов.

– Здесь тридцать шесть тысяч, – сказала она, протягивая деньги Грекову. – Мой новый магазин, – горько усмехнулась Женька.

– А мне они зачем? – грубовато ответил Греков, отводя ее руку.

– Ну не в больницу же мне с ними? – улыбнулась она.

– Это другое дело, – согласился Егор и подвел ее к вмонтированному в стену сейфу.

– Смотри, набираешь код – мой год и месяц рождения, если не забыла, всего шесть цифр – одновременно отключаешь сигнализацию и открываешь замок.

Механизм лязгнул, на передней стенке сейфа заморгала зеленая лампочка, и тяжелая дверца сама отошла назад.

В открывшемся чреве было пусто: новая Егорова квартира сожрала все его стратегические сбережения, а тактические он хранил на карточках.

Деньги легли в хранилище, дверца встала на место.

– Я их все равно забирать не буду, – сказала Женька. – Распоряжайся ими в пользу детей.

– Глупости не болтай, – строго сказал Греков. – Может, ты через месяц здорова будешь.

– Тогда заберу, – согласилась она.

– Я думаю, они как раз на лечение понадобятся. От бесплатного лечения и с гриппом загнешься.

– На лечение они тратиться не будут, – жестко сказала Женька. – Это деньги моих детей. А мне что суждено, то суждено. Об одном только тебя прошу: как ты к Машке ни будешь относиться, но за ее материальным благополучием проследи, пожалуйста. У меня ведь действительно никого больше нет.

У Женьки вновь выступили слезы, да Греков и сам чувствовал давным-давно забытую резь в глазах.

– Пожалуйста, не разлучай детей, – совсем тихо попросила бывшая жена.

– Как я это сделаю? – тихо спросил он.

– Не знаю. Может, няньку найдешь. Комнату докупишь, чтобы Машка рядом жила. Хотя бы в одном доме. Им нельзя разлучаться.

Греков молчал. Она поняла его молчание по-своему и принялась горячо шептать:

– У меня там квартира осталась, гараж, две машины. Товара еще немного. Я все записала на тебя…

– В каком смысле? – удивился Греков.

– Вот смотри. – Она достала из той же сумочки сложенную смятую бумажку, которая, несмотря на несерьезность ее вида, была украшена гербовой печатью нотариата. – Не на них же оставлять? Им ничего не достанется, ты же понимаешь. На тебя вся надежда, я тебе сразу сказала.

И тут в разговор вступило третье лицо.

Похоже, Лешка с самого начала не спал, а подслушивал под дверью.

В майке и трусах вошел в комнату, лицо заплаканное, но скулы сведены: хоть маленький – а мужик. Таким его Греков еще не видел.

– Я без Машки у тебя жить не буду, – просто сказал он Грекову.

– А тебе не кажется, что ты еще маловат так со взрослыми разговаривать? – жестко заметил отец.

– Извини, – неожиданно смутился Лешка. Ему было прохладно, он обхватил себя руками. Все-таки для своих двенадцати лет он был очень маленьким и щуплым, решил про себя Греков.

А закончил сынок почти как и начал:

– Мы с Машкой вместе. Хоть к тебе, хоть в детдом. – И, не выдержав напряжения, бросился, как недавно младшая сестренка, к маме, ища успокоения в ее теплых руках. Женька обняла его, обхватила, как птенчика, и тихо гладила по взъерошенной макушке.

– Хватит! – чуть не заорал Греков, поняв, что еще секунда – и он сам зарыдает. Да только утешительных объятий ему в его возрасте уже не найти. – Хватит, – уже спокойнее повторил он. – Мама жива, хотя и нездорова. Будем ее лечить и надеяться на лучшее. А в детдоме ты никогда жить не будешь, понял, сынок?

Тот, зарывшись лицом в мамину пушистую кофту, молча кивнул.

– И с Машей будет все нормально, – подвел итог отец. – Пока не знаю как, но на улице не останется. И давай успокаиваться. Дальше будем жить без истерик. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Лешка, вытирая тыльной стороной ладони слезы и действительно успокаиваясь. – Только Машка будет со мной всегда.

Греков счел за лучшее сменить тему разговора. Идея удочерить дочь Степана его по-прежнему не прельщала. Но его собственный сын ему определенно начал нравиться.

Вот такая вчера произошла беседа, и после всех свалившихся на него событий Егор мог думать только об этом.

И тут в кабинет зашла Валентина.

– Народ говорит, ты не в себе, – как всегда без предисловий начала она.

– Дверь закрой поплотнее, – попросил Егор.

– А что, прямо здесь оргию устроим? – полюбопытствовала та.

Сегодня у нее явно было хорошее настроение. И Грекову очень не хотелось его портить своими бедами. Но сама напросилась.

Валентина села напротив, протянула к Грекову руки и ладонями обняла за щеки.

– Я решила выйти за тебя замуж, – наконец сказала она.

– Решение окончательное? – поинтересовался Егор.

– И обжалованию не подлежит, – улыбнулась Валентина. – Или ты против?

– Да вроде не против, – задумался Греков. – Только ты про мое семейное положение в курсе?

– Меня твои алименты не пугают, – уже серьезно сказала Валентина. – Я женщина обеспеченная.

– У меня, кроме алиментов, еще сын есть.

– Но он же с мамой живет, – не поняла та.

– Уже и не знаю. Возможно, что со мной. У Женьки – рак.

– Вот как. – Валентина знала имя бывшей жены Грекова, и ее настроение сразу упало.

– Вот так, – суховато закончил Греков. А напоследок совсем добил: – Там еще один ребенок имеется. Если Женька умрет, о нем тоже придется думать.

– Хорошо, – сказала Валентина, вставая. – Буду думать. – И, не прощаясь, вышла из кабинета.

Мария Васильевна зашла в кабинет, пытливо посмотрела на шефа. Валентину она откровенно не любила и, если бы не подавленный вид Грекова, была бы только рада их ссоре.

Потом она принесла свежий чай, и на этот раз Греков его машинально выпил. Так же, не выходя из транса, машинально посмотрел на часы. За делами полдня пробежало.

Снял трубку с телефона, решив еще раз попробовать набрать Женькин номер.

В этот же момент зазвонил мобильный. Взглянув на дисплей, понял: она. Нажал на кнопку приема.

– Ну что? – сразу спросил он. – Ясность есть?

– Ясность есть, – ответила бывшая жена. – Пусть и неполная, но, безусловно, ясность.

– Ну так говори! – не выдержал он.

– Пятьдесят на пятьдесят, – даже как-то весело рассмеялась Женька. – Как в казино. Приеду – расскажу подробно. – И дала отбой.

Егор еще зачем-то послушал короткие гудки, после чего тоже отключил аппарат.

8

Женька врала, когда сказала Грекову, что хочет ехать одна. Конечно, она не хотела ехать одна. Она вообще не хотела ехать туда, где ей поставят то, что они называют окончательным диагнозом.

В их городке онкодиспансера, конечно, не было, но грамотные врачи-то были. И они пусть с оговорками и утешительным привиранием, но кое-что из ее будущего ей прояснили.

Не очень-то оставалось у нее будущего.

Про это говорили нехорошие «стекла» (как они называли пробы, действительно зажатые между двумя стеклышками) из пунктата. На это же намекала настороженность врачихи, долго пальпировавшей ее груди. Со всем этим нехорошим оказалось несложно разобраться с помощью Интернета, благо Интернет в отличие от онкодиспансера в их городке был.

Единственно, что оставалось хорошим, – как ни странно, ее физическое самочувствие. Она и к врачу-то пошла не потому, что плохо себя чувствовала, а посмотрев пугающую передачу по телику про рак груди – мол, надо всем старше тридцати раз в год проходить обследование.

Вот прошла на свою голову.

Сначала вообще жить не хотелось, недаром ее первым делом направили к психологу, такая единица тоже в их городке была, одна на все его население. Анжелика Викторовна, уже немолодая дама, долго успокаивала Женьку, даже пилюли ей выписала специальные, которые без треугольной печати ни в одной аптеке не получить.

Хотя положительный результат случился по причинам, вовсе не зависящим от хитрых пилюль.

Причин было две.

Первая – опытная докторица отвела ее в кабинет медстатистики и дала посмотреть, сколько «первичных раков» обнаружили за год только в их маленьком районе, куда входил городишко с заводом да два десятка полупустых деревень. Получалось, что беда Женьки по меньшей мере неоригинальна. Это не то чтобы утешало, но каким-то непонятным образом успокаивало. По крайней мере, не оставалось ощущения какой-то безмерной обиды, что у всех все хорошо, а у нее одной – бездна вместо завтра.

Не у одной.

Второе «лекарство» она получила дома и сразу в большом количестве.

Дело в том, что дома все так же хотели есть, как и до ее похода в поликлинику и сдачи анализов. За Лешкой так же надо было следить: гемофилия – это как мина замедленного действия, взорваться может в любой момент. А Машка так же какалась то в штаны, то в памперсы, так же постоянно требовала маминого внимания и так же взрывалась ревом, если его немедленно не получала.

К тому же никто не снял с Грековой забот по палаткам и новому магазину. Короче, как всегда, к ночи уматывалась так, что падала в койку и мгновенно засыпала.

Плохо было по утрам, и то не сразу.

Просыпалась, как всегда, в отличном настроении. И, как всегда, начинала строить планы – и близкие, на день, и дальние, с прицелом. Вот тут-то и вспоминалось…

Если Лешка уже был в школе, а Машка спала, то ревела – без звука, чтобы не напугать ребенка, но до стонов, до спазмов, боясь и яростно не желая расставаться с такой вовсе не надоевшей ей жизнью. А если дети были рядом, то просто молча терпела, пока работа вновь не брала ее в свой ежеминутный водоворот: ведь теперь, кроме обычных дел, добавилась возня по «консервации» бизнеса и продаже всего, чего можно.

Когда анализы были получены и направление выдано на руки, Женька позвонила Грекову, взяла детей и поехала в столицу.

Она вышла из автобуса (деньги экономила, считая их уже не вполне своими) далеко за городской чертой, хотя больница по статусу являлась московской.

Воздух здесь был чистый, птицы кричали весело, радовались подходящему деньку – морозному, но ясному, солнечному.

Остановка была конечной, вышли все, человек двадцать. Женька пыталась распознать, кто из них болен, кто приехал навещать больных близких, а кто – о, счастливчики! – прикатил к больным неблизким или даже просто на работу, ведь здесь явно туча людей работала.

Угадать не получилось. Ошибки были просто радикальными.

Самый хмурый, более всего претендовавший на роль неизлечимо больного, оказался успешным продавцом медоборудования – это Грекова уже потом узнала, подружившись с разным больничным персоналом.

А веселая молодая девица, идеально смотревшаяся в роли разбитной медсестрички, как выяснилось, имела вместо ноги протез и сейчас ложилась на очередную – четвертую или пятую по счету – операцию, с ней Женька тоже потом познакомилась.

Девицу звали Наташа, саркома на правой ноге настигла ее в тринадцать лет! А еще говорят, что рак – болезнь пожилых.

Наташу лечили не только лекарствами, но и буквально молитвами всего персонала. И она не только выжила, но успешно вышла замуж и даже родила ребенка, которым ее лечащий врач так гордился, как будто сам его сделал.

Да, хоть больница была немаленькой, но ощущения муравейника не возникало: здесь дрались за каждого пациента, и в самом деле не считая диагноз приговором. Чудес, конечно, не происходило: удачные и неудачные эпизоды проистекали примерно в том самом соответствии, которое определялось бездушной медстатистикой с учетом текущего развития медицины и фармакологии.

Но все это Женька узнала позже, а сейчас она поднялась по ступенькам и вошла в маленькую проходную, которую от обычной больничной отличали разве что чистота да контрольно-пропускные устройства, управляемые магнитными карточками.

Ей тоже дали такую, когда она предъявила свое направление.

Миновав проходную, Грекова оказалась в начале широкой и длинной аллеи, обсаженной по краям высоченными деревьями. В конце аллеи виднелся красивый, с колоннами, лечебный корпус, в просторечии именуемый здесь старым.

Соответственно, новые корпуса были дальше; для того чтобы к ним попасть, старый надо было обойти справа.

Женька шла медленно, спешить не хотелось. Солнце светило ярко, делая синеву неба еще более синей. Даже снег от этого казался голубоватым. Пели какие-то неведомые зимние птицы. Хотя громче всех каркала ворона, слегка снижавшая эмоциональный градус пейзажа.

«Может, она не мне», – понадеялась Грекова, уже обходя старый корпус. К новому – стильному, довольно высокому, с большим количеством архитектурного стекла – вела тропка поуже.

Навстречу ей шли двое. Эти – точно больные, из-под пальто выглядывали пижамы. Лет мужичкам под пятьдесят обоим. Один рассказывал, второй молчал.

– Сначала, понимаешь, болело, – сипло жаловался тот. – А потом совсем перестало. Я уж думал, можно забыть.

Мужички шли довольно быстро, и Женька не узнала конца истории. Но догадаться могла, раз рассказчик был в больничной пижаме.

Настроение снова испортилось.

Вход в новый корпус оказался просто красивым, с изящным подъездом из стекла и металла. Да и за входом было не менее симпатично: мраморные стены, мраморные полы. Чтобы не нарушать больничную чистоту, всех входящих заставляли надевать сверху ботинок синие полиэтиленовые бахилы на резинках.

Женька прошла к лифтам, окончательно ее поразившим. Эти лифты более соответствовали интерьеру западного банка, нежели отечественной больницы.

«Бывает же такое», – с уважением подумала Грекова, нажав пальцем сразу засветившуюся кнопку. Настроение ее как на качелях качалось. Сейчас, после поездки на плавном и бесшумном лифте, оно пошло вверх: если у них лифты такие, может, и лечат не по-советски? Интерьеры своей медсанчасти – так по документам было правильно называть их городскую больницу – она помнила хорошо.

Впрочем, было и то, что роднило их убогую медсанчасть и это космическое здравоохранительное учреждение. Больничный запах везде одинаков.

«Нет, не везде», – снова с некоей радостью поправила себя Женька. В этом больничном запахе, конечно, оставалась пугающая лекарственная и дезинфекционная составляющая, зато не чувствовались туалетные запахи, столь присущие нашим стационарам, где естественным образом скапливается множество не могущих обслужить себя людей и неестественным – работает очень мало младшего медперсонала.

Вот и кабинет, записанный в ее бумажке.

Женька остановилась, перевела дух. Потом перекрестилась – до болезни в жизни этого не делала, а зря, наверное, – и тихонько постучала.

– Войдите, – раздался молодой голос.

Грекова вошла.

– Мне к Воробьеву Евгению Александровичу, – сказала она, ожидая, что встретивший ее парнишка, видно, еще студент, позовет доктора.

– Слушаю вас, – приветливо ответил «студент».

– Я от Семена Гольца, – назвала пароль Женька.

– От Сени? – улыбнулся доктор. – Да, он звонил. А направление какое-нибудь у вас есть?

– Да, – достала она требуемую бумажку. – Только не в вашу больницу.

А доктор уже разглядывал документ.

– Отлично, – весело сказал он. – Ничего придумывать не придется. Положим хоть сегодня. Раздевайтесь, я вас посмотрю.

– А… – замешкалась Женька. Ей и парня обижать не хотелось, и жизнь ведь одна, пусть бы студенты на других учились.

– Мне тридцать четыре года, – улыбнулся доктор, видимо, привыкший к подобным реакциям. – И я – заведующий отделением. Так что все претензии – к моим родителям.

Женьке вдруг тоже стало весело. Хороший парень. Добрый и умный. Может, вылечит ее? Или хотя бы отсрочит бездну? Ей и надо-то немного: ну хотя бы лет пять-шесть, чтоб Лешка на ноги встал.

А доктор, враз перестав улыбаться, уже давил ей пальцами – сначала по очереди в груди, потом под мышками. Движения его были скупыми и точными, теперь Женьке уже не надо было заглядывать ему в паспорт, чтобы понять, что студенческие годы для этого парня остались далекой историей.

И не только уверенность действий говорила о том. Стоя прямо перед врачом – даже роста они оказались примерно одинакового, – Женька разглядела его глаза. Добрые, ироничные – безусловно. Но уж точно не молодые, уж точно повидавшие столько, сколько вообще-то никакому человеку видеть не следует. Разве что врачу-онкологу…

– А описание «стекол» вы привезли? – спросил он, закончив осмотр. Получив исписанный с двух сторон лист, внимательно его изучил. Потом повел Женьку на маммографию и УЗИ.

В полутемном кабинете у рентгенолога ей еще раз взяли пункцию из образований в правой груди. Было не очень больно – игла не толстая. Но Женьке снова стало страшно и обидно за свою жизнь.

Выступили слезы, и заметивший это Евгений Александрович слегка сжал ей руку, возвращая обратно.

А узист – пожилой бесстрастный мужик, – полив ее обильно какой-то холодной ерундой, лазил своей железной штукой по ее животу, особо упирая на правую сторону, то забираясь вверх, на ребра, то уходя вправо, к середине живота. Потом заставил лечь на бок, снова полил холодной смазкой и начал смотреть ее правое подреберье сбоку и сзади.

– Печень? – испуганно спросила Женька.

– Вот ведь все грамотные какие, – пробурчал узист, но на вопрос не ответил.

– Женя, а где результаты прежних исследований? – спросил ее тезка. Женьке показалось, что он помрачнел по сравнению с моментом их встречи.

– Мне не делали, – виновато ответила она.

– Как не делали? – не понял доктор. – У вас там что, УЗИ нет?

– Аппарат есть. И очень замечательный, – почему-то обиделась за свой городок Грекова. – Просто специалиста нет. То есть тоже есть, но в декрете.

– Понятно, – вздохнул Евгений Александрович.

А мрачный узист тем временем, похоже, закончил свое дело, велел Женьке одеваться и нажал на какую-то кнопку, после чего его умный аппарат лист за листом начал распечатывать картинки с изображением Женькиных внутренностей.

Грекова в ту сторону старалась не смотреть: становилось еще страшнее, и все равно ничего не понятно.

Потом они снова шли по коридорам – Женька дорогу так и не запомнила, – после чего вновь оказались в первом кабинете. Здесь, наверное, было постоянное место работы Евгения Александровича: компьютер стоял включенный, а за стеклом шкафчика виднелись электрический чайник и нехитрые припасы для быстрого перекуса.

– Кофе будете? – спросил Евгений Александрович.

– Не откажусь, – сказала Грекова. Безумная ее надежда на то, что столичные врачи скажут ей о грубой ошибке провинциальных коллег и сочтут ее, Женьку, здоровой, потихоньку улетучивалась. Чудес не происходило даже в такой нестандартно красивой больнице.

Доктор налил кипяток в две чашки, сыпанул туда по полной ложке растворимого кофе и по два куска сахару.

– Ну, давайте подкрепимся, – предложил он и отхлебнул первым.

– Может, скажете, что меня ждет? – не притрагиваясь к чашке, спросила Женька.

– Сложный вопрос, – сощурился доктор. – Сделаем анализы, посмотрим другие органы.

– В печени – метастаз?

– Не знаю. – Евгений Александрович тоже поставил кружку. – Честно, не знаю.

– Знаете, – печально сказала Женька. – А мне надо знать. У меня мальчик двенадцати лет с гемофилией. И девочке два с половиной. А мужа нет.

– Вы в разводе? – уточнил доктор.

– В разводе я с отцом мальчика, – горько улыбнулась Грекова. – Так что он, наверное, пристроен. А с Машкой, если завтра умру, что станет?

– Завтра не умрете, – жестко сказал Евгений Александрович. Теперь он нисколько не походил на студента.

– А… когда? Я должна знать! – взмолилась Женька. – Мне же с детьми определяться надо!

– Не знаю я, понимаете? – теперь уже взмолился доктор. – Не знаю! В печени, возможно, метастаз. Тогда это четвертая стадия. Но не исключено, что это солитарный метастаз, больше ведь пока ничего не нашли, и лимфоузлы вроде не заинтересованы.

– Какой метастаз? – выдернула страшное слово Грекова, напрочь пропустив про незаинтересованные лимфоузлы.

– Солитарный. Одиночный то есть, – объяснил доктор. – И вообще нужно смотреть, что за клетки. Если не слишком злые, то можно держаться довольно долго. – Он так и сказал про клетки: «Если не слишком злые». Как про людей.

– А вылечиться можно?

– Не знаю. Но случаи с длительным выживанием были.

– Какие? – Грековой очень хотелось услышать хоть что-то успокоительное. И она услышала хорошую историю. Как раз про девушку Наташу со злой саркомой и метастазами, которая давно должна была умереть, а вместо этого успешно вышла замуж и родила чудесного сына. Кстати, и рожать ей было нельзя по всем показаниям.

– Это такая болезнь, ход которой не всегда предскажешь, – внушал ей доктор. – Слишком много вариантов.

– А можете назвать лучший и худший? – спросила, замерев сердцем, Женька. – Мне же очень важно знать! Не бойтесь, я в петлю не полезу, особенно если и так осталось мало.

Евгений Александрович задумался.

– Если все плохо, то четыре-пять месяцев. Если терпимо – годы. И если очень повезет, совсем вылечим, как раз сейчас новые препараты опробуем. Точнее будем знать только после полного обследования и лапароскопии.

– Что за лапароскопия? – Женька почему-то опять встревожилась – не из-за возможных «четырех-пяти месяцев», а из-за непонятного, угловатого слова.

– Прокол живота и забор клеток. Такая маленькая полуоперация, – ободряюще улыбнулся он. – Больно не будет, это под наркозом. Лежать потом тоже не надо.

– Но хоть пятьдесят на пятьдесят получается?

– Можно сказать и так, – после некоторого раздумья произнес доктор. Может быть, врал, но Женьке очень хотелось верить.

Доктор Грекову не гнал, но было видно, что он начинает торопиться. Она знала, что день операционный и ей надо уходить.

– Вы остаетесь? – прервал молчание Воробьев. – Отвести вас в приемное отделение?

– А можно завтра? – спросила Женька. – А то дела еще есть.

– Важные?

– Очень.

– Тогда можно. Один день роли не сыграет.

– Спасибо. Завтра утром я буду у вас.

– Приходите, Евгения. – Доктор даже галантно поклонился на прощание, как будто не в раковую больницу приглашал, а на светский раут. – И привет Семке! – Это уже когда она в коридор выходила.

Потом – все в обратном порядке. Снять бахилы. Надеть пальто. И даже когда шла от нового корпуса к старому, опять встретила тех двух мужиков, в пижамах под пальто. Только теперь рассказывал второй, а первый, сиплоголосый, слушал.

Когда шла по аллее к проходной, зазвонил телефон.

Звонил Греков. А она о нем и не вспомнила. Вот ведь неблагодарная…

– Ясность есть? – спросил бывший супруг.

– Ясность есть, – ответила Женька. – Пусть и не полная, но, безусловно, ясность.

– Ну так говори! – чуть не заорал Греков.

«Бедняга, его ведь тоже приперла эта болезнь», – вдруг заново осенило Женьку. Все планы его порушила. Конечно, не так трагично, как ее планы. Но ведь и болезнь не его!

– Пятьдесят на пятьдесят, – даже как-то весело повторила она свой диагноз. И добавила: – Как в казино. Приеду – расскажу подробно.

А больше сказать было нечего, поэтому дала отбой.

Солнце по-прежнему светило ярко. По парку гуляли больные с гостями, и хотя их положение вряд ли было сильно веселым, многие улыбались.

А может, и в самом деле все не так плохо? Женька ни разу в жизни не была в казино, но точно знала, что там не все проигрывают, – иначе кто бы в них ходил? Может, повезет и ей? Тем более ей это так нужно…

9

Авдеева роскошную Егорову квартиру никогда не любила. Ее роскошь лишь напоминала Ленке о том, что классовые различия не только Марксом выдуманы. Да и не смотрелась в ней Авдеева в отличие от Валентины органично. Даже в джакузи ни разу не залезла: смущали бесконечные кнопочки на табло и светящиеся надписи на английском. К тому же эта чертова бадья время от времени что-то лепетала по-английски, в первый раз напугав принимавшую душ Авдееву до полусмерти.

Греков потом ржал, как сумасшедший, когда она в чем мать родила с визгом покинула ванную. А ей было не до смеха.

«Хоть бы разорилась его хренова фирма, что ли», – беззлобно подумала Ленка. Вот тут-то и пригодились бы Егору ее триста баксов в месяц.

Но ведь не разорится…

Она вздохнула и продолжила свое дело, смахивая влажной тряпкой пыль с дорогой грековской мебели: купить купил, а ухаживать не очень-то торопился. Тетку бы нанял, чем в грязи потихоньку утопать.

«Эх, женился бы Греков на мне – тут такая бы была чистота!» – размечталась Авдеева. Ну да ладно. Она ему и так красоту наведет, без загса.

Ленка заглянула в спальню. Машка лежала рядом с братом, обняв ручонками его тоже довольно хиловатую руку. Оба спали.

Это хорошо.

Потому что когда Ленка пришла, здесь был вселенский плач – их мамаша только-только уехала в больницу. Малая ревела в голос, Лешка ее, как мог, успокаивал, но по всему было видно, что ему свой успокоитель нужен.

Ребята Авдеевой сразу понравились, несмотря на то что Лешка на контакт шел неохотно. Впрочем, у парня были на то причины. Его собственная болезнь сильно усложняла жизнь, а тут еще такое с мамой. Взрослый не выдержит, не то что пацан.

Ленка задумалась о том, что мальчишку надо устраивать в школу. И желательно в частную: с его заболеванием жизнь надо вести осторожную и хрупкую – она уже получила подробные разъяснения на этот счет.

Женька даже привезла с собой крошечный холодильник, наполненный пакетами с ее же собственной донорской кровью. Вообще-то Лешке доставали специальный препарат, фактор свертываемости крови – доставал хорошо известный Авдеевой Сеня Гольц, у которого связи простирались повсеместно. А тут случился перерыв, и Женька подстраховывала сына собственной кровью в прямом смысле этого слова.

Ленка уже поняла, в чем здесь крылась подлянка. У мальчика с рождения отсутствовал, точнее, был существенно ниже нормы, фактор свертываемости крови. Их, этих факторов, вообще-то у людей несколько; у Лешки был сильно понижен фактор номер восемь, отчего ему давным-давно поставили диагноз «гемофилия А».

Лечение – предельно простое: нужно просто добавить недостающее, то есть ввести в вену этот самый фактор номер восемь (правда, правильнее писать его римскими цифрами – Ленка уже даже бумаги Лешкины медицинские посмотрела, чувствовала груз ответственности).

Есть фактор в крови – нет гемофилии. Нет фактора – любой порез или, скажем, удаление кариозного зуба может стать смертельным – кровь-то не сворачивается!

У Лешки гемофилия была средней степени. Это означало, что опасны были не только порезы и хирургические операции: кровоизлияния могли происходить и спонтанно, вызывая страшные боли и – если не принимать мер – приводя к потере суставов, «разъедаемых» излившейся в них кровью. А дальше – инвалидность и смерть.

В общем, отвратительная была у Лешки болезнь, если лишить его импортных препаратов (отечественными тоже можно было экстренно остановить кровотечение, но рискуя попутно заразить парня гепатитом, а то и СПИДом, – наши еще не делали подобных, гарантированно свободных от вирусов).

Все это Женька объяснила Авдеевой еще вчера, упомянув и про резерв в переносном холодильничке – прибор, похоже, обошелся мамаше недешево, зато выдавал требуемые минус сорок по Цельсию. А кровь свою собственную Женька использовала именно для того, чтоб уберечь мальца от возможного заражения. «А раком она его не сможет заразить?» – промелькнула в Ленкиной голове страшная мысль. Сама же Авдеева ее и отбросила: нечего себя заранее стращать, тем более что резерв вообще-то не предназначался для использования: Гольц вот-вот должен был привезти следующую партию фирменного препарата, давно заказанную Грековым.

Вчера они с Женькой долго трепались по телефону. Авдеева к бывшей грековской жене абсолютно не чувствовала ревности, не то что к Валентине. И Женька тоже разоткровенничалась. Сказала, что если выживет, непременно разбогатеет. Ей это действительно надо: ведь дорогущие западные препараты (одна инъекция – сто пятьдесят долларов) при постоянном введении могут обеспечить ее сыну обычную, нормальную жизнь. Чтоб не боялся споткнуться или ножиком карандаш чинить. Но денег надо много: укола надолго не хватает.

Так что цель благая, Ленка и сама бы ради такой цели не отказалась разбогатеть.

Она снова заглянула в комнату. Машка еще спала, а Леша сразу повернул голову на звук.

– Леш, как дела? – тихонько спросила Авдеева.

Мальчик улыбнулся, и на сердце у Ленки затеплело.

– Ничего, – тоже шепотом ответил он.

– Пойдем чай пить?

– Пойдем. – Лешка осторожно, чтобы не разбудить сестренку, высвободил руку, и они направились в кухню.

– Ты учиться-то собираешься? – спросила Ленка, присев за стол рядом с мальчиком. Тот не спеша пил сладкий чай, заедая нестандартным бутербродом, сварганенным Авдеевой из разрезанного вдоль и пополам сладкого бублика, сливочного масла и костромского сыра.

– А я учусь, – проглотив, ответил Лешка.

– Там, у себя?

– Ага. – Понимая, куда она клонит, Лешка предмета разговора не одобрял.

– Леш, непонятно ведь, сколько маме лечиться.

– Она мне обещала, что не умрет, – буркнул он.

– Когда обещала? – невпопад спросила Ленка и сама же себя укорила за вопрос.

– Позавчера. Вы не верите? – подозрительно спросил он Авдееву.

– Верю, конечно, Лешечек, – серьезно ответила Ленка. – Вот только лечение может оказаться не таким быстрым.

– Я не хочу в новую школу, – тихо сказал Лешка и опустил голову. Его глаза заблестели, и Ленка прекрасно понимала почему.

– Знаешь что, дорогой, – посуровела Авдеева. – Ты стесняешься своей болезни, это скверно.

– Ненавижу, когда меня жалеют, – поджал губы мальчишка, стараясь не зареветь. – То не тронь, сюда не ходи…

– Это ты брось. Ты сам обязан быть осторожным. Ты же не хочешь сделать свою маму несчастной?

Такой поворот темы озадачил мальчика.

– Не хочу.

– Ну вот! Значит, конечно, нужно предупредить ребят, чтоб тебя не толкали и не задевали.

– Я больше не хочу быть фарфоровой вазой!

– Какой вазой? – не поняла Ленка.

– Учительница сказала, – не выдержав, уже в открытую плакал Лешка, – чтоб со мной, как с вазой фарфоровой. Меня потом дразнили.

– Лешечек, – Авдеева потрепала парнишку за вихры, – дураки тебя дразнили. Это же не навсегда. Мама ведь рассказывала тебе про новые лекарства?

– Рассказывала, – сказал он, вытирая глаза, – все-таки Женькин сын был сильным мальчиком. – Только у нас таких денег нет.

– Вот ты и заработаешь, – подытожила Ленка. – Но тебе для этого надо в детстве не помереть, понял?

– Понял. – Лешка уже улыбался – Авдеева ему явно нравилась, и ее разговоры вовсе не походили на обычные нотации.

– А потом, пока мама болеет, Машка будет только на тебя опираться, – серьезно добавила Ленка.

– Похоже, больше не на кого, – сопнул носом мальчишка, сразу как-то повзрослев.

– Ты не обижайся на отца, – спокойно сказала Авдеева. – Ему просто надо привыкнуть к ситуации.

– Постараюсь, – уже тоже спокойно ответил мальчик.

Когда Машка проснулась, Ленкина помощь действительно не понадобилась: братишка управился со всеми проблемами сам, вызвав искреннее уважение Авдеевой. Единственное, что ей не понравилось, – это когда он с ребенком на руках ходил по скользкому, забрызганному водой кафельному полу ванной. Авдеева и представить себе боялась, что будет, если Лешка, не дай бог, споткнется. Но ведь и из жизни его не выключишь?

Тем более что Машка в отличие от брата Ленку вообще не воспринимала, даже на руки не пошла. Подобрела, лишь когда та приступила к кормлению детеныша. Авдеева даже усмехнулась: путь к сердцу лежит через желудок не только у мужчин.

Впрочем, ей и самой было в кайф смотреть, как Машка открывала свой маленький ротик с яркими, четко очерченными природой губками и ела приготовленную Авдеевой рисовую кашу. Маленький ротик, маленькие губки – а через пять минут тарелочка была уже пустой.

– На здоровье, – сказала Авдеева сразу повеселевшему маленькому человеку и подхватилась к резко зазвонившему телефону.

Она ожидала услышать голос Женьки, обещавшей сообщить ей о результатах больничного осмотра, но услышала… Валентину.

Авдеева аж зубами скрипнула, так она не любила эту мымру, со всеми ее дипломами, языками и холеной задницей. Ленка, конечно, ее задницы никогда не видела, но почему-то так и представляла себе эту дамочку во всяких там спа и турбосоляриях, в которых богатенькие барышни свои задницы и лелеют.

– Если вы к Грекову, то его еще нет.

– А когда будет?

– Не знаю, – злорадно ответила Ленка, обрадованная возможностью быть невежливой. – Я ему не секретарь.

– А кто вы ему? – очень даже вежливо поинтересовалась Валентина, прекрасно, впрочем, поняв, с кем разговаривает.

– Я ему подруга, – перешла на ее тон Авдеева.

– Понятно, – усмехнулась Валентина. Она никогда не была особо ревнивой, но считала, что каждый должен знать свое место. – После свадьбы проведу учет всех подруг. Оставлю только самых нужных.

– Когда я выйду за Грекова, непременно сделаю то же самое, – дала ответный залп Ленка и, оставив за собой последнее слово, положила трубку. Но что-то в груди екнуло: все-таки шансов у этой мымры, трезво глядя на вещи, было побольше.

– Это не мама? – Лешка подошел на звонок из другой комнаты, шагая несимметрично, как старинный арестант, к одной ноге которого тюремщики привязывали ядро. Только здесь роль ядра успешно исполняла Машка, вцепившаяся брату в коленку.

– Не мама, – еще не отойдя от словесного поединка, ответила Авдеева.

– А кто?

– Одна женщина.

– Папина любовница? – поинтересовался мальчик.

– А ты шустрый малый! – рассмеялась Ленка. – Вот у папы и спроси.

А дальше пришел домой только что упомянутый папа. И буквально через пять минут – Женька.

В целях поддержания боевого духа личного состава Егор заказал на дом в ресторане всякие вкусности – прогресс теперь это позволял легко, были бы деньги.

Но веселья так и не получилось: Женька, которой с утра предстояла больница и – в любом случае – тяжелый диагноз, пошла спать пораньше. Правда, держалась она теперь гораздо спокойнее и тверже. «Молодец все-таки Сеня, наверное, хорошего врача нашел», – благодарно подумал Греков.

– Ну я поеду? – спросила Ленка. – Вроде пока не нужна.

– Ты мне всегда нужна, – сделал комплимент Греков. – Хочешь – оставайся, все равно завтра приезжать. – Они с Ленкой договорились как минимум на три дня дежурства, чтоб дать Грекову временной лаг для поиска няньки-гувернантки.

– У меня свой дом есть, – сказала Авдеева.

Это было правдой. У нее действительно был свой дом, точнее, однокомнатная квартирка, доставшаяся от не жившего с ними отца. Авдеева очень гордилась своей квартиркой. Особенно до того, как увидела грековскую.

– Тогда я тебя отвезу, – заявил Егор.

– Не откажусь, – согласилась Ленка, только сейчас понявшая, как умоталась за день. Она ж всю квартиру, как Золушка, разгребла – а Греков этого даже не заметил. Впрочем, что с мужика возьмешь, все они одинаковые.

А ведь не только домашняя работа ее так притомила, вдруг осознала Авдеева. И даже не няньканье с горластой и вечно писающей, какающей либо желающей кушать Машкой. Больше всего напрягало именно постоянное ожидание проблем с Лешечком. Постоянное прислушивание – не упал ли, не ударился ли? Вот ведь точно сказано – «фарфоровая ваза». «Что за чертова жизнь у пацана!» – пожалела она мальчишку, еще вчера бывшего совсем в другой жизни, совсем чужого, а сегодня – уже нет. Уже болит за этого паренька ее, Ленкина, душа.

«Опель Вектра» – машина уютная и по-немецки добротная. И чего только Греков колготится? Она знала, что он уже контракт подписал на новую «Ауди».

– Слушай, чем тебе эта машина не подходит? – спросила она Егора.

– Всем подходит.

– Ну и зачем новую берешь? Она ж стоит немерено.

– Ты Джадда помнишь?

– Помню. Смешной такой. Напился, как наш – мордой в салат. – Джадд был руководителем всех представительств компании во всей Восточной Европе. Ленка видела его на одной из корпоративных вечеринок, куда ее привел Греков во время очередного «развода» с Валентиной. Именно Джадд продвигал Егора по службе, видя в нем самого достойного кадра российского представительства фирмы.

– Вот он и велел.

– Как это можно велеть купить машину?

– Можно, – неохотно ответил Греков. – Даже кредит беспроцентный выдал. – На самом деле ему тоже не нравилась эта жесткая иерархическая структурированность, столь ощущавшаяся в крупной стабильной международной компании. – У них каждой должности соответствует свой автомобиль.

– Именно «Ауди»? – удивилась Авдеева.

«А все же она действительно не понимает некоторых простых вещей, – подумал Греков. – Может, права Валентина, употребляя выраженьица типа «наш круг» и «не наш круг»…» А вслух сказал:

– Нет, конечно. Любая, но того же класса.

– Ясно, – наконец сообразила Ленка. – Секретарша – на «Запорожце», Валентина – на «Фабии», – видела она ее машинку возле грековской работы, даже колеса проколоть захотелось, – а босс – на «Ауди».

– Примерно так, – согласился Греков, тоже чертовски уставший за день и сделавший вид, что про Валентину не заметил.

Тем временем приехали.

Ленкина пятиэтажка одиноко стояла в переулке, потому что ее сестер-современниц уже снесли ретивые инвесторы. И даже сейчас, ночью, могучие грузовики, светя фарами, продолжали вывозить образовавшийся мусор, освобождая строительную площадку.

– Скоро и твою сшибут, – сказал Егор, опустив боковое стекло и прикурив сигарету.

– Скоро, – согласилась Ленка. – Ко мне зайдешь?

Егор об этом после сегодняшнего «напряжного» дня, откровенно говоря, не думал. Но – почему бы нет? Не все же печаль в этой жизни.

– С удовольствием, – согласился он.

Закрыв машину, Греков взял даму под руку, и они пошли пешочком на четвертый этаж.

«Аудюху» новую так не бросишь», – подумал, оглянувшись, Греков. Ему было откровенно жаль продавать еще совсем не выезженную «Вектру». Но положение обязывало.

По лестницам Ленка прошлась легко, Егор – с уже заметной одышкой.

– Вот он, возраст, – смущенно оправдался он.

– Не возраст, а образ жизни, – поправила его Ленка.

Впрочем, еще через десять минут, когда переодевшаяся Авдеева вышла в комнату в специально прикупленном именно для такого случая бордовом пеньюаре, Греков на возраст жаловаться не стал.

Он обнял Ленку, прижал к себе, ощутив даже через одежду все ее приятные округлости. А без одежды эти округлости ощущались даже еще более приятно.

– Какая ж ты ладная, Ленка! – с удовольствием пробормотал он, обнимая девушку и руками, и ногами. Умом понимал, что не фотомодель. Не ухоженная, как Валентина. Но такая призывно-желанная, что опять оказывался Греков в полной растерянности.

Что касается Ленки, то она разговоры в такие моменты никогда не поддерживала. Видать, она так относилась к Грекову, что просто не хотела разбавлять счастливые минуты ничем иным.

А вот Егор все же был более прагматичен. Особенно когда их дыхание начало успокаиваться. Наверное, как и все мужики.

«Что ж мне, разорваться, что ли?» – еще пребывая в легкой приятной усталости, размышлял он, представляя себе обеих своих пассий одновременно. Да еще и с Женькой умудрился, некстати вспомнил Егор их встречу в его квартире. Вот ведь жизнь…

– В ванной не ударься, – на всякий случай предупредила его Ленка. В прошлый раз он вышел из ее крошечного санузла с изрядным синяком на бедре – не поделил пространство со стиральной машиной.

– Постараюсь, – ответил Греков, выползая из расслабленного состояния. – Хотя это будет непросто.

– Зато мой унитаз не заговорит с тобой по-французски, – хохотнула Авдеева.

Она очень бы хотела, чтоб Греков остался на ночь, однако и существующему положению дел была рада. Во-первых, это еще один ее ответ напыщенной Валентине. А во-вторых, лучше иметь не все, чем не иметь ничего.

На прощание все же не удержалась, спросила:

– Греков, скажи, Валентина лучше меня как женщина?

– Н-не знаю, – попытался уйти от ответа застигнутый врасплох Греков. Он как раз уже рубашку застегивал.

– Нет, ты скажи, – настаивала, улыбаясь, Авдеева. – Ну, может, задница у нее шелковистее, без целлюлита. – «Что ж я так привязалась к ее заднице?» – про себя подумала она. – А как в остальном? – И Ленка по-хулигански снова распахнула халат, под которым алым шелком переливался ничего не скрывавший пеньюар.

– Вот черт, – пробормотал Греков, работая с пуговицами в обратном порядке. – Ты меня как бычка за веревочку…

– Значит, я не хуже? – шептала она, даже в темноте все время пытаясь заглянуть ему в глаза. – Значит, не хуже?

– О господи! – простонал Греков, которому в этот момент точно было не до сравнений.

– Миленький ты мой, – прошептала Ленка, быстрыми поцелуями покрывая его щеки. – Я тебя никому не отдам, понял? Ты уж учти это, пожалуйста…

На обратном пути его остановил гаишник. Принюхался, проверил документы, ни к чему не придрался. И даже на прощание пожалел:

– Вид у вас очень усталый. Будьте осторожны на дороге.

– Спасибо, – поблагодарил Греков, не привыкший к ментовской внимательности. А про себя подумал, что не прочь так уставать ежедневно, лишь бы здоровье позволяло. И лишь бы с Женькой все было хорошо, суеверно добавил он.

Последний за день разговор состоялся уже дома. Он состоялся бы и раньше, не забудь Греков свой мобильный на работе.

Звонила Валентина.

– Как дела?

– Нормально.

– Как погода?

– Ты чего, издеваешься? – взвился Греков. – Два часа ночи, какая погода?

– Ну тебя ж дома не было?

– Ну не было, – согласился Егор.

– Лену, наверное, провожал, – констатировала Валентина.

– Она весь день здесь пропахала, – полуобъяснил-полуоправдался Греков.

– Да ладно тебе, Греков, – явно усмехнулась на том конце провода Валентина. – Я ж тебя насквозь вижу: усталый, но довольный.

– Слушай, чего ты хочешь? – перешел в наступление Греков, все же несколько смущенный ее словами.

– Выйти за тебя замуж, – спокойно объяснила собеседница. – Причем твое сегодняшнее прошлое меня не волнует. Только завтрашнее будущее. Вот тогда не погуляешь.

– А как же прошлый разговор? – спросил Егор. – Ты собиралась подумать.

– Я подумала. Сын есть сын.

– А Машка?

– Есть частные интернаты. Денег у нас с тобой хватит на самый лучший. Мальчик будет с ней общаться по выходным.

Егор промолчал.

– Греков, ты думаешь иначе? – спросила Валентина.

– Не знаю, – после паузы наконец ответил он. – Я не думаю иначе. Я просто пока не знаю, что думать.

– Постарайся решить все разумно, – попросила его Валентина и по своей привычке – не прощаясь – повесила трубку.

10

И все-таки Греков переоценивал свое хладнокровие.

Уже полчаса прошло, а как вспомнит ее, открывающую дверь туда, так глаза заматывает мутная пелена.

Хотя, казалось бы, чего он не знал за пять минут до прощания?

Когда только выехали в ту сторону – Греков настоял, Женька категорически не хотела, – ничего такого с ним не происходило. Весело не было, но и трагизма не ощущал.

Ну, едут в больницу. Да, особо нервных ее название слегка корежит. Но он не из таких. И Женька пока что черную метку не получала. Сама сказала: пятьдесят на пятьдесят.

К тому же он вычитал, что каждая десятая женщина после тридцати пяти страдает раком груди. А умирают совсем немногие. Так почему же Женька должна оказаться в неудачниках? Тем более что Греков уже принял для себя решение денег не жалеть и даже немного этим решением гордился.

Нет, все было не так плохо. Они ехали и шутили с Женькой. Она подкалывала, что нарушает его амурные планы (хотя не очень-то и нарушала, с некоторым смущением отметил Греков). Он укорял ее в том, что она его в свое время недооценила, а вот если б дооценила, то не двоих бы имела, а, быть может, четверых, так ведь и сейчас можно кое-что исправить.

И в знак серьезности намерений весело похлопывал ее повыше обтянутой черным нейлоном круглой коленки.

Она старательно похохатывала, причем он вначале даже не понял, насколько ей тошно. Зато когда понял, стало ясно, почему она отказывалась от его сопровождения. Тогда не нужно было бы веселиться, на что, похоже, уходила изрядная доля ее душевных сил.

Остаток дороги проехали молча. Но все равно он трагизма не ощущал, сбрасывая ее настроение на женскую лабильную психику.

Трагизм он ощутил возле крыльца больничной проходной. Женька вышла одна, сказав что-то типа: «Ну, Грека, не поминай лихом!» Он хотел вылезти за ней, но она только головой мотнула – не надо. И быстро пошла к ступеням – стройненькая, спинку держа прямо, в своей красивой рыжей шубке-разлетайке.

Дверь открыла и уже в дверях обернулась. Греков помахал ей рукой в открытое окно «Вектры». Она ответила и скрылась в домике.

Женьки уже не было видно, а его вдруг пробило. Господи, может, он с ней – вот так, между делом, насовсем распрощался? Аж горло сдавило, до того стало обидно за нее. И за себя, наверное. Если Женьки не станет, его тоже коснется. И даже не о «детской обузе» сейчас думал Егор, а о том, что когда уходят близкие, то немножко уходишь и сам. Не зря же сказал один умный человек – колокол звонит по тебе.

Потом он увидел ее снова. Она вышла из проходной с той стороны и пошла по дорожке, обсаженной высокими заснеженными деревьями.

Греков долго на нее смотрел, но Женька так ни разу и не обернулась. Она уже была там, в своем нынешнем мире.

У Грекова снова затуманились глаза, и, не в силах переносить эти ощущения, он включил мотор и вырулил на дорогу.

В дороге стало легче. Во-первых, езда требовала внимания. Во-вторых, мысли переключились на проблемы, которых было более чем достаточно.

Начиная с того, что у Лешки давно кончился западный препарат «Hemofil-F», а всемогущий Сеня Гольц что-то тянет с новой порцией.

Греков все объяснил Авдеевой, она сейчас должна с пацана глаз не спускать, но по-любому было неспокойно.

А еще сына надо устраивать в школу – Ленка вчера десять раз об этом сказала, и она, конечно, права.

А еще надо что-то решать с Машкой. Никаких отцовских чувств Греков к ней не испытывал. Но хорошо помнил слова Лешки, а главное – выражение его лица.

А еще на работе предновогодний завал, и сегодня – максимально некстати – в офис прикатит Джадд.

В общем, остается только еще раз повторить: вот тебе, Греков, и Новый год.

На работу подъехал к одиннадцати. Но уже до этого звонила Мария Васильевна – Джадд давно прибыл и гневается.

Хрен с ним, с Джаддом. Еще вчера его бы это расстроило, а сегодня – хрен с ним.

У дверей встретила Валентина, пытливо глянула ему в глаза и сделала то, что раньше не делала никогда. Сказала тихо:

– Держись, Егор Юрьевич. – И по руке погладила.

И опять затуманился взор Грекова. Господи, что ж он за неврастеник такой!

Специально не пошел сразу в кабинет, где уже ждал Джадд. Пошел к Гольцу.

– Сеня, что с нашим гемофилом? – спросил он, поздоровавшись.

Лицо Сени выразило крайнюю степень расстройства. Он и в самом деле был донельзя расстроен.

– Полная жопа, Егор Юрьевич! – объяснил он ситуацию, и Греков сразу понял, что препарат будет не скоро. Велик и могуч русский язык.

– Его уже купили, забросили в DHL, но сопроводиловку приложили от другого заказа. Так что препарат уехал куда-то в Африку, – скороговорочкой винился не в своей вине Сеня. – Можно отказаться от заказа, нам вернут деньги.

– И что мы будем с ними делать? – печально спросил Греков. – Лешка теперь как на вулкане проживает.

– Понимаю, – покаянно вздохнул Гольц. Он был менее всего виноват в случившемся, но чувствовал себя хреново.

– А в России его можно достать? – спросил Греков. – Пусть хоть в пять раз дороже.

– Н-не знаю, – задумался Сеня. – Когда я только начал этим заниматься, его в России точно не было. Сейчас не знаю. Попробую узнать.

– Попробуй, пожалуйста, – попросил Егор и пошел на расправу к Джадду.

Джадд, естественно, встретил неласково. Надулся и сурово бурчал сквозь рыже-пегие усы: красные щеки ходили в такт выпуклому пивному животу. Егор и так в инглише несвободно, а тут еще такое бурчание – половину из сказанного не разбирал Греков.

Но и оставшейся хватало, чтобы понять: шеф недоволен.

Еще вчера Егор бы точно испереживался. А сейчас смотрит на ирландца и думает: а не пойти ли тебе… Благо адресов подходящих достаточно – и в самом деле, великий и могучий.

– Да что такое происходит? – наконец вызверился иностранный начальник. – Ты на работе или где?

За точность перевода Греков не поручился бы, но смысл гарантировал.

Почему-то это замечание особенно подействовало на Грекова, и он – опять-таки неожиданно для себя – объяснил господину Джадду все, что в данный момент думал о работе, о компании и лично о мистере Джадде.

Как выяснилось, Греков знал немало специфических английских слов, и этот язык тоже при ближайшем рассмотрении оказался достаточно могучим.

Ошарашенный Джадд пошел пятнами и вперевалочку выбежал из кабинета. В раскрытую дверь Греков видел, как его буквально за рукав перехватила Мария Васильевна, но Егора это уже не интересовало. Хотя умом точно понимал: сделал большую глупость. И эта работа, и деньги, которые за нее платят, ему теперь очень даже будут нужны.

Однако и пальцем не шевельнул, чтоб загладить произведенное впечатление.

Некоторое время Греков просто просидел в кресле, то вспоминая, как уходила от него по аллее его Женька, то размышляя про этот гребаный гемофил, без которого Лешке может стать очень несладко.

Про мистера Джадда даже не вспомнил.

Ирландец пришел сам.

Весь виноватый, словно это он матерно послал Грекова, а не наоборот.

– Чего сразу не сказал? – снова забурчал он сквозь усы. Но теперь уже не вызывая Егорова гнева, наоборот даже, Грекова теперь точно охватило раскаяние. Уж Джадд-то наверняка в его бедах виноват не был.

Короче, его босс, просвещенный в деталях уважаемой «Мариэн Василиеффной», был полон решимости врубиться в ситуацию.

Пристыженный Греков нехотя рассказал про заморочку с гемофилом, даже написал название латинскими буквами. Про Женьку рассказывать не стал, но и так было понятно, что решившая бить на жалость секретарша поведала Джадду все его печальные тайны. Тот все понял и, похоже, простил. По крайней мере, не мучил вопросами сбыта краски. А посидев еще пять минут, хлопнул Егора по плечу и велел ему «проваливаться к детям», которым он, Греков, по мнению алчного капиталиста Джадда, в данный момент нужен намного больше, чем зашивающейся в предновогодней толчее компании.

Греков поблагодарил и в самом деле поехал домой: от него, сегодняшнего, толку на работе было немного.

11

Авдеева приехала с самого утра, как договаривались.

Дома все было в порядке, и она, покормив детей и вымыв Машке мордочку после каши, решила заняться Лешкиной школой.

К делу подошла основательно: залезла в Сеть и выписала все специальные и частные средние учебные заведения в радиусе примерно до двадцати минут езды от грековского дома.

Начать решила с английских, хотя в списке еще имелись и специализирующиеся на других языках, и физико-математические, и даже – вот до чего дошли! – экономический лицей с собственным детским садом. Это они что, трехлеток деньги делать учат?

Выписав названия с телефонами, устроилась поудобнее – и в кресле мягком, и с блокнотиком на широком поручне-подставке. А радиотелефоны сегодня вообще к месту не привязывают.

Только начала набирать первый номер из списка – английской спецшколы, – как краем глаза уловила у двери что-то тревожное.

Машинально всмотрелась – и аж мурашки по коже: маленький злобный гном с устрашающими черными глазами-блюдцами и огромным красным ртом шел прямо на нее. Не вмиг поняла, что это не взбешенный тролль, а обычная Машка. И тут же новый мгновенный испуг – что со ртом и глазами?

А еще через секунду облегченный, слегка истерический смешок: девочка просто добралась до ее косметички, употребив все в принципе по назначению, но несколько более обильно, чем обычно принято.

– Я покласилась, – не выговаривая букву «р», сообщила Машка. – Видишь, класиво?

– Вижу, – досмеивалась Ленка, но руки-то еще тряслись. – Ужас, летящий на крыльях ночи. Давай я тебя вымою.

– Давай нет! – Машка явно имела свои представления и о девичьей красе, и о русской грамматике. А когда Авдеева схватила ее в охапку, чтоб тащить в ванную, заверещала так, что из спальни галопом примчался едва проснувшийся Лешечек.

– Лешка! Не так быстро! – крикнула ему Лена, потому что в голову вбилось прочно: «фактора номер восемь» в их доме сейчас нет вообще. А потому ни падать, ни царапаться мальчику нельзя категорически. Лешка страдальчески скривился; «фарфоровая ваза», поняла Авдеева ход его мыслей.

– Привезет отец лекарство – хоть убегайся, – попыталась она перестроить мальца. И Лешка действительно улыбнулся: убегаться – даже при наличии необходимого запаса «гемофила Ф» – взрослые ему никогда ранее не предлагали.

– Видал, что твоя сестра натворила? – спросила она братца, поворачивая к нему вопящую Машку.

– Толково! – восхитился Лешечек. – Может, до папы оставим?

– Думаешь, ему понравится? – усомнилась Авдеева, а сама про себя уже перебирала в памяти другие сумочки и предметы, до которых Машуне лучше не добираться.

В этот момент зазвонил телефон. Греков сказал, что сегодня будет пораньше, Джадд его отпустил.

Авдеева обрадовалась. Грековское появление радовало ее всегда самим фактом, а если он придет днем, то вполне можно будет куда-нибудь полезно сходить. Например, в выбранную для Лешки школу.

Однако домой в этот день Греков попал не скоро.

Уже на выходе подошла Валентина, сказала, что надо поговорить. Оба сели в его «Вектру», поехали.

– Куда направимся? – спросил Егор.

– Думаю, – ответила Валентина и в самом деле задумалась. В грековском доме наверняка была ненавистная ей Авдеева – как бы спокойно ни относилась Валентина к мужским вывертам, а наличие соперницы все равно неприятно. К себе домой уже тоже нельзя – там мамочка приехала, красоту наводит. – Давай, может, в ресторанчике, где тихо?

– Давай, – согласился Егор.

Сошлись на маленьком и уютном японском ресторане, которых в столице развелось немало.

Время обеда еще не настало, и зальчик был пуст.

Выбрали место у окна, за столиком на двоих.

– Ну, что решил? – спросила Валентина, удобно откинувшись на спинку.

– Ничего я не решил, – отмахнулся Егор даже с некоторым раздражением. Он же говорил ей, что ничего не решил.

Валентина достала тонкую сигаретку, прикурила и вдруг, словно вспомнив что-то, загасила ее о черную керамическую пепельницу.

– Ты чего, бросила? – одобрительно спросил Греков.

– Ага, – односложно ответила Валентина.

– А что так? Новая схема? – намекнул Егор на ее любовь ко всяким диетическо-экологическим инновациям.

– Совсем новая, – усмехнулась она. – Я же замуж собралась. А рожать надо с чистым организмом.

«Так…» – подумал Греков. Не то чтобы он не хотел на ней жениться – три дня назад был почти уверен в такой перспективе, – просто сейчас настрой мыслей был совсем иной. Да и Авдеева, в данный момент прикрывающая его тылы, вызывала некое ощущение неудобства.

– А почему не спрашиваешь, за кого? – вновь с усмешечкой спросила дама.

– За кого? – и в самом деле чуть встревожась – от нее же, эмансипированной, что угодно можно ждать! – спросил Егор.

– Не волнуйся, за тебя. За кого же еще? – даже с некоторой печалью подвела итог Валентина. Она сейчас была очень красива своей снежной красотой, и Грекову было приятно, что эта красота предназначена только ему. Но что тогда делать с Авдеевой? Он некстати вспомнил приятный вчерашний вечерок.

Вот черт! И в самом деле проблема. Ну почему он не саудовец какой-нибудь? Женился бы на обеих – и порядок.

– Чего молчишь? – спросила Валентина. – Или я тебя уже не привлекаю?

– Привлекаешь, – честно ответил Егор, почувствовав, что ему уже не хочется кушать японский обед, а хочется совсем другого, столь откровенно предложенного сидящей напротив женщиной.

– Поехали? – улыбнулась она, прекрасно понимая его ощущения.

– А куда? – вдруг вспомнил он.

– Придумаем что-нибудь, – уже вставала она из-за стола, благо даже заказ сделать не успели. – Поехали.

В машине спросила его:

– Какие идеи?

– Не знаю, – честно ответил безыдейный Егор, давно позабывший времена бесквартирья. – Не в подъезд же.

– А как это – в подъезд? – не поняла Валентина.

– Ну, в новых домах высотных по лестнице никто не ходит, – объяснил со знанием дела Греков. – Все на лифтах ездят.

– И прямо на лестнице? – ужаснулась дама. И тут же с новым подозрением посмотрела на Грекова: – А ты-то откуда знаешь?

– Мужики рассказывали, – быстро отбоярился Егор. – Еще можно за город. В лес.

– Только тогда я сверху, – засмеялась Валентина. – Нет уж. Обойдемся без экзотики. – И велела ехать к Курскому вокзалу. Там, это сразу вспомнил и Егор, на подъеме от Яузы всегда стояли продавцы жилья на час. Греков никогда не пользовался их услугами, но все когда-нибудь случается в первый раз.

Арендодателей было действительно немало. Единственно, они почему-то все слегка смахивали на бомжей. Ну да черт с ними, решил Егор, уже получивший вожделенный ключ и адрес за действительно небольшую сумму.

Они подъехали к старому четырехэтажному дому, возможно, помнившему еще первую революцию. Поднялись по скрипучей, пропахшей кошками лестнице – лифта здесь не было изначально.

Открыли не менее скрипучую дверь.

– Да, это не «Шератон», – усмехнулась Валентина, зайдя в крошечную полутемную комнатушку – небольшое окно, затененное к тому же близко стоящим новым высоким домом, явно не справлялось с функцией инсолирования помещения.

Греков подошел к окну и выглянул наружу. Вид на внутридворовую помойку органично дополнял интерьер «шикарного апартамента» – как охарактеризовал сдаваемую квартиру их арендодатель при заключении «договора».

– Греков, я сюда не лягу, – сказала из-за его спины Валентина. Обернувшись, он увидел, что та исследует широкую древнюю незастеленную кровать – белье, аккуратно сложенное, лежало сверху. – Оно мокрое, Греков, – потрогав простынку, с ужасом сказала Валентина.

– Думаешь, лучше на снегу? – задумчиво произнес Егор. Несоответствие антуража лишь окончательно раззадорило его, и Греков приступил к решительным действиям.

Он обнял Валентину сзади, привычно нащупав тугие полные груди.

– Нет, Егор! – поначалу отбивалась она. – Давай еще что-нибудь придумаем! Здесь ужасно. Я на нее не лягу.

– И не ложись, – пробормотал Греков, уже не в силах отвлечься от столь волнующего процесса. – Представь, что мы в подъезде.

– Господи, да ты просто маньяк! – оценила будущего супруга Валентина, уже не сопротивляясь и давая ему добраться до всего, чего он хотел. А еще через секунду и она забыла про неудобства: не зря же сексологи советуют супругам для обновления чувств делать это в нестандартной обстановке.

– Насильник, – засмеялась Валентина после возвращения к обычному мироощущению. – Больше с тобой никуда в одиночку не пойду.

– Предлагаешь «групповуху»? – уточнил Греков.

– Дурак, – увесисто шлепнула его пониже спины девушка. – Вроде в возрасте, а дурак. И даже вымыться здесь негде. И ты маньячище вообще, – перечисляла она недостатки ситуации. Или достоинства?

А Греков чего-то вдруг задумался. И в самом деле маньяк. Позавчера – Женька. Вчера – Авдеева. Сегодня – Валентина. Что-то он раздухарился. Надо останавливаться, ведь и в самом деле – не разорваться.

А с другой стороны, «отмазал» он себя, ну сколько ему еще куролесить? Десять лет? Двадцать? А не дай бог, что-то вмешается в его жизнь еще раньше – разве он застрахован от подобного тому, что случилось с Женькой?

Жизнь коротка, и не надо упрекать себя за то, что используешь ее по максимуму.

В общем, оправдал себя Греков вчистую. Но кошки на душе поскребывали: теперь, когда желание схлынуло, стало немного неудобно перед Авдеевой, сидящей с его детьми (он поймал себя на мысли, что так и подумал, во множественном числе), и почему-то перед Женькой, хотя тут уж точно никаких сексуальных неудобств испытывать вроде бы не должен.

Наверное, это из-за того, что он здоров, а она больна, понял Греков. И вспомнил отца. Отец родил его поздно, успев в юности пройти половину великой войны. Причем рядовым, без ранений и в одном и том же взводе. Рассказывал, что из первого состава его взвода осталось двое – он и их санитар, сам дважды побывавший на госпитальной койке. А у отца – ни царапины, хотя медалей – полная грудь.

Так вот, основной душевной заморочкой отца после войны был стыд. Хотя стыдиться точно было нечего – от пуль не прятался, в атаку ходил.

Но отчего-то страшно переживал это чувство – перед погибшими друзьями и их близкими – за то, что сам остался жив.

Еще через сорок минут они сидели в том же ресторанчике и за тем же столиком, откуда совсем недавно ушли столь поспешно.

Еду принесли быстро, и проголодавшийся Егор с удовольствием ее поглощал.

– А решать придется, – продолжила начатое ранее Валентина.

– А ты сама что думаешь? – спросил Греков, хотя уже знал, что та думает. Он и сам думал так же, но что-то мешало ему согласиться с Валентиной.

– Если честно, то двое детей до свадьбы – это много, – сказала Валентина. – Не обижайся, Греков, но Лешка мне будет полуродной. А девочка – вообще чужая. Причем нам обоим.

«Но только не Лешке», – подумал Греков.

Вслух не сказал ничего.

Настроение опять испортилось. Вспомнил Женьку, которую в этот момент, возможно, готовили к операции или везли на какие-нибудь неприятные – приятных там не бывает – процедуры.

– Давай думай дальше, – не форсируя события, на прощание сказала Валентина.

Она понимала, что человек до всего должен созреть сам. И торопить его в этом деле не стоит.

12

Как ни пыталась Женька сдержать волнение, а оно все равно прорывалось. Впрочем, стыдно ей не было: кто бы не волновался перед оглашением такого приговора? Ведь Воробьев сейчас мог ей «присудить» от почти оправдания до смертного…

Вот почему, найдя его в уже знакомом кабинетике, Грекова так пристально вглядывалась в лицо врача.

И ничего хорошего там не высмотрела. Воробьев был мрачен так, что Женька тихо охнула и односложно спросила:

– Всё?

Вопрос не выражал никакого смысла, но Воробьев понял и сердито ответил:

– С чего вы решили?

– У вас такой вид.

– Какой у меня вид? – почему-то еще больше разозлился доктор, но тут же взял себя в руки. – Ваши дела относительно неплохи, – объявил он свой вердикт.

– Что значит неплохи? – не поверила Женька. – И что такое относительно?

Воробьев внимательно на нее посмотрел, видимо, подбирая слова.

– Говорите, как есть, – попросила Грекова. – Я же вам объяснила: мне нужно точно знать мое время.

– Я и говорю, как есть, – вздохнул доктор. – Самого тяжелого варианта, скорее всего, к счастью, не будет. Нет смысла морочить вам голову степенью дифференцирования клеток, но, по моим ощущениям, речь все же идет о годах. Кстати, шансы на выздоровление тоже есть.

– Значит, в печени не метастаз?

– Это точно покажет только лапароскопия. Но есть мнение, что это может быть и что-то доброкачественное. К тому же локализация опухоли такова, что с ней можно бороться. А опухоль из груди нужно убирать немедленно. Завтра-послезавтра и уберем, когда все анализы соберутся и я подготовлюсь.

– Вместе с грудью? – горько спросила Женька. Теперь, когда жизнь измерялась не месяцами, ей стало ужасно жалко свою грудь.

И тут доктор Воробьев впервые позволил себе улыбнуться.

– Вы слышали что-нибудь о реконструктивной пластической хирургии? – спросил он.

– Морщины убирать? – вяло откликнулась Грекова, уже погруженная в свои печальные мысли.

– Не только, – как-то по-мальчишечьи ухмыльнулся тот и раскрыл перед пациенткой альбом с цветными фотографиями. Она взяла альбом в руки, полистала.

Это был обычный «домашний» альбом с обычными фотками. На каждой из них была снята верхняя половина тела женщин разного возраста. Все изображения были без головы, фото начиналось от шеи, что оставляло у зрителей неприятное чувство.

Хотя какие могут быть зрители у практикующего хирурга-онколога?

Такие же несчастные тетки, которым вскоре предстояло лишиться груди.

И от вида этих фоток у них, безусловно, появлялась надежда. Потому что фото стояли попарно: до и после. И по большому счету особой разницы между ними не было, в чем, собственно, и состоял талант хорошего хирурга. Сохранялась не только форма груди, но даже форма и цвет соска.

– Это все ваши? – осторожно спросила Женька.

– Мои, – с гордостью ответил доктор.

– А… как это удается? Ведь один в один.

– Сначала прикидываем, как скульпторы. Потом микрохирургия помогает. Убираем опухоль, реконструкцию проводим непосредственно в момент первичной операции. Вот только отрезать занимает полчаса, а пришить – вдесятеро дольше, – улыбнулся Воробьев, вновь став похожим на беззаботного студента.

Он, как и в первый день, предложил ей кофе.

Они пили кофе, заедая поломанным пополам творожным сочником, и она чувствовала, как отходит от ее сердца черная страшная угроза. Ведь годы – это совсем немало, если перед этим считала, что остались месяцы. А может, и совсем вылечит ее Воробьев? Если он умеет отрезанное воссоздавать, то почему бы ему ее, Женьку, совсем не вылечить?

В общем, веселее становилось Женьке.

Чего не скажешь про всемогущего доктора Воробьева. Вроде и не торопился, как в прошлый раз, на часы не смотрел. А только все мрачнел и мрачнел.

Грекова даже подумала, что чем-то она его нечаянно обидела.

– Вы не из-за меня такой расстроенный? – в лоб спросила она.

Застигнутый врасплох, Воробьев напрягся. Похоже, ему не хотелось делиться своими проблемами.

– Нет, что вы, – односложно ответил он.

– Но ведь расстроенный, – улыбнулась Женька. – Может, если скажете, будет легче?

– Вы психотерапевт? – всерьез спросил доктор. Даже, как показалось Женьке, с какой-то надеждой.

– Все женщины – психотерапевты, – заметила Грекова. – Так что колитесь. – Теперь она была уверена, что врачу-онкологу тоже хочется получить свою дозу утешений. Наверное, с женой поругался.

– Это личное, – подтвердил ее догадку Воробьев и колоться не стал. Лишь улыбнулся благодарно, как бы оценив ее порыв.

В кабинет зашла вызванная Воробьевым Галя, уже знакомая Женьке по прошлому визиту медсестра. У них тогда сразу установились хорошие отношения – так бывает, что люди мгновенно чувствуют взаимную симпатию.

– Ну, будем лечиться? – сказала она Грековой. Галя уже знала, что диагноз перестал быть фатальным, и имела право так спросить.

– Будем, – вставая, ответила Женька.

А в коридоре спросила:

– Чего доктор сегодня такой смурной? Я даже сначала решила, что из-за меня.

– Нет, – сразу ответила медичка. – Не из-за вас. Из-за вас он, наоборот, радовался. – Но разъяснений по поводу его грусти так и не последовало.

Почему-то Женьку это задело. Она уже не считала, что здесь что-то личное. И может быть, это все-таки ее касается, раз от нее это скрывают?

Галя предположение снова отвергла, и снова как-то вяло.

– Слушай, Галка, – даже остановилась Грекова. – Я же дергаюсь, когда что-то скрывают. Ты же сама понимаешь. Говори, как есть.

– Вообще-то не велено, – сказала та, понизив голос и тоже остановившись.

– Это почему? – требовала разъяснений Женька.

– Чтоб не нарушать моральный климат.

– Он у меня и так нарушен.

– Ладно, – вздохнула Галина, поправив высокий белый колпак. – С Наташкой нашей беда, вот в чем дело. Но ты ее все равно не знаешь.

– Ваша девчонка с саркомой? – ужаснулась Женька. – Которую столько лет лечили?

– Да, – неохотно подтвердила медсестра. – Наши все в шоке. Она нам как родная. Всем кагалом от смерти оттаскивали – у нее ведь даже родственников не было. Детдомовка. И обидно до смерти.

– Почему? – невпопад спросила Грекова.

– Она не должна была рожать, – объяснила Галина. – Это фактор риска. А главное – два года не появлялась на обследования. А должна была раз в квартал. И там такое повырастало… Только я не должна была тебе говорить, слышишь?

– Почему?

– Во-первых, это тебе на нервы может подействовать. А во-вторых, вы с ней будете в одной палате, – перечислила Галина причины, по которым она не должна была рассказывать Женьке то, что уже ей рассказала.

– Ладно, – отмахнулась Грекова. – Ты мне ничего и не рассказывала. Пошли в приемное отделение меня прописывать.

Потом Женькино больничное время полетело с обычной для таких мест парадоксальностью: одновременно неторопливостью и – быстротой, когда вечер сменяет утро так, что и оглянуться не успеваешь.

В приемный покой – оформить документы. Потом – в палату, в которой к моменту ее прихода было пусто, хотя вторая кровать была разобрана – видно, Наташку куда-то таскали по медицинским нуждам.

Потом снова к узисту – сначала посидев в очереди. Потом – на совсем непонятные и, видно, очень дорогие диагностические аппараты.

Кстати, Женьку уже просветили насчет всего этого великолепия: и мраморных полов, и двухместных палат, и компьютерных томографов. Конечно, у всякого благополучия, как, впрочем, и у любой разрухи, имелись и имя, и фамилия.

В данном случае это был доктор. Хирург. Веселый полный мужик, раньше кудрявый, а теперь уже скорее седо-лысый. И последние многие годы – главврач, причем выборный, то есть получивший мандат не только от своего начальства, но и от всего огромного коллектива.

Все годы развала и разорения бывшего советского здравоохранения этот человек строил и усиливал свою больницу, в которой, можно сказать, и жил. Или ради которой жил.

Какими путями он добивался своего, история умалчивает. Хотя, видимо, разными, ибо неприятностей имел достаточно по всем ведомствам. Причем неприятностей серьезных – он ведь не только сам не воровал – это было бы полбеды, – но и не давал воровать высокому начальству. По крайней мере, в своей «вотчине».

В другие больницы можно было впихнуть технику от «нужных» фирм по десятикратной цене и с половинным «откатом» – не зря же должность главврача самого занюханного стационара стоит очень больших денег.

В эту – нет.

Конечно, такая любовь к профессии была порой напрямую опасна. Хотя главврач себя героем никогда не ощущал: просто подобный стиль жизни был для него самого максимально комфортен.

До фатальных проблем дело, к счастью, не дошло: слишком многим сильным мира сего – или их близким – помогли в этих стенах. Так что когда прижимали не по-детски, было кому заступиться.

В итоге и получилась такая вот несоветская больница с хромом, мрамором, суперсовременными операционными и диагностическим оборудованием.

Да, много чего узнала Женька, погуляв по больничным коридорам. И времени на это тоже ушло немало.

Вернулась в палату только после обеда. И, наконец, увидела свою знаменитую соседку.

Та сидела на кровати и уплетала вкуснейший – наверняка не самый полезный для нее – бутерброд: на черном хлебе возлежали густо поперченная селедочка, кусочки белого лука и еще какие-то острые приправы.

– А разве можно? – попробовала остановить эти ужасы Женька. Ей уже рассказали в подробностях про новые локализации Наташкиного рака.

– А мне теперь все можно, – рассмеялась рыжеволосая девица. – И потом, когда «химией» травить начнут, будет точно не до еды.

Глаза у Наташки были красные, но Женька голову могла дать на отсечение, что страха в этих глазах не было.

– Я уже свое отбоялась, – как бы отвечая на незаданный вопрос, спокойно сказала Наташка. – И на жизнь я не в обиде, даже если через месяц – капец.

– Что ж ты такое говоришь? – возмутилась Грекова. – Ты в зеркало на себя погляди.

– Зеркало врет, – сразу теряя веселость, сказала та. – А от «химии» я, может, откажусь.

– Как это откажешься?

– Доживу как здоровый человек.

Женька молчала, не зная, как себя вести.

В дверь палаты постучали.

– Войдите, – сказала Грекова.

Вошел мужчина, совсем еще молодой, с по-юношески розовыми щеками и двух-трехлетним мальчишкой на руках.

Наташка взметнулась с кровати и, как маленькая буря, пролетела к любимым, еще на ходу начав их обоих целовать.

Поднялись такие возня и смех, что Грековой даже страшно стало: ведь сейчас они всё вспомнят!

Но никто, видимо, ничего не вспоминал. Наташка то тискала льнувшего к ней детеныша, то смотрела на мужа, не выпуская его руку из своей. И так на него смотрела, что Женька сама ей предложила:

– Может, я пока погуляю с малышом? Чтоб он больничным воздухом не дышал. – Здесь с выходом в больничный парк было совсем не строго.

– А вам не трудно? – счастливо переспросила Наташка и обняла парня, еще за Грековой дверь не закрылась.

Лучше бы закрылась.

Потому что Женька все-таки успела услышать Наташкин всхлип…

13

Егор с утра был в приподнятом настроении.

Неужели и в самом деле удастся встретить этот Новый год без ужасов? Еще вчера Греков бы даже мечтать об этом не решился – чтоб не сглазить.

А сегодня, похоже, можно. По крайней мере – мечтать.

Женькины шансы резко выросли – это раз. Пожалуй, даже не просто выросли – ситуация коренным образом поменялась.

Позавчера ей сделали лапароскопию. Проще говоря, заглянули в живот. О результатах Грекову рассказывал ее лечащий врач, Воробьев. Он для Женьки теперь – вместо бога, что начинает вызывать у Грекова чувство, слегка напоминающее ревность.

Ну да бог с ним, сам себя остановил Греков. Пусть хоть целуются там в палатах.

Или нет, это все-таки раздражает. Пусть не целуются. Хотя, если честно, какая может быть у него ревность к Женьке, в то время как он сам сразу с двумя не может определиться?

Вот ведь жизнь!

Так вот что рассказал Воробьев. В Женькиной красивой груди – действительно рак. Не самый опасный, но совсем безопасных злокачественных опухолей не существует. Потому они и называются – злокачественные. Их главное качество – зло.

А вот в печени оказалась ангиома. Даже пункцию не стали брать, хотя в зонде, который вводили в прокол, имелось все: и видеокамера с большим разрешением, и подсветка, и устройство для отщипывания проб.

Но ничего отщипывать не стали. Потому что у ангиомы такой специфический внешний вид, что в дополнительных анализах смысла нет.

Слово-то какое приятное, поласкал его на языке Греков, «ангиома».

Метастазов не дает. Растет себе потихоньку – и все. Убить Женьку она точно не сможет. Если надоест – ее просто уберут безо всяких особенных последствий для печени.

А это значит, что Женькин рак разом переехал из отвратительной четвертой стадии во вполне терпимую вторую. А может даже, в первую: размер первичной опухоли – два сантиметра – позволял отнести ее и туда, и сюда. Так что пусть лучше живет в первой.

Егор лично проверил соображения Воробьева. Заглянул на соответствующие сайты, легко, по старой памяти, сломав детские для его квалификации барьеры (их выстроили специально для пациентов, врачей пускали по паролю).

Медстатистика оказалась очень приличной, данные квалифицированно рандомизированы, и оценка результатов показалась математически подкованному Грекову вполне обоснованной. Действительно, нынешнее состояние сулило Женьке семьдесят процентов шансов на излечение, а при дополнительной химио– и гормонотерапии – и все восемьдесят.

А это вам уже не фифти-фифти!

«Ладно, не сглазить бы», – снова остановил себя Греков.

Но и остальные раздумья были вполне симпатичны.

Ленка – какая все-таки молодец! – взяла свой кровный отпуск и согласилась просидеть его с грековскими детьми. От денежной компенсации, предложенной Егором, отказалась наотрез. Еще и обиделась.

«Надо будет подарок какой-нибудь достойный купить, – решил Греков и черканул в фирменном ежедневнике соответствующую запись. – Или на ней жениться», – пришло в голову неожиданное продолжение идеи.

Если б Валентины не было – точно бы так и сделал. Но Валентина есть. И эта разрывная ситуация называется «проблема выбора».

Греков попробовал себя поутешать тем, что лучше выбирать из двоих, чем из никого. Но, не ощутив искомого утешения, перешел к дальнейшим, уже однозначно приятным соображениям.

Сегодня утром в компании с Машкой, Лешечком и Ленкой купили девочке велосипед. Весь блестящий, синий с хромом, на трех дутых колесах и удивительно легком ходу. Машка пришла в экстаз еще в магазине. А уж дома просто из него не выходила.

– Теперь я поняла, зачем тебе такая гостиная! – хохотала в лицо Грекову Авдеева, наблюдая, как Лешечек катает на велике Машку.

Та еще не очень умела крутить педали, зато молниеносно овладела искусством гудеть в гудок и собственным ртом изображать звук отсутствующего мотора.

На светло-желтом лакированном полу гостиной оставались подозрительные черные следы, и в другое время Грекову это было бы неприятно.

Но сейчас он сам кайфовал, глядя на счастливые глаза Машки и веселое лицо сына. Греков был в таком настроении, пожалуй, впервые за все то время, что Женька снова ворвалась в его жизнь. Да и Лешка, возясь с сестрой, тоже был почти счастлив.

А дня три назад Греков застал его в спальне совсем другим – даже не плачущим, а тихо поскуливающим. Дождался, пока Машка уснет, и дал себе волю.

Греков из-за двери смотрел на него и не знал, что делать. Подойти, по голове погладить – фальшиво как-то. Сказать что-то утешающее – на тот момент не было еще ничего особо утешающего.

Вот и стоял просто у входа и смотрел на сына. Пока тот не заметил отца. И не замолчал, что-то быстро спрятав под подушку.

Греков подошел, достал. Наверное, неправильно сделал. Влез в его «прайвеси», как говорят американцы.

На фото, как и следовало ожидать, улыбалась Женька. Веселая и бесшабашная.

Покачал головой Егор, отдал фотку и вышел из комнаты, так и не придумав, что сказать. Отметил только про себя, что при сестренке сын всегда в форме. А в одиночку бывает вот и так.

Значит, действительно вырос.

Еще одна новость – Сеня Гольц отличился. Под занавес года подписал договор с городскими чиновниками на поставку чертовой уймы краски – двадцать процентов всего прошлогоднего объема. По очень даже разумной цене, хоть и выиграли тендер: видно, раньше там тендерились только свои.

Греков, когда узнал о Сенином триумфе, аж зажмурился: это ж какого размера взятки придется давать за такие объемы? В их-то «белой» фирме, где неучтенный «нал» и так на вес золота.

Но Сеня с видом профессионального факира сообщил, что никаких сумм «откатывать» не придется. Потому он и в тендер полез, узнав по своим каналам, что прежнего менеджера по закупкам – и его начальника-подельника заодно – трясут соответствующие органы, а новые, пока шум не уляжется, всего боятся.

Откуда уж он добыл эту инфу – одному богу известно, у Сени кругом связи, – но дело оказалось действительно стоящим. Особо было приятно, что раньше эти краски поставлял городу пресловутый «Суперколор». Он и сейчас вылез на тендер, поставив обычные полуграбительские цены. Но если раньше конкурентов отшивали всякими нерыночными способами, то теперь сам «Суперколор» остался не у дел. После такого поворота событий его тендерной заявкой можно было делать что угодно, только не тендер выигрывать.

Нет, определенно все хорошо складывается. И Сеню обязательно надо тащить на должность коммерческого директора, пользуясь благорасположением Джадда, окончательно решил Греков.

И тут звякнул синий телефон без цифр – по нему соединяла только Мария Васильевна и только с VIP-персонами.

Из трубки донесся жеваный голосок мистера Джадда.

Легок на помине.

Мистер Джадд был краток, объяснив, что искомый препарат – «гемофил Ф» – уже прибыл в Шереметьево с мистером Хокингом, старым другом мистера Джадда, очень кстати прилетевшим в Москву по каким-то своим надобностям.

Грековский босс продиктовал подчиненному номер мобильного телефона мистера Хокинга, сообщив, что основной груз с «Фактором номер восемь» придет через две недели: на аптечном складе его маленького ирландского городка – в котором, как выяснилось, проживал лишь один больной гемофилией, – в наличии больше не было.

Греков заикнулся было о деньгах, но в ответ услышал лишь веселое характерное ржание вперемежку с английским матом. Из прочих немногих слов Егор понял, что это подарок его сыну от мистера Джадда и от его старухи, которая возглавляет благотворительность их городка – и, кстати, еще вполне ничего, особенно когда выпьет, – и которая как раз эту посылочку в таком хорошем темпе и сорганизовала.

Грекову оставалось только смущенно поблагодарить недавно им же обруганного босса. Трубку Егор положил почти счастливый – он вдруг понял, как чудовищно устал бояться за Лешку. Когда тот жил с Женькой вдалеке, не на глазах, этого чувства не было.

А чувство-то препоганое. Все равно что постоянно видеть на коленях у своего ребенка кобру, не мочь ее прогнать и при этом не иметь противоядия.

Теперь у него такое противоядие есть.

14

Солнечный луч коснулся лица, и спавшая у окна двухместной палаты Грекова проснулась.

Уже почти неделю она здесь, в этой больнице, и в самом деле похожей на дворец. «Еще бы население поменять, – усмехнулась про себя Женька. – Чтоб не стонало по ночам, не мучилось от болей и еще больше – от страха перед будущим. Вообще бы цены не было этому месту».

Днем, после обеда, она покидала свое комфортабельное жилище, надевала припрятанную, не сданную кастелянше шубу – здесь, с учетом тяжести диагнозов, не слишком злобствовали с режимом – и уходила в больничный парк, который более походил на лес. Даже белку своими глазами видела. А ведь сначала не поверила, когда другие больные ей об этом рассказывали.

Она, пожалуй, единственная – из тех, кого вместе с ней положили, – которую пока не прооперировали, не облучили или не накачали «химией»: в этой больнице ценят «койко-время», просто так не поваляешься.

Но у нее особый случай. Ей еще лапароскопию делали – а это под общим наркозом. И бесчисленно просвечивали на хитрых, компьютеризованных по уши рентген-аппаратах – искали метастазы.

В итоге пришли к выводу, что, кроме рака молочной железы («Всего-то ничего», – опять ухмыльнулась Грекова), у нее больше проблем нет.

И вот на сегодня назначена операция, которую Женька и ждет, и боится. Она уже даже будущую грудь свою видела – в объемной 3D-проекции – на мониторе компьютера. Физически же ее создадут тонкие, сильные и чуткие пальцы доктора Воробьева. Не из ничего, конечно, а из сохраненной в результате щадящей операции верхней мышцы и кусков собственного Женькиного тела, взятых из других, не тронутых болезнью мест. Ну и силикон, возможно, пойдет в ход. В другое время Грекова бы сдохла, а не стала бы вставлять себе в грудь пластмассу, но здесь случай особый.

Рядом застонала и завозилась Наташка.

Это вторая пациентка, с которой медики целую неделю ничего не делали.

Она, как и обещала, категорически отказалась от химиотерапии, а операцию ей и не предлагали.

Первые дни Наталья жила как в санатории: весело трепалась с персоналом, который знала поголовно, с аппетитом ела в столовой, потом с Грековой еще чай в палате пила. И, конечно, в кайф обнималась с мужем и сыном – те приезжали к ней ежедневно. Грекова по их приезде по-прежнему гуляла по парку с мальчишкой, замечательный оказался пацан, за что получала весело-благодарный взгляд Наташки и смущенно-благодарный – ее такого же молодого мужа.

Дня через три Грекова даже решила, что врачи ошиблись, столь мрачно расписав Наташкино будущее. Ну и что здесь такого? Они и ей поначалу пообещали много нехорошего. И слава богу, обошлось.

Может, и здесь обойдется?

Однако на ее попытки поговорить об этом – она действительно переживала за девчонку – доктор Воробьев только мрачнел и разговор не поддерживал. Высказался лишь однажды – и то потому, что Женька его достала. Его высказывание снова ошарашило Женьку.

Наташкина смерть, по предсказанию доктора Воробьева, была не то что не за горами, она была вообще рядом – вопрос считаных месяцев, а может, недель.

И еще доктор предложил Женьке переехать в другой блок, благо ее уже начали готовить к операции. Чтоб Наташкин близкий уход не подействовал на нее отрицательно.

Женька отказалась: почему-то она решила, что это будет нечестно перед Наташкой. И еще, наверное, потому, что, несмотря на все научные резоны, все-таки не могла поверить врачам – уж слишком цветуще выглядела ее веселая сопалатница.

Хотя в последнее время, пожалуй, менее цветуще, чем раньше, вдруг оценила Грекова. Например, вчера, когда она, как обычно, предложила погулять с ее сыном, женщина отказалась.

Так они и просидели не меньше двух часов: Наташка – на боку, полулежа, на своей кровати, угнездив к теплому животу в байковом халатике мальчонку, а Виктор, ее муж, – на стуле напротив. Просто сидели, абсолютно молча, только за руки держались.

Женька, когда вернулась в палату, не могла и смотреть в сторону Наташки: в голове звучали слова доктора Воробьева.

Но к вечеру Наташка вновь разошлась и даже пошла на празднование дня рождения одной из палатных сестер – она знала тут всех, и все знали ее. Вернулась поздно, на вопрос Грековой, как себя чувствует, ответила, что нормально. А потом, совершенно не к месту, вдруг сказала, что ни о чем не жалеет. Мол, жалко только, что так недолго.

И, как в первый свой день в больнице, услышала Женька сдавленный Наташкин всхлип.

Солнце тем временем совсем разошлось. Надо было вставать, скоро завтрак.

– Наташ, ты как себя чувствуешь? – спросила соседку Грекова.

Наташка не ответила.

– Наталья! – погромче позвала ее Женька. И, уже понимая, в чем дело, прыжком сбросила себя с кровати.

Нет, Наташка была жива. Если можно было назвать жизнью ее нынешнее состояние. Она была без сознания, тяжело дышала, время от времени тихо постанывала. Такое ощущение, что плохо было уже не ей, а остаткам ее бренной оболочки.

На Женькин зов прибежала сначала палатная медсестра, потом – Воробьев. А потом палата стала как проходной двор: все время кто-то в белом заходил и кто-то в белом выходил. Надолго не задерживался ни один.

Правда, Воробьев заходил уже раза четыре. Женька его сначала не трогала – он и так чуть не плакал, – потом не выдержала, спросила: почему никто ничего не предпринимает? Неужели нельзя облегчить хотя бы ее страдания – Наташка стонала все чаще и протяжнее, по-прежнему не приходя в себя.

– Все, что можно, уже предпринято, – сухо ответил хирург. И, смягчая ответ, взял Женьку за руку: – Давайте вас все-таки отсюда переведем.

– Я останусь, – сказала Женька. Странно, но Воробьев настаивать не стал.

К обеду дыхание умирающей – а это уже понимали все, даже Грекова – стало отрывистым и спутанным, глаза время от времени закатывались кверху, она по-прежнему никого не узнавала и в себя не приходила. Между губ справа появилась тоненькая струйка темной крови. Ее вытирали салфеткой, но через несколько минут она вытекала снова.

Женьку никто не гнал, Грекова оставалась в палате на своей койке, не в силах уйти от умирающего человека.

В час дня пришел Наташкин муж с мальчонкой.

Ребенка перехватили внизу медсестры, а мужа пропустили наверх.

Он стоял в углу палаты, теребя в руках пластиковый пакет с какой-то снедью, – несмотря на Наташкины протесты, он каждый раз с собой что-нибудь приносил.

– Она умирает? – спросил он у вновь зашедшего – уже, наверное, в десятый раз – Воробьева.

– Да, Витя, – ответил доктор. – Она умирает. Может, лучше тебе уйти? Тебя позовут, когда будет надо.

– Ей как-то можно помочь? – снова тихо спросил муж.

– Нет, – односложно ответил доктор.

– А можно, чтобы все ушли? Мы бы остались с ней вдвоем.

Воробьев буквально на секунду задумался.

– Можно, – наконец принял он решение. – Если понадобимся, зови, – показал он рукой на кнопку вызова персонала и вышел из палаты.

Женька поняла, что ей тоже надо уйти: этот парень, женившийся на девчонке без ноги и с таким диагнозом, имел право на подобные просьбы.

Пока она вставала, Наташкин муж сел в изголовье жены, вытер полотенцем кровь с ее губ, взял ее руку в свою.

То ли она его почувствовала, то ли так просто совпало, но Наташка открыла глаза и, как показалось Женьке, совершенно осмысленно посмотрела на мужа. И даже как будто улыбнулась.

Но только на миг. Потому что в следующее мгновение ее тело выгнулось, мутная кровь изо рта выплеснулась на подбородок, а лицо исказилось гримасой боли. И было уже совершенно понятно, что это на секунду искаженное смертной мукой лицо – вовсе не Наташкино. Наташки больше не было – ни в этой комнате, ни в этом мире.

– Она ведь узнала меня? – как заведенный спрашивал Наташкин муж, которого в воробьевском кабинете отпаивали то кофе, то чаем, обильно подливая в чашку коньяк. – Узнала ведь, правда?

– Конечно, узнала, – подтверждали и Воробьев, и медсестры, и тоже пришедшая проститься с Наташкой очень пожилая прихрамывающая еврейка, врач-анестезиолог, готовившая наркоз для всех предыдущих Наташкиных операций. Она же произнесла сначала не понятую присутствующими сентенцию:

– Бог поцеловал…

– Что? – переспросил Воробьев (Женька просто поразилась, как быстро он взял себя в руки: уж она-то знала, насколько задела его Наташкина участь).

– Бог поцеловал, – без выражения повторила та и, устав стоять на отечных ногах, присела на край табуретки. – Когда у нас кто-то вот так умирает – без боли, без лежаний, после счастливой жизни, – говорят: Бог поцеловал.

Почему-то это очень утешило Наташкиного мужа. А может, начал действовать коньяк, принятый на голодный желудок.

Он расслабился и даже глаза прикрыл.

– Положите его где-нибудь, – велел Воробьев медсестрам. – Можно в ординаторской. И за ребенком проследите.

– Не волнуйтесь, Евгений Александрович, – заверили его. – Все сделаем как положено.

Женька уже давно поняла, что этот внешне юный хирург умел держать в руках не только скальпель, но и подчиненных ему людей.

А Воробьев уже обращался к ней:

– Ну, что будем делать?

– А какие есть варианты? – вопросом ответила Женька.

– Либо как запланировано, либо отложим на завтра.

– Это от вас зависит, – сказала Грекова. – Я ж просто засну, а вам работать.

– Я в форме, – спокойно сказал доктор. – Думаю, в шесть часов уложимся.

– А потом? – зачем-то спросила Женька.

– А потом нажрусь, как сволочь, – все так же спокойно ответил Воробьев. – А что я еще могу сделать? – добавил он, по-детски беспомощно разведя руками.

15

День, начавшийся столь радостно для Грекова, столь печально – для Наташки и столь судьбоносно – для Женьки, для Авдеевой начался никак. То есть самым обычным образом.

Вымыть попу Машке – она уже давно доверяла Ленке этот интимный процесс, хотя сначала особо приближенными были лишь мама и старший брат. Сварить овсяную кашу с фруктами ей же и Лешечку – тоже, кстати, поначалу кочевряжились. Постирать их мелкие тряпки, а заодно и Егоровы. Убрать, хотя бы сверху, немереные грековские квадратные метры – все это занимало уйму времени и сил.

Ленка торопилась, потому что именно на сегодня было назначено собеседование в одной из отобранных ею для Лешечка спецшкол. Правда, Женька по телефону сказала, что, как только оправится от операции, заберет детей обратно, на Урал. Но Авдеева считала, что ее сегодняшние заботы лишними не будут.

Во-первых, – не дай бог, конечно, – операции заканчиваются по-всякому. А во-вторых, ее не оставляла надежда, что Женька холодным своим разумом поймет и согласится с тем, что мальчику с его болезнью лучше жить в Москве. А для будущей карьеры лучше учиться в московской школе.

На самом деле Ленка прекрасно понимала, что просто ищет причины не расставаться с мальчишкой, к которому успела душевно привязаться. Не меньше она привязалась и к Машке, но здравым умом четко понимала, что уж ее-то поправившая здоровье мамаша точно отцу – тем более неродному – не отдаст.

Так, может, хоть с Лешечком получится?

Она крутилась по дому, Машка каталась по гостиной на любимом средстве транспорта, причем уже самостоятельно: научилась-таки сама крутить педали. А Лешка то и дело смотрел наверх.

С одной стороны, ему было скучновато. С другой – очень хотелось провернуть одно небольшое дельце, но вот предупреждать о своем желании никого не стоило. Иначе грозил полный облом – Ленка, по сто раз в день требовавшая от него осторожности, никогда бы не разрешила ему залезть на стремянку.

А дело было вот в чем. Грековская главная комната – на самом деле целый зал – была украшена (и освещалась) замечательно красивой люстрой, увенчанной целым хороводом небольших, но очень ярких галогеновых лампочек.

И, как водится, добрая половина из них уже давно сгорела. Нельзя сказать, чтобы обитатели квартиры сидели впотьмах, но мертвые лампы ощутимо портили внешнее благолепие шикарной квартиры Егора Юрьевича.

И хотя Ленка ни в малой степени не чувствовала эту квартиру своей, ей, как нормальному домовитому человеку, было неприятно наблюдать столь вопиющее неуважение к домашней красоте. Смог приобрести – смоги и ухаживать.

Она пилила Грекова регулярно, в результате чего однажды он привез лампочки, а два дня назад – большую раскладную стремянку. Но десяти минут, чтоб сменить лампы, так и не нашел. Авдеева же не хотела выполнять мужскую работу из принципа.

Вот эта ситуация и заинтересовала юного Грекова. Ему очень хотелось произвести полезную работенку, чтобы снискать благодарность от уважаемой им Ленки и почет от отца, по отношению к которому Лешечек испытывал неоднозначные чувства, особенно в начале своей московской жизни.

И удобный момент скоро представился. Точнее, умный мальчик подготовил его сам, тщательно припрятав все три трубки радиотелефона в спальне.

Когда Греков позвонил – сообщить, что гемофил уже в аэропорту, и даже номер и фамилию ирландца продиктовал, чтобы Ленка в случае чего не удивилась звонку, – Авдеева не меньше минуты искала аппарат, а найдя и переговорив с Егором, уже из спальни и звонила: ей нужно было подтвердить встречу в спецшколе.

Лешка воспользовался моментом, отодвинул от центра комнаты сестренку вместе с велосипедом и быстро раздвинул стремянку.

Он успел сменить уже больше половины ламп – мальчишка и в самом деле был толковый, – когда Машка на полном ходу врезалась в лестницу.

Патентованная стремянка – а Греков покупал только дорогие вещи – устояла на своих раздвинутых ногах. А вот Лешечек не удержался на обрезиненных ступеньках и слетел вниз.

При падении одна из лампочек разбилась, оставив маленькую царапину на его левой руке.

Гораздо хуже было другое: падая, он ударился лицом об руль Машкиного велосипеда, разбил себе нижнюю губу и напрочь выбил два нижних передних зуба.

Случилось то, чем его всегда так пугали.

Кстати, случилось не в первый раз. Тот порез – еще в первом классе – был даже глубже, и кровь текла куда хлеще. Но многократно предупрежденные учителя в минуту доставили его в больницу, одновременно позвонили маме, а при маме всегда был гемофил.

Сердце мальчонки похолодело. Но он не заплакал и даже не стал звать Авдееву. Потому что еще больше боялся, чтоб осколки лампочки не поранили маленькую Машку, категорически не признававшую никакой домашней обуви и топавшую повсюду в одних тонких колготках.

Поэтому, несмотря на боль, он встал, совершенно молча поднял за подмышки сестру и уже с ней на руках отправился к Авдеевой.

Вот она-то испугалась по полной программе! С плачем и причитаниями потащила его в ванную, попыталась остановить кровь традиционными методами.

Куда там! Для гемофилии традиционные методы точно были непригодны.

Понимая, что счет пошел на минуты, Авдеева попыталась взять себя в руки. Вызвать «Скорую»? Она знает, с какой скоростью приезжает на вызовы «Скорая». Тем более – по московским пробкам.

Значит, врач должен приехать к ней сам, причем со специфическими лекарствами.

Итак, ей нужен врач и препарат «гемофил Ф», который уже находился в Москве. Точнее, почти в Москве, ибо Шереметьево – это еще не совсем Москва.

– Лен, я умру? – почти спокойно спросил Лешечек.

– Ты что, спятил? Ты что говоришь такое? Дурак! – от испуга и бессилия разоралась Авдеева.

Нет, она не могла себе позволить опустить руки.

Заставив Лешечка прижимать к губам мокрое холодное полотенце, она бросилась звонить Грекову. Тот оказался вне зоны связи.

Судорожно пролистав телефонную книжку, она нашла только одно знакомое имя – ненавистную ей гладкозадую Валентину.

Хрен с ней, лишь бы Лешечек жил.

Трясущимися пальцами набрала номер.

Валентина ответила сразу.

– Это я, Авдеева, – взяла быка за рога Ленка.

– Какая Авдеева? – бесстрастно поинтересовалась та.

– Соперница твоя. – А как еще представиться, чтобы не потерять ни секунды лишней?

– У меня соперниц нет, – холодно ответила Валентина.

– Плевать! – заорала в телефон Авдеева. – Лешечек выбил зуб – два зуба! – его надо срочно в больницу. Или гемофил срочно привезти.

– Сын Грекова? – испуганно спросила соперница.

– Да! Гемофил в районе Шереметьева, у меня есть сотовый мужика, который его привез.

– Ты в грековской квартире?

– Да. Где ж еще? – Ленкино терпение кончалось, она уже сама чуть не плакала.

– Я прямо рядом с вами. Через пять минут выводи парня вниз, повезем в больницу. Греков говорил, что в экстренных случаях даже донорская кровь годится. И посмотри, какие больницы специализированные.

– Я и так знаю: Первая республиканская, Институт гематологии и Измайловская детская.

– Измайлово ближе всего, – уже спокойно сказала Валентина. – И пробок не должно быть.

– Да езжай же ты скорее! – заорала в трубку Ленка.

– А я что делаю? – огрызнулась Валентина. – Вытри мальчику кровь, чтоб он не пугался. А себе – сопли. И иди вниз.

Легко сказать «иди». Тут же еще и Машка. Не бросишь же ее. И как добраться до гемофила? Не зря же Греков и Женька так боялись донорской крови!

И тут ее осенило. Уже спускаясь в лифте – в одной руке Машка, в другой – окровавленный Лешечек, кровь шла быстрее, чем она ее вытирала, – непонятно чем набрала номер Алевтины Матвеевны, крутой женщины-охранницы, с которой уже пару раз перебрасывалась накоротко по телефону.

В лифте приема не было, но как только двери раскрылись, нажала на кнопку вызова.

Алевтина тоже ответила сразу и, несмотря на сумбурность изложения, моментально вникла в проблему.

– Диктуй телефон, детка, – сказала она.

Ленка продиктовала сотовый иностранца.

– Там же пробки на Ленинградке, – с тоской сказала она.

– Плохо ты знаешь бабу Алю, – гордо ответила та. – Это я только мужа хорошего найти не могу, а дело делать умею. Знаешь такую штуку – вертолет? – разговаривала она с Ленкой с явной целью успокоить, а сама, похоже, уже набирала номера, необходимые для, как выражаются в этих кругах, «разруливания ситуации».

К подъезду на полном скаку, не обращая внимания на жестикулирующего охранника, подскочила маленькая бирюзовая «Фабия».

– Быстро сюда! – сквозь опущенные окна скомандовала Валентина. И сама вышла помочь закинуть в машину сопротивлявшуюся Машку.

Еще через минуту «Фабия», включив все световые приборы и беспрестанно сигналя, помчалась на восток столицы.

Лешка бледнел на глазах.

– Лешечек, как ты? – раз в двадцать секунд спрашивала его Ленка, чем еще больше пугала пацана.

– Ну-ка заткнись! – наконец совершенно спокойно сказала ей Валентина. Ленка, неожиданно для себя самой, и вправду заткнулась. Вообще с Валентиной ей стало гораздо легче.

В этот момент у нее в руке зазвонил телефон. Звонила Алевтина Матвеевна.

– Мужика нашли, он остановил такси возле поста ГАИ на въезде в город. Вертолет там сядет. Куда везти лекарство?

– Измайловская детская больница! – заорала Авдеева. – Только быстрее, ладно?

– Ладно, – проворчала Алевтина. – Сейчас разберемся, где там сесть. По-моему, прямо перед ней можно.

В этот момент они подъехали к запруженному трехстороннему перекрестку. Это был типичный московский «джем», когда озверелые водители уже не смотрят на цвет светофора, а упрямо прут вперед, создавая уже точно «бесперспективную» пробку. То есть ее могут «разрулить» только гаишники, у которых, как правило, совсем другие профессиональные интересы – на борьбе с автомобильными пробками денег точно не заработаешь. Это не то что с радарчиком на пустынной улице постоять: и себе хватит, и с шефом поделиться.

– Все. Влипли, – безнадежно прошептала Авдеева. Валентина сверкнула на нее страшным глазом и попыталась пробиться сквозь толпу беспорядочно то ползущих, то стоящих машин. Отвоевала, может, метра четыре, покуда ощутимо не царапнула бок серебристой «Тойоты Камри».

Из представительной «япошки» выскочил взбешенный мужик лет тридцати пяти.

– Что же вы, тетки, делаете? – заорал он, направляясь к водительской дверце «Фабии». – Я машину только вчера из салона пригнал!

– Загляни внутрь, – спокойно сказала, опустив стекла, Валентина. Ошарашенный мужик и в самом деле посмотрел внутрь салона. Увидев окровавленное лицо мальчишки и заплаканное – Авдеевой, сразу присмирел.

– Что тут у вас? – уже сочувственно спросил он.

– Мальчик с гемофилией, – не повышая голоса, ответила Валентина.

– А это что за хрень? – поинтересовался водитель «Камри». Валентина сделала ему знак, чтоб тот нагнулся, и прошептала в ухо:

– Если не доставим его в больницу за двадцать минут – он умрет. Истечет кровью.

– Ох… мать! – охнул мужик. – И что же делать?

– Думай, – холодно ответила Валентина. – Кто из нас мужчина?

За их общением уже следили водители из ближних машин. Двое уже выходили наружу.

Консилиум работал быстро и решение принял единственно верное. Дорогу для «Фабии» расчистили не вперед – это было бы невозможно сделать быстро, – а вбок, к широкому тротуару, огражденному от проезжей части высоченным бордюром. Через бордюр машину перенесли в момент, на руках: десяток мужиков заведомо разных национальностей – даже иностранец затесался, из «Сааба» с дипломатическим номером – сработали не хуже гидравлической платформы.

«Фабия» проехала вдоль перекрестка по тротуару, а миновав пробку, тем же способом опустилась обратно на проезжую часть: не все из помощников с той стороны побежали за машиной, но с этой стороны мгновенно нашлись новые.

– У мальчика какая группа крови? – спросила Валентина, едва они выбрались из пробки.

– О господи! – взметнулась Авдеева. – Я ж кровь Женькину не взяла!

– Какая группа у мальчика? – жестко повторила вопрос Валентина.

– Первая, резус положительный.

– Значит, один литр крови как минимум есть.

– Откуда ты знаешь про мою кровь? – удивилась Авдеева.

– Значит, два литра есть, – так же бесстрастно повторила Валентина.

Более инцидентов на дороге не было, кроме проезда перекрестка на 11-й Парковой на явный красный. Затормозивший с визгом таксист догнал «Фабию» и попытался нецензурно объяснить Валентине, в чем она не права. В ответ услышал такой отборный мат и увидел такие злые глаза, что счел за лучшее закрыть стекло и умчать вдаль.

Ленка по дороге звонила в больницу, и их уже ждали: Лешечка мгновенно переложили на носилки, хоть он и уверял, что спокойно дойдет сам. Наверное, и дошел бы, но лицо его стало таким бледным, что Ленка только плакала и молилась.

Валентина, как волчица, ходила вдоль приемного покоя, поднимала со снега какие-то прутики и с треском их ломала.

Кровь у них брать отказались, сказали, своей достаточно. Валентина было начала качать права, но здесь у нее явно не прошло: сухонькая врачиха просто вызвала охранника.

В нервной тряске они провели долгих два часа – отвлекались только на Машку, причем у Ленки натурально тряслись руки, и потому переодевала девочку Валентина – все ждали вертолет, который так и не появился. Попутно Валентина объяснила Ленке, почему не отвечает Греков: у них сегодня новогодняя пьянка во главе с Джаддом. Сняли какой-то пафосный ресторан в подвале – потому и нет сигнала. Греков сначала идти не хотел, но, когда во всем поперла удача, решил не портить корпоративный дух.

Каждые двадцать минут они приставали к дежурному врачу, чтоб тот информировал их о состоянии мальчика.

Алевтина Матвеевна исчезла со связи напрочь – тоже, наверное, что-нибудь новогоднее, – и Ленка так и не смогла выяснить, что случилось с вертолетом и «гемофилом Ф».

Потом проявился Греков – сам позвонил, поинтересовался, как дела. Ему объяснила Валентина, он тоже примчался в Измайлово.

– А сегодня ведь Женьку оперируют, – вдруг вспомнила Ленка.

– Дай бог ей удачи, – тихо сказала Валентина, закуривая очередную, десятую уже, наверное, сигарету.

А потом вышел врач. И не просто вышел, а с Лешечком. Он еще был бледный, но уже не испуганный.

И донорская кровь нашлась в больнице. И криопреципитат – охлажденная «выжимка» из донорской крови.

И фибриновую «пробочку» в ямки из-под выбитых зубов положили.

И импортный гемофил от Джаддова дружка вовремя привезли – просто вертолет сел на площадке у МКАД, и лекарство, уже без пробок, доставили на «Скорой» до больницы. Теперь хорошая его доза гуляла по венам мальчика.

Они подождали Грекова и пересадили к нему в «Вектру» Лешечка с перебинтованной рукой и уставшую, а потому закапризничавшую Машку.

– Их надо покормить, – успокоенно произнес Греков. – Да и меня не мешало бы.

– Вот и покормишь, – сказала любимому Ленка.

– Ты сегодня – третий лишний. Понял? – сказала любимому Валентина.

Потом тетки сели в поцарапанную «Фабию» и уехали в совсем не пафосный кабачок. Зато при нем была собственная парковка – сегодня вечером Валентина рулить уже не собиралась.

Они поели. И выпили. И даже чуть не подрались – из-за все того же чертова Грекова, – но быстро помирились и опять выпили.

Попутно отшили двух-трех потенциальных кавалеров. Да так профессионально, что никто из мужичков даже не попытался проявить настойчивость.

Потом опять выпили. А после полуночи – ресторанчик работал по-современному, до последнего клиента – еще и спели. Причем безо всяких новомодных караоке. Не совсем, правда, «в нотки». Зато с душой.

Потом метрдотель вызвал им – по их просьбе – такси и взял под охрану – до следующего вечера – их бирюзовую «Фабию».

В такси они тоже сели рядом, обе – на заднее сиденье. Сегодня им почему-то совсем не хотелось расставаться. Завтра – кто его знает. Завтра – другое дело.

Но сегодня пока еще – сегодня.

Такси улетело вдаль, только задние фонари сверкнули по близлежащим сугробам.

А в нем уехали две русские бабы чуть младше среднего возраста.

Всё видели, всё умеют.

В общем, битые, тертые и матерые.

Но если вдруг надо спасать ребенка – на них вполне можно положиться.

16

Вот и пролетели новогодние праздники. Десять дней страна была в загуле, а тут вдруг вспомнила, что надо бы и поработать.

На службу вышли и трудоголики, и бездельники. Сколько ж можно пьянствовать?

Но ни Валентина, ни Авдеева, ни Греков сегодня вечером трудиться не собирались.

Утром – да, поработали немного. А вечером они провожали Женьку.

Грекова была веселая и собранная. На химиотерапию она не осталась, сочтя, что лишние десять процентов – по рандомизированным исследованиям – особой роли не сыграют. После того как «метастаз в печени» оказался ангиомой, она на многое смотрела по-другому. И еще ей запомнился Наташкин отказ от «химии».

Короче, травиться она не стала, а гормональную терапию ей будут делать в их городке. И раз в квартал – тут уж она Наташкиных ошибок не повторит – как штык будет здесь, в больнице.

Если все сойдет благополучно, то в следующем году можно будет приезжать раз в полгода, а после трех лет нормального полета – раз в год.

Так что, похоже, повезло Женьке Грековой.

– Ну что, будем прощаться? – спросила она у народа. Время подошло – состав уже минут десять как подали на посадку.

Она поцеловала Грекова, потом Ленку, потом Валентину – история с Лешкиным спасением, сначала от нее тщательно скрываемая, со временем стала достоянием семейной гласности.

Ленка уже ревела вовсю – дети давно стали для нее своими, и расставаться было тяжело. Машка тоже заревела из солидарности. Лешечек крепился, но видно было, что из последних сил.

– Все, – снова проявила инициативу Женька. – Долгие проводы – лишние слезы. Пошли в вагон.

Греков занес в купе их вещи, поцеловал всех троих и вышел на перрон. Там случайно услышал беседу своих дам.

– Я даже ненавидеть тебя теперь не могу, – жаловалась Валентине Авдеева. – Хотя ты, конечно, стерва.

– А то… – лениво соглашалась Валентина.

При виде Грекова выяснение отношений мгновенно завершилось.

– Вот жениться бы на обеих, – неожиданно для себя самого вырвалось у него.

– Перебьешься, – мгновенно отреагировала Ленка.

– Мечтатель ты наш, – спокойно прокомментировала Валентина.

Поезд запыхтел сжатым воздухом и лениво тронулся. В окно впиявились два приплюснутых детских носа. Чуть позади детей стояла Женька.

Она плакала и махала им рукой.

Ленка Авдеева плакала тоже.

И даже Валентина как-то странно вздохнула, доставая очередную сигарету – курить она пока так и не бросила. Еще через пять минут и огоньков на последнем вагоне не стало видно. Остался лишь вечный вокзальный запах: дымка и дальних странствий.

– Ну что, девочки, по домам? – спросил Греков. – Кого куда везти?

– Я Авдееву сама отвезу, – сказала Валентина, и они, демонстративно обогнав Грекова, скоро скрылись в дверях вокзального здания.

А Греков остановился под фонарем, еще раз посмотрел вдоль перрона. В нескольких километрах отсюда в маленьком купе ехала когда-то родная ему Женька. И сейчас родной ему Лешка. И, похоже, почти родная ему Машка.

Господи, и что это делается на земле?

А что ему делать с этими двумя любимыми женщинами? Как ему быть в этом вопросе? Кто просветит? Кто наставит?

Он вдохнул полной грудью зимний вокзальный воздух. Эх, уехать бы за пару тысяч километров! Но сам же понимал, что это ровным счетом ничего не решит.

– До чего же тяжелая штука – жизнь, – вслух негромко сказал Греков. А завершил мысль снова нестандартно: – Но до чего же приятная!

Любить Королеву

1

Июньское солнце раскочегарилось по полной. Пахло летом и еще немного – тиной от протекавшей всего в сотне метров запруженной подгнивающей речонки. Неровный строй будущих воспитанников лагеря «Смена» приготовился к суровой речи старшего воспитателя. Большинство знало его сто лет и не ожидало от выступления ничего нового. Меньшинство, приехавшее из других районов – и бывшее в среднем явно младше аборигенов, – испуганно вытягивало шеи в опасении прослушать что-нибудь важное.

– Вы меня знаете? – начал Николай Петрович Толмачев, осанистый мужчина лет сорока пяти.

– Знаем, – ответно прошелестел строй.

– Я много не говорю. – Строй промолчал. Говорил Николай Петрович как раз много. Был он учителем физкультуры в местной школе, и большинство собравшихся прошло через его руки. Мужик он был неплохой, но, как говорится, не в авторитете.

– Так вот, – продолжил Толмачев. – Вы все знаете, как оказались здесь. У большинства на шее висят срока: у кого – условные, у кого – кто зону понюхал – условно-досрочные. Остальным тоже не время колготиться. Так что обдумывайте линию поведения.

Николай Петрович сделал паузу, видимо, давая время на обдумывание линии поведения. Строй молчал.

– Так, как в прошлом году, уже не будет! – махнул рукой, как шашкой рубанул, Толмачев. – Пусть всех на тюрьму свезем, но бардака не допустим!

Тишина стала мертвой, а новички из других районов и вовсе опустили стриженые головы, стараясь стать менее заметными.

Аборигены знали, о чем речь. Прошлогодний лагерь для трудновоспитуемых стал притчей во языцех не только у местной шпаны, но и в гороно, и даже в УВД. За сезон – две драки с поножовщиной, не считая обычных рукопашных, три побега и две беременности по окончании. Это много, решило соответствующее начальство и усилило нынешний состав Толмачевым, в том году отсутствующим, а также двумя студентами-старшекурсниками, которые должны были играть роль старших братьев-сестер. Плюс милиционер на постоянном довольствии (в прямом смысле слова: его жена работала в «Смене» поварихой).

Но все эти меры были полной туфтой, для отвода глаз интеллигента – главы администрации, искренне решившего, что заблудшим мальчикам и девочкам такой пансион полезнее тюрьмы. Реально могли помочь беседы, проведенные операми с будущими «лагерниками», сопровождаемые доходчивым матом, зуботычинами и потрясанием томами личных дел. Даже отпетому идиоту было ясно, что сидеть в самом плохом пионерлагере лучше, чем в самой хорошей зоне.

Опера кляли интеллигентов и очень надеялись на устрашающее воздействие своих аргументов. Не особо, впрочем, в это веря.

Само название лагеря злило и смешило ментов одновременно. «Смена» – это было круто, с учетом того, что у восьмидесяти процентов воспитанников кто-то из старших уже сидел: отцы, дяди, братья.

Толмачев все говорил и говорил. Зной между тем становился нестерпимым: врачиха уже дважды терла виски нашатырем самым нестойким воспитанникам.

Несмотря на жару, начали покусывать комары.

Вот этого Федор Седых особенно не любил. Собственно, он и в «Смене»-то оказался исключительно из-за нелюбви к комарам. Предыдущие три лета он провел в стройотряде в Сибири. На своей исторической, судя по сибирской фамилии, родине. Там все было классно: и народ, и деньги, и работа. Федор любил и умел строить, освоив полдесятка строительных специальностей. Ему нравилось, когда из-под его рук вдруг показывалось нечто сотворенное если не на века, то уж точно надолго.

Седых и в этот год с удовольствием поехал бы в стройотряд, если бы не комары.

Вообще-то им никто не рад. Но у Федора каждый укус сопровождался быстро возникающей и медленно спадающей опухолью размером от пятака до ладони, в результате приходилось возить с собой целую аптеку. Стройотрядовская докторша бубнила что-то умное про аллергию и индивидуальную непереносимость, однако реально ничем, кроме дурацких примочек, помочь не могла.

В третий, самый «комариный» год вздутия от укусов слились в одну сплошную болячку. Все тело дико чесалось, каждые пятнадцать минут Федор бросался в речку, ледяной водой утишая нестерпимый зуд и жжение. Удовольствие от жизни в таких условиях было явно ниже среднего.

Конечно, можно было сделать попытку и в этом году. Ребята все свои, вопроса о потерях рабочего времени из-за частых купаний никто не поднимал. Да Федор и не привык брать в долг, наверстывал потом ночами или в дожди, когда комаров становилось меньше. Но еще раз искушать судьбу не хотелось: а вдруг злобных насекомых прибавится, а речки рядом со стройкой не окажется? Федор осознал поражение в этой битве и на последнее институтское лето решил сменить вид трудовой деятельности.

Почему детский лагерь, да еще для трудновоспитуемых? А кто ж его знает! Так фишка легла: пришла в вузовский комитет ВЛКСМ «телега» из райкома. Стали искать романтиков. Нашелся один, который боялся комаров больше, чем малолетних урок. Все решилось в две минуты.

Федор покрутил головой, сгоняя со щеки очередного маленького вампира. Еще раз оглядел строй, привычно ища глазами хорошеньких девчонок.

Здесь такие были. Слегка, как говорил приятель Димка, «поношенные», но вполне симпатичные. Все они казались старше своих тринадцати-шестнадцати лет. Большинство явно злоупотребившие косметикой, особенно в такой жаркий денек.

А прямо напротив него вообще стояла красотка: не очень высокая, но стройная и какая-то вся ладная. Федор уже знал ее фамилию: Королева. Ольга Королева. Фамилия соответствует: эта девочка не миловидная, а именно красивая, с умными глазами и, главное, без следов половой усталости на юном челе. Ольга – одна из немногих, которые выглядели на свои шестнадцать.

И в то же время свежей женственностью она останавливала взгляд любого нормального мужика, еще не поддавшегося странной мании влюбляться в особей своего же пола. Федор этой мании не поддался ни в малейшей степени, а потому, отметив девочку, «проел глаза», на нее глядя.

Впрочем, интерес его был вполне абстрактным: в голове крепко засела мысль, вбитая на предварительном часовом инструктаже с помощью бесчисленных вариационных повторов все тем же Толмачевым. А излагал он пусть и разными словами, но одну и ту же грубую истину: «Главное – не трахаться с воспитанницами. Иначе – труба. Все простят, этого – никогда».

Федор, по привычке доводить ситуацию до логического конца, переспросил:

– А как насчет воспитательниц и поварихи?

Николай Петрович объяснил без улыбок:

– Насчет воспитательниц – если дадут. А муж поварихи будет находиться в лагере с табельным оружием. Усек?

Федор усек. Повариху он уже видел и не пристал бы к ней даже под угрозой уже упомянутого табельного оружия.

Что касается воспитательницы – Федор покосился налево, там как раз и находилась Лена Сиднева, симпатичная веселая девица-пятикурсница из его же института, – то здесь вопрос открытый. Хотя в последнее время ему все больше хотелось любви, а не просто «отношений».

Королева пару раз ловила его взгляд и улыбалась в ответ. Федор строго отводил глаза. Чтобы и не мечтала.

Кстати, в середине строя выделялась не одна она. Мало-мальски опытному глазу была заметна компактная группа из трех человек, причем девчонка являлась в ней не центральной фигурой. Кроме нее, в группу входил Хорьков, Хорь, быковатый молодой человек с мощно накачанными плечевыми бицепсами. Длинные руки кончались здоровенными, почти постоянно сжатыми кулаками. Так бывает у маленьких детей с повышенным мышечным тонусом. Их стараются «расслабить» массажем и специальными медикаментами.

Этого, похоже, в детстве расслабить не удалось. Его характерно стриженная голова состояла из маленького лба, маленьких глазок, злобно сверлящих из-под развитых надбровных дуг, и неожиданно крупных прочих черт лица. Хорьков производил отталкивающее – точнее, пугающее – впечатление; безусловно, он знал это, и ему это нравилось.

Но опять-таки и он главным не был. Рулевым был третий, Олег Симаков, стоящий посередине парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, с ясным открытым взглядом и ангельскими чертами лица. Чуть, может, подпорченными слегка тяжеловатой линией подбородка. Федор уже был в курсе, что кличка парнишки в точности соответствует внешности: Ангел. Ему бы еще крылышки и лук со стрелами. Глядишь, Федор быстро сменил бы «отношения» на любовь.

Ангел встретил его взгляд, и на его лице появилась улыбка – приятная, не широкая, а теплая какая-то. Как будто знает про тебя что-то хорошее. Федор невольно улыбнулся в ответ. «Что он здесь делает? – мелькнула мысль. – Ему бы открывать слет отличников в „Артеке“».

Впрочем, он знал, что Ангел делает в «Смене». Мишка-опер, куратор лагеря, рассказал в деталях. Мальчик уже задерживался по подозрению в организации ряда тяжких преступлений. В том числе изнасилования с последующим убийством молодой девчонки в парке культуры. Мишка подозревал «этого подонка» еще как минимум в трех «злых» преступлениях, но доказать пока ничего не смог.

А не пойман – не вор. Кроме того, Ангел, похоже, по совместительству с «авторитетной» преступной деятельностью «стучал» Мишкиному начальнику, старшему оперуполномоченному майору Семенову, «сдавая» тому серьезных «гастролеров» и даже настоящих блатных. Такой симбиоз всех устраивал: Семенов побеждал преступность в отдельно взятом подмосковном районе, а Ангел мог обделывать свои делишки (в определенных пределах, очерченных майором), не опасаясь тяжкой длани правоохранительных органов.

При таком раскладе Семенов отдаст эту гадину только при наличии неопровержимых улик. А их-то Ангел как раз не оставлял. Хотя Мишка отдавал себе отчет в том, что его ненависть основана скорее на личной интуиции, чем на фактах. Факт, кроме доносов агентуры, которые без улик никуда не подошьешь, был лишь один. Даже не факт, а фактик.

Ангел задерживался лично им, Мишкой, в номере заводской гостиницы у приезжего фирмача. Фирмач спал, слегка наклофелиненный, а Ангел «шмонал» его вещи. Было это два года назад, сейчас Мишка такой глупости уже не допустил бы: дал бы тому собрать шмотки и выйти с ними из номера. А тогда… Ангел объяснил, что зашел в номер случайно. Дверь была открыта, он ничего не взял. И брать не собирался.

Клофелина финскому инженеру накапала та самая Оленька Королева, которая сейчас стояла на линейке рядом с Ангелом. Она и тогда была красоткой, хотя было ей всего тринадцать. Усыпив мужичка, девочка вышла из номера, ничего оттуда не взяв. Финн, узнав от Семенова ее возраст, вообще ушел в полную «несознанку». Только уверял, что секса не было из-за его абсолютного отключения. Заявление, понятное дело, писать отказался. А нет заявления – нет и дела, это за годы работы Мишка уяснил крепко.

Короче, придумать такое – одна травит, ничего не взяв, другой берет, никого не отравив, – мог только Ангел. Здесь Мишка зуб был дать готов. Все это Мишка и поведал Федору. Кроме, может быть, тонкостей взаимоотношений Ангела и старшего оперуполномоченного майора Семенова.

У Мишкиной откровенности (черты, операм, как правило, не свойственной) были как минимум две причины. Первая – хотелось хоть кому-то высказать наболевшее. А Федор ему сразу показался своим. Вторая – опер надеялся, что в лагере, расслабившись, Ангел допустит пару-тройку ошибок и даст в его руки – а точнее, в руки проинструктированного им Федора – пару-тройку крепких улик.

Седых выслушал все внимательно, но игра в шпионов его не увлекла. Единственное, что он понял: Мишка сильно не любит Ангела, эта нелюбовь прямо распространяется на его дружка Хорькова (почему-то обходя стороной его подружку Королеву) и имеет под собой определенные веские основания.

Толмачев, похоже, подходил к концу. Зевать не стеснялись даже затурканные поначалу приезжие. А на траве в теньке отдыхали уже трое сомлевших.

– Короче, наша задача – прожить два с половиной месяца без ЧП. Всем понятно? – закончил Николай Петрович.

– Всем, – сонно ответил строй.

– Не слышу, – с угрозой повторил Толмачев.

– Всем! – гаркнул строй.

– Вот так-то! – удовлетворенно заметил Николай Петрович и скомандовал: – По машинам!

Ребята, измученные долгим стоянием, рванули к «машинам» – одинокому старенькому «Икарусу», поджидавшему неподалеку. Через тридцать секунд площадь опустела.

Дизель взревел, двери закрылись, и автобус двинулся к шоссе.

Федор, сидя у окна, вздохнул: восемь лет отделяли его от последнего пионерского лета. Внезапно почувствовав чей-то взгляд, он поднял глаза. На него пристально смотрела Королева. А на нее – с соседнего сиденья – внимательно и оценивающе смотрел Ангел.

Лето обещало быть интересным.

2

Лагерь «Смена» обозначился через час езды. Он представлял собой два слабо благоустроенных барака. Один – жилой с двумя огромными «палатами» для мальчиков и девочек соответственно. Второй – пищеблок-столовая (она же клуб) с комнатками для поварихи и посудомойки. В комнатке с поварихой угнездился и усатый милиционер с табельным оружием. Ни милиционера, ни тем более его табельного оружия Федор толком и не разглядел: служивый, почувствовав волю, сразу так круто вошел в алкогольное пике, что выхода его из этого состояния Седых по ряду причин уже не застал.

Первые полтора дня прошли в организационных хлопотах: раздавали матрасы и постельное белье, приводили в порядок кухонное оборудование, распределяли внутрилагерные обязанности.

На общем собрании в столовой выбрали комитет самоуправления – так он громко назывался. Председателем по предложению Ангела единогласно избрали Хоря. Тот горделиво покрутил маленькой головой, расправил и без того широкие плечи, после чего немногословно пообещал неприятности нарушителям режима. Сказано было мало, но доходчиво. Эффект от его выступления на порядок перешиб толмачевскую речь. Николай Петрович это прекрасно понимал – человеком он был неглупым, – но уязвленной гордости никак не выказал. В конце концов, Хорь будет работать на него. Затем и взяли.

Толмачев не счел нужным скрывать от персонала суть «сделки» между Ангелом-Симаковым (а речь шла о сделке именно с Ангелом, а не с его мускулистым прикрытием) и администрацией «Смены». Он ей – полный порядок в лагере, она ему – положительную характеристику и снятие с учета в милиции.

– Причем, – подчеркнул Толмачев, – без каких-либо поблажек по режиму для самого Ангела или Хоря!

И действительно – первые два дня прошли без сучка без задоринки. По команде все дружно шли убирать территорию, так же четко работали дежурные. Не было зафиксировано ни одного случая курения в неположенных местах (в положенных – разрешалось), ни одной новой наколки (хотя любители этого дела среди воспитанников были и даже инструменты и тушь, как донесла агентура, с собой привезли).

Разумеется, никто не напился пьяным, не дрался и не покидал без разрешения территорию «Смены». Толмачев от радости потирал руки. Если все и дальше так пойдет, то быть ему завучем, как и обещало районо. А там, глядишь, директорство засветит. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом!

Федор крутился, как все, но в середине второго дня его вызвал Николай Петрович.

– Сегодня вечером – концерт, – без экивоков начал он. – Со стороны детей все сделают. От нас организатор – ты.

– А вы уверены за детей? – усомнился Федор. Кроме виртуозного мата, он пока никаких талантов там не заметил.

– Ангел обещал, пусть и выкручивается, – резонно заметил Толмачев. – Не сделает, я с него шкуру спущу. К нам из районо приедут. А может, и сам мэр нагрянет. Лагерь – его идея. Так что напрягись, голубчик. Детей тоже проверь. Ангел ангелом, а осторожность не помешает. А то затянут какую-нибудь «Таганку».

– Сделаю, – сказал Федор. Николай Петрович отнюдь не являлся его кумиром, но Седых понимал и принимал дисциплину. А значит, сделает все возможное, чтобы выполнить приказ.

Тем более что возможности у него были. Музыкальная школа по классу гитары с отличием. Он и после занимался, выгнали уже на втором курсе, когда Седых отказался бросить секцию бокса. Преподаватель сразу заметил «грязь» в гаммах и, узнав про спорт, встал на дыбы. Федора тоже заело, а так-то он играл практически профессионально. Собственно, это и обидело педагога, строившего на него вполне серьезные планы.

А еще Седых классно танцевал. Любые танцы. Хотя специализировался на современных бальных, выезжая даже на областные соревнования.

Короче, Федор искусству был не чужд. И оно отвечало ему взаимностью.

Первым делом он подошел к Ангелу.

– Как у вас с программой?

– Не волнуйтесь, Федор Сергеевич. – По отчеству Федора называли очень редко, и такое уважительное обращение было ему приятно. – Все будет «чики-чики».

– А что конкретно?

– Ольга споет и станцует. Я прочту стихотворение. Хорь покажет гимнастический этюд. Малыши готовят монтаж и танец. Можете на меня положиться, Федор Сергеевич. – Ангел опять улыбнулся. На щеках, обрамленных естественно белокурыми длинными волосами, выступили смешные добрые ямочки.

«Может, и впрямь что-то напутал Мишка-опер? – задумался Федор. – Если человек с такими чистыми глазами способен на убийство, то чего же ждать от остальных? У меня-то рожа пострашнее будет».

Конечно, лицо Федора страшной рожей не назовешь. Нормальное лицо. Не красавчик, как Ангел. Но и не урод. И когда Федор сам себе задавал вопрос, а чем же он, Федор Седых, может гордиться, то в ответе внешние данные не фигурировали вовсе.

Сам себя Федор хвалил за целеустремленность и собранность, за музыкальность и спортивные успехи, за дружелюбие и незлобивость.

Все это было, по полной программе. На силе воли Федор добирал недоданное природой. Полное отсутствие слуха (так сказали на приемных в «музыкалке») компенсировал утроенным трудолюбием. Школу окончил на одни пятерки и играть мог (и любил!) даже джаз. Невысокий (метр шестьдесят восемь) рост дополнил нормативом камээса по боксу и первым разрядом по дзюдо. И так во всем. Весь данный богом потенциал выбирал целиком, до зернышка.

Так что сейчас ему было с чем выйти к людям вообще и на предстоящий концерт в частности.

Поужинали на тридцать минут раньше. Воспитанники, не избалованные подобными зрелищами, торопились. К началу, назначенному на полвосьмого, прибыло тридцать семь ребят (еще один лежал в комнатке-изоляторе с расстройством желудка и больше переживал от невозможности посетить концерт, чем от наличия кишечной палочки).

Как и ожидалось, приехали и важная очкастая дама из районо, и мэр-демократ, один из первых выборных мэров в России.

Ангел выступал в качестве конферансье, и, надо сказать, это у него получалось.

Радостно сверкая глазами, сначала он представил публике «малышей», ребят до тринадцати лет. Тщательно умытые и причесанные, они уже выглядели весьма умилительно. Когда же они еще и запели! Да еще и в нотки попали!

«Крылатые качели» – не самая простая для исполнения вещь – поразили зал. Солировала, правда, Ольга. Красивый чистый голос уверенно вел мелодию. Детские голоса были разложены по партиям, и никто из выступавших не забыл слов. Лишь в последнем куплете мелкий пацан, которого все звали Васькой (по фамилии Васильев), невпопад спел в паузе и так расстроился, что даже всплакнул. Это еще более умилило высоких гостей.

Да, следовало отметить, что Ангел на все сто использовал предоставленное ему время.

Начало было прекрасное. Но и дальше было не хуже.

Королева исполнила две песни. Никакой попсы. Одна – отрывок из известной оперетты, спетый без сопровождения, легко, чисто и весело. Вторая – старый русский романс. «…Когда повеет вдруг весною, и что-то встрепенется в нас…» – уже со второго куплета зал активно подпевал исполнительнице.

Вообще Ольга была звездой вечера. Танцевала она ничуть не хуже, чем пела. Когда под восточную мелодию она, в купальнике, полуприкрытая прозрачным платком, начала танцевать, – сердце екнуло отнюдь не у одного Федора.

Толмачев с опасением посмотрел на мэра: не сочтет ли тот танец воспитанницы эротикой или, не дай бог, порнографией. Но мэр счел танец искусством и восторженно хлопал в ладоши после его завершения.

Ольга вышла на сцену, грациозно поклонилась и исполнила под магнитофонное сопровождение маленький отрывок из неизвестного Федору балета.

В конце ее лирическая героиня то ли умерла, то ли заснула, и вид безвольно лежащей на сцене Ольги – такой маленькой и хрупкой – вдруг словно толкнул Федора в сердце.

«Еще не хватало влюбиться в воспитанницу», – чуть не вырвалось у Седых. Он даже головой покрутил, снимая наваждение. Не надо было пить шампанское перед концертом!

Потом настала очередь взрослых. Много выступал сам Федор: играл на гитаре классику (пацаны аж рот раскрыли: никто из них не ожидал от «блатного» инструмента такой музыки!), пел вместе с Ленкой Сидневой студенческие песни, благо оба – агитбригадовцы со стажем.

Их номера были благосклонно встречены и начальством.

Концерт благополучно шел к завершению, как вдруг Королева начала выдавать экспромты. Поставив кассету с каким-то знойным танго, она пригласила Федора на танец. А поскольку танцы еще не начались, они вдвоем танцевали на пустой сцене.

Федор принял вызов. То, что началась бескровная дуэль, поняли даже самые маленькие зрители.

– Пам-пам-пам-пам, па-ра-па-пам-пам! – самозабвенно подпевала Ольга, буквально обволакивая Федора своим телом. Он призвал на помощь всю выучку и опыт, чтобы не ударить в грязь лицом. И не ударил. Они танцевали так, что и республиканский конкурс не посрамили бы.

Толмачев разволновался не на шутку. Теперь эротика была видна невооруженным глазом. Красиво, практически профессионально исполненное танго – это ли не высший класс эротики? А если учесть, что один из исполнителей – вожатый, а вторая – воспитанница или, называя вещи своими именами, малолетняя проститутка?

Впрочем, Николай Петрович волновался зря: и мэр, и чиновница были тоже увлечены зрелищем.

А вот для танцующего Федора начались трудные моменты. Ольга явно, как говорили у них в общаге, «шла на сближение». В другой раз (и с другой!) Федор был бы счастлив. Но сейчас, на сцене, на глазах начальства! Две вещи сразу – и танец не испортить, и ускользнуть из кольца ее рук (если бы только рук!) – ему удавались все с большим трудом. Поэтому он с огромным облегчением встретил заключительные аккорды.

Они стояли, взявшись за руки, лицом к залу, поклонами отвечая на обрушившиеся аплодисменты.

– Я порченая? – мгновенно приблизившись к его уху, спросила Ольга. – Ты так отшатываешься!

– Ты не порченая, – не сразу ответил Федор. – Ты моя пионерка. – И, чуть помедлив, добавил: – К сожалению.

– Хорошо хоть так, – грустно улыбнулась Королева. Несмотря на безусловный триумф, радости на ее лице видно не было.

Федор собрался уже сойти со сцены, как на нее вновь выскочил неугомонный конферансье. Глаза Ангела блестели. «Либо выпил, либо нюхнул», – решил Федор. Но, подойдя поближе, не обнаружил ни запаха, ни расширенных зрачков. Значит, Ангел завелся от их танца? Этого еще не хватало!

– В Древнем Риме был обычай, по которому после танца мужчина читал женщине посвященное ей стихотворение. Хороший обычай? – спросил он у зала.

– Хороший! – отозвался зал.

– Поэтому сейчас Федор Седых прочтет стихотворение, посвященное его партнерше!

Все захлопали.

Федор остановился, не зная, как себя вести. Какой, к черту, Древний Рим! Не было у них такого обычая! Особенно ему «понравились» слова про партнершу.

– Ну, что же вы, – улыбнулся из первого ряда мэр. – Ни одного стихотворения не знаете?

– Знаю, – серьезно сказал Федор.

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим!

После секундной паузы зал бешено зааплодировал.

– Это не мне, это Александр Сергеичу, – выждав мгновение тишины, улыбнулся Федор. И сорвал еще порцию аплодисментов.

– Я тоже хочу прочесть стихотворение! – объявил вновь вылезший на сцену Ангел. – Можно? – спросил он у мэра.

– Конечно! Что ж вы у меня спрашиваете? Это ведь ваш праздник!

Ангел вытянул вперед левую руку и начал:

Прикоснусь ботинком к цветку.

Оскоромлю нежную душу.

Подпилю цветущую грушу.

С медом пчел не пущу к летку.

Позвоню подруге чужой.

Сговорюсь о встрече ненужной.

Проведу, хмельной и недужный,

Скверный день под красной луной.

Странных игр постигая суть,

Поиграю в злость и проклятья,

Заплачу за рваные платья

И в дальнейший отправлюсь путь.

Среди псов и калек убогих

Поскачу на черную площадь.

Загоню любимую лошадь.

– Это вы сами сочинили? – в наступившей тишине спросила чиновница из районо.

– Интересно, интересно, – пробормотал мэр.

– И последнее, – явно теряя запал, сказал Ангел:

Уверенно черен, без выдоха,

Гнетущ, как убийцы замах,

Мягко мне в душу прыгает

Страх.

Страх.

Страх.

Отчаянье в чаяньях мнимых.

В пылу смертельных побед

Вместо речей счастливых —

Бред.

Бред.

Бред.

Лиц нет. Лишь сутулые спины.

Ночные кошмары – весь день.

И вместо лица любимой —

Тень.

Тень.

Тень.

С колонн маяков зовущих —

Тусклый, несвежий свет.

Предвестник грядущих, ждущих

Бед.

Бед.

Бед…

– Оваций не надо, – сказал Ангел и под стук своих каблуков пошел к выходу со сцены. Снизу на него пристально смотрела Ольга.

– А по-моему, вы талантливый человек, – спокойно сказал мэр. Толмачев, посчитав это приказом, ожесточенно зааплодировал. Его поддержали два-три человека из обслуги. И еще Федор, не написавший в своей жизни ни одного стихотворения и искренне считавший, что любое творчество заслуживает аплодисментов.

Ангел обернулся и посмотрел в зал. Как будто пересчитывал хлопающих. Его лицо сейчас никому не казалось нежным и добрым. А может, это лишь привиделось Федору.

– Ну, как концерт? – подбежал к начальству Толмачев.

– Отлично, – сказал мэр.

– Наши обязательства остаются в силе, – добавила чиновница.

Уже садясь в персональную «Волгу», мэр сказал Толмачеву:

– А этому парнишке, конферансье, нужен психолог. Или даже психиатр. Займитесь, пожалуйста.

– Займемся, – заверил Николай Петрович. «Какой психиатр? Его посадят скорее, там и найдут психиатра. Если, конечно, еще до посадки не прикончат». Толмачев прекрасно отдавал отчет в том, с каким контингентом имеет дело.

Перед отбоем Федор услышал всхлипы и странные хлопки из спальни мальчиков. Он мотнулся туда.

Хорь сильно бил Ваську по щекам. Голова пацана болталась из стороны в сторону, но тот даже не пытался сбежать или сопротивляться.

Ангел считал удары.

– Прекратить, сволочь! – заорал Федор. Хорь посмотрел на Ангела, ожидая инструкций.

– Чем вы недовольны, Федор Сергеевич? – учтиво спросил Ангел. – Не понравился концерт?

– Отпусти пацана!

– Нельзя, – Хорь снова сильно ударил Ваську по лицу. – Он сфальшивил.

– Урою обоих, б…и! – теряя рассудок, просипел Федор. Если бы они не прекратили экзекуцию, он бы кинулся на них. Но они прекратили.

– Не понимаю, – задумчиво сказал Ангел. – Я всего лишь выполняю наше соглашение.

– Значит, так, ублюдок. Слушай сюда. – Теперь это был совсем другой Федор, чем десять минут назад. – Порядки здесь буду устанавливать я. Понятно излагаю?

– Понятно-то понятно, – протянул Ангел. Он внимательно наблюдал за собеседником и понял, что вспышка ярости прошла. – Да не много ли на себя берете?

– Нормально беру, Ангел. Я всегда беру на себя столько, сколько гарантированно вывезу. Ты меня понял?

– Я-то понял, – улыбнулся Ангел. – Да вот поймут ли другие… – Последнее слово он оставил за собой, но всем присутствующим, жадно ловившим каждое слово, стало ясно, что над абсолютной властью этого странного тирана впервые нависла конкретная опасность.

Ольга стояла в коридорчике, ни разу за время ссоры не заглянув в комнату. Она слышала каждое слово, живо представляя себе происходящее.

Ольга улыбалась.

3

Потекла неспешная лагерная жизнь. Никаких экспромтов, никаких эксцессов. Во всем чувствовалась рука многоопытного шестнадцатилетнего руководителя.

Ангел сделал выводы и на рожон не лез, во всяком случае, открытых избиений заметно не было. Да ему и не нужно было прибегать к избиениям: авторитета и так хватало.

Кстати, Федор прекрасно понимал, что побитый Васька согласился бы еще на десять таких экзекуций – да что там, согласился бы, наверное, и с рукой расстаться! – лишь бы оказаться приближенным к Ангелу.

Но приближенных было всего двое: Хорь и Ольга. Первый был просто счастлив от такого расклада. По второй никогда ничего нельзя было понять. Красивое лицо с богатой мимикой жило как бы отдельно от мозга. Седых понял это буквально на третий день общения. И ужаснулся.

Девочек было две. Одна все время либо без умолку болтала, либо что-нибудь напевала и пританцовывала. Вторая холодно и отстраненно наблюдала за происходящим вокруг, и ее отношение к окружающей действительности даже опытному наблюдателю (каковым себя считал Федор) было неизвестно.

Неизвестным было даже ее отношение к Ангелу, подле которого она проводила большую часть времени.

Ангел же относился к ней ровно и мягко, как к младшей сестре. Впрочем, Федор насчет братских отношений не обольщался: по рассказам Мишки-опера, выходило, что Симаков и другим продавал свою «сестренку», и, наверное, сам ею пользовался. Хотя Мишке, ненавидевшему Ангела, тоже полностью верить нельзя.

Федор не стал мучиться в догадках. Его тип организации нервной деятельности был оптимальным. То, что нельзя сразу понять, откладывалось в дальний ящик для постепенного рассмотрения. Все должно разъясниться само, без ненужных усилий и лишней нервотрепки.

Потому что пока все было слишком неопределенно. Он даже не мог объяснить, как сам относится к Ангелу. Слишком уж быстро и часто это отношение менялось. От четкой ненависти, как в случае с Васькиным избиением, до почти дружеского участия, когда Ангел тепло улыбался при встречах или говорил то, что Федору было приятно слышать. Видимо, Ангелов тоже было два. Или даже больше.

Конечно, были и люди, к которым отношение Федора определилось вполне. Например, Хоря Седых пришиб бы при первой возможности. При этом Федора не пугала разница почти в двадцать сантиметров роста и в более двадцати килограммов веса. Седых знал себя в драке, и ему не на что было жаловаться.

Хорь был подонок, четкий и насквозь ясный.

Федор стряхнул крутившиеся по кольцу мысли, встал и пошел в палату мальчиков. Там явно вызревал второй центр влияния, и Ангел пока что в этот процесс не вмешивался.

Он открыл дверь, и на него свалились его же собственные сапоги. Каблук больно задел ухо.

Конечно, это снова засранец Печенкин! За прошедшие дни Федор наладил собственную агентуру, в основном из маленьких приезжих, и они работали не за мзду, а по велению сердца. Так что информацией Седых всегда обладал свежей и качественной.

Лет Витьке Печенкину столько же, сколько Ангелу, но между ними нет ничего общего. Ангел похож то на киношного злодея, то и впрямь на ангела. Витя Печенкин всегда похож на садиста и мелкого завистливого жулика, кем на самом деле и являлся. Витя – тоже из приезжих, задавленных аборигенами в самом начале. И если сейчас ему дают открыть пасть – значит, это не случайно.

Федор усмехнулся, вдруг разгадав, в общем-то, нехитрый замысел Ангела. Это называется «проверка на дорогах». Сначала в бой пускают фуфло типа Печенкина. И смотрят на реакцию.

Ну пусть смотрят.

В палате никого не было, и Федор быстро смастерил пионерский ответ. В ход пошли пятилитровый бидон с водой, чернила, зеленка, веревка и колесико.

За одежду обиженного Седых не боялся: торс у всех был обнажен, а штаны Печенкина были того цвета, при котором немножко чернил и зеленки уже ничего не изменят.

Федор послал человека за Печенкиным, а сам улегся на свою койку (он спал в мужской палате, а Сиднева – в девчоночьей: считалось, что так они предохраняют воспитанников от дурного влияния и днем и ночью). Срабатывания мины на постороннем Седых не боялся: ребятам было жестко запрещено заходить в палату в неурочное время.

Подумав, Федор все же слез с койки и, покинув палату через окно, притаился в теньке напротив двери барака. Через минуту мимо него пролетел Печенкин с адъютантами.

А еще через минуту вылетел обратно, здорово похожий на черта. Радостный детский смех огласил окрестности. Печенкин врезал пару раз тем, кто помладше, но Ангел, Хорь и некоторые другие ржали в свое удовольствие.

Причина была весомой: такого грязного полудурка Федор не видел ни разу в жизни.

Все, с этим покончено. Волчонок, обсмеянный стаей, уже никогда не станет ее вожаком.

4

Чем больше Седых смотрел на детей, тем больше удивлялся и расстраивался. Лишь малая их часть – подонки. И возраст здесь ни при чем: подонок – он и в десять лет подонок. Есть некоторое количество «отрицалова», которые, попади они в другие условия, тоже стали бы нормальными. И, наконец, значительная часть контингента – просто хорошие ребята.

Когда не в стае.

А когда в стае – все зависит от «коллективного бессознательного». И от вожака. Либо от его настроения в данный момент. А то и убить могут.

Федор диву давался, глядя, как они отмякают, получив крошечную порцию обычного внимания и тепла. Ленка Сиднева привезла в отряд всех своих кукол, и девочки, которые давно умеют профессионально предохраняться от беременности, часами играют с придурошными Барби!

Ленка – добрый человек. Но слишком впечатлительный. Целый день она возится с «контингентом», а ночью выплакивается Федору в жилетку. Эту изнасиловал отчим, а ту – вообще родной отец! В Ленкином нормальном мозгу никак не укладывается, что «родной» или «неродной» – не имеет никакого значения для того, кто каждый день мешает «бормотуху» с политурой. Такой и родную мать изнасилует – не поморщится. Недаром есть точное выражение: мозги пропил. А без мозгов запретов нет. Собак ведь никто подонками не считает, просто паскудное слово «инцест» заменили вполне благопристойным «инбридинг».

Кстати, то, что они с Ленкой не упускают возможности получить удовольствие друг от друга – при этом не строя никаких иллюзий насчет любви и не имея никаких далеко идущих планов, – это скотство или удовлетворение естественных потребностей? Другими словами, это по-человечьи или по-собачьи?

Федор даже лоб наморщил, попытавшись ответить на заданный самому себе вопрос. Ответ не вытанцовывался. С Ленкой легко и приятно, главное, чтоб без последствий, тьфу-тьфу. Но хотелось бы Федору, чтоб его будущая, пока ему неизвестная жена сейчас с каким-нибудь неведомым Петей или Васей вела себя так же? Избави бог!

Кстати, вчера, когда они с Ленкой пошли «погулять» за территорию (объяснив, что направились в сельсовет позвонить, – в лагере телефона не было), у выхода наткнулись на Олю. Она, заметив их двоих, спешащих к калитке, специально сделала крюк и прошла им навстречу. А Федор, словно чего-то устыдившись, вдруг «вспомнил» про неотложные дела в отряде и вернулся.

Оля возвращение Федора отметила, улыбнулась даже. Вторая Оля, не та, которая постоянно хохотала.

Странно, но Федору было приятно.

И вчера, только уже поздно вечером, произошла еще одна история, следы которой разбросаны по всему Федорову телу.

По приезде в лагерь Федор ввел в практику стремительные ночные походы. Мастер по спортивному ориентированию, Федор очень любил лес и никогда его не боялся. Ни темного, ни светлого, дневного. Этому же он хотел научить вверенных ему городских бедолаг.

Плюс еще одна, не лежавшая на поверхности идея: днем дети бегают по хозяйству, их муштруют на строевой, они занимаются в трех кружках. К вечеру они ног не чуют, тем более что спать днем, в «тихий час», считается «западло».

(Насчет «западло» – отдельная тема. Такой причудливой – но жестко исполняемой! – смеси «понятий» и «законов» Федор и у взрослых зэков не видел. А он на многое в этой жизни насмотрелся: отец был заместителем начальника колонии строгого режима. Так, например, дети не ели красных фруктов. За «козла» дрались не на жизнь, а на смерть. За базар, даже случайный, держали ответ по всей строгости. Но это – мелочи. Беда в том, что таких «законов» были сотни и нарушивших, даже по незнанию, ожидали большие неприятности, а то и несчастья.)

Так вот, уже уставших детей Федор вечером вел в лес. Встречать рассвет, печь картошку, петь песни под гитару. Ребятам нравилось все: и рассветы, и песни, и картошка. Хотя Федор отдавал себе отчет в том, что больше всего им нравится внимание к собственным персонам, которого они поголовно недополучили (а некоторые и вовсе не представляли, что это такое, когда ты кого-то интересуешь! Не как свидетель или участник происшествия, не как объект сексуальных домогательств, вообще не как деятель, а просто как одушевленное существо).

Ребята в таких походах словно оттаивали и расслаблялись душой. А Федор убивал еще одного зайца: умученный днем и окончательно ухайдаканный ночью, «контингент» уже в принципе не был в состоянии отмочить что-то необычайное.

Толмачев такую практику в высшей степени одобрил, даже разрешил Федору днем отсыпаться в закрывающейся на ключ бытовке.

Вчера основная группа ребят, включая Ангела и Хоря, подалась вперед, к костровой поляне. Федор же с Королевой, еще двумя девочками и Васькой подзадержались: они пошли к поварихе за большой сковородой, решив сварганить на костре картошку с грибами.

Когда вышли за территорию, идущих впереди ребят было не только не видно, но и не слышно. Они шли впятером по широкой лесной тропе. Мягкая земля скрадывала шум шагов.

Федор покосился на идущую рядом Олю. Обычные джинсы, обычная кофточка. Обычная девчонка. А поди ж ты! Что-то в ней есть такое, королевское! Была бы она постарше. Да без прошлого!

Седых вздохнул. Он все чаще думал об Ольге. И это влечение лишь усиливалось от невозможности его удовлетворить. Вот и сейчас, вместо того чтобы вести воспитательные беседы с Васькой, сильно привязавшимся к вожатому, он молча бросает быстрые взгляды на легко ступающую рядом девочку.

«Нет! Надо завязывать! Она – обычная малолетняя проститутка. И не надо ничего себе надумывать», – приказал Федор Седых Федору Седых.

Приняв решение, он успокоился. Посмотрел вокруг. Глубоко, всей грудью вдохнул сладкий, переполненный грибным духом воздух.

Он очень любил летние сумерки. После дневного сильного дождя весь лес был чистым и влажным. Комары, злейшие его враги, сегодня напрочь отсутствовали.

Хорошо! Федор даже слегка разозлился на Ваську, беспардонно дергавшего его за рукав.

– Ну чего тебе?!

– Федор, смотри!

Седых присмотрелся в указанном пацаном направлении и заметил мелькавшие в сгущавшемся сумраке тени.

– Наши? – предположил он.

– Нет, – почему-то шепотом ответил пацан.

– А кто?

Ответ на этот вопрос он получил уже через пару минут. И – безрадостный.

На полянку вышли трое солдат. Все – выше Федора, какие-то расхристанные, даже без ремней. «С гауптвахты, что ли?» – предположил про себя Седых. Встреча, безусловно, была неприятной: в двух километрах от лагеря располагался стройбат, пользовавшийся у местных плохой репутацией.

Солдаты недвусмысленно остановились напротив них. Два славянина, один кавказец.

– Здравствуйте, девочки! – с акцентом поздоровался последний.

Федор решил, что пора брать инициативу на себя.

– Я не девочка, – усмехнулся Седых.

– А я и не с тобой здороваюсь, – резонно заметил солдат.

Девчонки не были удивлены встречей, хотя ситуация им явно не нравилась.

– А вы с прошлого года не изменились, – сказал второй, славянин. – Давайте быстрей, у нас мало времени.

– Что «быстрей»? – зло переспросил Федор.

– Это тебя не касается. Иди, куда шел, – снова вступил в беседу кавказец. – Целей будешь.

– Как же не касается? Я их вожатый.

– Им вожатый не нужен, – заржал третий солдат. – Им сутенер нужен!

– Вот что, ребята, – попытался разрулить ситуацию Федор. – Предлагаю разойтись по-хорошему. «Десятка» в дисбате – плохой выбор.

– За них – дисбат? – искренне удивился кавказец. – Да они в прошлом году сами к нам приходили!

– В этом – не придут! – отрезал Седых. – Короче, девчонки – в моем отряде. Доступ – через мой труп.

– Можно и так, – спокойно согласился кавказец. – Хотя лучше бы ты погулял в сторонке.

– Федя, не заводись, – обняв его за плечо, зашептала Ольга. – Мы переживем, а тебя искалечат.

Федор сбросил ее руку.

– Феденька, – не сдавалась она. – Они тебя убьют!

Солдаты в трех метрах выжидали результатов переговоров. Сочтя молчание за согласие, Ольга начала расстегивать блузку.

Солдаты радостно заржали. А Седых, определив в кавказце главного, молниеносно выдвинулся вперед и резко врезал ему ногой в пах. Тот даже не вскрикнул, лишь громко выдохнул, кулем свалившись к ногам остальных. Текущим вечером (а может, и гораздо дольше) половые вопросы его будут занимать мало…

Воспользовавшись заминкой, Федор сильно ударил второго по лицу. Тот устоял, и очень скоро Седых понял, что лидера он определил неправильно. Два оставшихся солдата устроили ему форменную мясорубку, продемонстрировав хороший класс уличной школы. Видимо, они не раз дрались вместе, потому что понимали друг друга с полувзгляда.

Тут и ремни появились с тяжелыми, скорее всего, со свинцовой подпайкой бляхами. Федор ушел от большинства ударов, но каждое попадание вызывало сильную боль. А по открытому месту – срывало кожу до мяса.

Обе девчонки и Васька сразу сбежали. Без девчонок Федору было гораздо спокойнее, а Васькин уход его расстроил. Это было не «по понятиям», хотя и логично.

Зато Ольга осталась. Если бы не она, сначала довольно успешно махавшая сковородкой, а потом подхватившая какую-то дубину, Федору было бы еще тяжелее.

Впрочем, солдатам тоже доставалось: в меньшей степени – от Ольгиной дубины, имевшей скорее психологический эффект, и в большей – от тренированных конечностей Федора. Седых одинаково эффективно работал и руками, и ногами.

Наконец один из нападавших охромел: удар ступней пришелся ему в коленную чашечку, и после гнуснейшего звука он был теперь способен только защищаться.

Федор вытер пот тыльной стороной ладони и осмотрелся.

Света становилось все меньше, но и его хватило, чтобы оценить ситуацию. А она была поганой. Схватка и впрямь грозила стать последней: на полянку выбегало еще трое солдат.

– Олька, вали отсюда! – крикнул он Королевой. В такие минуты его захлестывала какая-то веселая отвага. Если б не Оля, вообще ничего бы не волновало.

Двое новых вместе с одним из первого «эшелона» (парень со сломанным мениском уже лежал на земле) двинулись на Федора. Третий вырвал у Оли дубинку, ударом кулака свалил на землю и начал сдирать с нее одежду.

Федор зарычал и как бешеный бросился в бой. Одного вывел из строя серьезно, но от полученных ударов сам едва стоял на ногах. И глаза теперь заливало кровью, а не по€том.

Краем глаза он видел яростно сопротивлявшуюся Ольгу: ее голые ноги белели в темноте. Он бросился в ее сторону, и в эту секунду все вокруг разом заполнил топот десятков ног и треск сотен ударов.

На стройбатовцев обрушился град тяжелых дубин и крепких кулаков: Васька очень вовремя привел ребят. У солдат мгновенно вырвали ремни, и теперь они могли на себе испытать эффективность своих боевых приспособлений. Ангел и Васька поднимали с земли побитую Ольгу.

– Прекратить! – заорал из оставшихся сил Седых. – Их убьете, вас посадят!

Это было последнее, что он видел и слышал. Что-то тяжелое опустилось ему на затылок, и очнулся он только через несколько минут.

Надежно связанные солдаты злобно щерили беззубые окровавленные рты. Один из них плакал, один лежал без сознания. Относительно в форме был лишь кавказец, получивший свой удар в самом начале драки. А прямо над открывшимися глазами Федора белело Ольгино взволнованное лицо. Даже в полной темноте было заметно, что оно не все одинакового цвета: девчонке здорово досталось.

– Ну, ты красотка! – улыбнулся Седых.

– На себя посмотри, красавец! – улыбнулась Ольга. И влажной тряпочкой – оторванным ею куском собственной блузки – осторожно промокнула ему со лба кровь.

«…Кто ж меня огрел?» – размышлял Федор, лежа на своей койке. Битву он выиграл вчистую: связанных солдат поштучно сдали подоспевшему патрулю. Однако все тело ныло, раны болели, голова кружилась.

Уже трижды заходила Ольга. И один раз – Ангел. По всему выходило, что он – спаситель Федора.

«Но кто ж мне врезал? Ничего, жизнь долгая. Еще сочтемся».

5

После драки со стройбатовцами Федор стал поистине былинным героем. Даже эпос соответствующий появился. В исполнении народного акына Васьки. Он по сотому разу пересказывал всем историю кровавой битвы (и слушали с удовольствием!), причем количество поверженных Федором врагов росло пропорционально порядковому номеру пересказа.

Седых пытался как-то ограничить Васькину мифотворческую деятельность, но натыкался на такой влюбленно-восторженный взгляд, что ругаться было неохота. Федор вообще сильно привязался к пацану, а тот, кроме Федора, никого вокруг себя не видел. Васька, может быть, впервые в жизни заимел старшего друга, и это для него было событием чрезвычайной важности.

Странно, но их теплые отношения сильно раздражали Ангела, до этого обращавшего на Ваську не больше внимания, чем на любого другого мелкого пацана. Хорь теперь цеплялся к нему по любому пустяку. Сильно не били, но доставалось часто.

Федор не раз замечал насупленное Васькино состояние, но добиться от него причины так и не сумел.

Процесс продолжался почти неделю, пока нарыв не вскрылся сам собой. Вечером перед этим воспитанникам продлили отбой до часа ночи, причем безо всяких лесных походов. Просто «Спартак» играл матч с сильной итальянской командой, и Толмачев, не забывавший свою основную специальность, разрешил ребятам посмотреть футбол.

Удивительно, как не слишком увлеченные футболом по отдельности парни неистово болели «за наших» вместе. Горячий любитель спорта, Федор с подозрением и раздражением смотрел на этот высокого градуса энтузиазм. Он вообще не любил толпу, даже на таком безобидном примере видя ее потенциальные разрушительные возможности.

Васька носился по комнате и орал, что «наши» вздуют «жалких итальяшек». Федор, услышав, снова хмыкнул: откуда берется – даже у самых малообразованных и малообеспеченных – это презрение к отличающимся от тебя самого? Может, именно оттуда, от собственной малообразованности и малообеспеченности?

Он спросил Ваську:

– Откуда ты знаешь, кто выиграет? Итальянцы очень сильно играют.

Простой, казалось бы, вопрос поразил ребят. Нет, конечно, они понимали, что «наши» не всегда только выигрывают. Но публично выразить сомнение в «нашей» победе было, по их мнению, почти равносильно пожеланию победы чужой. Они смотрели посеревшими от нахлынувшей злости глазами, и Федор вдруг мгновенно – не мозгом, а сердцем – постиг природу сразу двух бед двадцатого века: тоталитаризма и ксенофобии.

А разгоряченный Васька заорал:

– Зуб даю, наши вздуют этих уродов!

Федор не стал развивать тему, потому что настроение испортилось. А наши футболисты добили его вконец, даже не проиграв, а именно продув со счетом ноль – четыре.

Настроение толпы (а это, безусловно, была маленькая толпа) мгновенно изменилось. Кумиров, еще недавно горячо любимых, сейчас бы с удовольствием линчевали. Плюясь и ругаясь, воспитанники ушли в спальню.

А Седых пошел «погулять» с Леной Сидневой. Возвращались на территорию поодиночке, чтобы не привлекать к своим персонам излишнего внимания.

Федор вообще проигнорировал калитку, легко перескочив забор в прикрытом кустами месте.

Именно поэтому один из самых самозабвенных его агентов – Кеша Панов, мелкий пацан из своих, поселковых – едва не проглядел его возвращение.

Он подбежал к Седых уже неподалеку от барака, хотя обычно старался не афишировать своей службы:

– А Ваське два зуба вынули!

– Как вынули? – не понял Федор.

– Плоскогубцами. Один – за базар, второй – что сопротивлялся!

– Кто? – задал вопрос Седых, уже понимая, что эта информация ему не понадобится. Исполнителем в мире «понятий» мог быть любой. Его же интересовал заказчик.

И действительно, озвученная фамилия не привлекла внимания.

– А кто вспомнил про зуб? – спросил Федор.

– Хорь, – сразу ответил Кеша.

«Значит, Ангел», – понял Седых.

Похоже, война объявлена. Дружба Васьки с Федором была на виду. И Ангел знал, что делал. Он просто напоминал всем, кто в доме хозяин.

Федор пошел к бараку, а Кеша – на большой круг, чтобы их приходы не были связаны.

Свет в палате был потушен. Федор включил. Пацаны развернулись на кроватях посмотреть на вошедшего. Неподвижными остались только Ангел и Васька.

Мальчик лежал, накрывшись с головой одеялом, но и так было видно, что ему плохо. Он не ревел, как домашние дети, а тихо плакал под одеялом. Не пытаясь никого разжалобить и не рассчитывая ни на чье сочувствие.

Федор сел на край его койки, обнял пацана рукой. Потом немного стащил одеяло и повернул Ваську к себе лицом.

Глаза у Васьки были мокрые, нижняя губа и подбородок – в крови.

– Открой рот, – сказал Федор.

Васька замотал головой.

– Открой рот!

Васька открыл. Не было одного зуба снизу и одного – сверху. Лишь кровавые лунки. Ваську не только лишили двух зубов, но и опасно приблизили к категории «обиженных». Тем тоже выбивали зубы снизу и сверху для вполне определенных целей.

– Ничего, Васек, – сказал Федор. – Не плачь. Ты же мужчина. И еще научишься разбираться с подонками.

Тишина стала такой, что слышно было дыхание ребят.

– А можно спросить, кого вы назвали подонком? – поинтересовался Ангел. – Насколько мне известно, мальчик сам поставил зуб на кон.

– Хорошо, что не жизнь, – криво улыбнулся Хорь.

– За базар надо отвечать, – заговорили сразу несколько ребят.

– Отвечать надо, – согласился Федор. – Но и людьми оставаться надо.

– А мы не люди? – развил тему Ангел.

– Вы, – Седых показал пальцем на Хоря и Ангела, – нет.

– А кто же мы? – вежливо спросил Ангел.

– Вы – дерьмо, – так же вежливо ответил Седых. – Дерьмо может быть любой формы, потому что оно мягкое. Но оно всегда воняет. Поэтому его закапывают в землю.

– Вы не откажетесь от своих слов у Толмачева? – поинтересовался Ангел. И прикусил язык, поняв, что сказал лишнее. Хотя все ребята и оставались на своих местах, но после сказанного как бы отстранились от Ангела. Фактически он пугал Федора доносом.

– Я нигде и никогда не отказываюсь от своих слов. Понял, дерьмо?

Ангел даже глаза прикрыл, чтоб скрыть мелькнувшее бешенство.

– И ты, Хорек, учти сказанное, – сказал Федор Хорю. – Я таких «активистов», как ты, видел много. Из них на зоне получаются самые ласковые Машки.

Хорь вскочил с кровати, готовый броситься на Федора:

– Жаль, я тебя, сука, не убил тогда!

– Хорь, на место! – приказал Ангел. – И заткнись! Не видишь, он понтует! Спокойнее!

– Воткну ему перо в мясо и буду спокойнее, – остывая, пробурчал Хорь.

– Ага, – усмехнулся Федор. – Одна девка кричала, пока бабой не стала!

Хорь снова вскочил. В палате раздались смешки. А такие смешки бывают опаснее ножа.

– Хорь, на место! – теперь вскочил и Ангел. – На место, кому сказал! Он свое получит! Но позже!

Хорь явно раздваивался: с одной стороны, бешенство заливало глаза, с другой – давил властный, подавляющий голос Ангела. Неизвестно, что бы перевесило, если бы в палату не вошла Оля.

Подслушивала, понял Федор. И, видимо, не он один.

– Не ссорьтесь, мальчики, – весело сказала она. – Все бывает. Не ссорьтесь.

Хорь тихо «сдулся» и сел на кровать.

Ангел недобро улыбнулся. Результат его устраивал, а метод, похоже, нет.

– Можно больше без битв, а, Федь? – мягко спросила она, легко коснувшись его локтя.

– Можно, – сказал он. Федор очень рассчитывал, что Хорь кинется на него. А так – не растраченная в драке ярость желчью расползалась по всему телу. – Ты это видела? – спросил он Ольгу, за подбородок поворачивая к ней Васькину заплаканную физиономию.

– Видела, – сухо ответила Королева. – Не надо было этого делать.

Ангел дернулся, но мгновенно взял себя в руки.

А Федор неожиданно успокоился. Может, и не зря он тратит на этих ребят кусок своей собственной жизни.

Он взял Ваську за руку, и они пошли гулять в ночной лес. Что-то рассказывал Федор, о чем-то в ответ шепелявил Васька. Такая прогулка была первой в его жизни. И на его взгляд, она стоила заплаченной за нее цены.

6

Атмосфера в «Смене» накалялась. Незримо для непосвященных, но очень конкретно для понимающих, каковых было большинство.

Хотя внешне все было по-прежнему. Утром, после подъема и уборки территории, сходили на речку. Ангел, Ольга и Хорь расположились на желтом песочке, чуть поодаль. Федор все время украдкой посматривал в их сторону. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему неприятно видеть Олю так близко к Ангелу. Он легко представлял себе его руки, протянутые к Оле.

Но и не смотреть туда он не мог. Девушка буквально притягивала его взгляд. Это раздражало Федора, как раздражал любой вид зависимости: он с детства предпочитал, подобно киплинговской героине, гулять сам по себе.

Впрочем, как человек умный, Федор не пытался спрятать от самого себя определившуюся истину: эта девчонка его задела. Очень задела.

Любовь, не любовь – это все абстракции. Особенно с учетом ее возраста и «профессии». Определенно пока можно сказать, что его просто-таки тянет к ней. И что его очень задевает присутствие рядом с ней другого. Тем более – такого ублюдка, как Ангел. Человека из категории тех, кому, по мнению Федора, лучше вообще не рождаться.

Солнышко припекало, ребята пошли в воду. Ольга легко поднялась с песка и, ловко ускользнув от пытавшегося помочь ей Ангела, полетела к воде. Именно полетела, едва касаясь маленькими ступнями песка. Мгновение – и ладно сложенная фигурка в ярком белом купальнике скрылась в шлейфе искрящихся на солнце брызг.

Ангел никогда не купался. Да и «загорал» всегда в тени, устроенной из старой простынки. Он кивнул Хорю, и тот, шевеля бицепсами, тяжелой походкой качка пошел к воде.

Ольга была уже почти у противоположного берега. В принципе это не разрешалось, но Королева настолько уверенно и легко плавала, что вожатые закрывали на это глаза.

Хорь вошел в воду и поплыл за Ольгой.

Та уже возвращалась, когда он поравнялся с ней. Проплыл мимо и вдруг, развернувшись, довольно грубо схватил ее за волосы. Ольга крикнула, но Хорь не отпускал, а, наоборот, сильно утянул ее голову под воду.

Федор хорошо видел происходящее, поэтому через мгновение летел к ним. Однако инцидент – если его можно так назвать – уже был исчерпан.

Хорь поплыл дальше, а Ольга стояла на песчаной отмели.

– Что случилось?

– Не знаю. – В глазах ее блестели слезы. – Дурак какой-то! Я Ангелу скажу.

– Скажи, – усмехнулся Федор. – Только сдается мне, что он и так все знает.

– Ангел – мой друг, – вскинулась Королева.

– Наверное, – согласился Седых. – Лучший. Из имеющихся.

Ольга прикусила губу, отвернулась и быстро пошла к берегу.

Ангел из-под простынки с интересом наблюдал за происходящим.

До обеда, как предполагалось, Федор на пляже не долежал. Приехал из города Мишка-опер. Нашел на берегу Седых и утащил его пообщаться в лесок.

Этот визит явно встревожил Ангела. Уже через минуту после их ухода он быстро подался в лагерь.

Они сели в тенек, на ствол упавшего дерева.

– Чего приехал? – поинтересовался Федор.

– Дело есть.

– Нарыл что-то на Ангела?

– Трое показывают, что приказал убить девчонку он. Она ему на танцах дерзко ответила. Приказал при всех. Человек восемь было.

– Так в чем же дело? Хватай ублюдка. Я тебе с удовольствием помогу.

– В суде все рассыплется. Они его боятся.

– Твои планы?

– Там была Ольга Королева.

– В момент изнасилования и убийства?

– Нет. Когда он скомандовал. Она была резко против. Он даже ее ударил. Довольно сильно. До крови. Хотя до этого никогда не бил.

Федор вздрогнул.

– А потом, говорят, – Мишка понизил голос, – он ее притащил к трупу. Чтобы додавить. Чтоб место свое знала.

– Ты хочешь раскрутить Ольгу?

– Маловероятно, – вздохнул опер. – Она за ним, как собачка. Вряд ли сдаст. Если только… – Мишка выдержал паузу.

– Что только?

– Ну, например, не влюбится в другого.

Тут до Федора дошло.

– Ты что, меня подсадным, что ли, хочешь сделать? И что потом с девчонкой будет?

– Слушай, чистоплюй х…в! – взвился Мишка. – Ты думаешь, он на одном трупе остановится? Он же злее беса!

– Может, мы его демонизируем? – задумался Седых. – Ему ведь только шестнадцать.

– Не шестнадцать, а почти восемнадцать. И Хорю на год больше, чем в паспорте.

– Это как?

– А вот так! Мальчик твой, Ангел, головой работает как надо. Только все не в том направлении. Подчистил метрику, у профессионала подчистил – связи у него недетские – и получил паспорт. Кто будет проверять при выдаче документа ребенку? И с Хорем – по тому же сценарию. Я уже все проверил, даже документы из роддомов получил.

– И чего с ними будешь делать?

– А ничего. Ждать. Он убьет кого-нибудь через полгодика, а я в суде доказываю, что он совершеннолетний. И к «вышке» суку.

– Да ты просто Макиавелли, – улыбнулся Федор.

– Сам ты, этот… – запнулся сыскарь. – Ты лучше мне скажи, поможешь расколоть гниду? Или на тебя не рассчитывать?

– Рассчитывай, – серьезно сказал Седых. – Но не через девчонку. Найдем способ. На чем-нибудь да проколется. Не бывает неуязвимых убийц.

– Но бывает, что их слишком долго ловят, – грустно подытожил Мишка.

На том и расстались.

А уже в обед к Федору подошел Толмачев.

– Ты к нам насколько? – поинтересовался он.

– Что насколько? – не понял Седых.

– Ну, когда кончаешь работу?

– Я думал, в конце августа, – въехал наконец Федор.

– Я могу тебя и пораньше отпустить. На пару недель, скажем. Ты не бойся, – добавил он, – на зарплате это не отразится. Это за переработку. Ты же с ними и днем, и ночью.

– Это Ангел за меня попросил?

– Какая разница, кто попросил? Тебя устраивает или нет?

– Нет.

– Почему? – искренне изумился Толмачев. – Тебе хорошо, мне хорошо, и в лагере – полный покой. Ангел сделает.

– Сделает, – усмехнулся Федор. – Дайте Олегу Симакову власть – и полный покой гарантирован. Как на кладбище.

– Брось ты свои философии! Что тебя не устраивает?

– Меня не устраивает, что обо мне заботится такая сволочь, как Ангел. Меня это очень не устраивает!

– Ну, как знаешь, – поскучнел Николай Петрович. – В твоем возрасте рано быть таким конфликтным.

И наконец вечером дипломатические игры закончились окончательно. Ангел подошел к Федору сам.

– Не верю, чтобы два умных человека не смогли договориться, – начал он.

Федор угрюмо молчал. Симакова он за человека теперь не держал.

– У меня есть к вам предложение, – совсем не смутился Ангел. – Даже два. Можно огласить?

– Если про досрочный отпуск – не интересует.

– Можно и не про отпуск, – хохотнул Ангел. – А про гораздо более приятные вещи.

– Валяй, – согласился Седых.

– Вам ведь Ольга нравится?

Федор впервые затруднился с ответом.

– Можете не отвечать, я не слепой. Нравится.

– Ну и?..

– Не понукай, не запряг, – легко перешел на «ты» Ангел. – Мы свободные люди. Ты, кстати, знаешь, что она на двух языках свободно верещит? Английском и французском. Я ею горжусь! Знаешь, сколько у меня «бабок» на нее ушло?

– Зачем тебе переводчица? В шпионы метишь?

– Что я, ненормальный? – засмеялся Ангел. – С КГБ ссориться. Нет, у нас все культурно. Королева пока фирмачей катает.

– На чем? – не врубился Седых.

– На себе, – откровенно заржал Симаков. Но тут же перешел на деловой тон: – Ты не думай, она чистая. Ты же видишь.

Федор прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Когда успокоился, он спросил:

– Значит, Ольга в качестве отступного? На сколько? День, неделя?

– А сколько тебе надо?

– Мне надо надолго.

– Хорошо, два месяца. Даже три. Хочешь – до Нового года. Исключая Рождество, – по-деловому добавил он.

– А что я буду должен?

– Да ничего! – заулыбался Ангел. – У меня и так все есть. А скоро будет гораздо больше.

– И все-таки?

– Ну, если разговор деловой, то ты уезжаешь в отпуск. Можешь с Ольгой. Деньги будут. И не шьешься с Мишкой-опером. Дружить с ним станет опасно.

– А второе предложение?

– Неохота, – поскучнел Симаков. – Давай лучше о первом. В нем все честно.

– Честный Ангел, – усмехнулся Федор. – Уже смешно. Да в тебе все пурга, от возраста до алиби.

– Ты что несешь, сволочь? – взорвался Ангел. Сейчас он выглядел гораздо старше даже своего истинного возраста. И был не очень красив.

– Что слышишь. Ты мразь, ничтожество. Ты думаешь, скрутил весь мир в своем потном кулачке? Знаешь, что я первым делом сделаю, когда перестану быть вожатым? – спросил Федор.

– Что? – спокойно спросил уже прежний, вежливый Ангел. – Это действительно интересно.

– Выну тебе четыре зуба. Два сверху и два снизу. Плоскогубцами. Тебе пойдет.

– Пожалуй, вы сможете, – задумчиво сказал Симаков. – Если, конечно, доживете… – вежливо закончил он фразу и пошел к бараку.

Но и это еще было не все. На подходе к столовой, уже в сумерках, его внезапно поймала Ольга. Как всегда, легкая, стройная, свежая. И, как всегда, уверенно-спокойная.

– Значит, отказался?

– Сегодня – да.

– Это как понять?

– Я тебя самостоятельно добуду, – вдруг вырвалось у Федора.

– Как дичь, – усмехнулась Оля. – Денег не хватит, добытчик!

– А я без денег. И не на срок. И главное, без Ангела.

Ольга поняла. Покраснела, даже сумерки не скрыли.

– Ты дурак! – выкрикнула на бегу и исчезла так же стремительно, как появилась.

Федор шел к своей палате, весьма смущенный произошедшим. Он, конечно, высказался необдуманно. Но, другими словами, от души.

Но невозможно жениться на пятнадцатилетней проститутке. Но еще невозможнее отказаться от того, что притягивает сильнее всего остального.

Короче, сплошные «но»…

А потому, как разумный человек со здоровой психикой, Федор Седых просто пошел спать.

7

Несмотря на явно обозначившееся противостояние Федора с Ангелом, жизнь лагеря шла своим чередом.

Продолжались ночные походы, прошел смотр строевой песни (Толмачев настоял), вечером смотрели видик с «положительной» кинопродукцией. Бурно, с активным «болением», пронеслась лагерная спартакиада.

Последняя обошлась без неожиданностей: в силовых видах абсолютным чемпионом стал Хорь, самодовольно узурпировавший верхнюю ступеньку пьедестала почета (его быстро сколотили из досок: чтоб все, как у людей). В легкой атлетике и танцах (их введения в программу добилась Сиднева, и ее девчонки практически поголовно участвовали в этом виде соревнований) не имела конкурентов Королева.

Ангел с первого ряда благосклонно взирал на ее успехи.

А у Федора опять ныло сердце, потому что скрывать от самого себя совершенно не вожатские желания, возникавшие при виде этой девочки, далее было невозможно.

Он со всей своей обстоятельностью обдумывал варианты ее освобождения из лап Ангела. Все виделось не столь уж печальным. На самом деле, перетерпеть надо было немногим больше года, до ее семнадцати. А сильно понадобится – можно и раньше: его родители были не последними людьми в городе.

Правда, большой вопрос, как родители отнесутся к матримониальным планам Федора. Но и здесь он был почти спокоен: в семье Седых уважали обдуманные чужие решения независимо от возраста их принявшего. У Федора же с детских лет все решения были обдуманные.

Интересно, но у него даже мысли не возникло, а что же по этому поводу думает Ольга. Тут все было ясно. Попалась в лапы паука и ждет не дождется славного принца. А то, что он в ее глазах вполне тянет на эту роль, Федор буквально нутром чувствовал.

Кстати, спартакиада едва не завершилась крахом его педагогической карьеры. По идее Толмачева, воспитанники должны были соревноваться не сами с собой, а с ребятами из детского спортивного лагеря, что был неподалеку.

Он хотел и спесь со своих чуток сбить, и потом налечь с ними на спорт, мотивируя пацанов матчем-реваншем. А в том, что в первой встрече его орлы продуют, он не сомневался: среди них особо здоровых не было.

Живучие, смелые и хитрые – это да. А здоровые – это совсем другое. Это когда не куришь с пяти лет подобранные на заплеванном асфальте бычки, когда не допиваешь в «казарме» (о ней еще будет сказано) за пьяным батей пивко, «бормотуху», а то и «Кровавую Мэри» из разведенной гуталиновой выжимки с выдавленным в адскую смесь помидором.

Эмиссары из спортлагеря побывали в «Смене» и договорились о программе. К сожалению, они успели договориться и о другом, причем в полной тайне от Федора и Толмачева. Коллективная драка должна была состояться за один день до спартакиады, и участвовать в ней собирались только младшие, потому что старшие должны были еще «дожить» до соревнований.

Кеша Панов, почти официальная Федорова «коза», стукнул буквально в последний момент: до этого все важное держали от него в секрете, зная его наклонности. Правда, Кешу практически не били: для профессиональных стукачей эта безнаказанность – обычное дело. Пока можно терпеть – терпят, чтоб не связываться с хозяином «козы». А когда терпеть нельзя – убивают.

– Стрелку забили на высоковольтке, их младшие против наших младших, – торопливо выкладывал Кеша.

– Сколько человек? – нахмурился Федор.

– От них пятнадцать, у нас столько не набралось, поменьше будет.

– Оружие?

– Договаривались с пустыми руками, но те ушлые. Правда, Васька сказал, что он приготовил греческий привет.

– Что это такое?

– Не знаю, – честно сознался сексот.

Федор задумался. Он буквально каждый вечер, если не уходили в поход (да и в походе, у костра, тоже), что-нибудь рассказывал ребятам. Последние два дня – про Древнюю Грецию, закручивая в причудливую вязь мифы, курс истории, художественную литературу. А где всего этого не хватало – добавлял «негарантированные» данные (говоря про Грецию, мог приплести Рим или Карфаген) или просто выдумывал.

В конце концов, он не историк, и его «лекции» преследовали не столько просветительские, сколько сугубо дидактические цели: Федор частенько маскировал в них реально происходившие в лагере сюжеты, чтобы желательные ему выводы делались не по указке вожатого, а по результатам захватывающих историй.

Ребята с полным восторгом «съедали» все. Для них просто не было неинтересных тем, особенно если изложение велось в форме связного рассказа: с героями, сюжетом, страстями и желательно любовью. И никогда не перебивали повествования замечанием типа «мы это уже проходили»: по части информации их головы были практически стерильны.

Здесь уместно небольшое нелирическое отступление. Седых уже через неделю понял, как ему казалось, главную причину непохожести его детей на всех прочих, более благополучных.

Все дело было в их глубочайшей информационной изолированности. Жившие в конце двадцатого века в пригороде огромного мегаполиса и окруженные тысячами людей, они умудрялись вырастать аналогами несчастного Маугли, оторванного от социума и воспитанного волками.

И дело не в их умственных способностях. Его ребята лет в пять были, пожалуй, даже более развитыми и смышлеными, чем их сверстники из благополучных семей. Если, конечно, под развитостью понимать знание самых разных сторон человеческого существования, в том числе и тех, изучение которых никак не рекомендовано маленьким детям. А под смышленостью – умение выпутываться из таких ситуаций, из которых не всякий взрослый выкрутится.

Разумеется, это не значит, что все поголовно были такие ушлые. Просто действовал естественный отбор. В самом жестоком, дарвиновском, смысле.

Но это касалось маленьких ребят.

Все с тех же пяти лет их развитие резко останавливалось. А информационный ресурс сжимался до минимума. Нет, они не теряли старые знания. Просто не получали новых. Жизнь вокруг текла одна и та же. Школа, как правило, проходила где-то рядом, не особо задевая мозг. В итоге вполне взрослым пятнадцатилетним телом зачастую управляла все та же смышленая и не по годам развитая пятилетняя голова…

– Так на сколько забита стрелка? – спросил Федор.

– Не знаю, – огорченно сказал Панов. – Но пацаны уже смылись.

Седых мысленно выругался с детства усвоенным семиэтажным и побежал к высоковольтке.

Успел буквально в последнюю минуту. Хотя можно сказать, что и не успел вовсе. Выскочил к двум враждебным отрядам, выстроившимся лицом друг к другу. Правда, «спортсмены» стояли в одну линейку, а наши – в две, равные по численности. У первой шеренги в руках были длинные палки-копья, направленные вперед.

«Спортсмены» были и крупнее, и числом превосходили, но их явно смущал четкий строй противника.

Наконец их командир, крупный парень лет четырнадцати с характерно плоской переносицей, заорал:

– Пацаны! Надерем жопу уркам!

«Спортсмены» кинулись вперед, и Федор понял, что надеяться остается лишь на провидение: он не имел права драться всерьез, а двадцать крепких подготовленных подростков наваляют ему по полной программе.

Но уже через несколько секунд пейзаж боя резко изменился. Васька картинно отставил руку и проорал:

– Лучники, вперед!

Четко отрепетированным движением копьеносцы расступились, выпуская вперед совсем мелких пацанов.

– Лучники, огонь! – заорал Васька. И в «спортсменов» из здоровенных, заранее пристрелянных рогаток почти в упор полетели тяжелые железные гайки. После первых же попаданий раздались вопли боли и ужаса. Нападавшие, полностью потеряв боевой задор, дружно развернулись и удалились зализывать раны.

Федор не дал преследовать побежденных, но сам догнал их арьергард. Выслушав все положенные матюки и угрозы, он с чувством глубокого облегчения убедился, что серьезных повреждений нет. Седых четко понимал – при неудачном прямом попадании такой гайки инвалидность раненому обеспечена.

Но, слава богу, пронесло.

Он рванул обратно; там, конечно, никого уже не было.

Федора распирали два чувства сразу. С одной стороны, его шкеты не посрамили чести лагеря и «греческого» оружия. С другой – они могли на всю жизнь изуродовать таких же пацанов.

Все это он и высказал Ваське.

– Не, не сдохли бы, – успокоил тот. – Мы в лучники самых слабых поставили.

Федор не стал заострять проблему, в душе понимая, что Песталоцци его бы не понял.

8

Ни Ангел, ни Толмачев Федора больше не трогали. Поскольку он на их условия не пошел, надо было ждать какой-нибудь тайной пакости. Тем более что Ангел не бузил, не поднимал народ. Значит, надеялся, что ситуация рассосется каким-то иным способом.

Федору вдруг пришла мысль, что Ангел, если бы и захотел поднять народ, теперь, после полутора месяцев лагерной жизни, вполне мог не добиться цели.

Теперь его могли и не поддержать. Основному контингенту новая жизнь нравилась гораздо больше старой. В Ангеле чтили силу и способность поддерживать исполнение местного «законодательства». Это его социумное предназначение заставляло мириться с «тираном» даже тех, кто в принципе был достаточно силен и самостоятелен. Все равно без закона (или его подобия) нельзя.

Но когда появились Федор и Сиднева, вдруг оказалось, что закон и его гарант могут функционировать, не унижая и не оскорбляя членов социума. Воспитанники, понятно, такого мудреного слова не знали. Просто почувствовали, что жить стало приятнее. И еще – неизмеримо, несравнимо интереснее.

А сам Федор вдруг понял, что не так уж утопична была идея мэра-демократа. Многие ребята и в самом деле впервые увидели старшего брата и сестру, которым они были по-настоящему небезразличны.

Может, именно этими причинами объяснялась временная пассивность Ангела и его вассалов. А то, что она временная, Федор не сомневался. Достаточно было взглянуть на бешеного Хоря, вежливо-опасного Ангела или явно встревоженную Ольгу. Она даже петь у костра перестала. Молча слушала других.

И с Федором, хотя виделись ежечасно, теперь говорила редко, да и то все время оглядываясь.

– Тебе надо уехать отсюда, – сказала она при очередной мимолетной встрече.

– Это мнение Ангела? – спросил Федор.

– И мое тоже. – Ольга подняла глаза.

– Что ты в нем нашла? – вдруг не то спросил, не то укорил Седых.

– Он единственный, кому я сильно нужна, – ответила Ольга.

– Но он же… – запнулся Федор.

– Все мы используем друг друга, – спокойно договорила за него Королева. – Иначе не выжить.

– Ты его любишь? – выскочило у Федора.

– Дурак ты, – уже привычно закончила разговор Ольга.

Федор действительно не боялся Ангела. Но ходил настороже, даже изготовив себе с помощью Васьки (тот вообще оказался технически подкованным пацаном) дубинку-«убивалку».

Васька надыбал ему кусок толстого шланга из мягкой сырой резины. Хитрым образом начинил его свинцовыми, им же отлитыми шариками. После этого, надежно заткнув деревянными пробками торцы, сделал удобную «ручку» и обмотал дубинку изолентой.

Такая легко гнущаяся штука при хорошем ударе пробивала дощатый забор. И, по клятвенным заверениям Васьки, не оставляла следов на теле жертвы.

Носить ее полагалось в кармане штанов. То есть собственно в кармане была только «ручка» с эфесом-колечком, не дающим дубинке целиком ускользнуть в специально обшитую дырку в брючном кармане – своего рода специфические «ножны».

Федор портить фирменные «джины», да еще купленные на стройотрядовские деньги, категорически отказался. И носил дубинку под курткой, в петле у левой подмышки. После соответствующей тренировки он выхватывал «убивалку» буквально за доли секунды.

Теперь пусть приходят.

И они пришли.

Трое молча догоняли его, когда Федор лесом возвращался из деревни, откуда через день звонил домой, родителям.

Федор ускорил шаг. Преследователи – тоже.

Федор побежал, на ходу доставая дубинку. Дав нападавшим сократить дистанцию, резко развернулся, замахнувшись своим грозным оружием.

Преследователи встали как вкопанные.

– Дядя Федор, ты? – ахнул первый, длинный здоровый парень, уже было вставший в бойцовскую стойку.

Дядей Федором Седых звали только на секции дзюдо. За основательность и рассудительность. И, может, за то, что схватку с ним не считали легкой даже серьезные мастера: Федор каждый раз дрался как за Москву.

– Вроде я, – ответил Седых, не опуская, впрочем, дубинку.

– Слава богу, что еще светло, – хохотнул второй, белобрысый, в свое время уговоривший Федора заняться борьбой. – А то б урыл ученичка!

– Еще кто бы кого урыл! – поддел его третий. – Дядя Федор, покажи приспособу.

Седых протянул ему «убивалку».

– Серьезная вещь, – сказал первый, когда дубинка, пройдя по кругу, добралась до него. – Ждал, значит?

– Ждал, – подтвердил Федор.

– Вот же сука! – сплюнул третий. – Пойдем его уроем, на х…!

– Нельзя, – сказал Федор. И без усмешки добавил: – Он мой пионер. Я за него отвечаю.

– Во пионеры пошли! – веселился белобрысый. – Родного папу закажут, не то что вожатого!

– Ну ладно, – нахмурился старший. – Повеселились, и хватит. Базар закрыт. Ты уверен, что его нельзя подлечить? – обратился он к Седых.

– Уверен.

– А как же дальше? Он других вызовет.

– Прорвемся, – сказал Федор. – Есть у меня идеи. Он все-таки еще пацан.

– Держался бы ты от таких пацанов подальше, – серьезно сказал командир. – Я с ним и то неловко себя ощущаю.

– Это моя войнушка, – мягко сказал Седых.

– Вот за что я тебя уважаю, так это за твердолобую упертость. Только смотри, чтоб клубу не пришлось тебя хоронить.

– Постараюсь, – улыбнулся Федор.

Уже уходя, белобрысый вдруг вспомнил:

– Мужики, а что с гринами делать?

– Это ему штраф, – рассудил старший.

– А может, все же замочим Дядю Федора? – снова заржал белобрысый.

– Молчи, балабон, – улыбнулся старший. – Дядя Федор пятерых таких, как ты, замочит. Если захочет.

Они ушли по той же тропке. «Значит, машина за деревней», – понял Седых. Он посмотрел им вслед. Все трое шли уверенной мощной походкой. Нарождающиеся хозяева земли русской.

Ни Федор, ни парни еще не знали, что их старшой, в недалеком прошлом чемпион Союза, очень скоро ляжет под роскошное надгробие на местном кладбище. Веселый белобрысый будет годами отсиживаться в шикарной гостинице в небольшом греческом городке – современной Мекке для отечественных киллеров, вышедших в тираж. А третий, молчаливый и самый соображающий, станет серьезным бизнесменом, постоянным партнером Федора по множеству крупных проектов.

Но все это – еще впереди.

Седых вернулся в лагерь. Зашел на пятачок, где собирались покурить и поболтать большинство «авторитетных» пацанов. Ангел и Хорь тоже были здесь. Из девчонок присутствовала только Оля.

– Ну что, Симаков, пропали твои грины?

– Вы о чем? – вскинулся Ангел.

– Ну, ты ж заказ оплатил.

– Какой? – недоумевал Симаков. Но недоумевал плохо. Все же, как ни крути, опыт – дело наживное.

У Ольги было такое лицо, как будто она собиралась заплакать. Не получалось у девчонки легко пропорхать меж двух огней.

– Сам знаешь какой. Плакали твои денежки, Симаков.

– Но что случилось?

– Не переживай так. Ничего не случилось. Все живы-здоровы. Ты же видишь. Вот только бабки ты потерял. Так что в следующий раз делай заказ аккуратнее. А то потеряешь не только бабки.

Собравшиеся очень внимательно вслушивались в диалог, и Ангел понимал, что теряет остатки кровью заработанного авторитета.

– Не знаю, про что вы, Федор Сергеевич. Но в серьезных делах никому ничего поручать нельзя. Надо все делать самому, – с ясно читаемой угрозой сказал он.

– Да уж, постарайся, Симаков. Хотя думаю, что сам ты только в сортир сможешь сходить. И то если без запора. А так Хоря вызовешь, с клизмой.

Воспитанники оценили малопритязательный юмор вожатого. Ангела не любил никто.

Впрочем, и сам Ангел, и Хорь остались полностью спокойны.

– Спасибо за советы, Федор Сергеевич. Теперь я могу не бояться за свое будущее.

Федор остался недоволен разговором. Зря раскрыл карты. Да и шутки на Васькином уровне ни к чему. «Скоро сам стану Ангелом», – некстати подумал он. И заставить Симакова взорваться тоже не удалось.

Значит, фитиль будет тлеть и дальше. Только теперь Ангел будет тоньше и осторожнее. То есть опаснее…

9

Прошла еще неделя, а новых происков не было. Федор даже подумал, что Ангел сдался. В конце концов, этот щенок – пока еще не дон Корлеоне. А всего-навсего воспитанник в лагере для трудных подростков.

Впрочем, такие мысли ничуть не умаляли совершенно взрослую ненависть Федора к Олегу Симакову. И его не менее взрослое желание сделать Ольгу Королеву своей единственной избранницей. Примерно так, как четверть века назад это сделал его отец с его мамой. Нет, она, слава богу, не была малолетней проституткой. Обычная молоденькая доярка из обычного колхоза «Тридцать лет без урожая».

Красивый молодой курсант, сын высокопоставленных родителей, приехал в их деревню на сельхозработы. В то время, наверное, только Генеральный секретарь ЦК КПСС не ездил помогать крестьянам собирать помидоры.

И тоже все говорили, что они не пара и что ничего хорошего из мезальянса не получится. Официальная пропаганда, конечно, твердила о мире поголовного братства. Но социальное расстояние между будущим офицером, сыном начальника эмвэдэшного главка, и дояркой было несравнимо большим, чем между дочкой американского президента и сыном бродвейского безработного.

И ничего! Все получилось как надо. По крайней мере ни папа, ни мама по прошествии лет не жалеют о произошедшем и его последствиях.

А чем он хуже? Федор уже привык втайне смотреть на Ольгу как на свою единственную. Тем более что смотреть на нее было чрезвычайно приятно. Ревность его особо не мучила: к прошлому – глупо. А в настоящее время вряд ли у Ангела будет возможность к ней лезть. Все на виду.

А после лагеря Федор что-нибудь придумает. Может, она просто переедет к ним. Родители поймут.

В том, что Оля его любит, Федор не сомневался. Ему было бы сложно предъявить какие-то вещественные доказательства. Но он не сомневался, и все.

10

– Значит, так, – сказал Толмачев. – Съездишь в поселок. Отвезешь личные дела в УВД. Зайди в профком, пусть овощей побольше возят, лето ведь! И спроси, когда прачечную запустят: люди уже два срока после бани на грязное ложатся. Ну, вроде все.

– Есть! – лихо отрапортовал Седых и крутнулся через левое плечо. Сегодня у него было хорошее настроение.

Толмачев больше не напоминал Федору о досрочном отпуске. Он был и сам рад, что все так получилось: Седых был отличным работником, а порядок в лагере, столь нужный Николаю Петровичу, и без сделки с Ангелом его вполне устраивал.

Транспорта лагерю дефективных не полагалось, и Федор, пешочком дойдя до деревни, пристроился там на попутку до станции. Далее – электричка, и еще немного автобусом.

Вот он и в поселке. Совсем недалеко от его города, а разница чувствуется сразу. Все жители трудятся на трех текстильных фабриках. Что они на них делают, Федор не знал. Точнее, не помнил, потому что в свое время, в седьмом классе, их возили сюда на экскурсию.

Все население поселка было привозным и называлось «лимита». А молодые девчонки назывались «шпульки». Федины одноклассники, более продвинутые, нежели он, рассказывали, что «шпульки» в цехах белья не носят, надевая халаты на голое тело. И такое там прямо на складе (полном мягких тканей и мягких же мешков с шерстью) вытворяют, что у парней даже от рассказов дух захватывало!

Федор же слабо представлял, как решаются проблемы секса на текстильном производстве. Из экскурсии ему запомнился лишь оглушительный, давящий прямо на мозг стрекот сотен станков и мотающиеся между ними девчонки.

Короче, репутация у жителей поселка в глазах более благополучных горожан была не очень. Они платили городу тем же, приходя драться на воскресные танцы. Правда, в городе собрать парней «под ружье» было несравнимо проще, потому что на фабриках нещадно эксплуатировался в основном женский труд.

Удачливые лимитчицы, закончившие вечерние институты или успешно вышедшие замуж, старались не оставаться в поселке. И точно так же, как старательское сито, отсеивая пустую породу, задерживает тяжелые самородки, казармы поселка задерживали на всю жизнь неудачниц и неудачников. Получалось старательство наоборот.

Отдельно – про казармы. Их здесь было несколько. Все – ровесницы фабрик. Какой девяносто шесть лет, а какой и сто восемь! Год основания дотошные капиталисты кирпичами выводили на фронтонах.

Казармы были пятиэтажные, из тяжелого дореволюционного, с клеймами, кирпича. Вход был один, посередине. От него шли коридоры вправо и влево с выходящими на них комнатенками. Коридоры кончались огромными многоконфорочными кухнями (до газа там были десятки керосинок и примусов) и не менее грандиозными многотолчковыми туалетами.

Девочки воспитывались на кухнях, мальчики – в туалетах, где их батяни и братовья были почти свободны от докучливых, рано состарившихся жен.

Мало у кого в семье кто-либо не сидел. В основном – по «хулиганке», но были и по серьезным статьям: расположенный рядом благополучный город прямо-таки притягивал к себе огромным количеством квартир, забитых невиданным в поселке добром.

Да, еще о полах. Полы в коридорах и лестницы в казармах были металлические! Сплошные, из дырчатого металла: женские каблучки то звонко цокали, то проваливались. Так что любое позднее возвращение обсуждалось всем этажом.

Конечно, население казарм отнюдь не поголовно рождалось для того, чтобы пополнить ряды заключенных и алкоголиков. Жили здесь и будущие пилоты, и ученые, и педагоги, и даже чекисты (которые, по-видимому, в то время обитали в каждом советском доме). Но всякий, кто чего-то в этой жизни добивался, норовил улизнуть со своей малой родины как можно скорее.

Вот сюда-то и решил зайти Федор, выполнив все поручения Толмачева.

В комнате номер девятнадцать жила Галина Николаевна, мама Васьки и еще четверых детей, из которых двое уже сидели: один – в тюрьме, один – в колонии для малолеток. Дочь была относительно благополучной: вышла замуж и работала здесь же, на фабрике. Мужа у Галины Николаевны не было ни одного. И ни разу.

Федору от нее нужно было письмо Ваське. Пацан маму, несмотря на ее социальный статус, очень любил. И скучал по ней. Ждал писем, сам ей писал. И Федор подобную его алогичность весьма одобрял.

Галину Николаевну он нашел сразу. Дверь была не заперта. Васькина мама спала на незастеленной кровати, и по внешним признакам Седых определил, что проснется она не скоро. А даже когда проснется, вряд ли будет способна выслушать Федины просьбы.

Седых вздохнул и пошел искать комнату номер шестьдесят четыре. Кеша Панов просил привезти другие штаны взамен вдрызг разорвавшихся.

Мама Кеши, грустная старушка (хотя вряд ли она была старше сорока – сорока пяти), перебрала вещи сына и достала почти целые треники.

– Пусть он там поаккуратнее, – попросила она. Федор так и не понял, к чему это относилось: то ли к треникам, то ли к тайной деятельности сына, о которой, вообще-то, мама знать была не должна.

Кешина родительница Федору понравилась: она любила своего сына, а это, с учетом его знания мира, уже было немало.

Дальше путь его пролег в комнату номер девяносто, к маме Вали Лося, угрюмого бугая, очередного пособника Ангела: именно он выдергивал зубы Ваське.

Валя Лось был явным дебилом. Даже Симаков боялся давать ему неочевидные поручения. В соединении с ненормальной для пятнадцати лет физической силой Валя был, на взгляд Федора, серьезно опасен для общества. Сейчас он собирался в меру своих возможностей поубеждать его родителей обратиться за помощью к профессиональному психиатру.

По дороге он зашел в туалет: гигантское общественное заведение без каких-либо стыдливых кабинок – толчки стояли в ряд, гордо демонстрируя себя на всем пространстве. Там, несмотря на дневное время, бушевали страсти: два мужичка дрались, трое, потягивая пиво, смотрели. Здесь же крутилось двое мелких пацанов.

На Федора внимания не обратили, но он решил потерпеть: справлять нужду в этом сортире было все равно что на площади.

В квартире (точнее, в комнате) девяносто собралась вся Лосиная семья: папа, мама и два Валиных младших брата, погодки лет двенадцати-тринадцати. Такие же крупные и быковатые.

– Садись, коли пришел, – вежливо сказал папа. Мама, охая и вздыхая, выслушала Федора.

– Федор Сергеич, как же к психиатру! – запричитала она. – Ведь в дурдом сошлют, дорогу напрочь перекроют.

Федино сердце тронулось жалостью: любая мама мечтает о высоком предназначении своего дитяти. Но, к несчастью, Валя Лось космонавтом не станет никогда.

– Сердится он часто, это да, – согласилась мама. – Но ведь потом отходит!

Папу затронутая тема вовсе не интересовала. Да и Федор не был в состоянии поддерживать нормальную беседу: на него в упор уставились Валины братья. У одного из угла рта текла слюна. Мама, проходя мимо, привычно утерла ее полотенцем. Второй страдал косоглазием, но беда была не в этом: Федор явно чувствовал, что оба глаза мальчика смотрят куда-то внутрь себя.

Мама, проследив за взглядом Седых, заплакала:

– Все этот алкоголик чертов! Пил бы водку, а то все химию, сволочь! – Отец, сидевший перед маленьким телевизором, показывавшим без звука, ни на что не реагировал. – У меня в роду ни одного урода не было… – И осеклась. Подошла к младшему, обняла его за плечи, снова утерла старшему слюни и с ненавистью посмотрела на Седых: – Шли бы вы со своей заботой!

Федор виновато склонил голову и медленно вышел из комнаты. Переполненный впечатлениями, он двинулся к выходу из подъезда. Путь ему преградила немолодая, явно интеллигентная женщина. Сильно прихрамывая, она подошла к нему:

– Извините, вы старший воспитатель «Смены»? – Сработал беспроволочный «телефон», безотказно служивший в казармах еще до изобретений Эдисона.

– Нет, – смутился Федор. – Я обычный вожатый.

– Значит, вы Федор, – обрадовалась женщина. – Дочка мне про вас много написала.

– А как зовут вашу дочку? – участливо спросил Седых.

– Оля, – сказала женщина, – Оленька Королева.

Федор вздрогнул.

– Олежка Симаков – тоже мой ученик, – улыбнулась женщина. – И еще десяток ваших воспитанников. Пойдемте, чайку со мной попьем?

– С удовольствием, – наконец вышел из ступора Седых. Будущая теща ему сразу понравилась.

Через десять минут – женщина передвигалась с помощью двух палок – они оказались в комнате номер семьдесят два. Она ничем не отличалась от ранее виденных Федором по площади и планировке, но разительно – по производимому впечатлению.

Все здесь было чистеньким и аккуратным. Попадались и явно дорогие вещи, но видно было, что лучшие времена их обладателей – в прошлом.

На стенках – Олины фотографии. Федор жадно всмотрелся. Она во все периоды своей жизни была прекрасна. Еще более его утешили фото «тещи»: та тоже была хороша собой. И следы ее красоты были заметны даже сейчас.

Мужская фотография была одна: капитан с веселым и каким-то отчаянным лицом, в полевой пограничной форме.

– Ее отец, – сказала мама. – Капитан Королев. – Даже сейчас в ее голосе звучала гордость за неведомого Федору человека. Впрочем, он был уже готов тоже гордиться дедом своих детей. – Погиб в семьдесят третьем. Дочку он так и не увидел. Все слышали про Даманский… Хотя нынешние и этого не знают, – поправила сама себя она. – А самые сильные бои шли в Средней Азии. Там много наших голову сложили. Алеша вот – тоже. Как там моя девочка? – без перехода вдруг спросила она.

– У вас замечательная девочка, – честно ответил Федор.

– Я-то знаю. – Глаза ее были печальны. – Да вот сломалась она…

– Это не навсегда, – заверил ее Седых.

– Вы думаете? – недоверчиво спросила Татьяна Геннадьевна (так ее звали). – Пока я здорова была, все было ничего. А как это случилось, – она показала на палки, – девочка не выдержала.

– Не надо так уж безнадежно. Ей всего шестнадцать, и у нее все впереди.

– Сломалась моя девочка, – плакала мать. – Все из-за меня. Лекарства нужны. Да что там лекарства, на еду не хватало: холодильник месяцами не включала. Хорошо, вокруг добрые люди. – Поймав сомнение в глазах Федора, горячо добавила: – Вы не думайте о них плохо. Это, конечно, не высший свет. Но, когда нам нечего было есть, соседи приносили сами. Мы не просили!

– Вы не волнуйтесь, Татьяна Геннадьевна! Я ведь тоже не принц крови.

– Вы приняли участие в судьбе моей дочери, – старомодно сказала Олина мама. – И я вам за это очень благодарна.

– Вы начали говорить про Симакова, – напомнил Федор. – Меня интересует о нем все.

– Олежка Симаков, – Татьяна Геннадьевна закрыла глаза. – Он умный, а в начальной школе второгодничал. Знаете почему?

– Почему? – спросил Федор.

– Он хотел учиться вместе с моей Олей. Он из семьдесят третьей комнаты. Сосед. И всегда был к ней неравнодушен.

– А потом?

– Потом двойки кончились. И начались приводы.

– За что?

– Драки. Поборы с малышни. И организация поборов со старшеклассников.

– Это как?

– Сколотил, как это теперь называется, «бригаду». Был громкий скандал. Двое сели. Ему ничего.

– А что Оля?

– Она к нему отношения не имела. Она его жалела всегда.

– За что?

– Он очень странный мальчик. Очень неустроенный и несчастный.

– По-моему, он сейчас очень даже устроен.

– Я не про деньги, – отмахнулась Татьяна Геннадьевна. – Он очень внутренне надломлен. Очень зол. Хотя Пандус у него уже лет семь живет, несмотря на скандалы.

– Кто такой Пандус?

– Местная достопримечательность, – улыбнулась женщина. – Собака на трех лапах.

– А четвертая где?

– Кто-то отрезал. Очень надеюсь, что не сам Олег. Семь лет он его содержит и не дает никому в обиду.

– А почему ж тогда предположили, что лапу щенку – он сам?..

– Это так. К слову. Просто Олег принадлежит к тем людям, которые любят помогать слабым и убогим.

– Это ж здорово!

– Да. Только он не любит, когда рядом с ним сильные и успешные. И не просто не любит. Он готов лично сделать их слабыми и убогими. А потом – защищать и поддерживать. – Татьяна Геннадьевна тихо заплакала. – Вы думаете, я на чьи деньги живу? И его же ненавижу.

– Я тоже, – вырвалось у Федора.

– Я знаю, – тихо сказала женщина.

– А что вы еще знаете?

– Все, что знает Оля. У нас тайн нет.

– И что вы об этом думаете?

– Думаю, что пропала моя девочка, – уже без слез прошептала Татьяна Геннадьевна.

– Да что ж вы все так безнадежно! – рассердился Федор.

– Потому что я слишком хорошо ее знаю. Я ее сама к Симакову толкнула, вот этими руками. – Она показала Федору руки.

– Как это?

– Я считала, что Олежке можно помочь. Что его зависть и злоба пройдут, если рядом будет кто-то чистый. Я была хорошая учительница, – чуть улыбнулась женщина. – Потому и помогала ему. И Олю всегда просила не отталкивать мальчика. Дружить-то с ним никто не хотел, кроме убогих. Типа Вали Лося. Вот и напоролась, за что боролась. Когда мы с Олей стали такими же, он нам помог.

– Все будет нормально, если только…

– Если что?

– Вы, наверное, сами знаете. Было убийство. Если Ангела начнут сажать, он потащит всех: и виноватых, и невиновных. Я таких знаю хорошо, насмотрелся.

– Он водил Олю к трупу, – тихо сказала женщина. – Я думала, она сама умрет. Пыталась моим снотворным травиться. Я умолила ее остаться. А теперь не знаю, права ли.

– Да вы что? – ужаснулся Федор. – Не знаете, лучше ли, что она осталась жива? Что вы говорите?

– Что думаю, молодой человек, – еле слышно ответила Татьяна Геннадьевна. – Я всегда говорю, что думаю.

Федор ушел от учительницы в смятенных чувствах. Он совершенно не собирался, подобно больной женщине, бросать все на самотек. И очень рассчитывал на победу в предполагаемых битвах.

Но что-то уж очень печально было у него на душе…

11

Следующее утро началось со стычки с Ангелом. Он снова подошел первым.

– Опять ездил разнюхивать? – На этот раз Симаков не утруждал себя вежливостью. Хотя весело улыбался.

«Уже донесли. И он на что-то решился», – подумал Федор.

– Я ведь тебя предупреждал, – сказал Ангел. – Теперь пеняй на себя. У тебя еще есть день на отъезд. Безо всяких отступных. После этого – все.

– Что все? – уточнил Седых.

– Обязательно узнаешь, – пообещал Ангел.

Федору захотелось хоть чем-то уязвить победоносного Ангела.

– Больно ты прыткий юноша. Таких на зоне не любят.

– Это вы мне уже рассказывали, – снова перешел на «вы» Симаков. Когда его что-то тревожило, он всегда был корректен. – Что-нибудь новенькое будет?

– Обязательно будет новенькое, – пообещал Федор. – Ни один убийца не может чувствовать себя в безопасности. Ты про генетическую экспертизу слыхал?

– У нас в поселке менты даже слова такого, «ДНК», не знают, – усмехнулся образованный Ангел. Но было видно, что настроение его пошло вниз.

– Можно и без ДНК, – сказал Федор. – Всегда найдется один свидетель. Ты меня понимаешь?

Симаков понимал. Его настроение испортилось окончательно. Он и так боялся, не переставая. А самое тяжелое – всю жизнь перебарывать собственный страх.

Федор своего добился. Ангелу улыбаться больше не хотелось. Но что-то подсказывало Федору, что и в этот раз лучше ему было промолчать…

12

Вечером были танцы. Желания веселиться не было ни у Симакова, ни у Седых, хотя оба пришли.

Зато Ольга танцевала самозабвенно, почти как на том первом концерте. Почти – потому что нависшая тревожность не обошла стороной и ее. Но все же из собравшихся «авторитетных» она, пожалуй, единственная была активной и веселой.

Даже слегка похулиганила: дала пендель Ваське, подтолкнула нагнувшегося Хоря, да так, что он чуть не упал, сделав забавный кульбит. Федор сжался, не зная, что последует в ответ.

Ничего не последовало: Хорь засмеялся. Видимо, побоялся реакции Ангела, не отходившего от Королевой ни на метр.

Через несколько минут досталось и Федору. Проходя мимо девчонки в полутемном зале, он не заметил подставленной ножки и грохнулся прямо перед сидящими воспитанниками. Конечно, даже не ушибся – привычно сгруппировавшись, перекатом погасил удар, на дзюдо он только на разминке падал так раз по пятьдесят. Но было чертовски обидно: от Ольги не ожидал. Потешила Ангела: тот залился тихим ядовитым смехом. А Хорь так вообще ржал, как конь. Даже лучший друг Васька и тот улыбался.

Федор не стал злиться и тоже засмеялся. Тем более что виновница происшествия виновато нагнулась к нему, как бы помогая подняться.

– Завтра берегись, – вдруг услышал Федор странную фразу. А произнесшая ее Оля уже снова громко хохотала, пародируя перед зрителями его полет.

– Спасибо тебе, дорогая! – смеясь, сказал Федор.

Она поняла: услышал, и скоро ее веселье сошло на нет.

Седых не пытался ничего уточнять. Боялся ее подставить, да, видимо, она больше ничего и не знала. Иначе придумала бы что-нибудь, но сообщила.

Утром до подъема Федор надел спортивную форму и убежал в лес потренироваться. Сегодня многое должно было решиться.

Помахавшись всласть и еще раз проверив «убивалку», Седых сел на упавшее дерево подумать. Он любил неспешно «прокачать» проблему.

Как это все будет организовано? И кто будет исполнитель?

Конечно, не Ангел. Это ясно. Опять «варяги»? Может быть. Но, черт возьми, маловероятно!

Вторую половину вчерашнего дня Ангел был под наблюдением сразу двух агентов Федора. Никто лагерь не покидал и в него не входил. Если предположить, что послание ушло от Ангела раньше, то все равно он должен как-то предупредить исполнителей о том, что жертва может отсутствовать, или о незапланированных помехах. А таких возможностей у него не было.

Да и не Чикаго здесь, чтоб каждый день можно было нанимать новых киллеров. Тем более почти подростку, хоть и злющему.

Нет, Федор теперь был почти уверен, что исполнитель будет внутренний, можно сказать, свой.

Вопрос – кто. Валя Лось? Слишком глуп. Только что слюни не текут, как у брата. Грохнуть кого-то неподготовленного по дури или палаточника попугать – это может. Но убивать или калечить почти профессионала – они же видели, что он сделал со стройбатовцами, – не такой Ангел дурак, чтобы посылать на него Лося.

А тогда остается только Хорь. Злости и решимости хватит. Накачан. И с бешеным самомнением. Тем более что он уже Федора один раз мочил. Безнаказанно. Тренировался, можно сказать. Федор даже потрогал затылок: только-только перестало болеть.

Да и много ли Хорю надо: выскочил из-за куста, махнул ножом – и нет Дяди Федора. Во всяком случае, он так считает.

И пусть считает.

Федор даже повеселел. Он был убежден, что точно вычислил исполнителя. И Хорь в такой ситуации – лучший вариант. К примеру, если бы те трое, из секции, не оказались своими, то Дядя Федор сейчас в лучшем случае отдыхал бы в больнице.

Мысль попросить помощи у милиции даже в голову не приходила. Да и что им сказать: его пугает пацан из его же отряда? Или что пионерку с пионером не поделил? Нет, Федор разберется со своими проблемами сам.

«Конечно, Хорь!» – пришли в голову дополнительные аргументы. Эта скотина со вчерашнего вечера веселится: предвкушает, как сразу за все рассчитается. И еще: он знает, что после обеда Федор пойдет в деревню звонить родителям. Все в лагере знают, что через день Федор ходит в деревню звонить родителям.

А дальше – дело техники.

Лагерь стоит на холме, и деревня – на холме. Между холмами – ложбина. Ельник, отдельные старые сосны и кусты. Есть где спрятаться. Скорее всего – на обратном пути, на подъеме. Пропустит вперед, выскочит из засады и ударит в спину.

Федор придумал было металлический лист под спортивную куртку просунуть. Смешно будет: сломает лезвие, растеряется. Вот бы посмотреть на его рожу!

Но тут же сам себя остановил. А если эта сволочь ударит в шею? Нет. Никакого цирка не будет. Все строго функционально.

Он встал и пошел к местам возможных засад. Несмотря на то что с Хорем встретиться не рассчитывал, на всякий случай шел скрытно. Мастеру по спортивному ориентированию в лесу было спокойно.

Нашел целых три подходящих места. Запомнил. Несколько раз представил свои действия у каждой засады.

Все, теперь можно в лагерь.

В тихий час вызвал Ваську.

– Читай, – протянул ему бумагу.

– «Васька, позорник, когда ты наконец постираешь флаг? Снизу видно, что грязный. Приду, чтоб все было постирано. Лично проверю. Федор», – медленно, чуть не по складам читал адъютант. – Федь, зачем письма? Чего, так не мог сказать? И потом, как его спускать до отбоя? Толмачев башку не оторвет?

– Толмачев уехал на два дня, – терпеливо объяснил Седых. – Слушай меня внимательно, это очень важно. Для меня важно.

Васька весь подобрался.

– После моего ухода не спускай глаз с Хоря. Но так, чтоб он тебя не засек. Если Хорь пойдет за территорию, беги во весь дух, спускай флаг. И стирай его, как велено. Если кто-нибудь будет мешать, покажешь письмо.

– А если Хорь не уйдет?

– Я вернусь, заберу письмо. Флаг не трогай.

– Все понял, – четко сказал Васька. – Еще указания будут?

– Да, – решил подстраховаться Федор. – Если вдруг на территории или около появятся подозрительные чужие, тоже спусти флаг.

– Сделаю, – обещал Васька. И безо всякого энтузиазма добавил: – Может, тебе лучше на время смыться?

– Я сам знаю, что лучше, – отрезал Федор.

На почте, откуда Федор всегда звонил, ему вручили письмо. Седых вскрыл конверт. Оказалось, из стройотряда, от ребят. Новости были плохие: Володя-каменщик сломал ногу, объект зависал, а по договоренности оплата была только после сдачи коровника «под ключ». Ребята просили его приехать, если это возможно.

«Как не повезло», – подумал Федор. Он знал, что это такое: ишачить два месяца от восхода до заката и остаться с носом. Ему-то еще ничего, но в группе были и те, кто потом всю зиму жил на заработанные летом деньги.

На секунды беда друзей заслонила собственные проблемы. Но, видно, Сибирь этим летом обойдется без него. У него тут не заработок подвис, а любовь. А может, и жизнь. Не зря говорят, что это одно и то же.

Он только вышел с конвертом, как увидел, что флага на лагерном флагштоке уже нет. Когда заходил на почту – еще висел.

Федор выругался: сам внес неопределенность. Может, приехал какой-нибудь двоюродный брат Печенкина, а он, Федор, теперь полчаса будет изображать рейнджера.

Что может быть у Хорькова? Седых уже дважды отбирал у него небольшие ножи и один раз – нунчаки. На всех – монограмма: «Х-в». Кеша Панов доложил, что Хорь хотел писать на своем оружии фамилию полностью. Ангел требовал, чтобы тот не «следил» вообще. Но Хорь заупрямился, хотя обычно приказы Ангела не оспаривал. Симаков уступил, согласившись на компромисс: «Х-в». Случись что – парень из Харькова потерял.

Когда Федор изъял у Хоря второй нож – почти перочинный по размеру – и нашел эту надпись, то недостающие буквы вставил сам, по своему усмотрению, чем сильно разозлил и без того недоброго Хоря. И порадовал воспитанников. Еще один повод для мести: Хорь очень трепетно относился к своей не вполне благородной фамилии.

«Скорее всего, будет нож», – пришел к выводу Федор и сошел в ложбину.

Первую вероятную засаду прошел, аж ноги подгибались. Весь напрягся, вслушивался в каждый шорох: озираться особо не хотелось – Хорь мог за ним наблюдать.

Пронесло.

Вторую и третью проходил уже более спокойно.

«Что-то у него не сложилось», – только и успел подумать, как Хорь выскочил.

Он не стал мудрствовать лукаво и просто прятался за широким стволом древней сосны, крутясь по мере приближения Федора. Без выпендрежа и эффективно. Хвоя скрадывала шум, а разгулявшийся по кронам ветер вообще делал бесполезным любой, даже самый острый слух.

Тем не менее Федор успел развернуться и уйти от первого удара Хоря.

Вот это кинжал! Седых чуть челюсть не потерял: сантиметров сорок, не меньше! Меч короля Артура.

И тут же отпрянул от второго выпада. Был бы резак Хоря на десять сантиметров длиннее – лежать Федору в гробу. Потому что вряд ли более десяти сантиметров отделяло его сердце от кончика клинка. Царапина на ребрах осталась.

А был бы на десять сантиметров короче – была бы обоюдоострая драка.

Но все было именно так, как было. Федор махнул «убивалкой» – после тренировок она сама прыгала в руку. Теперь уже отпрянул Хорь.

Ловкий все же он парень! Но уж больно длинным оказался ножик. «Убивалка» хлестанула по концу лезвия, и кинжал улетел в траву. Следующий удар Хорь попытался отбить рукой. И на две недели потерял руку.

А дальше началось избиение. Раньше Федор никогда не позволял себе такого. Теперь же никак не мог остановиться. Хорь сначала упал на колени, потом и вовсе распластался на траве. Удары мягко бумкали по коже, не оставляя следов, но Седых хорошо представлял себе их действие.

Наконец он остановился. Присел перед телом на корточках.

– Что, сука, будешь ласковой?

– Буду, – простонал Хорь. Ему было больно даже шевелиться.

– То-то, – улыбнулся Федор. Он сам себе не нравился. Человек не должен быть таким, и он это понимал.

Седых поискал и быстро нашел нож. Этот тесак маркирован не был. Спасибо Ангелу.

– Слушай, сволочь, – сказал он Хорю, – я кладу перо в пакет, смотри, и твои «пальцы» остаются на веки вечные. Понял, ублюдок?

Хорь судорожно кивнул.

– Теперь ты встанешь и пойдешь. Я тебе помогу. В лагере скажешь, что на тебя напали трое. Кто, не знаешь. Повтори.

– Напали трое. Кто, не знаю, – забормотал Хорь. Он был полностью деморализован.

– Хорошо. И еще вопрос: кто убил девочку после танцев? И кто насиловал?

– Не знаю!

Федор изо всех сил хлестнул «убивалкой» по спине распластанного на траве Хоря. Дубинка бумкнула, а из глаз Хоря от нестерпимой боли брызнули слезы.

– Вспомни, пожалуйста, – попросил Седых. – А то голову расколю. – Он опять замахнулся.

– Трахали все. Убил Валя Лось.

– Хорошо, – сказал Седых. Он отдавал себе отчет в том, что полученные таким образом показания не примет ни один суд. – Очень хорошо. Не трогай больше никого, ладно?

– Ладно, да, обещаю, – бормотал Хорь, «живой» рукой вытирая слезы.

– Вот и славно, – подвел черту Федор. Потом не удержался и еще раз ударил Хоря. – Видишь, я ничем не лучше тебя, – пожаловался он своему врагу.

– Вижу, – машинально ответил Хорь и весь сжался, ожидая нового удара.

– И я вижу, – печально сказал Седых. Он протер дубинку, хотя «пальцев» на ней изначально остаться не могло. Затем мощным движением закинул ее в лес. Пакет с тесаком взял с собой. – Все. Вставай, пионер.

Хорь с трудом поднялся и, опираясь на плечо Федора, на дрожащих ногах поплелся в лагерь.

Милицию решили не вызывать. Нападавшие наверняка давно скрылись, а лишняя морока никому не нужна. Врачиха вовсю лечила пострадавшего, но не смогла помешать молодому сильному организму, и через две недели Хорь понемножку стал прогуливаться на свежем воздухе.

Но это уже были другие времена.

13

После сокрушения Хоря в лагере «Смена» наступил расцвет. Все почувствовали, что прежний тиран пал. А новый – не очень-то и тиранил.

Федор строил самые радужные планы на будущее, и его удивляло (и обижало), что его любовь, которую он в прямом смысле слова добывал в боях, пребывала в отнюдь не лучшем состоянии духа. Ангел, который стал тише травы (и вежлив, как никогда), не отпускал ее ни на шаг, а она почему-то не сочла себя свободной от него. Чего не скажешь о большинстве его бывших прихлебателей и просто задавленных.

Даже разговаривать с Федором накоротке, без свидетелей, Оля не хотела.

Впрочем, это не умаляло ощущения состоявшейся победы. Главное – враг повержен. А суета ни к чему.

Столкнул их – лицом к лицу и даже ближе – Толмачев. Его нижайшие просьбы о выделении лагерю свежего постельного белья наконец были услышаны. И в самый неподходящий момент. «Газон» приехал забирать грязное в прачечную тогда, когда в «Смене» никого не было. Все были на озере, за шесть километров – там отмечался День Нептуна.

Ангел не пошел: отказался «по болезни». Оля – потому что Ангел отказался. Федор – потому что не хотел оставлять Ангела наедине с Олей. Седых и так был в каждой бочке затычка, поэтому Николай Петрович его отпустил.

Теперь же Толмачев прибежал в клуб, где Федор играл с Ангелом в шахматы (черт возьми, лучшие друзья!), а Королева при этом присутствовала, и с порога заорал:

– Не зря я вас оставил! Надо белье в стирку сдать, а обратным ходом – чистое привезти и жратву.

Ангел сразу отказался: работать вообще «западло», а чужую грязь таскать – вдвойне.

Толмачев спорить с Ангелом не стал: он еще не привык к его свержению. А просто ткнул пальцем в Федора и Олю:

– Значит, поедете вы.

И вот они уже трясутся в закрытом фургоне на тряпках воспитанников. В кабине – шофер из поселка и повариха, которая должна отобрать продукты, чтобы на базе не втюхали что попало.

Дверца фургона была закрыта наглухо, а маленькое окошко с решеткой, как на автозаке, давало совсем немного света.

– Осталось нам меньше месяца, – сказал Федор.

– Да, – ответила Королева.

После долгого, на половину пути, молчания Седых сделал вторую попытку:

– Ты так упорно молчишь. Я тебе неприятен?

– Нет, – ответила Королева.

– Так в чем же дело? – спросил он.

– Чего ты от меня хочешь? – резко спросила она.

Даже в слабом свете Федор понял, что она вот-вот заплачет.

– Да ты что! – схватил он ее за руки. – В чем дело? Ты видела, что я сделал с Хорем? Плюнь на Ангела! Я теперь с ним в шахматы играю. А потом его Мишка посадит и ключи от камеры выбросит.

– Ой, Феденька, лучше бы ты уехал, – вытерев ладонями слезы, тихо сказала она. Интонации до точности совпадали с мамиными. Безысходность – вот что сквозило в ее словах, каким бы ни было их значение.

– И не подумаю! Я, наверное, тебя люблю, – вдруг в первый раз в жизни признался в любви Федор.

– Я, наверное, тебя тоже, – после паузы сказала Ольга.

– Так классно же! – обрадовался Седых. – А то у меня появились сомнения.

– Уезжай, пожалуйста, Феденька, а?

– Не дождешься! – победно смеялся Федор. Он обнял Ольгу за плечи и прижал к себе. Ничего больше не посмел. Да и, как ни странно, не хотелось. Слишком высок в этот момент был «штиль» его мыслей. А может, неосознанно давило из глубин мозга про вожатого и воспитанниц?

Так они просидели довольно долго. Федор был готов так сидеть вечно, но по маневрам «газона» они поняли, что первая половина поездки близится к завершению.

Оля отстранилась от Федора и без помощи косметички привела себя в надлежащий вид, полностью соответствующий облику школьницы-старшеклассницы.

Потом они грузили чистое белье и чуть позже, на вонючей овощебазе – ящики с овощами. Повариха и для лагеря набрала, и себя не забыла. Набили много, но Седых, руководивший погрузкой, все же оставил для себя и Ольги достаточно уютный «пятачок». Лично проследил, чтоб во время тряски на подъезде к лагерю на голову что-нибудь не «сыграло».

И вот «газон» нацелил нос в обратную сторону.

Федор попытался снова обнять Ольгу, но она отстранилась.

– Седых-Седых, – непонятно сказала Королева.

– Что? – переспросил Федор.

– Помнишь «Лолиту»?

– Знаю, что Набоков, но не читал, – честно признался он.

– Был там такой. Гумберт Гумберт. У них тоже все плохо кончилось.

– Да что ты завелась? – не выдержал Седых. – У меня в первый раз такое. И в последний. Мы по два раза не женимся.

– А мы – не знаю, – без улыбки сказала Ольга. – Может, по два. А может, по двадцать.

– Слушай, Ольга! Я же не дурак. И не мальчик.

– Знаю, – неожиданно с обидой сказала Королева. – Видела ваши прогулки с Сидневой!

– Уже давно не гуляли, – смутился Федор. – И не будем больше.

– А она тебя любит!

– А я ее – нет!

– Феденька, Феденька, и зачем ты только появился? – будто что-то вспомнив, снова расстроилась Оля.

– Сейчас я тебе все объясню, – сказал Федор. – Я все про тебя знаю. Меня все устраивает. То есть нет, не устраивает… – поправился он, но запутался в определениях и начал заново: – Короче, теперь все будет по-другому. Через год поженимся. А может, и раньше. Я на предков нажму, они у меня молодцы.

– Тебе надо уехать. Срочно, – не слыша его, повторила Оля.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Уедем вместе. – Он развернул ее к себе и обнял по-настоящему. Она прижалась лицом к его груди. Он поднял ее голову, ища губы, но целоваться Королева не захотела. Однако не помешала ему ее раздеть.

– А если узнают? – в последний момент улыбнулась Оля.

– Отсижу и все равно на тебе женюсь! – бесшабашно ответил Федор.

Так хорошо, как после этого, ему не было никогда. Даже во время этого.

Пронизывало ощущение того, что он добился самого главного в своей жизни. А то, что за это главное пришлось повоевать, только усиливало его значимость.

И еще: человек, добравшийся до главной цели, уже проделал свой путь. А Федор достиг цели, но весь путь, пьянящий и манящий, был впереди.

Короче, это были лучшие минуты его жизни.

И он не думал, что они так быстро закончатся.

Потому что Оля, убрав следы произошедшей бури, тронула его за локоть (она почему-то всегда касалась его локтя) и спокойно сказала:

– А теперь уезжай. Завтра же утром. – Сказала спокойно и уверенно.

– Ты что говоришь? – чуть не закричал Федор, но вовремя осекся: хоть «газон» гудел громко, однако лучше бы им лишнего внимания не привлекать.

– Что слышал, Феденька, – мягко, но непреклонно сказала Королева.

– После всего, что случилось?

– Именно после этого, – подтвердила она.

– Никуда я не поеду! – уже не скрываясь, заорал он.

– Не ори. И не спорь. Поедешь.

– Почему ты так уверена?

– Потому что иначе я скажу, что ты меня изнасиловал. Сам рассказывал Ангелу про ДНК.

– Ты с ума сошла, – простонал Федор.

– Это ты с ума сошел, – сказала она и провела рукой по его волосам. – Все закончилось. Ты завтра уедешь.

– И ты всерьез на меня донесешь?

– Если не поедешь – да.

До Федора вдруг дошло.

– Значит, сделка с Ангелом состоялась?

– Считай так, – усмехнулась Оля.

– Но ты же после этого… – Федор остановился, подбирая слова.

– Именно так, Феденька, – согласилась Королева. Глаза ее теперь были абсолютно сухими.

…Толмачев перечитывал письмо из стройотряда и недоверчиво смотрел на своего вожатого.

– Может, все-таки без тебя обойдутся? – переспросил он. – Смотри, как все удачно складывается. Да и осталось меньше месяца.

– И я про то же. Тут обойдетесь без меня, а там как раз коровник сложим.

– Ну ладно, Федор. Это твое решение. Зарплату выдадим на следующей неделе.

– Осенью, – равнодушно поправил Федор. – Самолет завтра, я узнавал.

– Ну что ж. Не поминай лихом? – полуспросил Толмачев.

– Не буду, – пообещал Седых.

– В следующем году приедешь?

– Посмотрим, – уклончиво ответил Федор.

С детьми он прощаться не стал. Вышел через заднюю калитку.

14

Слава богу, почти не было комаров.

А работал Федор как бешеный. Кирпичи снились ему даже в те пять часов, которые графиком отводились на сон.

– Что-то ты, паря, не в себе, – покачал головой их бригадир, пожилой крепкий мужик, полурусский-полубурят. – Так нельзя. Уморишь себя. – Он сидел по привычке на корточках, смоля папиросу во время короткого перекура. Они знали друг друга три года и привыкли друг другу доверять.

– Это было бы неплохо, – улыбнулся Седых.

– Умирать всегда плохо, – строго сказал бригадир, наморщив выдубленный солнцем лоб. Его и без того узкие глаза превратились в две сурово поблескивавшие щелки. Он знал, о чем говорил: выжить семнадцать лет в лагерях и остаться при этом человеком может не всякий.

Федор неожиданно для себя рассказал о «событиях».

Бригадир слушал, не перебивая. Потом несколько минут думал.

– Она тебя отмазала, – вынес он наконец свой вердикт.

– С чего ты взял? – взвился Федор. – Выполнила заказ – и все!

– Нет, Федор, – убежденно сказал бригадир. – Она тебя прикрыла. Езжай и разбирайся. Ты почти все сделал, да и Володя уже ходит. Так что езжай и разбирайся.

– Ну ты даешь! – не поверил Федор. – Посидел и решил!

– Подумал и решил, – поправил бригадир. – И тебе надо было подумать.

– Но она бы меня посадила!

– Значит, было что-то, еще опаснее. И пугать не значит делать. Надо было там разбираться. Не сбегать.

– Я не сбегал! – чуть не заорал Седых. – Резали – не сбежал!

– А собственная девчонка припугнула – и сбежал!

– Ой, бригадир! – застонал Федор. – Что ты со мной делаешь!

– Это ты с собой делаешь, – потерял тот интерес к разговору, быстро поднялся и зычно крикнул сидевшим поодаль ребятам: – Мужики, кончай перекур!

Седых решился. Попрощался с ребятами. И уехал с рюкзаком к маленькому аэропорту, откуда вертолетом собирался добраться до Иркутска.

А там – все прелести таежного «Аэрофлота». Сначала не было керосина. Потом – погоды. Потом того и другого вместе.

В Москву прилетел на вторую неделю после завершения работы «Смены». Сразу бросился звонить Сидневой. Та обрадовалась, даже заплакала.

– Как там дела? – спросил Федор.

– После твоего отъезда такое началось! Ангел всех скрутил. В открытую избивали. Я уехала через неделю. За день до убийства.

– Какого убийства? – закричал Седых. Он уже предчувствовал ответ.

– Олю убили, Королеву, – ойкнула Сиднева, сообразив, что происходит с Федором. – Говорят, Ангел весь стройбат за нее перетряс.

– Это не стройбат, – сцепив зубы, выдавил Федор. И, не прощаясь, повесил трубку.

Всю ночь он не спал. А наутро его нашел Мишка-сыскарь. Отец сказал, что тот уже обзвонился. Все спрашивал, как побыстрее найти Федора.

Они сидели в пивной на другом конце Москвы. Так захотел Мишка.

– Ты знаешь, что вполне мог сесть?

– За что? – поинтересовался Федор.

– За избиение Хоря.

– Какое избиение?

– Ты передо мной Ваньку не строй, – разозлился опер. – Они хотели, чтобы Оля и Васька выступили свидетелями, что будто бы ты проговорился им про избиение Хоря. А Королева чтоб рассказала, что ты на нее глаз положил. И поэтому гонишь на Ангела.

– Только «глаз положил»? А почему не изнасиловал?

– Не знаю. Могли не поверить. Она же проститутка, – отмахнулся Мишка.

– А ты откуда все знаешь?

– От агентуры. Ты же их тоже доил. Кешу Панова помнишь? Думаешь, он только тебе сливал?

– Думал, да.

– И не надейся, – первый раз улыбнулся Мишка. – Есть «козы» по нужде, а есть «козы» по жизни. Кеша – «по жизни». Короче, копали под тебя конкретно. Сидеть не пересидеть.

– И что же помешало?

– Я помешал, – гордо сообщил сыщик. – Сказал, что жизнь положу, но их изведу. Убеждал, что ты им уже не помеха. Короче, говна наелся по самые уши. Просителем к этому щенку ходил.

– А как следствие по поселковому убийству?

– А никак! Скоро Ангел будет всем поселком рулить. Мне уже шеф намекнул, чтоб я хвост поприжал и до Ангела не докапывался.

– А ему-то зачем? На окладе, что ли?

– Нет. Просто преступность в поселке резко снизилась, и ему это нравится.

– А если ты ему принесешь улики на Ангела?

– Тогда другое дело. Но где их взять?

– Не знаю, Миш. Это твой хлеб.

– Слушай, что ты знаешь про Олю? Что происходило перед твоим отъездом?

– А тебе-то что? Пусть ловят стройбатовцев. Это ж не твоя «земля».

– Ольга была свидетелем против Ангела. Ее, как и ту, первую, изнасиловали и убили. И никаких биологических следов.

– Чего?

– Спермы не было. Представляешь стройбатовцев, орудующих в презервативах?

– Если б на неделю раньше, нашлись бы следы. Мои.

– Чего? – не понял Мишка.

– Я ее любил, – сказал Федор. И, застонав, закрыл лицо руками.

– Набрался приятель, – суетливо объяснил подошедшей официантке Мишка. – Пошли, дорогой. – Он оставил деньги и потащил Федора к выходу.

Потом сидели в парке Горького. Прямо на прогретом бережку.

– Я его все равно посажу, – сказал Мишка.

– Не посадишь, – уже спокойно сказал Федор.

– Это почему же?!

– Он раньше умрет.

– Не вздумай! – вскипел сыскарь. – Даже мысли выкинь! Либо сдохнешь, либо сядешь! Знаешь поговорку: не умеешь – не берись?

– Я сумею, – сказал Федор.

15

Вечерняя школа была на краю поселка. Дальше – довольно большой лес.

Ангел вышел из школы уже в темноте, последним – взялся за ум, до аттестата осталось совсем немного, – и почти сразу наткнулся на Федора. Тот стоял в сторонке, в тени дерева, и вышел, лишь увидев Симакова.

– Привет, – сказал Федор.

– Привет, – вежливо ответил Ангел.

– Поговорим?

– С удовольствием.

– В лесок?

– Запросто.

Никем не замеченные, прошли в лес.

Три месяца назад Ангел ни за что не пошел бы с пугавшим его Федором в одиночку, без сопровождения. Но теперь Симаков его не боялся. Ему теперь иногда казалось, что он вообще никого не боится.

Свидетелей нет. Биологических объектов нет. Подозрения не подтвердились. Хорь почти поправился. А Лось и вовсе не болел. И еще было десятка два желающих за него умереть.

То есть желают-то они с ним хорошо пожить. Но если он попросит – умрут. Чего ж ему теперь бояться?

Даже смешно будет, если этот физкультурник полезет драться. В кармане Ангела лежал настоящий «ТТ». Вот обгадится студент, заглянув в ствол!

Симаков даже хотел, чтобы Федор полез в бутылку. Нельзя все время бояться, а Федор был для Ангела олицетворением его страхов. И потом, Седых должен ответить ему за Олю. Это из-за него погибла Оля. Ангел никогда не хотел ее смерти. Просто если не ему – то никому.

– Так что ты мне хотел сказать? – спросил Ангел.

– В общем-то, ничего важного, – сказал Федор и шагнул к нему.

– Стоять! – В лицо Седых смотрело дуло «ТТ».

– Я Мишку предупредил, что с тобой встречаюсь, – скучным голосом сказал Федор. – Он у леса.

– Да ну, – неверяще протянул Симаков. Но стрелять не стал. Эта вожатская сволочь вечно спутывала ему карты. А главное, заставляла бояться.

– Не веришь – пальни. Ты ничего не теряешь.

– Что не теряю? – запутался Ангел. Как же он ненавидел Федора!

– Все равно тебе сидеть. Грохнешь меня или нет – дела не меняет. Всех свидетелей не уберешь.

– Ты о чем?

– Хорь уже Мишке растрепал.

– Что?

– Кто чего делал. Первую убил Валя Лось. А кто Олю?

– Ты скотина! – заорал Ангел. – Ты сам раньше меня сядешь! У меня все схвачено! – Он размахивал пистолетом, как дубинкой.

Федор, улучив момент, когда дуло отвернулось в сторону, сильно ударил ногой по руке Ангела.

Пистолет выскочил из пальцев. Это не было сложно: Ангел, в отличие от Хоря, был силен только головой. Симаков не двигаясь растерянно смотрел на вожатого.

А тот спокойно подошел поближе, достал из-под куртки кинжал Хоря и засадил его по рукоятку в живот Ангела.

– Все, – сказал Федор. – Можешь больше не бояться.

Ангел как завороженный смотрел на торчащий из живота кинжал. Потом его колени подогнулись, и он мягко упал на правый бок. Листва и хвоя под ним быстро потемнели.

Федор понимал, что ему надо уходить. Но не смог себя пересилить, присел на корточки рядом с задыхающимся Ангелом. Внимательно вгляделся в его лицо.

Ангел беззвучно плакал, бессильно цепляясь окровавленными руками за торчащую рукоятку кинжала. Сейчас его лицо не было ни красивым, ни демоническим.

Обыкновенное лицо смертельно страдающего человека.

– Не надо было тебе ее убивать, – укоряюще сказал Федор. Потом поднялся и неторопливо пошел к видневшемуся невдалеке берегу озера.

Там его поджидал плот из трех бревен, пригнанный им еще вчера вечером. Федор ловко вскочил на плот и, отталкиваясь шестом, поплыл на другой берег. Вряд ли кто-то увидит его в темноте.

На середине озера сбросил в воду легкие, специально купленные сандалеты и переоделся в свои туфли. И уже на твердой земле переодел куртку: у нее было две стороны – одна красная, другая – синяя. Носить можно на обе.

Впрочем, куртку он тоже выбросит. Денег достаточно: стройотряд оказался прибыльным.

Вот, пожалуй, и все.

Эпилог

Мишка, как мог, убеждал Хоря расколоться. Труп есть, кинжал есть. На кинжале – «Х-в». Хорьков, значит. С Ангелом в последнее время дважды ругался. Ну, что еще надо? Сознайся и живи с чистой совестью.

– Не я это, гражданин начальник, – чуть не плакал Хорь. – Это все Седых подстроил!

– И твои инициалы на кинжале написал?

– И их тоже! Не было на нем букв!

– А ты откуда знаешь, что на нем было?

– Мой это кинжал, – сознался Хорь. Без Ангела и его адвокатов биться с хитрым сыскарем он не мог. – Но я не убивал!

– Допустим, ты правду говоришь…

– Честное слово, гражданин начальник! – Для пущей убедительности Хорь даже перекрестился.

– А как твой кинжал попал к гражданину Седых?

Хорь запнулся.

– Ну? – с угрозой произнес Мишка. Он умел быть грозным. – А хочешь, я вам устрою очную ставку? – вдруг предложил он. – Выйду и оставлю вас на часок.

– Не-ет! – истерично закричал Хорь.

– Смотри сам, – мягко объяснил ему мент. – Ты втягиваешь в дело Седых – и оказывается, что за тобой не только убийство Ангела, но и покушение на вожатого.

«Они заодно», – в отчаянии понял Хорьков. Даже его куцых мозгов для этого хватило.

– Смотри сам, – еще раз повторил опер. – Все улики налицо. И либо ты сознаешься в убийстве Ангела – это не самый страшный грех, он-то тебе пистолетом угрожал! – либо оказываешься закоренелым рецидивистом. А там еще по убитым девчонкам что-нибудь всплывет.

– Я сознаюсь, – перебил его Хорь.

– Вот и отлично, – подобрел Мишка. Он показал подозреваемому фотографии с места происшествия, объяснил пути отхода, и уже через полтора часа у него в столе лежала подробнейшая «явка с повинной». Дело имело совершенно четкую судебную перспективу.

– Вот же дал Федор! – сказал опер, оставшись в кабинете один. – Никогда бы не подумал.

Во дворе зафырчал автозак: Хоря увозили «на тюрьму». Мишка заторопился: сегодня он с Надей пойдет на танцы. А что, опера – тоже люди.

Да и Федор перебесится – с годок, а может, и меньше – и тоже успокоится. Найдет себе нормальную девчонку. Все равно у него с Королевой ничего бы не вышло. Это только в поговорках воруют – так миллион, а любят – так королеву. В жизни все проще.

И жизнь продолжается.

Отпусти кого любишь

1

Небольшое помещение – приемный покой райбольницы – было насквозь пропитано запахом дезинфекции, казенного дома, боли и страха. Баба Мотя, вечно поддатая санитарка, ворча под нос, протирала мокрой тряпкой битый кафельный пол.

Только что сюда привезли двоих с поножовщины. Один вроде как ничего, а второму полоснули по артерии. Страх как крови налил – и в машине, и здесь. Вообще чудом довезли.

Баба Мотя с уважением посмотрела на Ивана Семеновича. Несмотря на его молодость, она даже в мыслях называла доктора только по имени-отчеству. Что-что, а мозги баба Мотя пока не пропила. Квартиру – да, а мозги – нет. И уж она-то за сорок лет в медицине всегда сумеет отличить настоящего хирурга от бесцветного обладателя диплома.

Баба Мотя, кряхтя, домыла пол – швабру не признавала. Последний раз выжала тряпку и с трудом разогнулась. Постояв минутку для восстановления равновесия, вымыла руки над плохо покрашенной жестяной раковиной.

Иван Семенович дописывал историю болезни. У них всегда так: артерию зашить быстрее, чем потом отписаться. Правда, и то и другое – важно. Там спасают больного, здесь – себя. Баба Мотя понимает в этой жизни гораздо больше, чем кому-то может показаться.

– Иван Семеныч, а с этим красавцем что делать будем? – наконец решилась санитарка прервать его занятие.

«Красавец» лежал на каталке уже больше часа, не обращая на себя никакого внимания. Его привезли в самый разгар суматохи. И отложили, поскольку помощь ему уже не требовалась. Даже лица не закрыли из-за суеты с ранеными.

Он и в самом деле был красив: высок, строен, хорошо одет. И возраст еще боевой, хоть и постарше доктора будет.

Вот разве что не дышит.

«Наверняка какой-нибудь дипломат или буржуй», – подумала про покойника баба Мотя. Буржуй – это так, для определенности. Баба Мотя не против буржуев. Ей нравится, когда кто-то живет красиво и богато. Несмотря на то что у нее самой так не получилось.

Иван Семенович оторвался от писанины. В зарубежных фильмах он видел, как врачи надиктовывают тексты прямо в компьютер. А здесь – приходится мозолить пальцы ручкой вместо скальпеля.

– А чего с ним делать, баб Моть, – рассудительно сказал он. – Бери Наташку – и в морг. Неопознанное лицо с переломом шейных позвонков. Завтра милиция им займется.

– Думаешь, убили его? – поинтересовалась санитарка.

– Не думаю, – ответил доктор. – Больше похоже на травму. – И вновь углубился в историю болезни.

Баба Мотя вздохнула, еще раз пошарила по карманам покойника. Ни бумажника, ни визиток – ничего. Бедные родственники, даже знать не будут. У нас ведь долго не церемонятся. Раз – и оприходуют в братскую могилку. Потом ищи-свищи.

– Наташка! – неожиданным басом проорала она.

Иван Семенович вздрогнул:

– Баба Моть, я ж просил при мне так не кричать.

– Извини, – смутилась санитарка. – Устала искать эту шалаву.

Эта шалава прибежала сама. Веселая, молодая, с озорными глазами и размазанной на губах помадой.

– Опять с больным дежурила? – без особой, впрочем, строгости поинтересовалась санитарка.

– Во-первых, ты мне не начальница, – тоже беззлобно, скорее даже весело, огрызнулась медсестра, – а во-вторых, раз Иван Семенович на меня внимания не обращает, значит, я свободна. Так, Иван Семенович?

Иван Семенович вдруг взял и покраснел. Ни шесть лет медвуза, ни три года в экстренной хирургии не избавили его от этой несовременной привычки. Наташка довольно расхохоталась. В отличие от санитарки она не испытывала к доктору особенного пиетета. Так, легкую симпатию, никак практически не закрепленную.

– Шалава ты, Наташка, – заступилась за доктора баба Мотя. – Бери перчатки, пошли мужичка свезем, – кивнула она на тело на каталке.

– Баба Моть, может, без меня, а? – сразу сникла девчонка. Живых больных она любила. Покойников – нет.

– Не выйдет без тебя. Некому, – отрезала санитарка.

Наташка вздохнула и поплелась за перчатками.

Через пять минут не слишком скорбная процессия двинулась в путь. Баба Мотя толкала каталку сзади. Так ничем и не накрытая, красивая голова покойного была прямо перед ее глазами.

Старухе стало не по себе.

– Ты уж это, не обижайся там, – пробормотала она. – Всех жалко, и тебя тоже. Да ничего не поделаешь.

– Бабка, ты совсем с ума спятила, что ли? – обернулась Наташка. – Уже с покойником разговариваешь!

– Иди, иди. Крути задом! – отбрехалась санитарка.

– Завидуешь? – засмеялась сестра. – Небось сама-то успела покрутить?

В морге уже никого не было. Санитарка большим ключом открыла двустворчатую железную дверь. Они вкатили каталку в помещение и из солнечного дня сразу попали в сумеречный полумрак. В еле горевшей лампочке даже нить была видна.

Все места на лежаках были заняты. День был урожайным. Здесь и бабушка-хроник из планового отделения, и утренний сбитый, и сердечник из кардиологии. Плюс вчерашние. Все, как положено, с номерами. Подбородки подвязаны.

– Куда ж тебя положить-то, прости, господи… – задумалась старуха.

В этот момент хрюкнула, заработав, холодильная машина. Вобрала в себя весь ток, и лампочка, и без того еле тлевшая, вовсе погасла.

– Баб Моть! – заверещала Наташка.

– Здесь я, не ори, шалава! – своеобразно успокоила опытная санитарка.

Лампочка, мигнув, снова вспыхнула.

– Придется на пол ложить, – наконец приняла решение старуха.

– Он смотрит!!! – теперь уже по-настоящему заорала Наташка.

– Кто смотрит? – не поняла баба Мотя и посмотрела на покойника.

А он смотрел на нее.

2

Ожившего покойника положили в блатную палату. Маленькая, всего на две койки, рядом с ординаторской, чтобы успеть прибежать по первому зову. На стенках над койками – работающие кнопки вызова, давно срезанные в палатах общих. Чтоб не беспокоили. Все равно младшего персонала не хватает. Ну и чего названивать?

Здесь лежали родственники врачей, местное начальство. В последнее время – так называемые коммерческие больные. Сейчас вторую койку занимал Леонид, журналист, нервный, но веселый. В общем-то, неплохой мужичок лет за сорок. Не родственник и не коммерческий. Скорее свой.

Его здесь знали и любили, он не раз писал о самоотверженной работе хирургов экстренного отделения. Язык у него был хороший. И под пером Леонида обычные больничные будни становились чем-то похожими на знаменитый американский сериал.

Лечился он от болей в животе. Точнее, не столько от болей, сколько от страхов. Болезнь третьего курса. Все болезни, о которых писал, находил у себя. А поскольку совсем здоровых людей не бывает, то, накручивая на реальные болячки еще и мнимые, раз или два в год ложился на пару недель подлечиться. Ему спокойнее, а персоналу веселее: Леонид знал не одну сотню анекдотов и умел найти подход к сердцам медсестер.

А на второй койке, соответственно, лежал едва не списанный мужчина. Снова без сознания, но состояние, по словам врачей, было стабильным. Травмированный по-прежнему был безымянным, несмотря на то что пошли вторые сутки после его поступления. Приходили оперы, щелкнули «Полароидом», но сказали, что пока его никто не ищет. На том и расстались.

Иван Семенович в который раз разглядывал рентгенограммы. Он их и в кабинете смотрел, на просмотровом столе. И с рентгенологом долго беседовал. Теперь вот – в палате, рядом с койкой пострадавшего.

Иван Семенович чувствовал себя неуютно. Это не он вчера осматривал больного и подписывал заключение о смерти. Но он дал команду везти живого человека в морг. И это накладывало на него некие обязательства, правда, самому ему пока неясные. Их просто как-то невидимо связало. Вот и ходит сюда по десять раз на дню. И наблюдает одну и ту же совершенно безрадостную картину.

Жизненные показатели в норме, состояние стабильное. Сознания нет. И неизвестно, будет ли. Зато известно, что ходить – да что там ходить – шевелиться даже! – этот больной не будет никогда.

Иван Семенович осуждающе глянул на еле видную полосочку, змеившуюся через шейный позвонок на одном из рентгеновских снимков. Именно эта сволочная полоска сделала еще молодого и сильного человека полнейшим инвалидом. А второй снимок – затылочной части черепа – заставил рентгенолога предположить, что дальнейшая жизнь этого человека, вполне возможно, будет чисто растительной. Впрочем, на этот счет у Ивана Семеновича было свое, более оптимистичное, мнение.

– Что, Иван Семеныч, не просыпается? – поинтересовалась баба Мотя, тоже заходившая в палату явно чаще, чем этого требовали ее служебные обязанности.

– Пока нет, – ответил доктор.

Леонид молча наблюдал происходящее со своей койки.

– А очнется?

– Думаю, да. Давление стабильное, кровь неплохая. У него просто железный организм.

– Слава богу, что мы вчера задержались в холодильнике. Если б быстро выложили, он бы ночью от холода помер.

– Знать бы, что лучше… – задумчиво произнес доктор. И осекся: на него пристально смотрел больной.

Своим шестым медицинским чувством Иван Семенович понял, что его слова больным были услышаны и прочувствованы. И еще: они не открыли больному Америку. Если бы он мог, он бы понимающе улыбнулся. Но он не мог даже этого.

У доктора наконец проснулись его условные рефлексы. Он наклонился к больному:

– Вы меня слышите? Если да, закройте глаза.

Больной послушно закрыл глаза.

– Вы можете говорить?

Глаза открыты.

– У вас что-нибудь болит?

Глаза открыты.

– Плохо тебе, милый? – совсем не по-медицински спросила баба Мотя и погладила лежащего по повязке.

…Глаза закрылись надолго.

3

Ольга Сергеевна шла по коридору своей знаменитой летящей походкой. Полы накрахмаленного халата развевались, высокий белый колпак делал еще строже и без того холодное, хотя и очень красивое лицо.

«На этой двери – поправить табличку, – машинально отмечала она. Услышав из процедурной чересчур громкий для больницы смех, мысленно отметила в своем «гроссбухе» и это. – Опять небось Наташка. Никак не понимает».

Она ровно относилась к местной возмутительнице спокойствия, но та ненавидела Ольгу Сергеевну всей своей искренней душой. В Ольге Сергеевне Наташка наблюдала все, что лично не любила. Например, Наташка не представляла, как можно провести в этих вонючих стенах столько лет жизни! Нет, Наташка не такая дура, как баба Мотя или Ольга Сергеевна. Не все же время среди больных ей будут попадаться только неимущие кобельки. Что, конечно, тоже неплохо. Когда-то ей попадется умный богатый старик, очарованный ее молодостью и свежестью. И она честно будет за ним ухаживать, пока он не умрет. А может, в нее влюбится и вовсе не старый человек. Ей же не только богатства хочется, а счастья. Хотя эти два понятия для малоимущих не слишком отличимы. А Наташка была откровенно малоимущим человеком и оставаться таковым не собиралась.

Ольга Сергеевна у многих вызывала двоякое чувство. Безупречно красивое лицо. Роскошные желтые волосы, правда, тщательно скрываемые под непременным колпаком. Отличная фигура, угадываемая даже под халатом.

И столько холода в глазах, что даже признанные больничные ловеласы отказывались от попыток приручения старшей медсестры. Жертвы неудачных опытов в этом направлении даже пытались распространить слух о ее нестандартной ориентации. Но этот фокус не прошел: все, кому надо, знали, что у Ольги Сергеевны имеется дочь Санька, тринадцати лет. Такая же красивая. И такая же холодная, как мама. Никаких сомнений в родстве.

Ольга Сергеевна улыбнулась. Вот бы больничные сплетники узнали, откуда она сейчас пришла!

С Сашей Лордкипанидзе Ольга Сергеевна (тогда еще просто Ольга, без отчества) появилась в больнице в один и тот же день. Строгая красавица, с отличием закончившая медучилище. И уж совсем нестрогий анестезиолог, московский в нескольких поколениях грузин, у которого от древних корней остались только горячий нрав и патетичность застольного общения. Ну и любовь к красавицам, конечно. Особенно к недоступным.

С Ольгой его ожидал полный облом: все атаки, от лобовых до самых изощренных, закончились абсолютным провалом. Потанцевать – пожалуйста. Можно даже не на пионерской дистанции. Посмеяться над острым анекдотом – не возбраняется. Но все чуть более глубокие поползновения пресекались только Ольге свойственным способом. В ходе мягкого ползучего наступления ладони Лордкипанидзе вдруг ощущали, что имеют дело с холодильником. И поскольку секс с бытовым прибором в его планы не входил, он и сам моментально остывал.

Саша злился, обижался даже. После очередной неудачи проверял свои мужские чары на какой-нибудь другой представительнице прекрасного пола. Чтоб не заработать комплекса неполноценности. На других срабатывало. Но не здесь.

Каково же было его разочарование, когда где-то через полгода под Ольгиным идеально выглаженным халатиком вдруг зримо выступили очертания очень конкретной беременности. Понятное дело, не имеющей никакого отношения к бедному Лордкипанидзе.

Это просто убило горячего молодца. Такова их неприступность!

Он и злился, и проклинал задевшую его сердце девицу. Сотни раз доказывал себе и друзьям, что все они, которые в платьях, лицемерные и обманные. Но себя-то не уговоришь: Александр прекрасно понимал, что заноза в душе останется если не навсегда, то уж точно надолго.

В порядке лечения такого рода недуга он даже женился. На очень хорошей девушке, совсем не связанной с медициной. Чтоб уж ничего общего.

На свадьбу позвал Ольгу. Дабы знала, что упустила.

Она только родила, но попросила подругу посидеть с крошкой и пришла. И в загс, и в кафе, где отмечали.

В загсе как-то все прошло ничего, спокойно. Ольга, конечно, и там была чертовски красива, но и его невеста тоже была хороша. Да еще фата придавала романтизма.

Кстати, Лордкипанидзе до свадьбы свою молодую невесту как женщину не знал. Сдержал свой темперамент. Кутить так кутить!

Но вот в кафе его дьявольские планы душевной реабилитации дали такую трещину, что и в год не замазать.

К Ольге тогда потянулись все свободные кавалеры. Каждый ее танец по-живому резал сердце ревнивого грузина. Ситуация была сумасшедшая: женился на одной, а ревновал другую.

А потом Ольга, по своему обыкновению, отшила всех и села в кресло в холле. Закинула ногу на ногу, как всегда, привычно и естественно, выпрямив гордую спину. Великая и недоступная. «Как коммунизм», – почему-то пришло в голову аполитичному Лордкипанидзе.

И пробило несчастного доктора по полной программе. Ну не сможет он быть счастлив ни с кем, кроме этой Снегурочки!

Саша горько пожалел о своей спешке. Однако в силу мягкости характера (что часто бывает у громкоголосых и внешне крутых мужиков) свадьбу не прекратил: как-то неудобно перед невестой, ее и своими родителями, друзьями. А потом, что бы это дало?

Разрыв с одной вовсе не означает союза с другой.

Год где-то промучился доктор. В постели обнимал свою Лену, а представлял Ольгу. Потом появился ребенок, потом – второй. И острота проблемы угасла.

Так Лордкипанидзе сам и считал. Но когда дело касается сердечных дел, считать можно долго, да все равно просчитаешься.

Душа загорелась по-новому где-то с год назад. Дети подросли. В карьере Лордкипанидзе обогнал многих однокурсников. В тридцать пять – главврач. Как специалист звезд с неба не хватал. Но организатором оказался, как говорится, от бога. При нем больница ожила. Появились спонсоры, пошли деньги от коммерческих больных. Изменился не только внешний вид здания, но и набор диагностической аппаратуры, и зарплата персонала. Медицина никогда не была в первых рядах по этому показателю, но, во-первых, деньги всегда выдавались без задержек, а во-вторых, почти все получали существенные доплаты к бюджетным зарплатам. В этой связи Лордкипанидзе прощали и безапелляционность высказываний на совещаниях, и многочисленные романы с симпатичными сотрудницами, и даже личный здоровенный джип, который на его зарплату, пусть и с добавками, купить было невозможно. Завидовать завидовали, но в органы не стучали: и сам живет, и другим дает.

Беда пришла, откуда не ждали. Главврач, как когда-то, снова влюбился в Ольгу Сергеевну, ныне старшую медсестру той же больницы. Даже амуры свои забросил. И возобновил попытки. Да еще с удвоенной силой, решив, что все надо довести до конца: либо понять, что не так ему было это и надо, либо вплоть до развода и женитьбы на своей единственной.

Ольга Сергеевна даже шаг замедлила, вспомнив, чем занималась полчаса назад. В очередной раз зашла в кабинет главврача. В очередной раз он приобнял ее, как бы проверяя реакции. Если отстранится – значит, просто радушно встречал. А если… Хотя на второе «если» Лордкипанидзе, откровенно говоря, не рассчитывал. Так, по привычке. Все, как в предыдущие сотни раз.

А Ольга Сергеевна вдруг вздохнула, развернулась к двери и повернула торчащий в замке ключ. После чего сама сняла свой иссиня-белый халатик. И колпак тоже.

Как и у многих советских медичек, в жаркое время года – кондиционеров же нет! – под халатиком у нее имелись только трусики. Каковые Ольга Сергеевна аккуратнейшим образом сняла и положила на стульчик.

Лордкипанидзе так и стоял с раскрытым ртом.

– Раздумал, Лорд? – поинтересовалась Ольга Сергеевна.

Главврач встрепенулся и разделся с такой скоростью, как будто одежда на нем горела.

На этом все попервоначалу и закончилось. Нельзя слишком долго чего-то хотеть и не получать. Когда оно наконец приходит, то уже может не понадобиться.

Правда, в этот раз все вышло не столь печально. С помощью провидения, а также – немножко – Ольги Сергеевны влюбленный главврач сумел-таки выполнить основное желание значительного куска своей жизни.

Потом он, счастливый, курил: любовь после достигнутого вовсе не прошла. Просто Ольга Сергеевна, кроме обожаемой, стала еще и родной.

Ольга тоже была довольна: удовольствие – среднее, однако никакого ощущения грязи она не испытала. И дело не только в шикарной душевой, которую главврач отгрохал себе за кабинетом (где, кстати, и кондиционер был). А в том, что она ощутила некое его право на нее: уж больно долгоиграющая была любовь.

«И чего я его мучила?» – размышляла Ольга Сергеевна. Монахиней она точно не была. Но все ее связи были целенаправленно случайными. Не в традиционном пошловатом смысле. А в том, что она целенаправленно не хотела продолжения с теми, кого не любила. Так, нормальные человеческие инстинкты. Их нельзя игнорировать. Но им нельзя потакать. «Бедненький, – опять пожалела она Лорда. – Все-таки я неблагодарная. Сколько он для меня и Сашки сделал. Одна квартира чего стоит. Век бы на двоих не получила. Надо было раньше мужика осчастливить».

Вот за такими раздумьями она проделала большую часть пути, конечной целью которой была палата номер двадцать восемь. Именно там лежал «мертвец», спасенный из морга бабой Мотей. И хорошо, что это сделала именно баба Мотя. Других пьющих Ольга вышвыривала недрогнувшей рукой. Но баба Мотя была случаем особым. Она и в самом деле любила больных. Да к тому же и в пьяном виде делала свое нехитрое, но абсолютно необходимое дело точно и аккуратно. Так что уж пусть работает.

…А в палате номер двадцать восемь Иван Семенович мучительно соображал, что бы еще сказать больному, чтобы сгладить впечатление от своей неприличной для врача фразы. Как у него с этим больным все коряво получается… Может, помочь найти его родственников? Но как? Больной же не говорит. А закрыванием глаз адрес не назовешь…

В эту секунду и открыла дверь Ольга Сергеевна.

Молодой врач искренне уважал старшую медсестру, на которой многое держалось в этой больнице. Поэтому счел возможным посоветоваться с замершей на пороге женщиной:

– Не соображу, как узнать его фамилию и адрес, Ольга Сергеевна.

– Адреса не знаю, а зовут Андрей Бестужев.

– С чего вы взяли? – вырвалось у ошарашенного доктора.

– Знаю, – ответила Ольга Сергеевна. Развернулась и быстро вышла.

Она никогда не была румяной. Но ее нынешняя бледность бросилась в глаза не только Ивану Семеновичу.

Один лишь парализованный больной оставался ко всему безучастным. Узнал ли он старшую сестру? Точного ответа не знал никто: больной плотно сомкнул веки. Но Иван Семенович склонялся к тому, что узнал. И что в мозгу несчастного сейчас идет тяжелейшая работа: ведь мозг его в отличие от тела парализован не был.

4

Андрей даже вспомнить толком не мог, как все произошло. Слишком уж прозаично, буднично для момента, изменившего жизнь. Точнее, погубившего ее.

Командировка уже закончилась. Да она и не могла быть долгой. Если бы не заводик, несмотря на небольшой размер, монополизировавший поставки хитрого металла, необходимого атомщикам, он бы и не знал о существовании этого городишки. Не так уж далеко от Москвы – два часа езды, – а кажется, другая страна. Даже речь другая: русская, конечно, но не московская.

Андрей вышел из уютной заводской гостиницы и, отказавшись от любезно предложенного автомобиля, пошел пешочком к вокзалу. Отчего-то захотелось, как в давние годы, прокатиться в Москву на электричке, благо жил прямо у вокзала.

На самом деле он знал отчего. Андрей всегда был суеверным. Перебегала дорогу черная кошка – останавливался, ждал, пока кто-нибудь пересечет невидимую черту первым. Сам над собой посмеивался. Но ждал.

А здесь было похуже кошки. В его служебную машину, на которой собирался ехать в командировку, буквально за час до выезда въехал грузовик с вдребадан пьяным водителем. «Лексус» – в капитальный ремонт.

Своя машина, всегда безотказная, не завелась.

На «счастье» (если б знать наперед…), позвонили заводчане, прибывшие в столицу по своим делам, и, возвращаясь, прихватили Андрея с собой. Из-за суеты забыл на столе в кабинете визитку с документами. Ребята еще посмеялись: охрана не пустит. Так оно десять лет назад и было бы.

По дороге – очередной знак: лишь чудом избежав лобового столкновения с идиотом, выскочившим на встречку, оказались в кювете. Без травм и серьезных повреждений, но на боку.

Этих приключений полностью хватило Андрею, чтобы утвердиться в намерении вернуться домой на электропоезде. По крайней мере, электрички не обгоняют друг друга по встречной колее.

На пути к вокзалу увидел магазин «Культтовары». Крыльцо с обшарпанными ступеньками, побитыми на краях так, что арматура вылезала. Старая поблекшая вывеска, золотыми буквами по синему растрескавшемуся фону.

Повеяло чем-то хорошо забытым. То ли студенческими практиками в маленьких удаленных городках, то ли еще более ранними детскими впечатлениями. Когда прилипал носом к витрине с фотоаппаратами и долго, несмотря на мамины увещевания, не мог от них отойти.

Зашел, благо до электрички время было.

В магазине он был единственным посетителем. В углу скучала толстая непричесанная продавщица. На пыльных витринах – обычный «колониальный» набор. Японская аудиотехника из Малайзии, китайские игрушки. Лучше бы не заходил. Хотя чего бы он мог ожидать другого?

Вышел на улицу раздраженный. Сбежал по ступенькам. Да неловко: задел модным башмаком за торчавшую арматурину. На лету перевернулся и ударился спиной о неровный, в выбоинах асфальт. А головой, затылком – о выпирающий край бордюрного камня.

Вот, собственно, и все.

Сознание потерял не сразу. Слышал, как захохотал придурковатый подросток. Понятное дело, смешно мужик навернулся.

Потом пацан понял, что дело худо, и на всякий случай ретировался.

Прохожих не было никого: заводик работал в одну смену, и его вредные цеха поглощали чуть ли не всех жителей поголовно.

Андрей лежал на спине, не чувствуя боли. Тела он тоже не чувствовал. Крикнуть не мог. Позвать на помощь не мог. Прямо перед глазами плыла вывеска с ненавистным словом «Культтовары». Покой пустых улиц не нарушали ни машины, ни прохожие. Лишь молодая мамаша быстренько прокатила коляску мимо так рано набравшегося мужчинки и удалилась, опасливо озираясь.

«Вот здесь я и умру», – очень спокойно подумал Андрей. Но не умер, а только потерял сознание.

5

Леонид и Бестужев остались в палате одни.

Леонид с интересом и страхом наблюдал за парализованным. Со страхом, потому что страшно было представить в таком положении себя самого. С интересом, потому что базовый инстинкт журналиста – наблюдать и рассказывать. Сейчас он наблюдал, но уже предвкушал удовольствие от рассказа. Что ж поделать, что рассказ будет страшным.

Леонид подошел к сокоечнику, поправил сползшую простынку.

– Ты не переживай пока, мужик, – утешил он Андрея. – Никто не знает, как дальше пойдет. Илья Муромец тоже долго лежал… – Шутка вышла неудачной. Просто Леонид закомплексовал, устыдившись своего журналистского цинизма.

Андрей благодарно моргнул веками. Приступы тупого безразличия сменялись отчаянием. Да еще ни одного родного человека вокруг. Да что там родного – знакомого. В полубреду мелькнуло лицо девчонки, которую любил. Страшно сказать, сколько лет назад. Даже имя забыл. Мелькнуло – и исчезло. Как когда-то.

Леонид сел на стул рядом с Бестужевым.

– Слушай, ты в самом деле не отчаивайся. Сейчас и операции на позвоночнике делают, и нервы вживляют. – Он что-то слышал об этих операциях, точно не зная, о чем шла речь. Но сейчас ему приятнее было думать, что говорит Андрею правду. Нормальному человеку тяжело переживать отчаяние находящегося рядом.

Они помолчали. Точнее, помолчал Леонид. Молчание Андрея было невременным.

– Слушай! – внезапно осенило журналиста. – А я ведь тебя сейчас разговаривать научу!

Он сорвался с места, сбегал на пост к медсестрам, взял у них большой лист старого ватмана с уже отмененным графиком дежурств. А также фломастер с широким жалом. Галантно сказав «мерси» и не забыв погладить веселую медсестру по обтянутой халатиком выпуклой попе, Леонид поспешил в палату.

– Сейчас будем с тобой болтать, – объявил он с порога. Как и многие журналисты, он тоже слегка преувеличил. Но смысл передал точно.

Леонид нарисовал толстым фломастером все тридцать три буквы алфавита и сел перед Бестужевым.

– Смотри, старичок. Я буду медленно вести пальцем по буквам и смотреть на тебя. У той буквы, которая тебе нужна, ты закрываешь глаза. Я уточняю, по букве слева и справа, и, убедившись, записываю твою.

Вот теперь Бестужеву стало тошно. Если остаток жизни придется разговаривать таким образом… Похоже, прав был Иван Семенович, усомнившись в целесообразности его возвращения из морга.

Но Леонида уже было не остановить.

– Начали! – Его толстый сосискообразный палец пополз по буквенному ряду.

Первую, П, угадали с третьей попытки – палец проскакивал. Вторую, О, со второй. А далее, наловчившись, Леонид ловко выплевывал букву за буквой.

«ПОШЕЛТЫНАХ» – записывал довольный своей сообразительностью журналист. Еще бы! Он вернул бедняге возможность общаться!

Потому не сразу понял сообщение. Сообразив, не стал дописывать до конца, а радостно заржал:

– Молодец, Андрей! Если способен посылать, значит, поправишься!

Даже Бестужев улыбнулся. Не губами – губы не слушались. Глазами. Может, и в самом деле поправится? Раз сразу не помер? Ведь для чего-то бог его сохранил? И тогда, на асфальте. И позже, в морге.

И в этот момент в палату вошла она. В памяти всплыло забытое, казалось, имя. Ольга, Оленька.

6

– Ну, здравствуй, Андрюша, – поздоровалась Ольга Сергеевна.

«Здравствуй, Оля», – молча ответил тот.

– Я присяду. – Она аккуратно подобрала халат и села на край его койки с проложенным вместо матраса деревянным щитом.

Леонид внимательно наблюдал за происходящим. Здесь явно таился сюжет.

– Лень, а ты у нас ходячий? – поинтересовалась старшая медсестра.

– Намек понял, – с сожалением сказал Леонид. Он спустил ноги в тапки и направился к двери. По дороге искоса посмотрел на сидящую Ольгу. «Да, это не Наташка», – с сожалением подумал он. Эту по попке на ходу не погладишь.

Но лучше синица в руках, чем Ольга Сергеевна на Олимпе. Утешив себя таким образом, Леонид направился на сестринский пост помогать девчонкам коротать время дежурства.

– Леня тебя не напрягает? – спросила она. – Вообще-то, он добрый малый. Мы его любим. Но если захочешь, переведем тебя в отдельную палату. – Ольга Сергеевна успела привести себя в порядок, и ее вид ничем не отличался от обычного.

Андрей вслух ответить не мог, но его ответы на простые вопросы Ольга понимала даже без помощи изобретенного Леонидом «букваря». Единение душ, наверное.

Она поговорила с ним еще немного. Андрей волновался и взглядом показывал на «букварь». Ольга взяла ватман и фломастер.

«Я ПОПРАВЛЮСЬ», – записала она указанные им буквы. Потом внимательно посмотрела на него и дописала знак. Вопросительный.

– Не знаю, Андрюша. Травма очень тяжелая. Но самого страшного удалось избежать.

Андрей умудрился усмехнуться глазами. Это смотря с чьей колокольни глядеть. Если бы он стал животным, окружающим было бы тяжелее. А лежать в его положении с ясным сознанием – лучше?

«КАКОВЫ ШАНСЫ?» – спросил Андрей.

– По моему опыту, шансы есть, – солгала Ольга.

«НИКОГДА МНЕ НЕ ВРИ», – рассердился Андрей, внимательно следивший за ее глазами. Врать она так и не научилась.

– Малые шансы. Ты же сам знаешь. Зачем спрашиваешь? – И, помолчав, добавила: – Но не нулевые. Уже звонили с нашего завода. И с твоей работы тоже. Завтра сюда привезут всех лучших специалистов-спинальников. Ты оказался большой шишкой, Андрюша.

Она нашла правильные слова. Мужчине, даже с перебитой шеей и раздробленным затылком, приятно быть крутым в глазах женщины.

Они посидели молча.

– Значит, ты вернулся ко мне, Андрюша. Видит бог, я не просила у него такого твоего возвращения. Но ты должен знать: я рада. Не твоему несчастью, а тому, что ты со мной. Я час проревела в ординаторской. По мне не видно? – очень по-женски вдруг встревожилась она.

«Нет», – глазами ответил Бестужев. Звук ее голоса успокаивал и расслаблял его. Сразу исчезло ощущение одиночества. Он теперь не один. Неизвестно, что будет дальше, но когда не один, не так страшно.

– Мы будем вытаскивать тебя, Андрюша. Потерпи, пожалуйста. Постарайся помочь себе. И еще знай: ты мне не в тягость. И твоей дочери тоже.

«Какой дочери?» – вскинул взгляд Бестужев.

– Твоей дочери, Саньке. Ей тринадцать, и у нее твой характер. Самостоятельный, колючий и добрый. – Ольга Сергеевна намеренно разбрасывала «якоря», которые должны удержать в Андрее интерес к жизни. Она слишком часто видела, что происходит с тяжелыми спинальниками, утратившими смысл существования, и была намерена побороться за своего Бестужева, так внезапно к ней вернувшегося.

Андрей закрыл глаза. Новость – а в ее достоверности он не сомневался ни секунды – надо было переварить.

Ольга Сергеевна смотрела на Бестужева и понимала, что жизнь ее опять круто переменилась. Еще она понимала, что ненадолго. Но и за это «недолго» она была благодарна.

– А помнишь тот июль? – спросила Ольга, подняла безвольную ладонь Андрея и прижала ее к своей щеке. Потом приблизила к его лицу свою правую руку: – А это помнишь? – На безымянном пальце сверкал алмазными гранями перстенек. Камень и был бриллиантом, только маленьким. Но для Ольги он был дороже любого большого.

7

Еще бы Андрей не помнил!

Как только в памяти всплыло имя «Ольга», так все и вспомнил. И как будто не забывал.

А ведь забывал!

Хотя, прощаясь тогда у электрички (опять электричка!), был искренне уверен, что расстается на полдня. Чтобы потом уже не расставаться вообще.

…Тот июль был прекрасен! За плечами защита диплома – вот он, новенький, в кармане новенького же, стального цвета, пиджака. Лишних денег у Андрея никогда не было, но на импортный костюм не поскупился: на него ушла почти половина заработанного в стройотрядах. А как иначе, когда тебя ожидает прекрасная дипломатическая карьера? В том, что она будет прекрасной, Андрей не сомневался ни на миг.

Сам поступил в МГИМО. Без блата. Без репетиторов и папы-посла. Папа у него – водитель. Что не мешает Андрею относиться к нему с обожанием.

Вот с чем повезло, так это с родителями. Сами не получившие высшего образования, они были истинными русскими интеллигентами. Может, гены сказывались: говорят, что среди их потомков был знаменитый декабрист.

Мама – воспитатель в детском саду. Такой воспитатель, что к ней приходят сказать «спасибо» даже совсем взрослые и многого добившиеся люди.

Так что Андрею никогда не было стыдно за своих родителей. И когда его однокурсники небрежно бросали фразы про свои парижские или мадридские впечатления, Андрея это никак не задевало. Он еще побывает в Париже. И родителей свозит: они заслужили.

– Андрюха, я договорился, едем! – Это подбежал Вовик Бойков. Как раз из них, из посольских детей. Но отличный заводной парень. Только учился неважно, не раз спасая экзамен за счет головы Андрея и собственной ловкости.

– Куда? – не понял Бестужев.

– Ну ты даешь! Мы же еще вчера договаривались! – возмутился Бойков. – К девчонкам-медичкам.

– Нам это надо? – засомневался Андрей. – Мне еще по распределению нужно выяснить.

– Завтра выяснишь. Сам говорил – вторник-среда.

– Ладно. Можно и завтра, – согласился Бестужев.

А почему бы, собственно, не поехать к девчонкам? Погода чудесная, сначала на пляж, потом – по обстоятельствам. Пляж Андрей любил: и поплавать приятно, и показать впечатляющие мускулы тоже хорошо.

– А что за девчонки? – уточнил он у приятеля. – Опять пэтэушницы?

– Не пэтэушницы, а выпускницы медицинского училища.

– А говорить с ними о чем? О клизмах?

– О Шопенгауэре, – заржал Вовик. – Не о чем говорить, делай свое дело молча. По крайней мере, у них у всех есть РВ.

– Что такое РВ? – не понял Андрей.

– Реакция Вассермана. Проверено, мин нет. Тебе же не нужны мины перед загранкой?

– Мне они вообще не нужны, – закрыл вопрос Бестужев.

В комнате общежития, куда их пропустили после проверки документов, девчонок было трое. Одна, стильная и броская, Надя, сразу прилепилась к Бойкову. Или он к ней. Обоюдное стремление.

Вторая, Нелли, бросала изучающие взгляды на Андрея, несмотря на жару, приехавшего в своем роскошном костюме.

А третья, не обращая внимания на гостей, размеренно водила утюгом по своему стерильного вида белому халату.

Наверное, она была красивая. Но холодность и надменность прямо-таки били в глаза.

– Олька, кончай свою глажку. У тебя ж сегодня дежурства нет, – попробовала включить подругу в компанию Надя.

– Я не могу бросить на половине, – спокойно ответила та. И даже тем, кто ее не знал, сразу стало понятно: эта на половине не бросает.

– Она у нас такая, – с гордостью сказала Надя. – Красный диплом. Осенью в институт. Будет великий врач.

– Отстань, – улыбнулась Ольга. Улыбнулась – и нет надменности. Только некоторая сосредоточенность.

Вовик вызвал Андрея покурить на лестницу.

– Значит, так, – объявил он Бестужеву. – Надька – моя, Нелька – твоя.

– А Ольга? – спросил Андрей.

– Я тут человек бывалый. Ольга – неконтактная. Никуда не ездит, ни с кем не трахается. Отличница.

– Я тоже отличник, – улыбнулся Бестужев.

– Ты – нормальный. А она – нет. Будет великим врачом – буду у нее лечиться. Но, думаю, тебе сегодня Нелька полезнее.

– Вовчик, я сам знаю, что мне полезней.

– А знаешь, вы и в самом деле похожи, – заржал Бойков. – Есть смысл попробовать. Только подожди хотя бы, пока утюг остынет!

Бестужев не стал ждать, пока утюг остынет. Он подошел к девушке сразу.

– Ольга, можно вас отвлечь?

– Можно. – Она подняла голову, отбросила рукой прядь волос. Без сомнения, она была хороша. Прямая и стройная, открытый взгляд. В мечтах Андрей рисовал себе именно таких девушек. Может, судьба?

– Я хотел бы пригласить вас в нашу компанию.

Ольга неожиданно смутилась:

– Мне вообще-то надо готовиться. У меня ведь один экзамен все равно будет.

– Но не завтра же? Еще успеете. Я сегодня тоже на важную встречу не поехал.

– Хорошо. Только доглажу, – на удивление легко согласилась девушка.

Присутствующие в комнате зааплодировали. Начала Надя, остальные продолжили.

– Ура, ура! Олька едет с нами! Андрей, вы – волшебник. Разбудили Спящую красавицу.

– Спящую красавицу не так будили, – уточнила Нелли.

– Какие наши годы! – самодовольно усмехнулся Андрей. Он и впрямь почувствовал себя хозяином жизни.

Лицо Ольги вновь стало надменным, и Бестужев понял, что – как через много лет станут утверждать в рекламе – «иногда лучше жевать, чем говорить». Впрочем, Ольга никаких заявлений делать не стала. Андрей, улучив момент, когда остальные ушли покурить, снова подошел к ней:

– Извини, я глупость сморозил. Ты мне понравилась, вот и решил, что я тебе тоже. И ляпнул.

– Ты правильно решил, – Ольга аккуратно повесила выглаженный халат на плечики и убрала в шкаф. – И неправильно ляпнул.

– Я не хотел тебя обижать. Другие девчонки на такие шутки никогда бы не обиделись.

– Я не другая, – спокойно объяснила Ольга, закручивая шнур вокруг ручки утюга. – Я такая, какая есть.

– Ты меня простила? – решил идти до конца Бестужев. – Я постараюсь соответствовать.

– Посмотрим, – ответила Ольга.

Прожигать жизнь они начали с городского пляжа. Там им не понравилось – слишком много народа. Идешь к воде – боишься наступить на тело.

– Может, на мою дачу поедем? – предложил Вовик.

Идею подхватили все, кроме Ольги.

– Я на дачу не поеду, – сказала она. Без нее не захотел ехать и Андрей.

– А куда ты предлагаешь? – разозлился Бойков. – Не хочешь ко мне – поехали к тебе.

«Это он зря, – подумал Бестужев. – У девчонки из медучилища может и не быть дачи».

– Поехали, – неожиданно легко согласилась Ольга. – Два часа на электричке. Но красиво.

Нелли ехать сразу расхотела: далеко. Вовика и Надежду два часа не напугали: не все ли равно, где обниматься? А Нелькин уход вообще все упрощал.

Впрочем, Андрей иллюзий не строил. Ольгино выражение.

У билетных касс она его так и спросила:

– Ты не строишь иллюзий? Можешь зря потерять время.

Андрей отлично понял, о чем речь. И ответил столь же прямо:

– Глядя на тебя, иллюзии теряешь быстро.

– И что же тебя держит?

– Оль, ты вправе решать, с кем и что, – разозлился Андрей. – А я вправе выбирать тех, кто нравится. Разонравишься – тут же уйду.

– И до дома не проводишь? – вдруг улыбнулась несмеяна.

– Провожу, – буркнул Андрей. И тоже улыбнулся.

Через два часа зеленый червяк электрички, не пропустив ни единой, даже самой маленькой платформы, наконец дотащился до ее городка. Они вышли на площадь перед крошечным вокзальчиком. Кроме большого буфета с надписью «Пиво-Воды» (где Вовик отоварился превосходным «Жигулевским»), на площадь выходили два магазина: «Культтовары» («Вот откуда эта вывеска!» – если б мог, простонал бы парализованный Бестужев. Конечно, он интуитивно чувствовал, что уже видел ее) и «Ювелирный».

– Все как у людей, – оценил Бойков. – Даже золото продают.

– И бриллианты, – холодно добавила Ольга. Это было правдой. В тот год во многих магазинах появились перстни с бриллиантами и изумрудами, ранее страшнейший дефицит. Правда, цена их была такой, что ажиотажа не наблюдалось.

– Куда дальше? – спросил Бестужев.

– На автобус, – сказала Надя, уже бывавшая здесь.

На автобусе ехали недолго: минут пятнадцать. Лес начался буквально сразу. Потом проехали большое красивое озеро. За ним опять потянулся сосновый бор. Там и сошли.

День уже был в середине, и когда молча брели по мшистой тропинке среди сосен, уши заполняла многоголосая июльская тишина: жужжали насекомые, вскрикивала где-то рядом птица, шумели под ветром кроны сосен. Но все это было именно тишиной: кроме сглаживаемого мхом шороха шагов, вокруг не было ничего, как стало тогда модно говорить, антропогенного.

Домик оказался чудесным – маленьким, но очень ладным, украшенным редкой теперь резьбой.

– Класс! – Даже Бойков восхитился.

– Все папа сделал.

– Он у тебя кто? – поинтересовался Вовчик.

– Плотник, – спокойно объяснила Ольга.

– Здорово! – восхитился Бойков. – Мой папаня как раз такого плотника ищет. Красоты жаждет. Дорого твой берет за такую красоту?

Бестужеву впервые захотелось въехать приятелю в ухо. Но Ольгу это не задело.

– Это ты у него спросишь. Но, думаю, в Москву он не поедет.

– Почему?

– Она его раздражает. Здесь он поработает, потом почитает. Да и устает быстро.

– Почему?

– «Почему» да «почему», – не выдержал Андрей. – Какое твое дело?

– Раз интересно, пусть спрашивает, – остановила его Ольга. Она явно не нуждалась в защите. – Отец – инвалид второй группы. Работал на вредном производстве, теперь болеет. Долго болеет, сейчас в госпитале. Я, наверное, поэтому и в медицину пошла, – вдруг призналась она.

– Извини, – буркнул Бойков.

– Ничего. – Ольга уже открывала дверь теремка.

Две маленькие комнатки снизу и одна, побольше, на втором этаже.

Девчонки ушли в летнюю кухню готовить салат. А Вовка гулял вдоль полок с книгами, которых здесь было немало. Вдруг он захохотал и пальцем указал Бестужеву на корешок. «Шопенгауэр» – значилось на томе. Андрей улыбнулся. Ему нравилось здесь. Ему вообще все сегодня нравилось.

– Мальчики, может, искупаемся до обеда? – предложили, вернувшись, девчонки.

Озеро было прекрасным. Вода чистая, дно песчаное. Народу – они четверо, да еще трое мелких пацанов с удочками.

Бестужев плавал, мощно загребая воду руками. Он рассекал озеро как катер, оставляя за собой бурунчики.

– Здорово у тебя получается, – признала Ольга. Она плыла рядом, по-девчачьи мельтеша руками.

– Тренировки. – Андрей еще на третьем курсе выполнил норматив первого разряда, чем заслуженно гордился.

Ольга устала и, доплыв до мелководья, пошла к берегу. Андрей с удовольствием смотрел ей вслед. Фигурка у девушки, подчеркнутая купальником, действительно была отличной: где надо – стройной и миниатюрной, а где не надо – вполне осязаемых размеров. Или наоборот?

Андрей даже глаза отвел, а то выходить было бы конфузно. Проплыв еще десяток метров и слегка успокоившись, тоже вышел из воды.

Вовка с Надеждой уплыли на островок и, якобы спрятавшись за три росших там куста, активно целовались. Пацаны с нескрываемым интересом наблюдали за действом. Андрей подошел к одному из них, наиболее увлеченно пялившемуся на ребят, и надвинул на глаза кепку. Пацаны засмеялись. Андрей тоже. Чертовски хороший день!

Ольга, наклонив голову набок, прыгала на одной ножке, пытаясь вылить из уха воду.

– Ты молодец, что нас сюда привезла, – сказал Бестужев.

– Надька его любит, а он развлекается, – печально сказала Ольга.

– Так часто бывает: один любит, другой развлекается, – философски заметил Андрей.

– Вот-вот, – разозлилась Ольга. – Она добрая и хорошая. А он…

– Он тоже хороший. По крайней мере, не злой. Просто… посольский сын, – наконец подобрал определение.

– А ты чей сын? – усмехнулась девушка.

– Я рабоче-крестьянский.

– С такой фамилией?

– А ты откуда знаешь мою фамилию?

– Знаю, – покраснела Ольга. – Надя с Вовкой давно общаются. Он фото показывал.

«Здорово!» – чуть не вырвалось у Бестужева. Значит, Ольга на него и раньше смотрела с удовольствием. Даже фамилию запомнила. Нет, сегодня определенно отличный день!

– Чего ты развеселился? – рассердилась Ольга. – Опять иллюзии?

– Ага! – улыбнулся Бестужев. Шагнул вперед и обнял ее, еще мокрую, прохладную и такую хорошую, что дух захватывало.

Так Бестужев еще ни разу не целовался. Конечно, определенный опыт у него был, но чтоб голова кружилась…

– Доволен? – прокурорским тоном спросила Ольга. Она была явно смущена.

– Очень, – искренне ответил Бестужев. Ольга собралась сказать что-то явно недипломатичное, но из воды выходили Бойков с Надеждой, и Андрей вздохнул с облегчением.

Что было дальше, Бестужев помнил обрывками. Помнил только всепоглощающее ощущение счастья. И светлого будущего. Не в том казенном, затасканном по лозунгам смысле, а в том, когда от предвкушения жизни сладко захватывает дух.

День пролетел быстро. В Москву на ночь глядя возвращаться не стали. Когда стемнело, Ольга и Андрей остались в комнатке на первом этаже. А Бойков и Надя поднялись на второй.

Никто, конечно, и не думал спать. Наверху долго шумели и тарахтели старым диваном. Доносились смех, Вовкино бурчание и Надькино повизгивание.

А на первом было тихо. Андрей обнимал нагую Ольгу, и ему было так хорошо и спокойно, как никогда в жизни. От нее пахло свежестью, молодостью и счастьем. Время от времени эта полудрема прерывалась общим желанием, и все становилось еще лучше. Хотя и в перерывах казалось, что лучше быть не может.

– Ты не исчезнешь? – просыпаясь, испуганно спрашивал Бестужев.

– Нет, что ты, – как маленького, гладила его по голове Ольга. – Куда я теперь денусь? Буду с тобой до самой смерти.

– Тогда это надолго, – успокоенно соглашался Андрей.

По-настоящему они заснули только под утро.

Первым тогда проснулся Андрей. Солнечные лучи щекотали лицо, хотелось чихнуть. Он открыл глаза.

Ольга была рядом. Все вчерашние чувства не только вернулись, но и усилились. «И слава богу», – подумал Бестужев. Он не боялся потерять свободу. Если от мысли, что эта женщина будет с тобой всю жизнь, на тебя накатывает волна теплого счастья, зачем тогда свобода?

Видно, у Бестужевых такое в роду. Бабушка вышла замуж в три дня. А мама – в два. «Правильным путем идете, Андрей Викторович!» – похвалил сам себя Бестужев. Сколько ж будет знакома до свадьбы со своим женихом его дочь? Или сын?!

Мысль была свежей: ночью они никак не предохранялись. «Ну и слава богу», – второй раз за три минуты вознес Андрей хвалу Всевышнему. Он обнял Ольгу за голые плечи, поцеловал в губы. Она проснулась и обняла его.

Это и есть хорошая, правильная жизнь.

Потом они бежали к автобусу (Вовчик с Надеждой остались в теремке): тот ходил редко, а Андрею надо было обязательно успеть встретиться по поводу распределения – он ждал направления за границу. Все уже было расписано, даже билеты заказаны. На далекий неведомый Кипр, в торговое представительство. Страна маленькая, а торговля большая, потому как центр офшорного предпринимательства. Очень перспективное место. Правда, теперь придется вносить коррективы, ведь он поедет с женой.

На автобус успели. И к электричке прибыли даже с запасом в десять минут.

– Пойдем в ювелирный! – предложил Бестужев.

– Зачем? – искренне удивилась Ольга.

– Хочу, – объяснил Андрей.

В магазине его заинтересовали бриллианты.

– Примерь, – предложил он Ольге, показывая на кольцо с прикрепленным ценником: «700 руб.».

– Зачем? – не поняла она. Сумма, равная годовой пенсии ее отца и полугодовой зарплате мамы, казалась ей совершенно абстрактной, не имеющей отношения к реальной жизни. А нереальная жизнь ее никогда не привлекала.

– Я хочу.

Ольга пожала плечами, она-то знала, что Бестужев – не посольский сын. Но надела перстенек на палец.

В самую пору.

– Выпишите, пожалуйста, – попросил Андрей продавщицу. Та с уважением посмотрела на него и с завистью – на Ольгу.

– Ты что, спятил? – прошипела Ольга ему в ухо и незаметно для продавщицы, под прилавком, наступила на его башмак своей босоножкой. Впереди явно маячил скандал.

Но Бестужев не спятил. Достал из внутреннего кармана своего шикарного костюма остаток денег. Пересчитал их. И на кольцо хватит, и еще на «Пиво-Воды» останется. Нет, на «Пиво-Воды» не останется, потому что надо еще зарезервировать на электричку. Но все равно хорошо.

Ольга уходила из магазина ошарашенная, не зная, радоваться или негодовать. Покупка невероятная, сумасшедшая, безумная. Но такая приятная ее женскому сердцу! Она отдавала себе отчет, как копились эти деньги.

– Дурак ты, Бестужев, – на перроне сообщила она.

– Ты обещала любить меня до самой смерти, – напомнил он.

– Я выполняю свои обещания.

Зеленым вихрем на станцию ворвалась электричка. Стоянка – полминуты. Бестужев поцеловал Ольгу, запрыгнул в вагон и уже из окна крикнул:

– Я появлюсь завтра. Веди себя хорошо, обещаешь?

– Обещаю, – улыбнулась Ольга.

«Электропоезд следует до станции Москва-Курская», – прохрипели натруженные динамики.

Двери захлопнулись, перрон и Ольга остались, а Андрей уехал.

8

Ольга Сергеевна впервые за тринадцать лет опаздывала на работу.

С утра был тяжелый разговор с Санькой. Та спросила, не собирается ли мама замуж за Лорда. Ей очень нравился мамин жених-неудачник, и она, в отличие от мамы, не видела ничего предосудительного в том, чтобы отбить мужчину у женщины, которую тот не любит.

Ольга вспылила, сказала, что это не Санькиного ума дело и что она вообще больше Лорда видеть не хочет.

– Это почему? – заинтересовалась Санька. Вот тут-то Ольга Сергеевна и заявила:

– Потому что твой отец у нас в больнице. И в очень тяжелом состоянии.

Новость сильно задела Саньку. Она здорово убивалась в раннем детстве из-за отсутствия отца. Потом как-то смирилась, да еще с Лордом очень сдружилась, чувствуя его отношение к маме и не ревнуя при этом.

И вот теперь – нате вам! Папа приехал!

– Он у тебя отнял тринадцать лет! Сколько еще заберет?

– Не много, – холодно улыбнулась Ольга Сергеевна. – Он почти полностью парализован и долго не проживет.

– Отлично! – мгновенно отреагировала Санька. – Ты-то хоть за ним в могилу не собираешься?

Быстро выпалила и тут же получила ладонью по щеке. Никогда прежде не битая, застыла в недоумении.

А Ольга Сергеевна развернулась и пошла к двери.

Санька мгновение барахталась между страшной обидой и горьким раскаянием. Вид уходящей мамы перевесил. Санька догнала ее, повисла на спине.

– Мам, прости, пожалуйста! Я не хотела так. Но я действительно его не знаю. – Она искательно заглядывала Ольге Сергеевне в глаза. – Ведь мне тебя-то жальче, правда?

– Меня жалеть не надо, дочка, – сухо сказала Ольга. – У меня все хорошо. – Она открыла дверь, но на пороге вдруг остановилась: – Ты ведь понимаешь, что этот человек стал твоим отцом не случайно?

– Да уж, со случайным тебя трудно представить, – проворчала Санька, потирая горевшую щеку: рука у мамы была крепкой.

Ольга Сергеевна не выдержала, улыбнулась: дочка ей попалась не сахар. Зато – своя. И, повеселевшая, поспешила на работу, день предстоял нелегкий.

На подходе к больнице увидела большой медицинский автобус-лабораторию. И прямо при ней из низких туч вывалился вертолет и пошел на посадку. Вертолетная площадка у больницы для этих целей и строилась, но до сих пор ни одна винтокрылая машина ее не опробовала. Не составляло труда понять, что вся эта кутерьма – из-за Андрея. Ольгу даже посетило странное чувство гордости.

На вахте ей передали, чтобы срочно зашла к главврачу.

Она открыла дверь. Он по селектору велел никого не впускать, потом отправил секретаршу по какому-то поручению и повернул ключ в замке.

– Это невозможно, – просто и холодно сказала Ольга Сергеевна. Сказала так, что у Лорда даже и мысли не возникло проверить серьезность ее слов.

– О господи, – простонал он, обхватив руками свою начавшую лысеть голову. – Мы что, жениться не собираемся?

– А я тебе обещала? – удивилась Ольга Сергеевна. – Да ты и не мусульманин!

– Но я уже холостой! – не выдержал главврач.

– А Лену задушил, что ли? – поинтересовалась старшая медсестра.

– Она от меня ушла! – заорал Лорд. – Понимаешь, ушла!

– Тише ты, – разволновалась Ольга. – Что ты несешь?

– Что слышишь!

– Из-за меня?

– И не надейся! Она влюбилась! Оставила детей – и адью!

Ольга Сергеевна неуместно улыбнулась.

– Очень смешно, да? – обиделся брошенный. – Все написала в письме. Детей, говорит, заберет через месяц. Если я ей отдам, – сбавил накал Лорд.

Ольге стало жалко мужика. Ему никак нельзя быть брошенным – уж очень горд. Но и пожалеть его вчерашним методом тоже невозможно: в ста метрах отсюда лежал чуть живой – но живой! – ее Бестужев. Ее мужчина. А Лорд – ее друг. Что совсем не адекватно.

– Извини, Лорд, – обняла она его. – Я действительно не могу.

– Господи, до конца недели ждать? – испугался он, неверно трактовав ее слова.

– Гораздо дольше, – улыбнулась Ольга.

– Но почему?

– Потому что больной со сломанной шеей, которого сейчас пойдут смотреть москвичи, – отец моей Саньки.

Лорд некоторое время переваривал новость. Выводы, которые он сделал, прямо читались на его лице. Первое: любая оттяжка его обладания Ольгой – это плохо. Второе: оттяжка, связанная с паралитиком из блатной палаты, не будет слишком длительной.

Что ж, он, как карьерный человек, привык воспринимать жизнь такой, как она есть. Главное – результат. И если он требует больше времени, чем хотелось, то не станет от этого менее желанным.

Тут главврач вспомнил, что его бросила жена, и опять расстроился.

На столе внезапно ожил селектор:

– Александр Вахтангович, вас просят пройти в палату.

Лордкипанидзе не побежал встречать московских незваных светил: у нас, советских, собственная гордость. Но дальше отсутствовать было бы уже неприлично. Он осторожно повернул ключ в замке и, бросив на прощание Ольге Сергеевне какое-то начальственное указание, удалился.

9

С утра городишко переживал большие потрясения. Столько крутых московских профессионалов здесь не видели никогда.

Уже утром на завод с небольшим интервалом вкатили сразу три серьезных автомобиля, не считая машин охраны. Это приехали держатели крупных пакетов акций. У парализованного Бестужева их было не так уж и много – восемь процентов. Да беда в том, что они были «голосующими». То есть этими восемью процентами он мог, используя голоса противоборствующих группировок, практически рулить сбытовой политикой завода. А это – миллионы долларов. И большая политика к тому же.

Первым делом хозяева постарались убедить гостей в том, что произошел несчастный случай. Гости не удовлетворились медицинскими описаниями и с помощью своих специалистов в полдня разыскали очевидцев трагедии: и придурковатого подростка, и пугливую мамашу. После этого обстановка слегка разрядилась.

Во второй половине дня делегация отправилась в больницу, предварительно выяснив, что, даже потеряв голос, Андрей сохранил способность к общению. Самый нетерпеливый гость предложил сразу и нотариуса вызвать, чтобы зафиксировать его распоряжения, однако большинство, восприняв информацию о стабильном состоянии больного, решило не торопиться.

В больнице важных гостей ожидал казус, от которого они уже давно отвыкли. Их к больному не пустили. «Консилиум», – важно сказала баба Мотя, которой было решительно наплевать на рыночную стоимость завернутых ею господ.

Они и сами видели, что консилиум. Перед больницей стоял большой автобус с московскими номерами. Передвижной диагностический центр. Ими же и заказанный.

А на просторном больничном дворе непривычно выделялся вертолет, которым прилетели два выдающихся специалиста-спинальника. Это организовала Виктория. После свалившегося на нее известия она почти не спала, в минимальные сроки провела, по сути, спасательную операцию.

Утром приехала на своей «Лянче» сама и детей привезла: двенадцатилетнего Антона и двухлетнюю Маринку. Вика не знала, что будет с мужем завтра, и считала себя обязанной гарантировать ему последнюю встречу с детьми.

Андрей лежал на своей койке – точнее, на прикрытом тоненьким матрасиком деревянном щите, – опутанный датчиками и проводами. Некоторые из них кончались приборами, занявшими половину небольшой палаты, некоторые – тянулись дальше, через окно, к стоявшему на улице автобусу.

Доктора после первого же осмотра приняли решение, что трогать Андрея пока нельзя и все манипуляции необходимо проводить на месте.

Из местных присутствовали только Иван Семенович и Лордкипанидзе.

Напряженная работа длилась более двух часов. Москвичи привезли с собой и миниатюрный компьютеризованный рентгеновский аппарат, почти томограф, и весьма совершенный, несмотря на крошечные размеры, ультразвуковой диагностический комплекс, и многое другое, о чем Виктория в своей прежней жизни даже не слышала.

Она со страхом смотрела на безжизненное лицо мужа, и сознание забивала одна-единственная мысль: как жить дальше? Все эти годы она просто спокойно занималась любимым делом – психолингвистикой. Теперь придется многое менять, это было совершенно ясно.

Наконец доктора как-то разом встали. Наступила тишина.

– Ну, что сказать, – осторожно начал самый старший, пожилой профессор в очках. – Очень сложный случай. Удивительно, как при такой травме затылка сохранились основные функции мозга. Но это же и вселяет надежду.

– Надежда умирает последней… – машинально, едва слышно пробормотал стоявший рядом с Викторией Иван Семенович.

Потом доктора оживились и заговорили на своем тарабарском языке: случай был очень интересным.

Виктория заметила взгляд Андрея.

– Господа, – спокойно сказала она. Голос, негромкий, но властный, заставил всех замолчать. – Я думаю, мой муж вправе знать, что его ожидает. Я прошу произнести это вслух.

Андрей благодарно закрыл глаза. С Викой в тылу он всегда был спокоен.

Затянувшуюся тишину прервал все тот же пожилой профессор.

– Вы предупреждали нас о-о… характере своего мужа, – начал он, тщательно подбирая слова. – Поэтому я буду откровенен. Оптимизма пока никакого, кроме того, что после такой травмы наш пациент выжил и стабилизировался. Судя по снимкам, он не должен был выжить, но выжил.

– Правильно ли я понимаю, – холодно перебила Виктория, – что, по вашим прикидкам, он не должен поправиться?

«Молодец, – устало подумал Бестужев. – Моя школа». Он уже и так все понял, без пояснений. И с этим еще необходимо примириться. Сейчас Андрей хотел одного: чтобы все ушли, оставив его в одиночестве.

– Но поскольку одно маловероятное событие уже произошло, – вежливо ответил Виктории второй, моложавый доктор, – то почему бы не произойти и другому? Я бы не стал подписывать приговор.

– Понятно, – отрешенно сказала Виктория. Она тоже была готова к чему-то подобному. Но так хотелось верить в чудо…

– Спасибо вам, – очнувшись, сказала она. – Я хотела бы поговорить с мужем. Наедине.

Через пять минут палата опустела. Виктория устроилась в ногах мужа.

– Что мне теперь делать, милый? – Голос жены впервые дрогнул. В присутствии мужа она привыкла ни о чем не заботиться.

Андрей глазами показал на «букварь». Как им пользоваться, ей уже объяснили.

Вылавливая букву за буквой, Виктория составляла фразы. «Акции пока не продавай. Дождись октября, большого собрания акционеров. Они резко подорожают. Перед собранием продай все сразу».

– Кому? – Она смахнула слезинку с щеки. Только сейчас, когда зашла речь о продаже акций, она кожей почувствовала, что уютная жизнь за надежной спиной закончилась навсегда.

Но ничего. Она сильная. И у нее дети. Значит, справится.

– Ты приказывай, я все сделаю как надо. Кому продавать, как продавать?

«Кто больше даст. Через брокерскую контору, которая меня обслуживала. Не соглашайся на трастовое управление. Ни за что».

– Не волнуйся. Я сделаю, как ты велишь.

«Деньги в Сбербанке. Легальные. Трать их, пока дети не вырастут. Другие счета – в моей записной книжке в столе. Ты знаешь, я показывал. Это тебе и детям. На черный день. Юрист – Авдеев, все к нему. Он не продаст».

Вика плакала, уже не скрываясь. Вряд ли будут дни чернее… И, как все годы своего замужества, гордилась мужем. Если б знать, где упадешь.

– Я привезла детей, – наконец смогла сказать она.

«Пока не надо, – ответил Бестужев. – Береги их». Андрей не хотел, чтобы сын видел его таким.

Она нагнулась к нему и поцеловала в губы. Он не почувствовал прикосновения. А вот слезу, упавшую ему на лицо, почувствовал. Травмированный мозг выделывал престранные штуки.

Бестужев снова показал на «букварь».

«Очень важно. У меня есть дочь».

– Какая дочь? – вскинулась Виктория. – Что ты говоришь? От той девушки? – вдруг сообразила она. В то жаркое лето в Лимасоле он все-таки рассказал ей про свой странный любовный опыт.

«Да. Помоги ей».

Вика пересилила чувство обиды:

– Я обещаю. Денег у нас хватит на всех. Не волнуйся за нее.

Бестужев удовлетворенно закрыл глаза. С женщинами он ни разу не ошибся. Но он очень устал. А впереди еще длинная ночь. Наполненная осмыслением окончательного диагноза.

– Как мне их найти? – спросила Вика. Она привыкла все доводить до логического конца и держать слово.

«Она здесь».

– Где «здесь»?

«В больнице. Ольга Сергеевна».

– Хорошо, милый. Я все сделаю как надо. – Виктория уже хотела отложить «букварь», но он явно хотел «договорить».

«Не езди ко мне. Так легче. Обоим. Тебе нужно отвыкнуть от меня. Ради детей».

– Не говори ерунды, Андрей. Никто не знает, что будет завтра. Может, через год мы это будем вспоминать как страшный сон. – Она встала, всем своим видом демонстрируя уверенность в сказанном. Но обоим было ясно, что ни через день, ни через год этот страшный сон не закончится.

Со своими недавними коллегами по бизнесу Бестужев общаться отказался. «Все через жену», – «написал» он.

10

Виктория встретила Ольгу Сергеевну в длинном пустом больничном коридоре.

Вычислила мгновенно.

Обе остановились.

Не замеченный ими, издалека за ситуацией наблюдал Леонид. Он явно чуял сюжет.

– Вы – Ольга, – без вопросительной интонации сказала Виктория.

– А вы – жена Андрея, – подтвердила Ольга Сергеевна ее догадку.

Они замолчали, окидывая друг друга нескрываемо оценивающими взглядами.

«Я была первая. Тебе он достался случайно».

«Он прожил со мной тринадцать лет. И жил бы всю жизнь».

– Мы обе проиграли, – спокойно сказала Ольга Сергеевна.

– Да, – подтвердила Виктория.

– Пойдемте ко мне, кофе попьем, – предложила старшая медсестра.

Бестужева согласилась.

Они устроились в крошечном кабинетике Ольги. Пили крепчайший кофе, сваренный бабой Мотей – она и это умела. Две сильные женщины, которым больше нечего делить.

Уходя, Виктория спросила:

– У вас ведь дочка?

– Да, Санька.

– Андрей просил обеспечить ее.

– В этом нет нужды, – мягко сказала Ольга Сергеевна. – Мы справляемся.

– Но это не только ваша дочь, – парировала Виктория.

– Только моя, – подумав, ответила Ольга Сергеевна.

Виктория ушла, не выполнив просьбу мужа. Впрочем, это вовсе не означало, что его просьба не будет выполнена никогда. Она сумеет.

11

Ночью в больнице тяжелее всего. Она тянется, как сырая резина. Уже с утра Бестужев начинал бояться следующей ночи.

Блатная палата в отличие от всех прочих в этой больнице была снабжена раковиной. Но на хороший кран сил уже не хватило.

Мерный звук падающих капель доводил бодрствующий мозг Бестужева до исступления. Утром же он забывал «сказать» об этом Ольге Сергеевне, чтобы вечером вновь с ужасом прислушиваться к этой египетской казни.

Единственное спасение – виртуальные побеги. Вспоминая или мечтая о чем-то, он временно становился прежним.

Он уехал, а она осталась на перроне.

Электричка проехала уже несколько остановок, а с лица Бестужева так и не сходила широкая придурковатая улыбка. Со стороны она, видимо, и в самом деле смотрелась странноватой, потому что бабушка, сидевшая на деревянной скамье напротив, предпочла пересесть подальше.

Но Андрей ничего не замечал. Он понимал, что в его жизни произошло нечто важное, настолько важное, что все происходившее раньше уже было не в счет.

У него был роман год назад. Наталья была прекрасной девчонкой. И Бестужев помнил, как его колбасило, когда на новогоднем вечере она, назло ему, весь вечер протанцевала с этим чертовым Бойковым.

Потом они быстро выяснили отношения и даже попробовали вместе пожить: родители Наташки, как и многих других студентов МГИМО, были в загранке, и она жила в квартире одна.

Андрей помнил эти тягостные вечера. Начинались-то они недурно. Весь день ребята с нетерпением ожидали момента, когда, придя домой и захлопнув дверь, можно будет быстро раздеться.

И насладиться друг другом.

После чего общение становилось – как бы это помягче сказать? – не таким волнующим. По крайней мере, до появления новых желаний.

К концу недели Бестужев понял, что если сейчас не уйдет, то всю оставшуюся жизнь будет с тоской вспоминать эту неиспользованную возможность.

Он ушел. И, похоже, к обоюдному облегчению. Наташка тут же нашла нового друга. Не его и не Бойкова. Бестужев даже вновь познал муки ревности, наблюдая, как его подругу, пусть бывшую, по-хозяйски обнимал солидный, уверенный в себе мужчина.

Но когда Андрей спрашивал себя, не хочет ли вернуть любимую навсегда, сердце четко отвечало «нет». Хуже того: его просто страх брал от мысли, что он целую жизнь будет придумывать, о чем бы им поговорить.

После этой истории Бестужев даже всерьез заопасался, что не сможет без моральных потерь завести семью. А она для него в карьерном плане была просто необходима. Да и в человеческом тоже.

И вот за какой-то один летний денек он не просто готов сдать в утиль свою бесценную свободу – он будет счастлив сделать это!

Фантастика.

Андрей не заметил, как потянулись московские окраины. Уже на выходе с перрона его вдруг посетила убийственная мысль. А откуда он приехал?

Андрей крутанулся на ходу и побежал к электричке. Но машинист уже сменил табличку на кабине, да и Олин городишко не был конечной точкой отправления электропоезда.

Маразм какой-то! Бестужев чуть не заплакал: ни названия города не знает (вчера было не до изучения маршрута – везут и везут), ни тем более адреса, ни даже – до него вдруг дошло – фамилии своей невесты!!! Вот же идиот! Он не спросил, а она не будет же ему силой запихивать свои данные!

Слава богу, что хоть кольцо догадался подарить, а то вообще бы подумала, что поматросил и бросил!

Андрей остановился, лихорадочно обдумывая положение. Он не знает ничего! В том числе – адреса общаги: Бойков вел.

Бестужева охватило отчаяние. Но уже через минуту слегка расслабился. Есть несколько путей решения.

Первый, самый простой: сегодня вечером позвонить Бойкову и узнать, где найти Надю. Даже если Оля не вернется в общежитие, Надя знает ее адрес.

Второй путь – разыскать общагу самому. Метро он помнит: «Новогиреево». Дальше, если порыскать в окрестностях, ноги должны вспомнить сами.

И третий вариант – покататься на электричке, пока не узнаешь вокзал. Не так уж много городков на этом направлении. Правда, найти городок еще не значит найти Олю.

Все равно Андрей успокоился. Так или иначе, он ее найдет. Но и она хороша: неужели после того, что с ними произошло, нельзя было презреть условности? Или она тоже потеряла голову?

Ладно, что сделано, то сделано. А сейчас надо идти в институт: возможно, уже выяснилась дата вылета на Кипр.

Андрей оказался прав: дата вылета выяснилась.

Вылетать нужно было завтра.

Бестужев ошарашенно крутил в руках разноцветные клочки бумаги, о которых еще вчера он, ни разу не выезжавший за границу, так по-детски мечтал.

– Вы чем-то недовольны? – спросил неулыбчивый кадровик, которому больше подошла бы военная форма. – Может, хотите отказаться?

– Доволен, – промямлил Андрей.

– Так в чем же дело?

– У меня родители в Иванове. К ним еще нужно успеть заехать.

– Успеете обернуться. Завтра в шестнадцать ноль-ноль быть в Шереметьеве. – Сменив ведомство, кадровик стиля общения не поменял. – Вы свободны.

Бестужев вышел в коридор. Билеты жгли руки. Он отчетливо понял, что их надо было порвать еще в кабинете. И что Кипр ему дорого обойдется.

Не заехать в Иваново было нельзя. Мама давно и опасно болела. Невозможно отнять у нее радость увидеть успех сына. Да и в Союз он вернется в лучшем случае через год.

Отказаться от Оли тоже нельзя. Это как самоубийство, только хуже.

На ватных ногах Бестужев поплелся на Ярославский вокзал. Купил билет, сел в поезд.

Звонил Бойкову отовсюду, даже с большой станции. Потом из Иванова. Дома его не было.

Встреча с родителями получилась печальной. Мама выглядела плохо. К тому же она не могла понять, почему ее удачливый сыночек ходит как в воду опущенный. А он не стал рассказывать.

И опять ошибся. С такими родителями, как у него, можно было рассказать. И они нашли бы Олю. Но – не рассказал.

На обратном пути в Москве снова вызванивал Бойкова. Даже из Шереметьева. И снова безрезультатно.

В «Ту-154», кроме него, немногочисленных туристов и нескольких киприотов, ехала большая группа евреев на ПМЖ в Израиль – это была самая дешевая дорога к Земле обетованной, потому что прямых авиарейсов в Тель-Авив еще не пустили. Их выделяла неизгладимая печаль в глазах, которую невозможно было затушевать ни громкими выкриками, ни веселыми анекдотами. Ведь на горячей бетонке Шереметьева они оставили изрядную часть своей жизни. Бедняга Бестужев своим скорбным видом был столь похож на них, что в Ларнакском аэропорту его прозевала встречающая.

Он долго озирался вокруг, но лишь после отбытия новоиспеченных израильтян к нему подошла совсем молодая девчонка.

– Вика, – представилась она.

– Андрей, – мрачно сообщил Бестужев.

– Вот вы и на Кипре, – улыбнулась девушка. Нужно было быть совсем убитым печалью, чтоб не заметить ее красивого лица, ярких глаз, наконец, совсем открытых стройных ножек.

Бестужев не заметил.

В этом ли причина, или дело в том, что он сам ей понравился, но Вика окружила новоприбывшего парня полной заботой.

А он, не обращая на девчонку (которая к тому же оказалась дочерью нашего торгового представителя) никакого внимания, просадил весь аванс на телефонные разговоры.

Бойкова нашел, но не младшего, а старшего. Младший, оказывается, поехал на стажировку в Лондон. Бойков-старший дал телефон.

Бестужев разыскал его в Лондоне, но Бойков смог только визуально описать место, где находится девчоночья общага.

– А потом, знаешь, – охладил он друга, – они наверняка оттуда съехали. Они же выпускницы.

Андрей был в отчаянии. Вика, считая, что парень тоскует по Родине, всячески пыталась его развеселить.

А дальше – по обычному сценарию. Ночные улочки Лимасола полны южных ароматов. Волны с пенной окаемочкой с шипением выбегают на песок. Ресторанчики работают допоздна, и цены в них доступны даже для начинающего сотрудника советского торгпредства.

Нет, Бестужев не забыл Ольгу. Он прекрасно понимал, что теряет. Но не видел, чем может изменить ход событий, не сломав заодно свою судьбу.

Тем более что размышлял он над этим, как правило, на открытой террасе своего любимого лимасольского кафе. В двадцати шагах за спиной ласково шипело море, подсвеченное садовыми фонарями. На рейде стояли тоже расцвеченные пароходы. В глубине зала двое молодых ребят прекрасно играли на гитарах и пели волнующие греческие песни. А главное – за его столиком, напротив, так близко, что колени касались, сидела Вика. Ее красивые глаза блестели. Аккуратно подкрашенные помадой губы в слабом электрическом свете демонически притягивали. И в довершение всего она была добрым и порядочным человечком, влюбившим в себя весь мужской состав торгпредства.

Ну как в таких условиях устоять?

Через полгода образ Оли здорово померк и вместо душевной боли вызывал лишь светлую печаль. И сожаление о навсегда упущенном.

А через год после вступления на кипрскую землю Андрей сходил по трапу на землю московскую. С молодой и любящей женой Викторией.

12

– Андрей, ты не спишь? – громко прошептал Леонид. Как будто Бестужев мог ему ответить.

Андрей был рад его обществу. И днем. И тем более сейчас, когда падающие в раковину капли уже, казалось, добили то, что еще оставалось после столкновения с бордюрным камнем.

– Я тут стишок накропал, – извиняющимся тоном сказал Леонид.

Стишки он кропал постоянно. И по просьбам трудящихся – с посвящениями: мгновенно, даже с какой-то непонятно откуда берущейся искренностью. И сам по себе. Жанровое разнообразие тоже было необыкновенным. Когда его замучила местная секс-бомба Наташка, он написал ей следующее:

Когда тебя я вижу вновь,

То думаю о том,

Что настоящая любовь

Придет ко мне потом.

Наташка была очень горда посвящением. А когда ее соперница попыталась Наташку этим стихом уязвить, та достойно ответила: «Мне хоть это написали. А тебе что?»

Написал он стихотворение и в честь бабы Моти, с которой его связывали сложные отношения. С одной стороны, она ему явно симпатизировала. Угощала горячо любимыми ею семечками, которые сама и выращивала и жарила. С другой – искренне не понимала, как так: серьезный мужик, а занимается всякой хренью – стишки пописывает, собственные болячки холит.

Перед диагностическими процедурами баба Мотя уводила Леонида делать клизму, и в такие моменты он был тихим и смиренным. Но после сразу оживал и писал, например, такое:

Баба Мотя на медработе

Отдаваясь врачебной работе,

Встанет с первым лучом баба Мотя.

Белоснежный халатик наденет.

Два подсолнуха завтрак заменят.

А про дырку в кармане – забудет.

То-то радости курицам будет!

Склюнет зернышко желтый цыпленок.

Съест цыпленка нахальный котенок.

А котенка догонит бульдожка.

Вор бульдожку загонит за трешку.

Прокурор изолирует вора.

Геморрой изведет прокурора.

А излечит его баба Мотя,

Отдаваясь врачебной работе.

И заявит больному устало:

«Ваша ж… как новая стала».

И ответит он ей очень мило:

«Лучше б, Мотя, карманы зашила!»

Баба Мотя сначала обиделась: когда это у нее были рваные карманы? Если человек выпивает, то это вовсе не значит, что у него карманы рваные. А клизму она не только прокурору вставить может, но и много о себе думающим журналистам.

Однако вскоре баба Мотя отошла и даже, когда никто не видел, достала из урны в сердцах смятый и брошенный туда подаренный ей листок.

На Леонида и в самом деле не обижались. Наверное, потому, что он не хотел обижать.

Писал он и более серьезные стихи. Но в любом случае Леониду требовалось немедленно прочесть сотворенное, пока ему самому не успевало разонравиться. Да, еще: критиковать запрещалось. Поэтому Бестужев был практически идеальным слушателем.

– Так можно я прочту? – спросил Леонид и, сочтя молчание за согласие, продекламировал:

Больница, милая больница!

Не правда ли, эпитет нов?

Листаю дней твоих страницы

Под умным взглядом докторов.

Держась за швы, бредут больные

Наглядной вереницей бед.

Разносят няньки деловые

Неискушающий обед.

С невозмутимостью варана

Бегут минуты, как вода.

Печально капают года

Из незавернутого крана.

В твоих протяжных коридорах —

Унылый запах вековой.

Спасут меня – придет другой.

Беззвучно мелет старый жернов.

Больница, милая больница!

Ну как тобой не восхититься?

Раздваивает время лик:

Года летят, но замер миг.

Леонид, зачарованный собственной музыкой, вдруг понял, что плод его вдохновения мог ранить парализованного Андрея. Он с тревогой и сочувствием склонился над Бестужевым.

– Это так, в порядке шутки, – прошептал Леонид. – Я лучше тебе эпиграммы почитаю.

Бестужев не хотел слушать эпиграммы, поэтому глаз не закрыл. Они с Леонидом уже понимали друг друга. Журналист, повздыхав, пошел на свою койку.

Волновался он зря. Стихотворение Андрея не задело. Оно лишь включило в нем какую-то внутреннюю работу. Пошел процесс. Результатом которого была фраза, прочно осевшая в мозгу: «Надо уходить».

13

Послеобеденная тишина в больничной палате тоже была стерильной. Ее нарушало лишь слабое жужжание, время от времени кончавшееся легким, еле слышным звенящим звуком: это глупая муха раз за разом пыталась вылететь из комнаты через стекло.

Андрей развлекался тем, что изучал потолок. Здоровый человек вряд ли что-нибудь бы на нем разглядел. Ну, может, пару длинных трещин в штукатурке. Иное дело – наблюдатель, которому совершенно некуда спешить. Его взору открывались трещинки второго и третьего порядка, наплывы краски, пятнышки непонятного происхождения и многие другие тонкие вещи.

При правильном рассмотрении они сливались в замысловатые узоры, рождали множество ассоциаций и позволяли вернуть ход застывшему времени.

Конечно, Андрей разглядывал потолок не постоянно. Это так, отдых, игра ума. А работой, иногда – приятной, было обдумывание жизни – своей и близких. Подобным делом он не занимался уже много лет. До катастрофы текущие дела, забиравшие по двенадцать-четырнадцать часов ежедневно, создавали видимость осмысленности происходящего. И вот теперь текущих дел нет. Не считая, конечно, многочисленных медицинских процедур.

Именно благодаря им Бестужев еще жив и может рассуждать.

После консилиума, который окончательно вычеркнул его из прежней жизни, Андрей пережил два этапа.

Первый – отчаяние. Хотелось плакать. Даже не плакать, а выть. В голос, которого нет. И ни с кем не хотелось общаться. Трудно общаться тому, у кого нет будущего, с теми, у кого оно есть.

Потом это состояние прошло. Прежде всего – из-за родных. Когда Вика во второй приезд привела все-таки Антона с Маринкой, Бестужев понял: то, что с ним случилось, не самое страшное. Например, гораздо страшнее, если бы на его месте оказались его дети. А когда ты понимаешь, что вытянул не самый страшный жребий, уже немного легче.

Его очень занимала Санька. Она стала приходить к нему. Они не разговаривали. Девочка просто тихо сидела в углу. Потом уходила.

Этот почти незнакомый человек был разительно, до испуга похож на него самого. В ее геноме – половина Андреева Божьего Предсказания. И, конечно, он испытывал чувство вины за то, что только сейчас узнал о ее существовании.

Андрей попытался было решить хотя бы финансовые проблемы ее благополучия, но Ольга Сергеевна даже не стала дописывать фразу. Это, пожалуй, был единственный случай, когда она грубо лишила Бестужева возможности «говорить».

Что ж, он заслужил это. Хорошо хоть перстенек в свое время не выбросила, он постоянно отсверкивал на ее пальце.

Каждый день приходила к своему крестнику баба Мотя. Производила с ним все необходимые процедуры, которые он стеснялся позволять Ольге Сергеевне. Попутно монотонно-ворчливым голосом рассказывала о своей жизни. Стороннему слушателю она показалась бы совсем не сладкой, но, странное дело, баба Мотя была ею вполне удовлетворена.

И, конечно, больше всего радовали Бестужева долгие беседы с Ольгой Сергеевной. О чем бы они ни заговорили (точнее, все-таки она: он «говорил» гораздо реже, потому что при всей постоянно растущей догадливости собеседницы замедленный информационный объем убивал сам дух человеческой беседы), через несколько минут Бестужев размывал ощущение реальности и оказывался с Ольгой то в прошлом, то в настоящем, а иногда даже в будущем. И не обломком человека, а полноценным Андреем Бестужевым, еще не старым и очень жадным до жизни.

Смешно, но даже в этих несбыточных «полетах» царапало лапкой по краю сознания: а что же делать с Викой? Безболезненного ответа не было, и это раздражало.

После «всплытия» всегда была короткая вспышка отчаяния, которую надо было просто переждать. И легкий-легкий всплеск радости, что не надо принимать никаких неприятных решений.

Еще ему читали книги. Обычно – Ольга Сергеевна, реже – Леонид, с которым Андрей, будь он здоров, просто бы подружился. Журналист нравился ему тем здоровым цинизмом, который помогает человеку жить на полную катушку, не переступая, впрочем, неких нравственных пределов. Он мог легко надуть начальство или приврать в репортаже, но никогда бы не сподличал и не подставил. И он был легкий для окружающих человек, несмотря на свои мрачные поэтические произведения.

В общем, Андрей пришел к выводу, что в одноместной палате, куда его вначале хотела перевести Ольга Сергеевна, ему было бы хуже.

Кстати, мысли о работе и о деньгах, которые занимали практически все его время до этого, нынче вообще перестали его посещать. Не волновало. Вика предприняла уже по его указанию все необходимые меры. Его будущая вдова и его дети не будут страдать материально в ближайшие пятьдесят лет.

И все на этом.

А теперь самое главное: Андрей наконец понял, зачем бог руками бабы Моти извлек его недвижное тело из, казалось, последнего пристанища и продлил, пусть и некомфортно, его бренное существование.

Нужно было завершить круг.

Каждое дело должно иметь свой конец. Бессмысленно божье творение, божий дар, если тот, для кого он творился, его не осознал.

Андрей не был верующим, как не был и атеистом. Но он понял идею Всевышнего. Или Провидения. Или Природы – кому как спокойнее.

И принял ее.

А значит, теперь уже можно было уходить.

Тем более что оставаться становилось все тяжелее. Например, его постоянно мучили газы. Особенно ночью. В прежней жизни он часто говорил про скупых: «Да этот бесплатно и пукнуть не пожелает!» Теперь за подобный физиологический акт Андрей с удовольствием заплатил бы большие деньги, лишь бы его кишки, которые в отличие от тела не потеряли болевой чувствительности, не разрывало по ночам изнутри.

Конечно, приходила баба Мотя. Ни о чем не спрашивая, лишь опираясь на свой полувековой опыт, вставляла ему газоотводную трубку. Андрею сразу становилось легче. Вряд ли процесс радовал Леонида, но тот всегда мог сменить палату, и Бестужев старался об этом не думать.

Несмотря на все усилия медперсонала, потихоньку в бездвижном теле начинал отказывать то тот, то другой орган, еще недавно вместе составлявшие могучий и безотказный механизм.

«Надо уходить», – решил Андрей. Подумал просто и разумно, без всякой аффектации. Миссия выполнена. И он благодарен тому, что у него была такая возможность.

14

Скрипнула дверь. В проеме возникла легкая Ольгина фигура.

– Не скучаешь? – спросила она.

– Мне погулять? – поинтересовался Леонид.

– Оставайся, если хочешь. – И уже обращаясь к Андрею: – Булгакова дочитаем?

Бестужев в знак согласия закрыл глаза. Герои «Мастера и Маргариты», озвученные Ольгиным легким голосом, помогали ему покидать его оболочку и жить по-настоящему.

Ольга Сергеевна устроилась поудобнее, раскрыла книгу на закладке и продолжила с того места, где остановилась в прошлый раз.

Бестужев лежал с закрытыми глазами, но Ольга Сергеевна могла поклясться, что он буквально впитывает бессмертные булгаковские строчки. Ее и саму – сколько раз ни перечитывала – захватывал этот ночной полет над городом, печальное – но освобождение.

Андрей открыл глаза и показал, что хочет «говорить».

Ольга достала «букварь», уже усовершенствованный ребятами с работы Бестужева. Теперь это был ноутбук с большим экраном, сбрасывающий отобранные буквы в нижнюю строку и частенько «угадывающий» слово по первым буквам. Процесс «письма» здорово ускорился.

«ОТПУСТИ МЕНЯ, ОЛЕНЬКА!» – «написал» Андрей.

– Куда? – не поняла сначала Ольга Сергеевна. Потом поняла. – Тебе плохо со мной?

«МНЕ ЧУДНО С ТОБОЙ».

– Мне тоже, – не кривя душой, сказала Ольга. Ее кумир, ее фетиш, пусть и поломанный (в самом прямом смысле), достался ей. – Зачем же ты это говоришь?

«ОТПУСТИ МЕНЯ, МИЛАЯ. ЕСЛИ ЛЮБИШЬ». «Знакомые» слова компьютер выбрасывал вниз почти мгновенно.

Ольга сидела, глотая слезы. Она поняла. Ощущение того, что жизненный круг замкнулся, не покидало и ее. А жизнь не должна замыкаться. Она все время должна идти дальше.

– Андрюша, но ведь сейчас каждый год изобретают что-то новое. Правда ведь, Леонид? – обратилась она за поддержкой.

– Не знаю, – грустно ответил журналист, спустил ноги с кровати, надел тапочки и вышел в коридор.

– Может, мы еще подумаем? – прошептала Ольга, склонясь к лицу Андрея.

Он даже не стал «писать» ответ. Ответил глазами: «Отпусти меня!»

– Хорошо, – сказала Ольга Сергеевна, поцеловала его в губы, вытерла ему и себе слезы и вышла из палаты.

Сестры, болтавшие в конце коридора, брызнули в разные стороны: по больнице шла властная, уверенная в себе и знавшая, чего хочет от других, старшая медицинская сестра Ольга Сергеевна Пономарева.

…Она вдруг подумала, что Андрюша ее фамилии так никогда и не узнает.

15

Виктория приезжала раз в неделю, обычно ближе к выходным.

Бестужев «разговаривал» с ней мало и неохотно. Приучал к жизни без него.

Она с этим смирилась.

На третий месяц такой жизни она вдруг заметила, что на работе, где она в последнее время здорово продвинулась, мужчины смотрят на нее с нескрываемым желанием.

Может быть, она просто похудела и стала женственней. Может быть, горе отточило ее черты. В любом случае этот интерес был ей приятен.

Раз в неделю она наблюдала за процессом угасания дорогого ей человека. Жить одним этим нельзя. И она была благодарна Андрею за то, что он, понимая это, выталкивает ее в жизнь.

16

Ольга Сергеевна терпеть не могла Димку. Другого на его месте она просто бы ненавидела. Но Димку ненавидеть было нельзя. Потому что человеком он уже не был.

Он был наркоманом.

Ольга Сергеевна знала его столько лет, сколько ему и было. Соседи.

Когда тетя Зина принесла его из роддома, он выглядел очень симпатичным и забавным. Ольге тогда стукнуло двенадцать, и она здорово гордилась, что ей разрешали катать Димку в коляске.

Ее родители так и не родили ей братика или сестренку, хотя Оля очень просила. Поэтому приходилось довольствоваться малым. Вернее, чужим.

Димка и рос симпатичным умненьким пацаном. Совсем недавно гордая тетя Зина показывала Ольге его аттестат. В нем не было ни одной тройки.

У самой тети Зины к тому времени все было плохо, кроме сына: муж – ушел, завод почти закрылся – сидели без зарплаты, нагрянули возрастные болезни. Димка – одна отдушина. Единственная. Все сватала его к Ольгиной Саньке: десять лет разницы сегодня – очень современно.

Потом Дима поехал учиться в московский институт. И почти сразу, встретив его на каникулах, Ольга Сергеевна профессиональным глазом уловила произошедшую в нем перемену. Спиртным от него никогда не пахло, но мутные, смотрящие внутрь себя глаза выдавали.

Ольга, смущаясь, поделилась опасениями с тетей Зиной. Та возмущенно раскричалась, расшумелась. А потом расплакалась и сквозь слезы призналась, что, разбирая вещи сына, нашла в сумке шприц.

Из института Диму скоро вышибли. Приходилось только диву даваться, с какой скоростью он терял человеческое лицо. Буквально за год парень, юноша, потерял возраст, а еще через два – и пол. Совесть и прочие человеческие качества он потерял еще быстрее.

Тетя Зина в квартире уже не жила: сынок постоянно тянул из нее деньги, однажды чуть не выкинув из окна. Она переехала в сторожку, где бессменно сторожила товары какой-то коммерческой фирмы. Посадить собственного сына рука у нее не поднялась.

Хотя арестовывали его дважды: один раз, когда поймали на глупой безумной краже, все в том же магазине «Культтовары». Срочно нужен был «чек», начинало ломать. Второй – когда в их квартире от передоза скончался его дружок-наркоман.

– Тебе его не жалко? – спросила в коридоре Ольга у тупо ухмыляющегося Димки.

– Теть Оль, ты ничего не понимаешь. Ему было хорошо. А плохо ему уже не будет.

Конечно, теперь это был не человек. Он или его приятели украли из коридорчика Санькин велосипед, подаренный ей Лордом. Санька, и так небалованная, с трудом пережила потерю: два дня ревела, запершись в своей комнатушке. Лорд стучался, обещал купить другой – не открывала. Она мечтала о велике лет пять, и эта железка была для нее не просто средством передвижения.

Грузинское сердце Лорда не выдержало: свою тезку он очень любил. Он поднялся на этаж, постучал в дверь к Димке. Когда та не открылась, высадил ее ногой. Потом схватил едва отошедшего от кайфа Димку за шиворот, потряс его над полом и пообещал на кусочки порезать в морге, если велик завтра не будет у Саньки.

Наркоман даже не пытался оправдываться. Он откровенно боялся врачей, и наутро велосипед стоял в коридоре, правда, без фонариков и прочих побрякушек, столь милых сердцу подростка.

Но, странное дело, это не выдернуло Саньку из бездны отчаяния. Она, конечно, каталась на нем, но уже без прежнего энтузиазма.

Наверное, это можно сравнить с чувствами жениха, у которого украли невесту. А через недельку вернули. А может, и нельзя сравнивать. Сердце подростка – тонкий инструмент. И наркоман Димка безвозвратно изгадил Саньке первую осуществившуюся мечту.

Ольга Сергеевна стояла перед дверью тети Зининой квартиры и слушала доносившуюся оттуда музыку. Она постучала – звонок был вырван с корнем.

Дверь не сразу, но открылась.

Дима был один, и пока соображающий. Даже в полумраке, царящем в квартире – все, что можно было продать, начиная от мебели и кончая электропроводкой, было продано (один магнитофон остался, и тот, возможно, ворованный), – Димино лицо ужасало. Есть очень точная поговорка: в гроб краше кладут. Впрочем, Дима и среди покойников занял бы последнее место.

– Чего хочешь, теть Оль? – придвинувшись, спросил Димка. Ольга инстинктивно брезгливо отстранилась. Умом она понимала, что наркомания – болезнь, хоть и не заразная. Но каждый день наблюдая в больнице, как без вины мучаются тяжелобольные, особенно дети, она не могла сострадать наркоманам, добровольно загоняющим себя в эту бездну.

– Мне нужен героин.

– Чего? – заржал Димка. – Решила попробовать настоящего кайфа?

– Слушай, ублюдок, – холодно продолжила Ольга Сергеевна. – Я предлагаю тебе сделку. Ты мне – пять доз чистейшего героина, а я тебе – денег на двадцать доз.

Димка задумался, даже глазки ожили, забегали.

– И не вздумай разбавлять, – предупредила Ольга Сергеевна. – Это не велосипед, обойдусь без Лорда.

– А что ты мне сделаешь? – поинтересовался Димка. Но без особого куража: он отлично знал свою соседку и понимал, что слов на ветер она не бросает.

– Лучше бы тебе не знать, – ответила Ольга. Если этот подонок из жадности продаст ей плохой товар, он точно пожалеет об этом.

– А ты хоть знаешь, сколько это стоит? – поинтересовался наркоман. Теперь в его голосе была истинная печаль. Уж он-то знал цену отраве.

И назвал сумму.

Ольга торговаться не стала, боялась, что тот все-таки разбавит наркотик. Но и денег таких не имела. Поэтому протянула ему руку с перстеньком.

– Этого хватит?

Дима аккуратно стянул кольцо и попытался его в полутьме рассмотреть.

– Думаю, да, – наконец сказал он. – Тебе когда отдать дозы?

– Сейчас.

Он полез куда-то за чудом сохранившийся шкаф, долго там ковырялся и наконец достал крошечные пакетики. Объяснил, как и в какой пропорции разводить, чтобы не отправиться на тот свет.

– «Баян» тебе, думаю, не нужен, – сказал он на прощание.

– Зачем мне твой баян? – не поняла Ольга. Она помнила те времена, когда чистенький мальчик с пионерским галстучком ходил в музыкалку, сгибаясь под тяжестью здоровенного инструмента.

– Шприц, – засмеялся Димка. Засмеялся так, как когда-то.

У Ольги Сергеевны защемило сердце.

– Я пошла, – сказала она и закрыла дверь.

17

Они опять по очереди с Леонидом читали Булгакова. Бестужев слушал. Но невнимательно. Все время вопросительно смотрел на нее. Она была вынуждена взяться за «букварь».

«КОГДА?» – спросил Андрей.

– Не сегодня, – тихо ответила Ольга.

«ТЫ ОБЕЩАЛА».

– Я помню.

Леонид слушал и понимал гораздо больше, чем ему хотелось. Он уже не мечтал о сюжете.

На самом деле – сегодня. Ольга Сергеевна понимала, что если не сегодня, то никогда. Он умрет сам, в муках.

Перед уходом она сказала:

– Все. Пора спать. Андрюше, как всегда, немножко промедола, а тебе, Леня, ничего.

– Вечно так, – невесело рассмеялся Леонид. Сюжет развивался.

Ольга Сергеевна достала одноразовый шприц и пузырек с раствором. Тщательно протерла спиртом место укола.

– Ну вот, Андрюшенька, теперь ночь проспишь. – Она наклонилась, поцеловала Бестужева в губы. Уже поднимаясь, поймала его благодарный взгляд.

После укола Бестужев сначала ничего не почувствовал. Так, легкое волнение. И преклонение перед Олей.

А потом, внезапно и очень явственно, у него ожило тело. Он легко встал с кровати, так же, как и на протяжении всех предыдущих лет.

Леонид смотрел на него с нескрываемым восторгом.

Бестужев подхватил отчего-то вернувшуюся Ольгу Сергеевну и под звуки вальса со своего выпускного закружил ее по палате. Они танцевали легко и слаженно, и утлая больничная мебель им не мешала. Они просто ее не замечали.

А потом Бестужев совсем развеселился. Окно было распахнуто, и он предложил Оленьке полетать. Ольга согласилась, и они полетели прямо сквозь теплую июльскую ночь. Андрей даже удивился: по идее должна была быть осень. Но был июль.

Как он это определил, сказать сложно. Да и зачем говорить, когда можно летать?

А что было дальше, Андрей не помнил.

Помнил Леонид. После ухода Ольги Сергеевны он собрал и порвал все исписанные бумажки, потом на всякий случай расформатировал винчестер ноутбука. Чтобы сюжет не покатился в ненужном направлении.

Ночью ему плохо спалось. Но тело должны были обнаружить только утром.

Поскольку родственники против вскрытия категорически возражали, похороны состоялись на следующий же день.

Эпилог

Они сидели с Санькой вдвоем на темной кухне. Из прохудившегося крана и здесь подкапывала вода. Темноту разбавляли лишь яркие звезды за раскрытым окном да красный светлячок светодиода на клавише выключателя. Они долго сидели молча.

Наконец Санька спросила:

– Ты теперь к Лорду не вернешься?

Ольга Сергеевна молчала.

– Мам, ты к Лорду вернешься или нет? – переспросила Санька. Она всегда все доводила до конца. Как мама.

– Вернусь, дочка.

– Правильно, мам. Он хороший.

– Да, он хороший.

И снова сидели молча.

– Мам, а ты счастливая, – вдруг подвела итог Санька. – Ты любила.

– Да, – подумав, согласилась Ольга Сергеевна.

Content

Иосиф Гольман
Отпусти кого любишь

Ехал Грека…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Любить Королеву

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Отпусти кого любишь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог