Стивен Кинг

Противостояние

Том I

Посвящаю Табби это мрачное скопище чудес…

От автора

«Противостояние» — вымышленная история, о чем можно безошибочно судить по содержанию романа. Но многие его события происходят в реально существующих населенных пунктах, например, в Оганкуите, штат Мэн, в Лас-Вегасе, штат Невада, в Боулдере, штат Колорадо. Я свободно подвергал эти города всевозможным превращениям, которые требовались в соответствии с поворотами сюжета. Надеюсь, что читателей, живущих в перечисленных или других подлинных географических точках, упомянутых в этом романе, не очень огорчит моя «чудовищная дерзость», выражаясь словами Дороти Сейерз, которая часто прибегает к подобному приему.

Другие же места, типа Арнетта, штат Техас, или Шоно, штат Арканзас, — плод авторской фантазии так же, как и сам сюжет.

Я хочу особо поблагодарить Рассела Дорра и доктора Ричарда Германа, сотрудников Центра семенной медицины Бриджтона, которые ответили на мои вопросы относительно природы вируса гриппа и его специфической мутации приблизительно каждые два года, а также Сьюзан Артз Маннинг, которая откорректировала рукопись.

Я должен выразить самую большую признательность Биллу Томпсону и Бетти Прашкер, которые сделали все возможное, чтобы эта книга увидела свет.

С. К.

Авторское предисловие в двух частях

Часть 1,

которую следует читать перед приобретением книги

Вам необходимо узнать кое-что о новом варианте романа «Противостояние» прежде, чем вы уйдете из книжного магазина. Посему надеюсь, что я успел вовремя остановить вас, пока вы находитесь в секции литературных новинок, держа под мышкой другие свои покупки и листая эту книгу. Иными словами, я надеюсь, что поймал вас, пока ваши денежки спокойно лежат в целости и сохранности в кошельке. Вы готовы выслушать меня? Отлично, большое спасибо. Обещаю быть лаконичным.

Во-первых, этот роман не является новым. Если у вас имеются заблуждения на сей счет, пусть они развеются здесь и сейчас, пока спасительная дистанция отделяет вас от кассы, посредством которой деньги из вашего кармана перекочуют в мой. Впервые роман «Противостояние» был издан около десяти лет назад.

Во-вторых, настоящая книга не является принципиально новой, радикально переделанной версией романа «Противостояние». Вы не обнаружите в данном издании, что прежние персонажи ведут себя по-иному или что существенно изменился ход сюжета, увлекая вас, моих Верных Читателей, совершенно в другую сторону.

Перед вами — расширенная версия первоначального варианта романа. Как я уже сказал, основная линия поведения старых персонажей остается прежней, но практически все они действуют здесь больше, и, если бы я счел некоторые из их поступков не заслуживающими вашего внимания, а возможно, даже бессмысленными, я никогда не согласился бы на этот проект.

Если данная книга — совсем не то, что вам хочется, не покупайте ее. Если же вы уже приобрели ее, надеюсь, вы сохранили товарный чек. В книжном магазине, где вы сделали эту покупку, вам разрешат заменить мой роман другими книгами в пределах потраченной суммы или вернут деньги только при наличии товарного чека.

Если эта расширенная версия — именно то, что вам нужно, я приглашаю вас последовать за мной чуть дальше. Я хочу о многом рассказать вам и думаю, нам лучше потолковать за углом.

В темноте.

Часть 2,

которую следует читать после приобретения книги

Собственно говоря, это не столько предисловие, сколько объяснение, почему вообще роман «Противостояние» вышел в обновленном виде. Роман уже в первом варианте был весьма пространным, поэтому кое-кто — а возможно, и многие — отнесется к новому, расширенному изданию как к прихоти автора, чьи предыдущие книги имели достаточный успех, чтобы он мог себе ее позволить. Очень хотелось бы избежать подобных обвинений, но с моей стороны было бы глупо не предвидеть их заранее. Ведь многие критики упрекали еще первый вариант романа в чрезмерной растянутости.

Вопрос о том, был ли роман излишне длинным изначально или стал таковым в последнем издании, пусть каждый читатель решает для себя сам. Я же хочу сказать, что предпринял переиздание «Противостояния» в новом объеме не ради собственного удовольствия и даже не ради удовольствия какого-либо отдельного читателя, а по желанию огромной читательской аудитории. Я бы не стал делать этого, если бы не был твердо уверен, что те части авторской рукописи, которые не вошли в первое издание, не обогатят роман. И я бы солгал, заявив, что мне безразлично, как будет воспринят новый вариант.

Я не собираюсь утомлять вас рассказом об истории создания романа «Противостояние», ибо ход мысли, ведущим к рождению книги, интересует, пожалуй, лишь честолюбивых романистов. Они склонны верить, что существует магическая формула создания бестселлера, но, увы, ее нет. Просто однажды у вас появляется некая идея, потом вас неожиданно осеняет еще одна, и вы увязываете их. Затем сами собой возникают характеры (вернее, поначалу лишь бледные тени их). Вот в воображении автора вырисовывается возможное окончание романа (впрочем, когда дело действительно доходит до финала, он редко бывает похож на о тот, что представлялся автору раньше). И наконец, наступает момент, когда романист берется за ручку или усаживается за пишущую машинку. Когда меня спрашивают: «Как вы пишете?» — я неизменно отвечаю: «Слово за словом». И так же неизменно этот ответ не принимают. Хотя так оно и есть. Он слишком прост, чтобы считаться правдой. Но вспомните Великую Китайскую стену. Друзья, ведь она возводилась камень за камнем. Вот и весь секрет — камень за камнем. Но это чертово сооружение можно увидеть из космоса даже без телескопа!

Тем же читателям, которых действительно интересует творческий процесс, я советую прочесть заключительную главу книги «Пляска смерти», сбивчивый, но добротный обзор литературы жанра ужасов, опубликованный мной в 1981 году. Это вовсе не реклама книги. Я просто сообщаю, где желающие могут найти мой рассказ о писательской лаборатории с принципиально иной точкой зрения на творческий процесс.

Но вернемся к новому варианту «Противостояния». Около четырехсот страниц рукописи не вошло в первое издание. И если бы это произошло по решению редакционного совета, я, так и быть, дал бы роману возможность жить своей жизнью и однажды кануть в вечность в первоначальном варианте.

Но в творческий процесс вмешались законы рынка. В бухгалтерии подсчитали стоимость издания и решили, что 12 долларов 95 центов — предельная цена, которую выдержит книжный рынок. Мне предложили сделать купюры. С крайней неохотой я согласился произвести эту хирургическую операцию собственноручно, чтобы не отдавать ее на откуп редакции. Думаю, я проделал превосходную работу для писателя, которого постоянно обвиняют в словесном поносе. Во всяком случае, только сокращение линии — перемещение Мусорщика через всю страну от Индианы до Лас-Вегаса — оставило единственный заметный шов на ткани романа.

Так в чем же проблема, могут меня спросить, если сюжет в целом не пострадал? Не авторская ли то прихоть? Хочется верить, что такой вопрос неправомерен, но если он оправдан, тогда я потратил большую часть своей жизни впустую. Убежден, что урезанный, смонтированный вариант по-настоящему хорошего произведения всегда значительно уступает полному повествованию. В противном случае нижеследующий рассказ можно считать вполне приемлемой версией известной сказки «Гензель и Гретель».

Гензель и Гретель имели доброго отца и добрую мать. Но их добрая мать умерла, и отец женился на форменной суке. Сука решила избавиться от детей, чтобы тратить все деньги только на себя. Она изводила своего слабохарактерного и недалекого муженька требованиями отвести Гензеля и Гретель в лес и убить их. Однако в последний момент отец сжалился над детьми и оставил их в живых, заменив быструю и милосердную смерть от лезвия ножа на мучительную, голодную смерть в лесу. Блуждая по чаще, дети набрели на леденцовый домик, который принадлежал ведьме-людоедке. Она посадила их под замок и сказала, что, когда они станут жирными и вкусными, она их съест. Но дети перехитрили ведьму. Гензель засунул ее в ее же собственную печь. Дети отыскали ведьмины сокровища, а заодно, вероятно, и карту местности, ибо в итоге они благополучно вернулись домой. Тогда их папочка прогнал свою суку жену прочь, и они зажили счастливо. Конец.

Не знаю, кто как, я же воспринимаю эту версию как верную неудачу. Вроде бы содержание изложено полностью, но рассказ потерял свою прелесть и изысканность, как «кадиллак», с которого содрали весь хром и соскоблили краску до блеклого металла. Он все еще ездит, но, как видите, полностью утратил былое великолепие.

Я не стал восстанавливать все четыре сотни изъятых когда-то страниц: одно дело — писать текст сразу, другое — просто вставлять извлеченные куски на место. Кое-что из того, что при сокращении рукописи упало на пол цеха раскроя, заслуживало такой участи, пусть там и остается. Другие фрагменты, например стычки между Фрэнни и ее матерью в первых главах романа, придают ему ту живость и глубину, которые мне как читателю всегда доставляют огромное удовольствие. Вернемся ненадолго к сказке «Гензель и Гретель». Может быть, вы вспомните, что жестокая мачеха требует от своего мужа принести ей сердца детей как доказательство того, что злополучный дровосек выполнил ее приказ. Дровосек проявляет, однако, слабые признаки разума, догадавшись показать ей сердца двух кроликов. Или взять знаменитый эпизод, когда Гензель помечает свой путь кусочками хлеба, чтобы по этому следу найти обратную дорогу. Смышленый парень! Но когда он попытался вернуться, оказалось, что птицы все склевали. Ни один из этих фрагментов ничего существенного к основному сюжету не добавляет, но именно они являются великими, магическими составляющими всего повествования. Благодаря им скучная история превращается в волшебную сказку, которая ужасает и завораживает читателей вот уже больше века.

Хоть и подозреваю, что ни одно из внесенных мной дополнений не может сравниться с дорожкой из хлебных крошек, я всегда сожалел, что никто, кроме меня и нескольких сотрудников издательства «Даблдей», так и не узнал о маньяке, называвшем себя просто Малыш, как и о том, что случилось с ним за пределами туннеля, находящегося на расстоянии в полконтинента от другого туннеля — туннеля Линкольна в Нью-Йорке, через который пробираются два других персонажа в первой книге романа.

Итак, перед вами, мои Верные Читатели, роман «Противостояние» в том виде, в каком автор изначально предполагал вывести его из выставочного зала. К лучшему или к худшему, вся его хромированная отделка полностью восстановлена. И наконец, решающая причина реконструированного издания романа представляется самой простой. Хотя «Противостояние» не является моим любимым детищем, мои поклонники ценят его выше остальных произведений. На редких творческих встречах меня всегда спрашивают об этом романе. Читатели обсуждают героев романа как реально существующих людей и часто интересуются их судьбами, как будто я регулярно получаю от них письма.

Меня также неизменно спрашивают, будет ли когда-нибудь поставлен фильм по этому роману. А почему бы нет, отвечаю я. Будет ли экранизация удачной? Не знаю. Фантастические фильмы, не важно, хорошие или плохие, почти всегда странным образом ослабляют эффект своих литературных предшественников. Впрочем, и здесь встречаются исключения. В первую очередь на ум приходит «Волшебник Страны Оз». Во время обсуждений людям нравится распределять роли. Роберт Дюваль создал бы неподражаемого Рэндалла Флагта, но мне доводилось слышать, как читатели предлагали на эту роль и Клинта Иствуда, и Брюса Дерна, и Кристофера Уокена. Все эти имена звучат неплохо, так же как из Брюса Спрингстина мог бы получиться интересный Ларри Андервуд, если бы он попробовал его сыграть (думаю, он блестяще с этим справился бы… хотя лично я выбрал бы Маршалла Креншоу).

А вообще-то полагаю, что лучше всего для Стю, Ларри, Глена, Фрэнни, Ральфа, Тома Каллена, Ллойда и того темного человека принадлежать исключительно читателю, воображение которого будет расцвечивать их образы такими яркими, постоянно меняющимися красками, какие недоступны ни одной кинокамере. Ведь фильмы, в конце концов, лишь иллюзия движения, заключающегося в смене тысяч статичных кадров, тогда как воображение — это нескончаемый живой процесс. Киноверсия, даже очень удачная, всегда беднее литературного оригинала. Каждому, кто посмотрел фильм «Полет над гнездом кукушки» до того, как прочел одноименный роман Кена Кизи, будет трудно или даже новее невозможно представить Рэндла Патрика Макмерфи иным, чем Джек Николсон. Не то чтобы это было обязательно плохо… но это ограничивает. Великолепие хорошего рассказа заключается именно в его безграничности и подвижности; хороший рассказ воспринимается каждым читателем по-своему.

В заключение признаюсь, что шипу книги, чтобы получить удовольствие самому и доставить его другим. Надеюсь, что в этой длинной истории о мрачном христианском мире я справился с обеими задачами.

24 октября 1989 года

Снаружи улица в огне,

Там плоть и вымысел сплелись

В смертельном вихре вальса.

Поэты же, не в силах петь,

В молчании стоят

И лишь со стороны глядят

На эту круговерть.

Но посреди кромешной тьмы

Бесчестней слов молчание

Вот мрак сгустился —

Пробил час их противостояния.

И их сегодня поглотит,

Пронзенных, но живых,

Бездонный черный лабиринт.

Брюс Спрингстин

Ей дальше не двинуться! Ясно!

Двери распахнулись, ветер впуская,

Свечи вспыхнули, угасая,

Шторы взметнулись — и Он, появился

И сказал; «Не бойся,

Иди ко мне, Мэри».

И она не испугалась,

И побежала к нему,

И протянула ему руку,

И они полетели…

«Вперед, Мэри,

Не бойся жнеца!»

Из альбома «Культ Голубой Устрицы.»

ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА БОЛЕЗНЬ?

ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА БОЛЕЗНЬ?

ЧТО ЖЕ ЭТО ЗА БОЛЕЗНЬ?

«Крестьянин и Рыба»

КРУГ РАЗМЫКАЕТСЯ

Нам нужно помочь, полагал Поэт.

Эдвард Дорн

Салли.

Невнятное бормотание.

— Вставай, Салли.

Бормотание стало громче: «Оставь-меня-в-покое».

Он потряс ее сильнее.

— Просыпайся же. Ты должна проснуться.

Чарли.

Это голос Чарли. Зовет ее. Давно ли?

Салли выплыла из сна.

Часы на ночном столике показывали четверть третьего ночи. Чарли тут быть не должно — ведь он на дежурстве. Туман в глазах рассеялся, Салли пристально посмотрела на мужа, и что-то дрогнуло у нее внутри от какого-то ужасного предчувствия.

Чарли был смертельно бледен. Его вытаращенные глаза, казалось, застыли. В одной руке он держал ключи от машины, а другой все еще тряс Салли, словно не понимая, что она уже проснулась.

— Чарли, что такое? Что случилось?

Похоже, он не знал, что ответить. Его кадык судорожно дергался, но в маленьком служебном домике не было слышно никаких звуков, кроме тиканья часов.

— Пожар? — задала она глупым вопрос. В ее представлении это была единственная вещь, способная привести его в такое состояние. Салли помнила, что родители Чарли заживо сгорели в собственном доме.

— Еще… — сказал он. — Еще хуже. Ты должна одеться, дорогая, и собрать малютку Ла Вон. Нам надо уходить отсюда.

— Почему? — спросила Салли, поднимаясь с кровати. Ее охватил темный страх. Все выглядело неправдоподобно, как во сне.

— Куда? Ты имеешь в виду на задний двор? — Но она знала, что спрашивает не о том. Никогда Салли не видела Чарли таким испуганным. Она потянула воздух носом, по не почувствовала запаха дыма или гари.

— Салли, дорогая, не задавай вопросов. Мы должны уехать отсюда. Далеко. Разбуди малютку Ла Вон и одень ее.

— Но… у нас есть время, чтобы уложить вещи?

Это как будто остановило его, привело в замешательство. Салли думала, что перепугаться больше, чем она, просто невозможно, по она ошибалась. Теперь она поняла, что мужем владеет не просто страх, а жуткая паника. Он растерянно провел рукой по волосам и ответил:

— Я не знаю. Я должен определить направление ветра.

С этими странными словами, которые ничего не объясняли, он вышел, а она так и осталась стоять босиком в своей кукольной ночнушке, дрожащая, испуганная и совершенно сбитая с толку. Уж не помешался ли он? Какое отношение имеет направление ветра к тому, есть ли у нее время на сборы? И как далеко нужно ехать? В Рено? Вегас? Солт-Лейк-Сити? И…

Она схватилась рукой за горло, задохнувшись от внезапной догадки.

САМОВОЛКА. Отъезд среди ночи означал, что Чарли собрался ДЕЗЕРТИРОВАТЬ.

Салли вошла в маленькую комнату, служившую детской для малютки Ла Вон, и остановилась на минуту, глядя на спящего под розовым одеялом ребенка. В ее душе еще теплилась надежда, что, быть может, все это — лишь странный сон. Он пройдет. Она, как обычно, встанет в семь утра, покормит малютку Ла Вон и поест сама, пока по телевизору будет идти первый час программы «Сегодня», а к восьми, когда Чарли вернется с ночной смены на северной вышке Зоны, приготовит для него яйца. Через две недели он опять начнет работать в дневную смену и уже не будет таким взвинченным, и рядом с ним ей перестанут спиться по ночам такие дурные сны, как этот, и…

— Поторопись! — прошипел Чарли, разбивая ее призрачную надежду. — У нас осталось время только на то, чтобы захватить самые необходимые вещи… но, ради Бога, женщина, если ты любишь ее, — он показал на детскую кроватку, — одень ее! — Нервно кашлянув в кулак, он начал вытаскивать вещи из ящиков комода и как попало заталкивать их в пару старых чемоданов.

Салли разбудила малютку Ла Вон, сделав все, чтобы не напугать ее. Но трехлетняя девочка не понимала, зачем ее подняли среди ночи, и захныкала, а когда мать стала надевать на нее штанишки, кофточку и комбинезон, и вовсе заревела. От звуков детского плача страх Салли усилился еще больше. Она вспомнила те ночи, когда малютка Ла Вон, обычно ангельский ребенок, плакала из-за опрелости, режущихся зубов, крупа, колик. Страх медленно перерос в злость при виде Чарли, несущегося мимо двери с целом охапкой ее нижнего белья. Бретельки лифчиков развевались позади него, как ленты новогодних хлопушек. Он побросал все в один из чемоданов и с грохотом захлопнул его. Из-под крышки торчала оборка ее лучшей комбинации — Салли была уверена, что она порвана.

— Да что же это такое? — закричала она с таким отчаянием, что малютка Ла Вон, едва успокоившись, заголосила с повой силой. — Ты что, рехнулся? Они пошлют солдат за нами в погоню, Чарли! Солдат!

— Но только не сегодня ночью, — сказал он с какой-то леденящей душу уверенностью. — Пойми, золотце, если мы немедленно не свалим отсюда, нам с этой базы уже никогда не выбраться. Я даже не знаю, каким чудом, черт возьми, мне удалось удрать с вышки. Видно, что-то не сработало. А почему нет? Все на свете может выйти из строя. — Он издал резкий, пронзительный смешок, который поразил ее больше, чем все, что было до этого. — Малышка одета? Хорошо. Положи что-нибудь из ее вещей во второй чемодан. Возьми в кладовой голубую дорожную сумку, если все в него не войдет, и уберемся отсюда к черту. Думаю, с нами все в порядке. Слава Богу, ветер дует с востока на запад.

Он опять кашлянул в кулак.

— Папа! — Малютка Ла Вон протянула к нему руки. — Хочу к папе! Кататься на лошадке, папа! Кататься на лошадке! Давай!

— Не сейчас, — сказал Чарли и исчез в кухне. Мгновение спустя Салли услышала грохот посуды. Он доставал деньги из голубой супницы на верхней полке. Жалких тридцать — сорок долларов, которые она долго копила, регулярно откладывая по доллару или по пятьдесят центов на покупку дома. Теперь ясно, что все происходящее не сон. Реальнее не бывает.

Малютка Ла Вон, с которой папа отказался играть в лошадку — а он редко ей в чем-нибудь отказывал, — начала плакать опять. Салли с трудом натянула на нее легкую курточку и бросилась беспорядочно кидать детские вещи в дорожную сумку. Мысль запихнуть что-нибудь еще во второй чемодан была смехотворной — он бы просто развалился.

Салли пришлось сверху придавить крышку коленом, чтобы закрыть его. Она благодарила Бога за то, что малютка Ла Вон приучена к горшку и не надо беспокоиться о пеленках.

Чарли вернулся в спальню уже бегом, на ходу засовывая в передний карман брюк скомканные доллары, извлеченные из супницы. Салли взяла малютку Ла Вон на руки. Та теперь окончательно проснулась и могла бы идти сама, но Салли хотелось прижать ее к себе. Она наклонилась и подхватила дорожную сумку.

— Куда мы едем, папочка? — спросила малютка Ла Вон. — Я хочу спать.

— В машине тоже можно спать, — сказал Чарли, рывком поднимая оба чемодана, из одного продолжал торчать край комбинации Салли. Глаза Чарли все еще казались застывшими, побелевшими от ужаса. Новая догадка, перерастающая в уверенность, все определеннее вырисовывалась в сознании Салли.

— Произошла авария? — прошептала она. — О Пресвятая Дева Мария, это так, да? Авария. Там.

— Я раскладывал пасьянс, — сказал Чарли, — поднял глаза и увидел, что циферблат из зеленого стал красным. Я включил монитор. Салли, они все…

Он замолчал, глядя в широко открытые и все еще полные слез глаза малютки Ла Вон, которая с любопытством уставилась на него.

— Они все М-Е-Р-Т-В-Ы, — произнес он. — Все, кроме одного или двух, да и те, наверное, уже отдали концы.

— Что значит М-Е-Л-Т-В-Ы, папа? — спросила малютка Ла Вон.

— Не обращай внимания, родная. — Собственный голос доходил до Салли словно со дна очень глубокого ущелья.

Чарли сглотнул слюну. Что-то хрустнуло у него в горле.

— Предполагается, что все выходы блокируются, если циферблат становится красным. Есть главный компьютер, контролирующий весь комплекс, он, по идее, защищен от сбоев. Я увидел, что происходит на мониторе, и выскочил за дверь. Я боялся, что эта чертова штука разрежет меня пополам. Ведь она должна была закрыться в ту секунду, когда изменился цвет циферблата, а я не знал, сколько времени горел аварийный сигнал, прежде чем я его заметил. Но я уже почти добежал до стоянки, когда услышал за спиной грохот захлопывающейся двери. Если бы я поднял глаза на тридцать секунд позже, я бы оказался в ловушке и сидел бы сейчас в контрольном помещении вышки как жук в банке.

— Что случилось? Что…

— Я не знаю и знать не хочу. Мне известно лишь то, что это уби… это У-Б-И-Л-О их быстро. Если я им нужен, придется меня поискать. Мне платили за риск, но не столько, чтобы выкупить себе право замуровать меня здесь. Ветер дует на запад. Мы едем на восток. Пошли скорее.

Все еще чувствуя себя словно в оковах мучительного, кошмарного сна, Салли последовала за Чарли к подъездной дорожке, где в благоухающей пустынной темноте калифорнийской ночи стоял, тихо ржавея, их пятнадцатилетний старичок-«шевроле».

Чарли бросил чемоданы в багажник, а дорожную сумку — на заднее сиденье. Салли с ребенком на руках остановилась на минуту около открытой дверцы автомобиля, глядя на дом, в мотором они прожили последние четыре года. Она припомнила, что малютка Ла Вон еще только подрастала в ее животе, когда они поселились здесь, и все ее катания на лошадке были впереди.

— Скорее! — закричал Чарли. — Садись же, женщина!

Она послушалась. Чарли дал задний ход. Фары «шевроле» осветили дом и, отразившись в окнах, сделали их похожими на глаза какого-то загнанного зверя.

Он напряженно склонился над рулем, и его лицо оказалось в круге тусклого света индикаторов приборного щитка.

— Если ворота базы будут закрыты, я попытаюсь пробить их.

И он сделает это. Она может подтвердить. Внезапно ноги у нее стали будто ватные.

Но никакой необходимости в таких крайних мерах не было. Ворота базы были открыты. Один из охранников дремал над журналом. Второго она не увидела. Наверное, он находился в другой части помещения. Это была внешняя граница базы, обычный гараж для армейского транспорта. К тому, что происходило на самой базе, эти ребята отношения не имели.

Я поднял глаза и увидел, что циферблат стал красным.

Она поежилась и положила руку ему на колено. Малютка Ла Вон снова уснула. Чарли слегка похлопал Салли по руке и сказал:

— Все будет в порядке, дорогая.

К рассвету они уже ехали на восток через Неваду. Чарли непрерывно кашлял.

Книга первая

КАПИТАН СКОРОХОД

16 июня — 4 июля 1990 года

Позвоню-ка я врачу

Доктор, я спросить хочу:

У меня, без сомнения, странные ощущения —

Трясет и шатает, как бы не упасть.

Что же это за напасть?

Может, новая болезнь стряслась?

Группа «Сильверз»

Детка, по душе ли тебе твой парень?

Ведь лучше его в целом мире нет,

Так ответь, детка, по душе ли тебе твой парень?

Ларри Андервуд.

Глава 1

Заправочная станция Хэпскомба находилась на 93-м шоссе к северу от Арнетта, захолустного городишка из четырех улиц, расположенного в ста десяти милях от Хьюстона. Этим вечером ее завсегдатаи, сидя рядом с кассой, потягивали пиво, лениво переговаривались и глазели на жуков, слетавшихся на свет ярко горевшей вывески.

Станция принадлежала Биллу Хэпскомбу, и потому все считались с ним, хотя он был круглым дураком. Другие, имей они свою собственность, тоже могли бы снискать всеобщее уважение, но у них не было ничего. Арнетт переживал тяжелые времена. В 1980 году в городе было два крупных предприятия: завод по выпуску электронных калькуляторов и фабрика по изготовлению бумажной продукции (в основном для пикников и уличной торговли горячей пищей). Теперь же фабрика была закрыта, а производство калькуляторов чахло день ото дня — в Тайване их выпуск, как и изготовление портативных телевизоров и транзисторов, обходился промышленникам намного дешевле.

Бывшие работники бумажной фабрики Норман Брюетт и Томми Уоннамейкер получали пособие по безработице. Генри Кармайкл и Стю Редман трудились на заводе калькуляторов, но у них редко выходило больше тридцати рабочих часов в неделю. Виктор Полфри был на пенсии и курил вонючие самокрутки — только их он и мог себе позволить.

— Так вот я о чем толкую, — говорил им Хэп, положив руки на колени и наклонившись вперед. — Они сказали, что прикрутят эту хреновую инфляцию, а вместе с ней и этот чертов национальный долг. Мол, у нас есть бумага и печатные станки, мы нашлепаем 50 миллионов тысячедолларовых банкнот и запустим их в обращение.

Полфри, работавший до 1984 года механиком, был единственным из присутствующих, у кого хватало чувства собственного достоинства, чтобы указывать Хэпу на особенно дурацкие его заявления. Сейчас, сворачивая очередную свою вонючую папироску, он сказал:

— Они не станут делать этого. Если они так поступят, то все будет, как в Ричмонде в последние два года Гражданской войны. В те дни, когда тебе хотелось получить кусок имбирного пряника, ты давал булочнику доллар конфедератов, а он клал его на пряник и отрезал кусок того же размера. Деньги, понимаете ли, всего лишь бумага.

— Я знаю людей, которые не согласились бы с тобой, — хмуро ответил Хэп, подбирая красную пластиковую скрепку со стола. — Это те, кому я задолжал. Они просто сгорают от нетерпения заполучить свои денежки.

Стюарт Редман, едва ли не самый тихий человек в Арнетте, сидел на одном из треснувших пластмассовых стульев, держа в руках банку пива и глядя в большое окно станции обслуживания на шоссе 93. Стю знал о бедности не понаслышке. Он рос здесь, в городе, в постоянной нужде. Ему было только семь лет, когда умер его отец, зубной врач, оставив на руках жены, кроме самого Стю, еще двух сыновей.

Мать Стю получила работу на стоянке грузовиков «Ред Болл» под Арнеттом, которую ему сейчас было бы хорошо видно прямо отсюда, если бы она не сгорела дотла в 1979 году. Денег только-только хватало, чтобы прокормиться четверым, но ни на что больше не оставалось. В десять лет Стю пошел работать. Сначала к Роду Такеру, владельцу «Ред Болл»: после уроков он помогал разгружать грузовики за 35 центов в час. Потом подался на скотобойню в соседний городок Брейнтри, прибавив себе лет, чтобы получить возможность за жалкие гроши вкалывать по двадцать изматывающих часов в неделю.

Сейчас, слушая спор Хэпа и Вика Полфри по поводу денег и их таинственного свойства моментально испаряться, он вспоминал, как поначалу до крови стирал руки, таская бесконечные тележки, нагруженные шкурами и потрохами. Стю пытался спрятать свои израненные ладони от матери, но не прошло и недели, как она заметила это. Она немного поплакала, хотя была не из плаксивых, но не попросила его бросить работу. Она знала, в каком они положении. Она была реалисткой.

Стю стал молчаливым отчасти от того, что у него никогда не было друзей, вернее, времени на них. Была школа и была работа. В тот год, когда он устроился на бойню, от пневмонии умер его младший брат, Дев. Стю так и не смог до конца примириться с этим. Самому себе он объяснял это внутренним чувством вины. Стю любил Дева больше всех… но его уход означал и то, что одним ртом стало меньше.

В средней школе он заболел футболом. Мать поощряла его увлечение, несмотря на то, что из-за этого у него оставалось меньше времени для работы. «Играй, — говорила она. — Если у тебя и есть шанс выбраться отсюда, Стюарт, то это футбол. Играй. Помни об Эдди Уорфилде». Эдди Уорфилд был местным героем. Он родился в семье, жившей еще беднее Редманов, прославился как защитник районной школьной команды, потом уехал в Техас, получил спортивную стипендию и десять лет выступал за команду «Грин Бей Пакерз», в основном в качестве защитника. Сейчас Эдди владел целой сетью закусочных на западе и юго-западе и в их городке превратился в легендарную личность. Когда в Арнетте говорили «успех», всегда имели в виду Эдди Уорфилда.

Стю не был защитником и не обладал талантами Эдди Уорфилда. Но с первого же года учебы в старших классах ему казалось, что по крайней мере у него есть шанс рассчитывать на небольшую спортивную стипендию, если он очень постарается… кроме того, существовали программы, позволявшие наряду с образованием получить рабочую профессию, а школьный консультант рассказал ему о специальной программе обучения в кредит.

Вскоре его мать заболела и не смогла больше работать.

Это был рак. За два месяца до окончания его учебы в школе она умерла, оставив на его попечение брата Брюса. Стю отказался от спортивной карьеры, а значит — и от надежды на спортивную стипендию, и пошел работать на завод калькуляторов. В итоге именно Брюс, который был моложе Стю на три года, сумел выбраться отсюда. Теперь он работал в Миннесоте системным аналитиком в фирме IBM. Писал он не часто. Последний раз они виделись, когда Брюс приезжал на похороны жены Стю, которая умерла от той же разновидности рака, что и их мать. Он думал, что, должно быть, и Брюса тяготит свой груз вины… и, наверное, он немного стыдится того, что его родной брат потихоньку стареет в вымирающем техасском городишке, проводя дни на фабрике калькуляторов, а вечера — у Хэпа или за кружкой пива в таверне «Голова индейца».

Супружество, оставшееся счастливейшей порой его жизни, длилось всего лишь полтора года. Чрево его жены произвело на свет единственного зловещего мертворожденного ребенка. Это было четыре года назад. С тех пор у него появилась мечта уехать из Арнетта в поисках лучшей доли, но инерция размеренного существования маленького городка — негромкая завораживающая мелодия родных мест, знакомые лица — удерживала его. В Арнетте Стю любили, а Вик Полфри как-то даже удостоил его высшего комплимента, назвав «классный кореш».

Пока Вик и Хэп препирались, сумерки с левой стороны неба еще не успели сгуститься до конца, но земля уже погрузилась во тьму. В эти часы машин по 93-му следовало не много, что и было одной из причин, по которой у Хэпа скопилось такое множество неоплаченных счетов. Но Стю увидел, что один автомобиль все-таки приближается к станции.

Между ним и станцией оставалось еще четверть мили, когда последний луч заходящего солнца упал на запыленную хромированную поверхность машины. Зоркие глаза Стю сразу узнали в ней очень старый «шевроле», эдак 75-го года выпуска. «Шевроле», виляя из стороны в сторону, полз по шоссе с выключенными фарами со скоростью не более пятнадцати миль в час. Пока, кроме Стю, никто его не замечал.

— Теперь, допустим, ты делаешь выплаты по закладной на станцию, — объяснял Вик. — И обходится это тебе порядка пятидесяти долларов в месяц.

— Черт побери, намного больше.

— Да ладно, округлим для простоты дела до пятидесяти. Положим, пришли Федеральные силы и напечатали тебе целый вагон денег. Тогда эти умники в банке сразу сориентировались бы и захотели бы иметь уже не пятьдесят, а сто пятьдесят в месяц. И ты бы вылетел в трубу.

— Да, это так, — добавил Генри Кармайкл.

Хэп негодующе посмотрел на него. Он-то знал, что у Хэнка была привычка брать кока-колу из автомата бесплатно, но и Хэнк знал, что Хэпу это известно. И если Хэнку так уж захотелось принять чью-либо сторону, то он должен был бы поддержать его, Хэпа.

— Вовсе не обязательно, что все было бы именно так, — важно заявил Хэп с высоты своих девяти классов образования и стал объяснять почему.

Стю, который только и понял, что затевается перепалка, отнесся к репликам Хэпа как к бессмысленному жужжанию и полностью переключил свое внимание на «шевроле», который кидало то вправо, то влево. «Так он далеко не уедет», — подумал Стю. Тут машина, переехав белую линию, метнулась на встречную полосу, подняв клубы пыли по левой обочине. А потом дернулась назад, двигаясь почти по собственным следам, и чуть не свалилась в кювет. Затем, словно водитель принял ярко освещенную бензозаправочную станцию за маяк, автомобиль поехал прямо на нее со скоростью пули на излете. Стю уже были слышны натужные звуки двигателя, непрерывное хриплое бульканье глохнущего карбюратора, нестройное хлопанье клапанов. Миновав подъездной путь, машина перелетела через бордюрное заграждение. Флюоресцентные лампы над колонками отражались в забрызганном грязью ветровом стекле «шевроле» и мешали разглядеть, что делается внутри. Но Стю все же различил смутные очертания фигуры водителя, тело которого расслабленно дернулось при приземлении. Машина по-прежнему двигалась со скоростью пятнадцать миль в час и, похоже, сбавлять ее не собиралась.

— Так вот, я и говорю, что чем больше будет денег к обращении, тем ты…

— Лучше отключи колонки, Хэп, — тихо заметил Стю.

— Колонки? Зачем?

Норм Брюетт повернулся лицом к окну и воскликнул:

— Христос на осле!

Стю поднялся со стула, перегнулся через Томми Уоннамейкера и Хэнка Кармайкла и разом отключил все восемь рубильников, по четыре каждой рукой. Так что он оказался единственным человеком, который не видел, как «шевроле» врезался в заправочные колонки верхнего ряда, сбивая их одну за другой.

Он опрокидывал их с какой-то бесстрастной и даже величественной неторопливостью. И, как на следующий день Томми Уоннамейкер уверял в таверне «Голова индейца», задние фары так ни разу и не загорелись. «Шевроле» продолжал двигаться с той же скоростью — около пятнадцати миль в час, как головная машина на параде. Когда шасси заскрежетало о бетонный островок с бензоколонками и затем в него врезались колеса, все, кроме Стю, увидели, как голова водителя вяло качнулась и стукнулась о ветровое стекло, которое от удара треснуло.

Вдруг автомобиль подпрыгнул, словно старая собака, которой дали пинка, зацепил шланг подачи бензина высшей марки и, вырвав его, потащил за собой, оставляя позади тонкий ручеек. Сопло шланга волочилось по земле, мерцая в свете флюоресцентных ламп.

Все видели искры, вылетающие из-под выхлопной трубы, бороздящей бетон, и Хэп, который был когда-то свидетелем взрыва на бензоколонке в Мексике, инстинктивно закрыл глаза, ожидая вспышки огня. Но тут машина развернулась от колонок в сторону здания, попутно передней частью со страшным грохотом опрокинув еще одну колонку.

Будто осмысленно «шевроле» завершил свои разворот на 360 градусов, снова врезавшись в бордюр, на этот раз боком. Он задом въехал на островок, свернув при этом следующую колонку, и стал постепенно останавливаться, волоча за собой свою проржавевшую выхлопную трубу. Все три колонки, находившиеся на этом островке, ближайшем к шоссе, были сбиты. Мотор еще несколько секунд прерывисто тарахтел и наконец заглох. Воцарилась такая глубокая тишина, что это вселяло ужас.

— Ё-моё, — выдохнул Томми Уоннамейкер. — Она взорвется, Хэп?

— Если бы она собиралась, то уже бы взорвалась, — сказал Хэп, поднимаясь.

От его участка шоссе разветвлялись все дороги, ведущие в Техас, Нью-Мексико и Аризону. Он испытывал едва сдерживаемое ликование. Его колонки были застрахованы и взнос полностью выплачен. Мэри все время твердила ему, что страховка — вещь очень важная.

— Парень, верно, здорово набрался, — сказал Норм.

— Я следил за задними фарами. — В голосе Томми слышалось крайнее возбуждение. — Они ни разу не загорелись. Ё-моё! Если бы он делал шестьдесят миль в час, то мы бы уже отдали Богу душу.

Они поспешно выбежали из конторы, первым Хэп, последним Стю. Хэп, Томми и Норм оказались у машины одновременно. Они чувствовали запах бензина и слышали неторопливые, как тиканье часов, звуки остывающего мотора. Хэп открыл переднюю дверь машины. Из-за руля, как куль с грязным бельем, вывалился мужчина.

— Черт возьми! — пронзительно завопил Норм Брюетт. Он отвернулся, схватившись за свой большой живот. Его вырвало. Дело было не в выпавшем мужчине (Хэп успел вовремя подхватить его, не дав рухнуть на асфальт), а в исходившем из салона тошнотворном смраде, в котором смешались запахи крови, рвоты и разлагающегося человеческого тела. Омерзительное, выворачивающее кишки наизнанку зловоние.

Минутой позже Хэп начал оттаскивать тело водителя, зажав его под мышками. Томми торопливо подхватил волочащиеся по земле ноги, и вдвоем они понесли его в контору. На их лицах, которые в свете флюоресцентных ламп казались мертвенно-бледными, было написано отвращение. Хэп уже забыл о страховке.

Теперь в машину заглянули и все остальные. Первым отпрянул Хэнк, зажав рукой рот и оттопырив мизинец, как если бы поднимал рюмку для тоста. Он отбежал в сторону и изверг из себя свой ужин.

Вик и Стю некоторое время рассматривали салон, потом поглядели друг на друга и снова внутрь машины. Там находилась молодая женщина. Ее платье задралось высоко на бедрах. К ней прислонился ребенок, непонятно, мальчик или девочка, лет трех. Они были мертвы. Их шеи распухли, а кожа была фиолетово-черного цвета, как один сплошной синяк. Под глазами вздулись огромные мешки. Они были, как позже говорил Вик, похожи на бейсболистов, которые наложили на нижние веки черную краску, чтобы защитить себя от яркого света. Их невидящие глаза были выпучены. Женщина держала ребенка за руку. Вытекавшая из их ноздрей густая слизь теперь засохла комками. Вокруг них жужжали мухи, ползая по застывшей слизи и забираясь в их открытые рты. Стю был на войне, но такого разрывающего душу зрелища ему видеть никогда не доводилось. Его взгляд постоянно возвращался к этим сцепленным рукам.

Они с Виком одновременно отступили назад и тупо посмотрели друг на друга. Потом побрели к станции. Они видели Хэпа, который что-то яростно кричал в трубку телефона-автомата. Норм плелся за ними следом, все время оглядываясь на изувеченную машину. Передняя дверь «шевроле» со стороны водителя так и осталась открытой. С зеркала заднего обзора свисала пара детских туфелек.

Хэнк стоял около дверей, вытирая рот грязным носовым платком.

— О Боже, Стю, — произнес он измученно, и Стю понимающе кивнул.

Хэп повесил трубку. Водитель «шевроле» лежал на полу.

— «Скорая» будет здесь через десять минут. Ты думаешь, они… — Он указал пальцем на автомобиль.

— Да, они мертвы, ответил Вик. Его морщинистое лицо было изжелта-бледным. Он просыпал табак на пол, пытаясь скрутить очередную свою вонючую папироску. — Мертвее не бывает. Он посмотрел на Стю, тот утвердительно кивнул, засовывая свои дрожащие руки в карманы.

Мужчина, лежавший на полу, хрипло застонал, и все тотчас обернулись к нему. Спустя минуту, когда стало ясно, что человек говорит или, по крайней мере, отчаянно пытается сказать что-то, Хэп опустился на колени рядом с ним. Ведь, в конце концов, это была его станция.

Все те болезненные признаки, которые они видели у женщины и ребенка, наблюдались и у мужчины. Из носа текло. При дыхании слышались какие-то странные утробные звуки. Под глазами набухли мешки, пока еще не черные, а багрово-фиолетовые. Шею так раздуло, что образовался чуть ли не тройной подбородок. У него был сильнейший жар. Находиться рядом с ним было все равно что стоять возле раскаленной угольной топки.

— Собака, — пробормотал он. — Вы выпустили ее?

— Мистер, сказал Хэп, осторожно теребя его за плечо. — Я вызвал «скорую». С вами все будет в порядке.

Циферблат стал красным, — выдавил из себя человек на полу и закашлялся, непрерывно приступообразно извергая из себя густую тягучую слизь. Хэп отпрянул назад с выражением отчаяния на лице.

— Лучше перевернуть его, — посоветовал Вик. — Как бы он не задохнулся.

Но прежде чем они сделали это, кашель стал затихать, вновь сменившись рокочущим, неровным дыханием. Человек медленно открыл глаза и посмотрел на обступивших его людей.

— Где… я?

— Арнетт, — ответил Хэп. — Заправочная Билла Хэпскомба «Тексако». Вы свернули несколько моих колонок. — Потом торопливо добавил: — Но ничего. Они застрахованы.

Человек на полу попытался сесть, но не смог. У него хватило сил лишь положить руку на плечо Хэпа.

— Моя жена… моя дочурка…

— Они в полном порядке, — сказал Хэп с глупой, виноватой улыбкой.

— Кажется, я очень болен, — проговорил мужчина. При каждом его вдохе и выдохе слышался глухой, тихий рокот. — Они тоже больны. Уже два дня. С тех пор как мы покинули Солт-Лейк-Сити… — Глаза его медленно закрылись. — Больны… Видно, мы все-таки опоздали с отъездом…

Где-то вдалеке послышался вой сирены приближающейся арнеттской благотворительной «скорой помощи».

— Да, ну и дела, — сказал Томми Уоннамейкер.

Больной мужчина снова открыл глаза. Сейчас у него был напряженный, обеспокоенный взгляд. Он опять попытался сесть. По его лицу струился пот. Он вцепился в Хэпа.

— С Салли и малюткой Ла Вон все в порядке? — Он требовал ответа. На губах у него пенилась слюна, и Хэп чувствовал, как от его тела веет жаром. Человек был болен, полубезумен, от него невыносимо воняло. Хэп подумал, так иногда разит от подстилок старых псов.

— С ними все в порядке, — повторил Хэп немного раздраженно. — Ты только… лежи и не нервничай, ладно.

Мужчина опустился на пол. Его дыхание стало более затрудненным. Хэп и Хэнк помогли ему повернуться на бок, и, похоже, ему полегчало.

— Я чувствовал себя хорошо до вчерашнего вечера, сказал мужчина. — Кашлял только. Просыпался от этого ночью. Слишком затянули с отъездом. С малюткой Ла Вон все в порядке?

Последовавшее за этим невнятное бормотание никто не смог разобрать. Сирена «скорой помощи» завывала все ближе и ближе. Стю подошел к окну, чтобы держать «скорую» в поле зрения, другие остались стоять вокруг лежащего мужчины.

— Что у него, Вик, как ты думаешь? — спросил Хэп.

Вик покачал головой:

— Понятия не имею.

— Может, они съели что-нибудь не то, — предположил Норм Брюетт. — У этой машины калифорнийские номера. Наверное, питались в придорожных закусочных и могли проглотить протухший гамбургер. Такое бывает.

«Скорая» въехала на станцию и, обогнув «шевроле», остановилась между ним и дверью конторы. Красная мигалка отбрасывала пульсирующие кровавые круги. К тому времени уже совсем стемнело.

— Дай руку, и я вытащу тебя отсюда, — внезапно закричал человек на полу, и опять стало тихо.

— Пищевое отравление, — сказал Вик. — Да, не исключено. Я надеюсь, что это так, потому что…

— Потому что — что? — спросил Хэнк.

— Потому что иначе это может быть кое-что заразное, — Вик взволнованно посмотрел на них. — Я видел холеру в 1958 году, около Ногалеса, и это выглядело очень похоже.

Вошли три человека с носилками.

— Хэп! — воскликнул один из них. — Тебе повезло, что твоя тощая задница не взлетела на воздух. Это он и есть?

Все расступились, чтобы пропустить их — Билли Верекера, Монти Салливана и Карлоса Ортегу — людей, которых все прекрасно знали.

— Еще двое в той машине, — сказал Хэп, отводя Монти в сторону. — Женщина и маленькая девочка. Обе мертвы.

— Боже правый! Ты уверен?

Да. Этот парень — он еще не знает. Вы повезете его в Брейнтри?

— Скорее всего. — Монти озадаченно посмотрел на него. — Что мне делать с теми двумя, в машине? Я не знаю, как поступить, Хэп.

— Стю может вызвать патруль. Ты не против, если я поеду с вами?

— Черт побери, разумеется, нет.

Они уложили мужчину на носилки, и, пока его выносили, Хэп подошел к Стю.

— Я собираюсь с этим парнем в Брейнтри. Ты не мог бы вызвать патруль?

— Конечно.

— И позвони Мэри. Расскажи ей, что случилось.

— Хорошо.

Хэп поспешил к «скорой» и сел в нее. Билли Верекер захлопнул за ним дверь и позвал напарников, которые как загипнотизированные не могли оторвать взгляда от ужасающей картины внутри «шевроле».

Через несколько минут под вой сирены «скорая помощь» тронулась в путь. Красная мигалка закрутилась, отбрасывая кровавые блики на асфальт. Стю подошел к телефону и опустил монету.

Мужчина из «шевроле» скончался за двадцать миль до госпиталя. Он сделал последний булькающий вдох, потом выдох, попытался вдохнуть снова и покинул этот мир навсегда.

Хэп достал из его кармана бумажник и заглянул внутрь. Там было семнадцать долларов, водительские права, выданные в Калифорнии на имя Чарльза Д. Кампьона, военный билет и фотографии жены и дочери, обернутые в прозрачный пластик. Хэпу не хотелось смотреть на снимки.

Он запихнул бумажник обратно в карман мертвого человека и попросил Карлоса выключить сирену. Было десять минут десятого.

Глава 2

С городского пляжа Оганкуита, штат Мэн, в Атлантический океан уходил длинный узкий пирс. Сегодня он напоминал ей серый укоряющий палец. Фрэнни Голдсмит припарковала свою машину на общественной стоянке. Она увидела Джесса, сидящего на краю пирса, вернее, размытый в лучах полуденного солнца силуэт. Чайки с громкими криками кружили над ним. Портрет в стиле Новой Англии, вписанный в реальную жизнь. Вряд ли хоть одна чайка осмелится нарушить идиллию, осквернив следами белого помета безупречно чистую голубую рубашку Джесса Райдера. И в конце концов он все-таки поэт.

То, что это точно Джесс, подтверждал его велосипед, прикрепленный запором к железной ограде автостоянки. Навстречу Фрэнни вышел смотритель Гас, местный старожил, лысоватый, с плотным брюшком. Приезжие платили по доллару за место. Но ему и без удостоверения на ветровом стекле ее «вольво» было прекрасно известно, что она жительница их городка. Она частенько бывала здесь.

«Конечно, — подумала Фрэнни, — я и забеременела прямо тут, на пляже, футах в двенадцати от верхней границы прилива. Малыш, ты был зачат на живописном побережье Мэна, в двадцати футах от верхней границы прилива и двадцати ярдах восточнее волнореза. Именно на этом месте все и случилось».

Гас приветственно махнул ей рукой.

— Ваш парень в конце пирса, мисс Голдсмит.

— Спасибо, Гас. Как дела?

Он с улыбкой кивнул в сторону стоянки. Там было дюжины две машин, на большинстве из которых пестрели белые и голубые удостоверения постоянных жителей их городка.

— Для бизнеса еще не сезон, — сказал он. Было в тот день 17 июля. — Подождем недельку-другую, и, думаю, мы сможем принести городу кое-какие денежки.

— Не сомневаюсь, если вы не прикарманите их себе.

Гас засмеялся и вернулся в контору.

Фрэнни, опираясь одной рукой о теплый металл машины, сняла спортивные тапочки и натянула резиновые шлепанцы. Она была высокого роста. Каштановые волосы наполовину скрывали темно-желтую рубашку. Ее стройная фигура и длинные ноги всегда притягивали оценивающие взгляды. В общем, девочка что надо. Она и сама так считала. Глянь, глянь, глянь, какая идет штучка для вздрючки. Мисс Колледж-1990.

Теперь ей остается лишь горько посмеяться над собой. Она говорила самой себе: «Ты ведешь себя так, будто это главная новость в мире. Глава VI: Гестер Прин возвещает Его Преподобию Диммсдейлу о предстоящем рождении Перл.[1] Но Джесс — не Диммсдейл… Он просто Джесс Райдер, парень двадцати лет, на год младше Нашей Героини — малютки Фрэн. Поэт, обучающийся на последнем курсе колледжа. Доказательством тому служит его безупречно чистая голубая рубашка».

Жар раскаленного песка, обжигавший ступни даже сквозь резиновую подошву, заставил Фрэнни остановиться. Силуэт в конце пирса как ни в чем не бывало продолжал швырять в воду мелкие камешки. Отчасти это позабавило ее, но в целом расстроило. Ей подумалось, что он прекрасно сознает, какое впечатление производит. Лорд Байрон — одинокий, но неустрашимый, в гордом уединении созерцающий море, чьи волны устремляются к берегам далекой-далекой Англии. И мне, изгнаннику, быть может, никогда…

«Что за ерунда!»

Ее беспокоила не столько эта мысль, сколько внутренний настрой, отраженный в ней. Молодой человек, которого она, как ей казалось, любила, сидел там, а она здесь, у него за спиной, изощрялась в иронии.

Фрэнни двинулась по пирсу, с грациозной осторожностью ступая между камнями и трещинами. Это был старый пирс, часть бывшего волнореза. Теперь же большинство лодок нашло приют у южной окраины города, где расположились три бассейна с причалами и семь шумных мотелей, гудящих все лето напролет.

Она медленно шла, изо всех сил стараясь побороть мысль о том, что разлюбила его за те одиннадцать дней, как ей стало известно, что она, по выражению Эми Лодер, «чуть-чуть беременна». И виноват в этом именно он. Разве нет?

Но не только он, это уж точно. Она принимала таблетки. Это было проще простого. Фрэнни обратилась в студенческую поликлинику и пожаловалась на болезненные менструации и какую-то сыпь на коже. Доктор выписал ей рецепт. В действительности же он дал ей месяц полной свободы в любви.

Она вновь остановилась. Суша уже осталась позади. Волны устремлялись к берегу вдоль пирса, по обе стороны от нее. Ей пришло в голову, что студенческие врачи слышат о болезненных менструациях и прыщиках не реже, чем аптекари о презервативах, покупаемых для брата. А в наши дни, может, и еще чаще. Она ведь могла просто попросить: «Дайте мне таблетки. Я собираюсь трахаться». Она уже достаточно взрослая. Чего тут стесняться? Фрэнни посмотрела на спину Джесса и вздохнула. Просто стеснительность становится стилем жизни. Она двинулась вперед.

Как бы то ни было, таблетка не сработала. Наверное, кто-то, контролирующий качество таблеток на доброй старой фабрике в Овриле, заснул над конвейером. Или она забыла принять пилюлю. А потом забыла, что забыла это сделать.

Фрэнни неслышно подошла к Джессу сзади и положила руки ему на плечи. Джесс, державший камешки в левой руке, а правой швырявший их в воды Матери Атлантики, издал громкий вопль и подскочил. Все вокруг было усыпано галькой. Он поскользнулся, и от его толчка Фрэнни едва не полетела в воду. Он и сам чудом не свалился с пирса вниз головой.

Фрэнни растерянно захихикала и, прикрывая рот рукой, попятилась под его разъяренным взглядом. Это был хорошо сложенный молодой человек с черными волосами, очками в золотой оправе и правильными чертами лица, которые, к его собственному неудовольствию, никогда не могли в полной мере выразить всю чувствительность его души.

— Ты чертовски напугала меня, — буквально проревел он.

— О, Джесс, — хихикнула Фрэн. — Извини, но это было так смешно. Правда, смешно.

— Мы чуть не упали в воду. — И он, все еще негодующий, шагнул к ней.

Фрэнни отступила назад, чтобы сохранить дистанцию, споткнулась о камень и тяжело осела, сильно прикусив язык. Ее пронзила острейшая боль. Смех как отрезало. Но это внезапное молчание — я радио, ты выключаешь меня! — насмешило ее еще больше. На Фрэнни вновь напал смех, хотя прикушенный язык кровоточил и по щекам струились слезы боли.

— С тобой все в порядке, Фрэн? — Он обеспокоенно склонился над ней.

«Я все же люблю его, — подумала она с некоторым облегчением. — Тем лучше для меня».

— Ты ничего не поранила, Фрэн?

— Нет, только свою гордость, — ответила она, позволив ему помочь ей подняться. — Да еще язык. Видишь?

Она высунула язык, надеясь вызвать улыбку Джесса, но он нахмурился.

— Господи, Фрэнни, да ты истекаешь кровью. — Он вынул из заднего кармана носовой платок, посмотрел на него с сомнением и спрятал обратно.

Фрэнни представила себе, как они рука об руку возвращаются к стоянке, молодые влюбленные под летним солнцем, а у нее изо рта торчит его носовой платок. Она приветствует благодушно улыбающегося смотрителя и бормочет: «Гу-гу-гу».

Не в силах сдержаться, она расхохоталась опять, хотя язык болел, а во рту чувствовался слегка тошнотворный привкус крови.

— Не смотри, — неожиданно сухо произнесла Фрэнни. — Я собираюсь сделать то, что недопустимо для леди.

Слабо улыбнувшись, он театрально прикрыл глаза. Оперевшись на руку, она свесилась с пирса и сплюнула — слюна была ярко-красной. Еще. И еще раз. Наконец, когда ее рот, похоже, очистился, она оглянулась и увидела, что он сквозь пальцы подсматривает за ней.

— Прости меня, — сказала она. — Я такая дура.

— Нет, — ответил Джесс, явно подразумевая «да».

— Не отправиться ли нам за мороженым? — спросила Фрэнни. — Ты поведешь машину, а я заплачу.

— По рукам. — Он встал и помог подняться ей. Она снова сплюнула. Опять ярко-красная.

Фрэнни испуганно спросила:

— А я не откусила кусочек языка, а?

— Не знаю, — игриво ответил Джесс. — Ты ничего не проглотила?

Ее рука метнулась ко рту.

— Это не смешно.

— Да. Извини. Ты просто прикусила его, Фрэн.

— А в языке есть какие-нибудь артерии?

Они опять шли по пирсу, на этот раз взявшись за руки. Фрэн то и дело останавливалась, чтобы сплюнуть. Ярко-красная. Она не собирается глотать эту гадость. Ни за что.

— Ни единой.

— Отлично, — она стиснула его руку и ободряюще улыбнулась. — Я беременна.

— Неужели? Прекрасно. Знаешь, кого я видел в порту…

Внезапно он остановился и уставился на нее. В один миг его лицо стало суровым и очень-очень сосредоточенным. Ее слегка задела его настороженность.

— Что ты сказала?

— Я беременна. — Она лучезарно улыбнулась и, отвернувшись, снова сплюнула в сторону. Ярко-красная.

— Ну ты и шутница, Фрэнни, — неуверенно произнес он.

— А это не шутка.

Он пристально вглядывался в нее. Немного погодя они продолжили свой путь. Когда они пересекали стоянку, Гас вышел поприветствовать их. Фрэнни махнула ему в ответ. И Джесс тоже.

Они остановились у кафе «Молочная королева» на шоссе 1. Джесс взял кока-колу и задумчиво потягивал ее, расположившись на водительском месте. Фрэн попросила его принести ей банановое мороженое. Она сидела, прислонившись к дверце машины, в двух футах от Джесса, и ложкой ела орехи, ананасовый джем и отдаленное подобие мороженого здешнего изготовления.

— Слушай, — сказала Фрэнни, — это их мороженое — сплошное надувательство. Ты знал об этом? Многие и не догадываются.

Джесс взглянул на нее и ничего не ответил.

— Правда, — продолжала она, — эти автоматы способны производить лишь пузыри. Вот почему в «Молочной королеве» мороженое такое дешевое. Мы проходили это на занятиях по теории бизнеса. Существует много способов урвать свой куш.

Джесс снова посмотрел на нее и ничего не сказал. Потом произнес:

— Сегодня, если ты хочешь настоящего мороженого, лучше пойти куда-нибудь вроде специализированного магазина «Диринг» и там…

Она разрыдалась.

Он придвинулся к ней и обнял за шею.

— Фрэнни, не надо. Пожалуйста.

— На меня капает мороженое, — проговорила она сквозь слезы.

Джесс снова достал носовой платок и помог ей привести себя в порядок. К тому времени слезы сменились всхлипываниями.

— Мороженое с кровью, — сказала она, глядя на него покрасневшими глазами. — Все, больше не могу. Прости, Джесс. Ты не выбросишь остатки?

— Конечно, — ответил он холодно.

Джесс взял стаканчик и отправился к мусорному баку. У него забавная походка, подумала Фрэнни, как будто его сильно ударили в то самое, наиболее уязвимое у парней место. В некотором смысле его действительно именно туда и двинули. Но если взглянуть на это с другой стороны, то точно такая же походка была у нее после того, как он лишил ее невинности на пляже. Она тогда чувствовала себя так, словно у нее тяжелый случай опрелости. Но только от опрелости не залетают.

Он вернулся и сел в машину.

— Это правда, Фрэн? — резко спросил Джесс.

— Чистейшая.

— Как же это получилось? Я думал, ты принимала таблетки.

— Ну что ж, одно из трех: либо кто-то из контролеров на доброй старой фабрике в Овриле заснул, когда по конвейеру проходила пачка моих таблеток; либо в студенческой столовом вас, парней, кормят чем-то, что повышает силу сперматозоидов; либо я забыла принять таблетку, а потом забыла, что забыла это сделать.

Она продемонстрировала ему твердую, холодную, уверенную улыбку, которая несколько напугала его.

— Что ты бесишься, Фрэн? Я же просто спросил.

— Можно ответить на твой вопрос и по-другому. Теплой весенней ночью где-то двенадцатого, тринадцатого или четырнадцатого апреля ты засунул в меня свой член, испытал оргазм, и миллионы сперматозоидов…

— Хватит, — грубо прервал ее Джесс. — Ты не должна…

— Не должна что? — За ее каменным спокойствием скрывалось внутреннее смятение. Много раз представляла она себе эту сцену, но никогда не могла предположить, что все случится именно так.

— Не должна сходить с ума. — Его голос звучал неуверенно. — Я не собираюсь обвинять тебя.

— Ладно, — ответила Фрэнни уже мягче. В эту минуту стоило ей только взять его за руку, лежащую на руле, — и конец размолвке. Но она не смогла заставить себя сделать это. У него не было ни малейших оснований рассчитывать на утешение, как бы в глубине души ему этого ни хотелось. Внезапно она поняла, что, так или иначе, веселые, чудесные дни закончились на неопределенный срок. Лишь усилием воли она сдержала навернувшиеся было слезы. Ведь она — Фрэнни Голдсмит, дочь Питера Голдсмита, и довольно уже этим проклятым, глупым глазам исходить слезами на стоянке автомобилей у «Молочной королевы».

— Что ты собираешься делать? — спросил Джесс, доставая сигареты.

— Что ты собираешься делать?

Он прикурил сигарету, и в тот момент, когда рассеялся дым, она ясно увидела отразившуюся на его лице борьбу между мужчиной и мальчиком.

— О черт! — выдохнул он.

— На мой взгляд, есть несколько выходов, — сказала Фрэнни. — Мы можем пожениться и сохранить ребенка, пожениться и отказаться от ребенка или мы не женимся, но я сохраняю ребенка. Или…

— Фрэнни…

— Или мы не женимся, и я отказываюсь от ребенка. Или я делаю аборт. По-моему, я перебрала все? Я ничего не упустила?

Фрэнни, разве мы не можем просто поговорить?

— Мы и так говорим! — взорвалась она. — Ты уже высказался. «О черт!» — ведь это твои слова. Я только перечислила возможные варианты. Конечно, у меня было больше времени, чтобы выработать повестку дня.

— Хочешь сигарету?

— Нет. Это вредно для ребенка.

— Фрэнни, черт побери!

— Почему ты кричишь? — тихо спросила она.

— Потому что ты нарочно изводишь меня, — выпалил Джесс. Но ему тут же удалось взять себя в руки. — Извини, я просто не вижу в этом моей вины.

— Вот как? — она вопросительно приподняла бровь. — «Се, Дева во чреве приимет».

— Может быть, хватит ерничать? Ты же сама говорила, что принимаешь таблетки. Я поверил тебе на слово. Я что, неправильно поступил?

— Нет. Ты поступил правильно. Но это ничего не меняет.

— Это верно, — мрачно согласился он и отшвырнул недокуренную сигарету. — Ну и что будем делать?

— Ты все от меня ждешь ответа, Джесс. Я уже поделилась с тобой своими вариантами и думала, у тебя появятся собственные соображения. Остается еще самоубийство, но нам такой выход не годится. Так что предлагай, что тебе по душе, и обсудим это.

— Давай поженимся, — произнес он неожиданно решительным голосом. У него был вид человека, который понял, что лучший способ распутать гордиев узел — просто разрубить сто посередине. Полный вперед, а нытиков загоним в трюм.

— Нет, — сказала она. — Я не хочу выходить за тебя замуж.

Его лицо мгновенно обвисло, словно оно держалось на невидимых болтах и внезапно их ослабили на полтора оборота. Вид его был так чудовищно смешон, что Фрэнни пришлось потереть израненным языком о шершавое нёбо, чтобы не захихикать снова. Ей не хотелось смеяться над Джессом.

— Почему нет? — спросил он. — Фрэн?

— Я должна подумать почему. И не спрашивай меня об этом сейчас, я пока не знаю.

— Ты не любишь меня, — обиженно заявил он.

— В большинстве случаев любовь и женитьба взаимоисключающие вещи. Выбери что-нибудь третье.

Он долго молчал, мял пальцами незажженную сигарету и наконец произнес:

— Я не могу выбрать другой вариант, Фрэнни, потому что ты не хочешь обсуждать этот. Ты стремишься одержать надо мной верх.

Это немного задело ее. Она кивнула.

— Может, ты и прав. Последние две недели в проигрыше была я. А знаешь, Джесс, ты ведешь себя как педагог-наставник. Если бы на тебя напал бандит с ножом, ты захотел бы на месте преступления устроить семинар.

— О, ради Бога!

— Предложи другой вариант.

— Нет. Ты уже успела все взвесить. Теперь и мне надо немного подумать.

— Ладно. Не вернуться ли нам на стоянку у пирса? Там я тебя высажу. У меня есть еще дела.

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Фрэнни, я проехал весь путь из Портленда на велосипеде. Снял номер в загородном мотеле. Я думал, мы проведем уик-энд вместе.

— В номере мотеля? Нет, Джесс. Ситуация изменилась. Ты просто вернешься на своем велосипеде в Портленд и дашь о себе знать, когда все обдумаешь. Спешить нет нужды.

— Хватит верховодить мной, Фрэнни.

— Нет, Джесс, именно ты все это время ездил на мне верхом, — издевательски бросила она, поддавшись внезапному, яростному приступу гнева, и тогда он дал ей пощечину, а потом, потрясенный случившимся, уставился на нее.

— Прости меня, Фрэн.

— Принято, — ответила она бесцветным голосом. — Поехали.

По дороге к стоянке они не разговаривали. Фрэн сидела, положив руки на колени, и смотрела, как в просветах между коттеджами мелькает синева океана. Эти домики похожи на трущобы, подумала она. Большая их часть встречала летний сезон, до официального начала которого оставалось меньше недели, закрытыми ставнями. Кому они принадлежат? Профессорам Массачусетского технологического института. Врачам из Бостона. Нью-йоркским юристам. Эти дома не похожи на шикарные особняки тех, чьи доходы исчисляются семи- или восьмизначными цифрами. Но когда их владельцы появятся здесь, то самый низкий коэффициент интеллекта в этом районе будет у Гаса, смотрителя автостоянки. У детей будут велосипеды, такие же, как у Джесса. Со скучающими лицами они станут сопровождать своих родителей на званые обеды, где подают омаров, и на спектакли местного театра. Они будут слоняться по главной улице, выдавая себя в неверном мягком свете летних сумерек за городских обывателей. Она глядела на яркие проблески синевы между густо натыканными домами, но сквозь пелену снова нахлынувших слез все казалось расплывчатым. Белое плачущее облачко.

Вот и стоянка. Гас махнул им рукой, и они помахали ему в ответ.

— Прости меня, Фрэнни, за то, что я ударил тебя, — подавленно произнес Джесс. — Я не хотел этого.

— Знаю. Ты вернешься в Портленд?

— Я переночую здесь, а утром позвоню тебе. Последнее слово за тобой, Фрэнни. И если ты все-таки решишься на аборт, я наскребу денег.

— Это понимать как каламбур?

— Нет, — сказал он. — Вовсе нет. — Он придвинулся к ней и целомудренно поцеловал. — Я люблю тебя, Фрэн.

«Я не верю тебе, — подумала она. — Я совсем не верю тебе теперь… но буду любезной. Я смогу».

— Отлично, — произнесла она спокойно.

— Я буду в мотеле «Лайтхаус». Позвони, если захочешь.

— Договорились. — Фрэнни переместилась за руль и внезапно почувствовала страшную усталость. Прикушенный язык ужасно болел.

Джесс подошел к своему велосипеду, прикрепленному к ограде стоянки, и обернулся:

— Мне хочется, чтобы ты позвонила, Фрэнни.

Она натянуто улыбнулась:

— Посмотрим. Пока, Джесс.

Фрэнни включила двигатель и выехала со стоянки на прибрежную автостраду. Она видела Джесса, все еще стоявшего рядом с велосипедом, на фоне океана и во второй раз за день мысленно обвинила его в том, что он всегда точно знает, как выглядит со стороны. Только теперь вместо раздражения она испытывала легкую грусть. Сможет ли она когда-нибудь увидеть океан таким, каким он был раньше, до того, как все произошло. Язык причинял невыносимую боль. Она опустила стекло и сплюнула. Все в порядке, слюна была белой. В соленом дыхании океана она уловила привкус горьких слез.

Глава 3

Норм Брюетт был разбужен в четверть одиннадцатого утра потасовкой детей под окном спальни и музыкой кантри, доносившейся с кухни.

В трусах и майке он прошлепал к двери, резко распахнул ее и заорал:

— Эй, мелюзга, живо заткнитесь!

На минуту все смолкло. Люк и Бобби выглянули из-за старого, ржавого, развалившегося грузовика, ставшего предметом их ссоры. Как всегда, глядя на детей, Норм испытывал противоречивые чувства. Его сердце сжималось от боли, когда он видел их поношенную одежду, выданную Армией спасения, точно такую же, как на негритянском отродье в восточной части Арнетта. И в то же время на него могла напасть ужасная, слепая ярость, когда он готов был подскочить к ним и просто душу из них вытряхнуть.

— Да, папочка, — сказал Люк покорно. Ему было девять.

— Да, папочка, — эхом отозвался Бобби. Ему шел восьмой год.

Норм еще немного постоял, глядя на них, и захлопнул дверь. На мгновение он задержался, в нерешительности уставившись на ворох одежды, в которой ходил вчера. Она так и осталась валяться там, где он ее бросил, рядом с их двуспальной кроватью.

«Грязная сука! — подумал он. — Даже не повесила мои лохмотья».

— Лайла! — закричал он.

Ответа не последовало. Он хотел было рвануть дверь снова и узнать у Люка, где ее черти носят. До следующего благотворительного базара еще неделя, и если она опять отправилась в Брейнтри в бюро по найму, то она еще большая дура, чем он предполагал.

Но желание спрашивать детей пропало. Он чувствовал усталость и тошнотворную, пульсирующую головную боль как с похмелья, а ведь он выпил вчера у Хэпа только три банки пива. Да еще это чертово происшествие. Мертвые женщина с ребенком в машине и тот парень, Кампьон, скончавшийся по пути в госпиталь. К тому времени, когда Хэп вернулся, на заправке побывал не только дежурный патруль, но и аварийная бригада, а также похоронная служба из Брейнтри. Вик Полфри дал показания властям за всех пятерых. Владелец похоронного бюро, который одновременно был окружным коронером, отказался делать какие-либо предположения относительно причин гибели пассажиров «шевроле».

— Во всяком случае, это не холера. Не надо сеять панику среди людей. Мы произведем вскрытие. Вы обо всем узнаете из газет.

«Жалкий засранец, — подумал Норм, медленно натягивая вчерашнюю одежду. Головная боль стала такой сильной, что потемнело в глазах. — Этой шпане лучше замолчать, пока я не переломал им кости. Какого черта школы не работают круглый год?»

Он размышлял, стоит ли заправлять рубашку в штаны, и, решив, что сегодня президент вряд ли посетит их, в одних носках поплелся на кухню. Яркое солнце, бьющее из окон с восточной стороны, заставило его зажмуриться.

Из треснувшего радио над плитой неслось:

Детка, кроме тебя, кто даст мне ответ,

По душе ли тебе твой парень?

Ведь лучше его в целом мире нет,

Так ответь, детка, по душе ли тебе твой парень?

Видно, дела совсем плохи, коли по местному радио крутят этот негритянский рок. Норм выключил радио, боясь, как бы его голова не лопнула окончательно. Возле приемника лежала записка. Он взял ее и сощурился, чтобы прочесть следующее:

Дорогой Норм!

Салли Ходжез говорит что ей нужен кто-то поседеть с ее малышами сегодня утром и абещает заплатить за это долар. Я вернусь к лентчу. Поеш калбасу если хочеш. Я люблю тебя милый.

Лайла.

Норм положил записку обратно и застыл на мгновение, пытаясь уловить ее смысл. Чертовски трудно думать с такой головной болью. Сидеть с детьми… доллар. У жены Ральфа Ходжеза.

Эти три обрывка с трудом сложились в его сознании в нечто связное. Лайла ушла к Салли Ходжез посидеть с ее тремя малышами за какой-то паршивый доллар, оставив на него Люка и Бобби. Ей-богу, скверные времена наступили, если мужик должен торчать дома и утирать детские носы, пока жена вкалывает где-то за вонючие гроши, на которые даже не купишь галлон газа. Просто хреновые времена.

Он начал злиться, отчего головная боль только усилилась. Норм дотащился до холодильника, купленного когда-то на заработанные им приличные сверхурочные, и открыл дверцу. Почти все полки были пусты, кроме тех, куда Лайла ставила лотки с остатками еды. Он ненавидел эти пластмассовые контейнеры. Старая кукуруза, старая фасоль, жалкие остатки перца… ничего, что хотелось бы съесть. Ничего, кроме пластмассовых лотков и колбасок в упаковке. Их вид вызвал у него очередной приступ бессильной ярости, к которому примешивалась мучительная головная боль. Колбаски были похожи на отрезанные члены пигмеев, живущих в Африке или Южной Америке или хрен знает где еще. Есть вообще не хотелось. Норм чувствовал такую слабость, что, казалось, вот-вот упадет.

Он подошел к плите, чиркнул спичкой о наждачную бумагу, пришпиленную к стене, зажег конфорку и поставил кофе. Потом застыл в томительном ожидании, пока он закипит. Как раз когда кофе был почти готов, Норм едва успел выхватить из заднего кармана носовой платок и смачно чихнул. «Наверное, подцепил простуду, — подумал он. — О черт, только этого не хватало!» Ему и в голову не пришло вспомнить о потоке слизи, который извергался из нутра того парня, Кампьона, вчера вечером.

Хэп был в гараже. Он ставил новую выхлопную трубу на «скаут» Тони Леоминстера. Вик Полфри, раскачиваясь на походном раскладном стуле и потягивая пиво, наблюдал за его возней, когда у входа раздался звонок. Вик покосился в сторону конторы.

— Дорожный патруль, — сказал он. — Похоже, это твой двоюродный брат Джо Боб.

— Отлично.

Хэп вылез из-под автомобиля, вытер руки о ветошь. По пути к конторе он расчихался. Он терпеть не мог летнюю простуду. Хуже ее ничего нет.

Джо Боб Брентвуд, ростом почти шесть с половиной футов, стоял около багажника патрульной машины и заправлял бак. Позади него чинно в ряд, как пустые бутылки, лежали три колонки, сбитые накануне Кампьоном.

— Привет, Джо Боб! — воскликнул Хэп, приближаясь.

— Хэп, сукин ты сын, — Джо Боб переключил колонку на автоматический режим и перешагнул через шланг. — Тебе просто повезло, что станция уцелела после вчерашнего.

— Да, черт возьми. Стю Редман увидел, как тот парень подъезжает, и успел вырубить колонки. Все равно вылетел целый сноп искр.

— Тем более тебе чертовски повезло. Послушай, Хэп, я приехал не только для того, чтобы заправиться.

— Что такое?

Джо Боб перевел взгляд на Вика, стоящего в дверях конторы.

— Этот старпер был здесь вчера вечером?

— Кто? Вик? Да он почти каждый вечер здесь.

— Он умеет держать язык за зубами?

— Конечно, я ручаюсь. Он отличный мужик.

Автоматическая заправка отключилась. Хэп выцедил остатки бензина еще центов на двадцать, закрепил сопло шланга вырубил колонку и вернулся к Джо Бобу.

— Так что за история?

— Давай зайдем внутрь. Думаю, твой приятель тоже должен послушать. И если у тебя есть возможность, обзвони всех, кто был здесь вчера.

Они пересекли заправочную площадку и вошли в контору.

— Доброе утро, командир, — сказал Вик.

Джо Боб кивнул.

— Кофе, Джо Боб? — спросил Хэп.

— Не стоит. — Он смотрел на них тяжелым взглядом. — Не знаю, понравилось бы моему начальству, что я сейчас нахожусь здесь. Скорее всего нет. Так что, если эти парни придут сюда, не говорите, что я тут был, ладно?

— Какие парни, командир? — поинтересовался Вик.

— Из департамента здравоохранения, — ответил Джо Боб.

— О Господи, значит, это все-таки холера. Я так и знал, — застонал Вик.

Хэп перевел взгляд с Вика на брата.

— Джо Боб?

— Я ничего не знаю, — ответил тот, усаживаясь на один из пластиковых стульев. Его острые, костлявые колени почти касались подбородка. Он вынул из кармана пачку «Честерфилда» и закурил. — Финнеган, коронер…

— Спесивый болван, — зло заметил Хэп. — Ты бы видел, Джо Боб, с каким самодовольным видом он тут расхаживал. Горд как индюк, у которого первый раз встал. Такие и слова ввернуть не дадут.

Джо Боб согласно кивнул:

— Точно, большой кусок дерьма в мелкой посудине. Так вот, он привез доктора Джеймза осмотреть труп Кампьона, после чего они вдвоем позвали еще одного врача, которого я не знаю. Потом они звонили в Хьюстон. А сегодня около трех ночи они уже приземлились в небольшом аэропорту под Брейнтри.

— Кто?

— Патологоанатомы. Трое. Они провозились с трупами почти до восьми часов. Наверное, вскрывали их, хотя я точно не знаю. После этого они позвонили в Атланту, в Центр по изучению чумы, и сегодня днем эти ребята уже прибудут сюда. А пока, сказали они, департамент здравоохранения должен прислать сюда своих людей, чтобы осмотреть всех, кто был вчера на заправке, и бригаду «Скорой помощи» из Брейнтри. Я не уверен, но мне кажется, что они установят карантин.

— Ну и дела! — Хэп был поражен.

— Центр по изучению чумы в Атланте — федеральное учреждение, — сказал Вик. — Стали бы они высылать целый самолет своих служащих из-за холеры?

— Понятия не имею, — ответил Джо Боб. — Но я решил, что вы имеете право знать все это. Ведь, как я слышал, вы пытались оказать помощь.

— Такое ценят, Джо Боб, — медленно проговорил Хэп. — А что сказал доктор Джеймз и второй врач?

— Не много. Но вид у них был испуганный. Я никогда не видел врачей такими испуганными. Меня это насторожило.

Повисло тяжелое молчание. Джо Боб подошел к автомату и взял бутылку «Фрески». Когда он откупорил ее, послышался слабый шипящий звук пенящейся газировки. И, как только он снова сел, Хэп вынул из ящичка рядом с кассовым аппаратом салфетку, вытер мокрый нос и спрятал ее в карман своего замасленного комбинезона.

— А о Кампьоне удалось узнать хоть что-нибудь? — спросил Вик.

— Мы еще уточняем информацию, — важно объявил Джо Боб. — По удостоверению личности он из Сан-Диего. Но срок действия большинства документов, найденных в его бумажнике, истек два, а то и три года назад. И водительские права давно просрочены. Его кредитная карточка была выдана в 1986 году и тоже уже недействительна. При нем был военный билет, так что мы ведем поиск по этому каналу. Капитан подозревает, что Кампьон покинул Сан-Диего, видимо, года четыре назад.

— Самоволка? — спросил Вик. Он вытащил большой 8 красный платок и, откашлявшись, сплюнул в него.

— Еще неясно. Из военного билета мы узнали, что он должен состоять на действительной службе до 1997 года. A в путь он отправился в штатском, да еще со своим семейством, и оказался чертовски далеко от Калифорнии. Так что прислушайтесь к моим словам.

— Хорошо, я найду остальных и передам все, что ты рассказал, — проговорил Хэп. — Я тебе очень благодарен.

Джо Боб встал:

— Да чего там! Только не называйте моего имени. Я совсем не хочу потерять работу. Вашим приятелям нет нужды знать, кто вам все это сообщил, правда?

— Будь спокоен, — в один голос заверили его Хэп и Вик.

Когда Джо Боб пошел к выходу, Хэп, немного смущаясь, окликнул его:

— С тебя пять долларов за бензин, Джо Боб. Мне не хотелось бы брать с тебя деньги, но в нынешней ситуации…

— Все в порядке. — Джо Боб протянул ему кредитную карточку. — Государство платит. А потом, квитанция поможет объяснить, почему я приезжал сюда.

Заполняя бланк, Хэп дважды чихнул.

— Прими какие-нибудь меры, — посоветовал Джо Боб. — Нет ничего хуже летней простуды.

— Да я и сам знаю.

Внезапно Вик, стоявший у них за спиной, произнес:

— Может, это вовсе и не простуда.

Они одновременно повернулись к нему. Вик выглядел испуганным.

— Я сегодня проснулся, чихая и кашляя как дряхлый старик, — сказал Вик. — И голова довольно сильно болела. Я выпил несколько таблеток аспирина — немного полепило, но все еще полно соплей. А вдруг мы заразились? Тем, чем болел Кампьон. И от чего он умер.

Хэп долго глядел на него и в ту секунду, когда уже был готов привести свои доводы, почему этого не может быть, опять чихнул.

Джо Боб внимательно оглядел обоих и заметил:

— Знаешь, Хэп, не лучше ли действительно закрыть заправку. Только на сегодня.

Хэп испуганно смотрел на него, судорожно пытаясь припомнить все свои возражения, но не смог привести ни одного. Он вспомнил лишь то, что утром тоже проснулся с головной болью и насморком. Ну и что? Просто так получилось, что все простудились одновременно. Хотя до появления Кампьона он отлично себя чувствовал. В самом деле отлично.

Троим малышам Ходжеза было шесть, четыре и полтора года. Двое младших спали, а старший на заднем дворе копал яму. Лайла Брюетт смотрела в гостиной телевизор. Она надеялась, что Салли не вернется до конца фильма. В лучшие для Арнетта времена Ральф Ходжез купил большой цветной телевизор, а Лайла обожала смотреть дневные передачи в цвете. Все казалось намного прекраснее.

Лайла взяла сигарету, затянулась и закашлялась. Пришлось пойти на кухню и выплюнуть в мойку вышедший из нее завтрак. Кашель ее мучил с самого утра, и весь день у нее было такое ощущение, будто кто-то внутри щекочет ей горло перышком.

Лайла вернулась в гостиную, предварительно выглянув из окна столовой и убедившись, что с Бертом Ходжезом все в порядке. По телевизору показывали рекламный ролик — две танцующие бутылочки с жидкостью для чистки унитазов. Лайла медленно обвела глазами комнату. Ей очень хотелось, чтобы и ее дом выглядел так же мило. У Салли было увлечение: она делала по цифровым схемам рисунки на евангельские сюжеты. Вставленные в красивые рамки, они были развешены по всей гостиной. Лайле особенно нравилась большая картина с изображением Тайной Вечери, висевшая над телевизором. Салли говорила, что для ее выполнения потребовалось шестьдесят различных масляных красок и почти три месяца работы. Получилось настоящее произведение искусства.

Как только после рекламной паузы возобновили показ фильма, заголосила малютка Черил. Ее пронзительный, визгливый плач то и дело перебивался приступами кашля. Лайла отложила сигарету и поспешила в спальню. Четырехлетняя Ева безмятежно спала, но личико Черил, лежавшей на спине в своей кроватке, приобрело пугающий багровый цвет. Она словно давилась криком.

Лайла, которая не боялась крупа после того, как им переболели оба ее сына, подняла девочку ногами вверх и сильно похлопала ее по спинке. Она понятия не имела, что советует делать в таких случаях доктор Спок, потому что никогда не читала его, но Черил это помогло. Малютка издала квакающий звук и неожиданно выплюнула на пол странного вида комок желтой слизи.

— Лучше? — спросила Лайла.

— Да, — пролепетала Черил, снова засыпая.

Лайла вытерла пол салфеткой. Ей никогда раньше не приходилось видеть, чтобы у ребенка при кашле отходила такая обильная мокрота.

Она опять уселась досматривать фильм, хмуро уставившись на экран, закурила новую сигарету, затянулась и тут же чихнула, а потом зашлась в кашле.

Глава 4

Уже час, как стемнело.

Старки сидел в одиночестве за длинным столом, перебирая желтые бланки телеграмм. Их содержание обескураживало его. Он служил своей стране вот уже тридцать шесть лет, начиная с учебы в Вест-Пойнте, когда он был всего лишь робким мальчишкой-курсантом. Он имел награды, беседовал с президентами, давал им советы, и, случалось, его советы принимали. У него и раньше бывали тяжелые дни, и немало, но нынешняя ситуация…

Он был напуган, так сильно напуган, что боялся признаться в этом даже самому себе. Это был тот вид страха, от которого можно сойти с ума.

Старки нервно поднялся и подошел к стене, в которую были вмонтированы пять телевизионных мониторов. Вставая, он ударился коленом о стол, отчего одна из телеграмм сорвалась вниз и, медленно покружив в воздухе, приземлилась на кафельный пол, оказавшись наполовину в тени, отбрасываемой столом. Если бы кто-нибудь склонился над ней, то различил бы следующие слова:

ПОДТВЕРЖДЕНО

ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ОБОСНОВАННЫМ

ШТАММ ЗАКОДИРОВАН ПОД НОМЕРОМ 848-AB

КАМПЬОН, (Ж.) САЛЛИ

ТРАНСФОРМАЦИЯ И МУТАЦИЯ АНТИГЕНА

КРАЙНЯЯ СТЕПЕНЬ РИСКА/ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ВЫСОКАЯ СМЕРТНОСТЬ И УРОВЕНЬ ЗАРАЖЕНИЯ — ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО 99,4%

ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ В АТЛАНТЕ В КУРСЕ

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ДОСЬЕ «БЛЮ»

КОНЕЦ

Р-Т-222312А

Старки нажал кнопку под центральным монитором. Изображение вспыхнуло на экране с ошеломляющей быстротой, характерной для оборудования солидных государственных структур. Это была пустыня в Западной Калифорнии, простирающаяся на восток. Совершенно безлюдное место, которому пурпурный свет инфракрасной съемки придавал леденящий душу мертвенный вид.

«Она там, впереди, — подумал Старки. — База „Блю“.» Его опять начал охватывать страх. Он сунул руку в карман и извлек голубую таблетку, которую его дочь назвала бы «оглушин». Хотя дело не а названии, а в результатах. Он проглотил таблетку не запивая, и на мгновение, пока она проходила внутрь, его гладкое, мускулистое лицо сморщилось.

База «Блю».

Старки взглянул на остальные, неработающие мониторы и включил их все. На четвертом и пятом появились изображения лабораторий: физической — на четвертом и вирусной биологии — на пятом. Помещение последней было заставлено клетками с животными, в основном с морскими свинками и резус-макаками и несколько — с собаками. Никто из них не производил впечатления спящих. В физической лаборатории все еще продолжала крутиться маленькая центрифуга. Старки еще тогда высказал недовольство этим, недовольство, замешанное на горечи. Было что-то мистически устрашающее в этой беспрерывно весело крутящейся центрифуге, рядом с которой на полу лежал мертвый доктор Эзвик, распластавшись, как огородное пугало, опрокинутое сильным порывом ветра.

Но, как ему объяснили, у центрифуги и освещения — один источник питания, и если отключить центрифугу, то погаснет свет. А камеры там, внизу, не приспособлены для инфракрасной съемки. Старки понял, в чем дело. Еще несколько шишек могут явиться из Вашингтона, чтобы взглянуть на труп нобелевского лауреата, распростертый на глубине четырехсот футов под поверхностью пустыни, меньше чем в миле отсюда. Если мы выключим центрифугу, то и профессора не станет видно. Элементарно. Его дочь назвала бы это «уловкой-22».

Он проглотил еще один «оглушин» и посмотрел на второй монитор, изображение на котором было ему по душе меньше всего. Ему не нравился мужчина, упавший лицом в тарелку с супом. Представьте себе, что кто-то подойдет к вам и скажет: «Ты проведешь вечность, уткнувшись мордой в суп». Как в том старом цирковом номере, когда чью-то физиономию суют в торт. Но вам вовсе не до смеха, если это проделывают с вами.

Второй монитор показывал кафетерий базы «Блю». Авария произошла в пересменок, и потому в кафетерии было немноголюдно. Впрочем, подумал он, какая им разница, где их настигла смерть — в кафетерии, собственной спальне или в лаборатории. И все же, тот человек, уткнувшийся лицом в суп…

Около барабана с леденцами скрючились мужчина и женщина в голубой форме. Рядом с музыкальным автоматом лежал мужчина в белом комбинезоне. За столиками было еще девять мужчин и четырнадцать женщин: некоторые из них рухнули возле бокалов с коктейлем, другие все еще сжимали своими окоченевшими пальцами стаканы с расплескавшейся кока-колой и спрайтом. За вторым столиком, почти в самом конце, сидел мужчина, опознанный как Фрэнк Д. Брюс… Это он упал лицом в тарелку с супом.

Первый монитор показывал лишь электронные часы. До 13 июня все цифры на них были зеленого цвета. А теперь они стали ярко-красными. Часы остановились, показывая набор цифр — 06:13:90:02:37:16.

13 июня, 1990-й. Два часа ночи, тридцать семь минут шестнадцать секунд.

За спиной Старки послышался отрывистый стук в дверь.

Он выключил все мониторы один за другим и обернулся. Он увидел упавшую на пол телеграмму и положил ее обратно на стол.

— Войдите.

Это был Крейтон. Он выглядел мрачным и бледным. Опять плохие новости, невозмутимо подумал Старки. Кто-то еще ткнулся мордой в суп.

— Привет, Лен, — спокойно поздоровался он.

Лен Крейтон кивнул:

— Билли. Это… О Боже, я не знаю, как сказать тебе.

— Думаю, лучше сказать все как есть, солдат.

— Эти люди, которые прикасались к телу Кампьона, проходят предварительное обследование в Атланте, и новости неважные.

— Все заражены?

— Пятеро — точно. Но у одного, по имени Стюарт Редман, пока реакция отрицательная. Хотя, насколько мы знаем, Кампьон и сам не поддавался болезни свыше 50 часов.

— Если бы только Кампьон не сбежал, — сказал Старки. — Там была паршивая система охраны, Лен. Совершенно паршивая.

Крейтон утвердительно кивнул.

— Продолжай.

— В Арнетте введен карантин. Мы уже выявили по крайней мере шестнадцать случаев гриппа, вызванного постоянно видоизменяющимся вирусом А-прим. И это только в открытой форме.

— Средства информации?

— Пока проблем нет. Они верят, что это сибирская язва.

— Что еще?

— Одна очень серьезная проблема. В Техасе в дорожной патрульной службе работает некий Джозеф Роберт Брентвуд. Его двоюродный брат владеет той самой бензозаправочной станцией, где оборвался путь Кампьона. Брентвуд явился туда вчера утром, чтобы рассказать Хэпскомбу о прибытии людей из департамента здравоохранения. Три часа назад мы задержали его и уже переправляем в Атланту. Но до того он успел объехать половину Восточного Техаса. Бог знает, сколько людей вступило с ним в контакт.

— О черт, — сказал Старки и испугался какой-то водянистой слабости собственного голоса и мурашек, которые поползли от паха к животу. «Процент заражения — девяносто девять и четыре, — думал он, как в исступлении снова и снова мысленно повторяя эту фразу. — А значит, девяносто девять и четыре процента смертности, потому что человеческий организм не в состоянии выработать антитела, способные подавить постоянно видоизменяющийся антигенный вирус. Стоит только организму произвести нужное антитело, как вирус просто несколько трансформируется. По этой же причине практически невозможно создать вакцину против него».

Девяносто девять и четыре процента.

— О Боже! Это все?

— Ну, в общем…

— Давай выкладывай до конца.

И тогда Крейтон мягко сообщил:

— Хаммер мертв, Билли. Самоубийство. Он выстрелил себе в глаз из служебного револьвера. Он оставил на столе свои письменные соображения относительно проекта «Блю». Мне кажется, он подумал, что в случае необходимости они сыграют роль предсмертной записки.

Старки прикрыл глаза. Вик Хаммер — его… был его зятем. Как же он сообщит о случившемся Синтии? «Мне жаль, Синди, но Вик сегодня нырнул с вышки в тарелку холодного супа. Вот, прими „оглушин“. Понимаешь, какой идиотизм. Кто-то допустил ошибку при сборке комплекта. А другой забыл вовремя дернуть рубильник, чтобы заблокировать базу. Задержка составила всего-то секунд сорок, но этого было достаточно. Этот комплект, получивший среди профессионалов прозвище „нюхач“, производят в Портленде, штат Орегон, по заказу министерства обороны номер 164480966. Комплекты собираются в несколько этапов женским техническим персоналом таким образом, что ни одна не знает, что они выпускают. Может быть, кто-то из сборщиц думал в тот момент, что приготовить на ужин, а контролер, проверяющий ее работу, — о покупке семейного автомобиля. Как бы то ни было, Синди, последним звеном в цепи нелепого стечения обстоятельств было то, что служащий контрольного поста номер 4, человек по фамилии Кампьон, вовремя увидел, что номера на циферблате стали красными, и успел выскочить из помещения прежде, чем все выходы были заблокированы. Он сбежал вместе со своей семьей, проехав через главные ворота базы на четыре минуты раньше, чем сработали сирены и вся база была заблокирована. Мы хватились его только через час, потому что на контрольных постах не были установлены камеры. Ведь когда-то должен наступать предел контроля за самой службой охраны, иначе все в мире превратятся в тюремных надзирателей. Мы так и считали, что он на месте, и ждали, когда „нюхачи“ обнаружат зараженные участки территории. Ему выпал шанс удрать, а также хватило смекалки ехать фермерскими тропами и удачи избежать тех мест, где его машина могла бы застрять. Потом кто-то должен был распорядиться, извещать ли о случившемся полицию или ФБР или обе службы сразу. А тем временем тот пресловутый козел Кампьон колесил по стране, и когда некто из руководства в итоге решил, что они все-таки обязаны заняться этим, тот счастливый ублюдок — тот счастливый больной ублюдок уже добрался до Техаса. А когда Кампьона наконец-то поймали, он уже никуда не удирал, потому что он, его жена и их маленькая дочь лежали в морге какого-то вонючего городишка Брейнтри в Техасе. В общем, Синди, я хочу сказать, что это была цепь невероятных совпадений вроде выигрыша в тотализатор, которым сопутствовала неквалифицированность, помноженная на везение — вернее, прости, я имел в виду на невезение, — но в основном это было просто происшествие. И в том нет никакой вины твоего мужа. Но он возглавлял проект и понял, что ситуация усугубляется, и тогда…»

— Спасибо, Лен, — сказал Старки.

— Билли, не хотите ли вы…

— Я поднимусь через десять минут. Я хочу, чтобы ты за пятнадцать минут созвал заседание генерального штаба. Если они спят, подними их с кровати пинками.

— Слушаюсь, сэр.

— И, Лен…

— Да?

— Я рад, что именно ты рассказал мне обо всем.

— Да, сэр.

Крейтон ушел. Старки взглянул на свои часы, потом подошел к мониторам, включил монитор номер два и, заложив руки за спину, стал задумчиво рассматривать безмолвный кафетерий базы «Блю».

Глава 5

Ларри Андервуд свернул за угол и обнаружил достаточно просторное место для парковки своего «датсуна зед» между пожарным гидрантом и чьим-то мусорным баком, свалившимся в сточную канаву. Мусорный бак представлял малопривлекательное зрелище, и Ларри постарался убедить себя, что на самом деле он не видел окостеневшее тело дохлой кошки и крысу, вгрызавшуюся в ее покрытый белой шерстью живот. Тем более крыса так стремительно исчезла из-за яркого света фар, как будто ее действительно там никогда и не было. Правда вот, кошка осталась на месте. И, заглушая мотор, он подумал: если признаешь существование одной, то должен признать и существование другой. Говорят, что самое большое количество крыс — в Париже. Не мудрено при таком количестве старых клоак. Но и в Нью-Йорке этих тварей полно. И, насколько он помнил свою растраченную молодость, не все крысы в городе Нью-Йорке передвигались на четырех ногах. Впрочем, какого черта, припарковавшись у этого разрушающегося фасада из песчаника, он вообще размышляет о крысах?

Еще пять дней назад, 14 июня, он был в солнечной Южной Калифорнии, родине Диснейленда и скопище наркоманов, религиозных сект, а также единственных в мире ночных клубов, где исполняют эротические танцы. Сегодня утром в четверть четвертого он прибыл на побережье другого океана, заплатив пошлину за проезд по Трайбургскому мосту. Моросил нудный дождик. Только в Нью-Йорке ранний летний дождик может быть таким бесконечно гнетущим. В первых робких предрассветных лучах, пробивающихся с восточной стороны неба, Ларри разглядел капли, покрывшие ветровое стекло машины.

«Дорогой Нью-Йорк, вот я и вернулся домой».

Может быть, «Янки» уже в городе. Тогда его поездка будет иметь хоть какой-то смысл. Доехать на метро до стадиона, пить пиво, есть горячие сосиски, запеченные в тесте, и смотреть, как «Янки» будут отделывать «Бостон» или «Кливленд»…

Мысли его поплыли, а когда он очнулся от забытья, то обнаружил, что уже почти совсем рассвело. Часы на приборном щитке показывали 6.05. Оказывается, он задремал. Крыса, как он теперь убедился, существовала наяву. Она вернулась и успела прогрызть приличную дыру в кошачьем брюхе. Ларри почувствовал, как его пустой желудок медленно сжимается от отвращения, и решил гудками прогнать эту тварь прочь, но спящие дома с выстроившимися перед ними как часовые мусорными баками остановили его.

Он сел пониже, чтобы не видеть, как крыса пожирает свой завтрак. «Потерпи немного, мой дружочек, и я снова вернусь в подземку. Ехать на стадион „Янки“ сегодня вечером? Возможно, я увижу тебя, старина. Хотя ты вряд ли увидишь меня».

Фасад здания был обезображен нанесенными аэрозольной краской зловещими надписями: ЧИКО 116, ЗОРРО 93, МАЛЫШ ЭЙБИ ПЕРВЫЙ! В детстве, когда еще был жив отец, соседствовать с этим домом почиталось за честь. Тогда ступени, ведущие к двойным дверям, охраняли два каменных пса. За год до того, как он уехал на побережье, хулиганы полностью разбили правую скульптуру. Теперь же от обоих изваяний практически ничего не осталось, кроме обломков одной задней лапы левого пса, а туловище, которое она когда-то поддерживала, наверное, сейчас украшает лачугу какого-нибудь наркомана из Пуэрто-Рико. Может быть, его стянули ЗОРРО 93 или МАЛЫШ ЭЙБИ ПЕРВЫЙ! А может, крысы однажды темной ночью уволокли его в заброшенный туннель подземки. Как знать, вдруг они утащили заодно и его мать? Он понимал, что должен по крайней мере подняться по ступенькам и проверить, все ли еще значится ее фамилия на почтовом ящике квартиры номер 15, но он слишком устал.

Нет, он побудет в — машине и немного поспит, надеясь, что остатки барбитурата, находящиеся в его организме, позволят ему проснуться около семи. Потом он пойдет и посмотрит, живет ли еще здесь его мать. Может, было бы лучше, если бы она умерла. Может, тогда ему и дела не будет до «Янки» и он просто остановится в «Балтиморе», отоспится дня три, а там подастся обратно на золотой Запад. Хмурое утро, моросящий дождь, неунимающийся стук в висках и дрожь в теле от столкновения с омерзительной действительностью придавали Нью-Йорку очарование дохлой шлюхи.

Его вновь увлек поток мыслей. Он обдумывал события последних десяти недель, пытаясь найти разумное, точное объяснение тому, как можно шесть долгих лет биться головой о глухие стены, играть в клубах, делать демонстрационные записи и фонограммы и вдруг получить все, чего добивался с таким трудом, за девять недель. Стараться сразу внедрить это в свое сознание все равно что пробовать проглотить круглую дверную ручку. Но должен же быть ответ, думал он, какое-то объяснение, которое убедит его самого в несостоятельности отвратительного мнения, что все это, по словам Дилана, лишь каприз, прихоть изменчивой фортуны.

Скрестив на груди руки, он все сильнее погружался в дремоту, перескакивая с одной мысли на другую, пока в их поток не вклинился совершенно свежий эпизод из жизни, словно низкий, зловещий контрапункт, одна нота на самом пороге слухового восприятия, исторгнутая синтезатором, которая пронзила тебя, как спазм головы, и стала знаком предостережения: крыса, чавкающая и терзающая тело дохлой кошки в поисках лакомого кусочка. Таков закон джунглей, дружок, если тебе даны острые зубы, орудуй ими…

В действительности все началось полтора года назад. Он выступал тогда с группой «Пережитки в лохмотьях» в клубе Беркли, и ему позвонил один человек из «Коламбии». Конечно, не туз, а просто рядовой труженик виниловых виноградников. Нейл Даймонд подумывал записать одну из песен Ларри — «Детка, по душе ли тебе твой парень?».

Даймонд работал над альбомом и, кроме своих песен, собирался включить в него старый шлягер Бадди Холли «Пегги Сью вышла замуж» и, возможно, эту песенку Ларри Андервуда. Проблема была в том, согласится ли Ларри подготовить пробную запись своей песни, а затем сделать фонограмму. Даймонд хотел ввести вторую акустическую гитару, а вообще мелодия ему очень нравилась.

Ларри согласился.

Запись фонограммы продолжалась три дня. Все прошло хорошо. Ларри встретился с Нейлом Даймондом, а также Робби Робертсоном и Ричардом Перри. Его имя значилось на внутренней стороне обложки, и ему неплохо заплатили. Но «Детка, по душе ли тебе твой парень?» так и не вошла в альбом. На второй день записи Даймонд принес новую мелодию собственного сочинения и включил ее в альбом вместо песенки Ларри.

«Все это скверно, — сказал тогда человек из „Коламбии“. — Но такое в жизни случается. И вот что я тебе скажу: почему бы тебе, несмотря ни на что, не сделать новую обработку песни? Я подумаю, чем смогу тебе помочь». Ларри записал демонстрационный вариант и вскоре вновь оказался на улице. В Лос-Анджелесе наступили тяжелые времена. Удалось записать несколько фонограмм, но этого оказалось слишком мало.

Наконец он устроился гитаристом в вечерний клуб, исполняя неторопливые вещицы типа «Лунной реки» и «Я нежно прощаюсь с тобой», пока старые обезьяны за столиками толковали о делах и поглощали итальянское варево. Он записал тексты на обрывках нот, чтобы не перепутать, а то и вовсе не забыть их, и подбирал мелодию, пока напевал «у-у-у… ла-ла-ла», стараясь придать своему лицу такое же, как у Тони Беннетта, вкрадчивое выражение, импровизируя и чувствуя себя вляпавшимся по уши в дерьмо. В лифтах и супермаркетах беспрерывно крутили этого гнусного Мазека, от которого Ларри просто мутило.

И вот девять недель назад совершенно неожиданно ему позвонил тот человек из «Коламбии». Они хотят выпустить пластинку с его песней. Может ли он приехать для записи? Конечно, ответил Ларри. Он сможет. В воскресенье днем он вошел в студию «Коламбии» в Лос-Анджелесе и за час записал на первой стороне диска «Детку», а затем на оборотной стороне — свою старую песню «Карманный Спаситель», сочиненную им еще для «Пережитков в лохмотьях». Человек из «Коламбии» передал ему чек на пятьсот долларов и кабальный контракт, который наделял компанию несравненно большими правами, чем самого Ларри. Он пожал Ларри руку, сказал, что с ним приятно иметь дело, ответил на вопрос Ларри, как будут раскручивать диск, печально-снисходительной полуулыбкой и стал с ним прощаться. Было уже поздно, чтобы оформить в банке депозит, а потому Ларри исполнял свой репертуар у «Джино» с чеком в кармане. В конце первого выхода он спел медленный вариант «Детки». На песню никто не обратил внимания, кроме самого хозяина, который посоветовал Ларри приберечь этот ниггерский джаз для бригады уборщиков.

Семь недель назад ему снова позвонил человек из «Коламбии» и посоветовал купить номер «Биллборда». Ларри тут же помчался. Его «Детка» вошла в тройку лучших хитов недели. Он перезвонил человеку из «Коламбии», и тот спросил, не хочет ли Ларри пообедать в кругу настоящих шишек, обсудить выпуск альбома. Они были очень довольны успехом его песни, которая уже прозвучала в эфире в Детройте, Филадельфии и Портленде, штат Мэн. Похоже, песенка удержится. Она оказалась победителем в ночном музыкальном конкурсе «Битва звуков», хотя ее передавала лишь в течение четырех вечеров единственная в Детройте негритянская общинная радиостанция. Никто и не догадывался, что Ларри Андервуд — белый.

За ленчем он напился и не смог толком распробовать вкус семги. Но все сделали вид, что не заметили, как он накачался. Один из шишек сказал, что не удивится, если «Детка» получит на следующий год приз «Грэмми». Эти слова отдавались в ушах Ларри сладостным эхом. Все происходило как во сне, и по дороге домой его не покидало странное предчувствие, что его непременно собьет грузовик и на этом все в один миг кончится. Шишки из «Коламбии» вручили ему еще один чек, на этот раз на две тысячи пятьсот долларов. Придя домой, он бросился обзванивать разных людей. Первым делом он позвонил хозяину «Джино» и заявил: пусть кто-нибудь другой отныне исполняет «Желтую птичку», пока посетители давятся его паршивой, недоделанной стряпней. Потом он позвонил всем, кого мог вспомнить, в том числе и Барри Грегу из «Лохмотьев». А после этого он пошел и напился вдрызг.

Пять недель назад его песня прорвалась в сотню лучших хитов «Биллборда», заняв 89-ю позицию. В ту неделю в Лос-Анджелес пришла настоящая весна. Ослепительно ярким майским днем, когда дома такие белые, а океан такой голубой, что глаза готовы выскочить из орбит и покатиться по щекам, как стеклянные шары, он впервые услышал свою песню по радио. К нему в гости заглянули три или четыре приятеля и тогдашняя подружка. Все они были слегка одурманены кокаином. Ларри взял на кухне пакет с печеньем от «Толл-Хауса» и вошел в гостиную, как специально, под знакомые позывные канала Кей-эл-эф-ти «Ноооовая муууузыка!». И тут Ларри буквально застыл на месте, услышав звуки собственного голоса, доносившиеся из приемника:

Я не сказал тебе, что возвращаюсь домой,

Ты не знала, что я буду здесь, рядом с тобой,

Но, дееетка, кроме тебя, кто даст мне ответ,

По душе ли тебе твой парень?

Ведь лучше его в целом мире нет.

Так ответь, детка, по душе ли тебе твой парень?

— Бог мой, это же я, — пробормотал он. Пакет выскользнул у него из рук и упал на пол, а он, оглушенный аплодисментами друзей, стоял совершенно ошарашенный, с открытым от изумления ртом.

Четыре недели назад его песня перескочила на 73-е место в хит-параде «Биллборда». Ему начало казаться, что его грубо втолкнули в старый немой фильм, где все двигается слишком быстро. Телефон разрывался. «Коламбия» вопила, требуя записи альбома, спеша поживиться на успехе песни. Какой-то сумасшедший козел трижды звонил ему по телефону, настаивая, что Ларри был просто обязан приехать в «Студию-один» даже не сегодня, а еще вчера, и записать песню «Держись, Кораблик» группы «Маккойз». «Пойдет нарасхват! — надрывался этот идиот. — Это не потребует от тебя больших усилий, Лар! (Он никогда не видел этого парня, а уже был для него даже не Ларри, а Лар.) Произведет фурор! Прямо из рук будут рвать!»

В конце концов Ларри не выдержал и сказал этому беснующемуся крикуну, что если бы его связали и предложили выбирать между записью «Держись, Кораблик» и клизмой с кока-колой, он предпочел бы клизму. И повесил трубку.

Так все и продолжалось. В уши потрясенного Ларри вливали сладкий яд уверений, что он побьет все рекорды популярности за последние пять лет. Агенты трезвонили десятками, словно оголодали. Он стал занимать верхние места в хит-парадах, и ему казалось, что его песня звучит повсюду. Как-то воскресным утром он услышал ее в передаче «Поезд души» и весь оставшийся день пытался убедить себя, что все это происходит не во сне, а наяву.

Неожиданно трудно оказалось избавиться от Джулии, девушки, которую он встретил еще в дни работы у «Джино». Она беспрерывно знакомила его с разными людьми, из которых мало кто ему действительно нравился. Ее голос стал напоминать ему голоса агентов, осаждающих его по телефону. После затяжного шумного и злобного скандала он порвал с ней. Она кричала, что его голову скоро так раздует, что она не пролезет в дверь студии звукозаписи, что он задолжал ей пятьсот баксов за наркотики, что в 1990-м он проходил ответчиком по делу Загера и Эванз, угрожала покончить жизнь самоубийством. У Ларри потом осталось чувство, будто он участвовал в долгой драке подушками, наполненными низкопробным отравляющим газом.

Три недели назад они приступили к работе над альбомом, — и Ларри удалось отбиться от большинства предложений типа «для вашей же пользы». Ларри использовал те спасительные лазейки, которые предоставлял ему контракт. Он пригласил троих ребят из группы «Пережитки в лохмотьях»: Барри Грега, Зла Спеллмана и Джонни Макколла — и еще двух музыкантов, с которыми играл в прошлом: Нейла Гудмана и Уэйна Стаки. Они записали альбом за девять дней, уложившись в максимально отведенное студией время. «Коламбии» хотелось, чтобы альбом состоял из песен, благодаря которым, по их мнению, за двадцать недель он полностью разойдется, начинаясь «Деткой» и заканчиваясь песней «Держись, Кораблик». Ларри стремился к большему.

На обложке альбома была помещена фотография Ларри в полной пены старомодной ванне с опорами в виде когтистых лап. На кафеле у него над головой губной помадой секретарши «Коламбии» были выведены слова «КАРМАННЫЙ СПАСИТЕЛЬ» и «ЛАРРИ АНДЕРВУД». «Коламбия» хотела назвать альбом «Детка, по душе ли тебе твои парень?», но Ларри категорически воспротивился. В результате они согласились ограничиться наклейкой на съемной упаковке «ВКЛЮЧАЕТ ХИТ».

Две недели назад его песня поднялась на 47-ю позицию, и веселье началось. Он снял на месяц дом на побережье в Малибу, и за этим последовала туманная полоса бесшабашной жизни. Перед глазами постоянно мелькали какие-то люди. Некоторых Ларри знал, но большинство из них были ему абсолютно не знакомы. Он припоминал навязчивых агентов, желавших «упрочить его великий успех». Он припоминал девицу, которая с воплями носилась по белому, как кость, пляжу в чем мать родила. Он припоминал, как нюхал кокаин и запивал его водкой из агавы — текилой. Он припоминал, как однажды субботним утром, должно быть, неделю или около того назад, его разбудили, чтобы ой услышал, как Кейси Касем прокручивает его запись, объявленную шлягером-дебютантом, занявшим 36-е место среди хитов таблицы «Лучшие сорок песен Америки». Он припоминал, как, накачавшись таблетками барбитурата и получив на почте чек на четыре тысячи долларов, перечисленных в качестве гонорара от сборов, вяло торговался, приобретая «датсун зед».

И наконец 13 июня, шесть дней назад, Уэйн Стаки пригласил его прогуляться по пляжу. Было еще только девять утра, но стереосистема и оба телевизора уже были включены. Стоял страшный шум, как будто в игровой комнате на цокольном этаже продолжалась оргия. Ларри в одних трусах сидел в гостиной и силился понять содержание комикса «Супербой», осовело уставившись на картинки. Он чувствовал, что прекрасно соображает, но слова, казалось, полностью утратили какой-либо смысл и связь друг с другом. Из квадрофонических колонок гремела музыка Вагнера, и Уэйну потребовалось три или четыре раза прокричать Ларри свою просьбу, пока до того дошло. Ларри кивнул в знак согласия. У него было ощущение, что он может пройти долгие мили.

Но когда солнечный свет, как сотни иголок, ударил в глаза Ларри, он вдруг передумал. Никаких прогулок. Нет-нет. Его глаза превратились в увеличительные стекла, и вскоре солнце, проходящее сквозь них, доберется до его мозгов и спалит их. Его бедные, старые мозги высохли как трухлявое дерево.

Уэйн, крепко сжимая руку Ларри, настаивал. Они спустились к пляжу по сыпучему теплому песку, дойдя до более темной, плотно спрессованной его полосы. В конце концов, подумал Ларри, это была вовсе не плохая затея. Шум пенистых волн действовал успокаивающе. В голубом небе, распластавшись, как белая буква М, парила, набирая высоту, одинокая чайка.

Уэйн с силой дернул его за руку.

— Пошли.

У Ларри появилась возможность пройти все те мили, которые он готов был преодолеть всего несколько минут назад. Только теперь это желание исчезло. Голова просто раскалывалась, спина затекла и будто одеревенела. В глазных яблоках пульсировала боль, почки ныли. Отходняк после накачки амфетамином и то не такой паршивый, как похмелье на следующее утро после ночной попойки, но и не такой приятный, как, скажем, секс с Рейкел Уэлш. Если он сейчас примет парочку доз амфетамина, то выберется из этого опасного состояния, способного его угробить. Ларри полез за таблетками в карман и только тут обнаружил, что на нем лишь трехдневной свежести трусы.

— Уэйн, я хочу вернуться.

— Давай еще немного пройдемся.

Ларри показалось, что Уэйн как-то странно смотрит на него, со смесью жалости и раздражения.

— Нет, дружище, мне нужно надеть хотя бы шорты. Меня могут забрать за непристойный вид.

— В этой части побережья ты можешь замотать свой член в цветной шелковый платок, а яйцам позволить свободно болтаться, но и тогда тебя никто не посадит за непристойный вид. Пошли, парень.

— Я устал, — огрызнулся Ларри. Уэйн просто достал его. Уэйн вымещает на нем таким образом свою злобу за то, что Ларри написал хит, а ему в новом альбоме доверили лишь партию клавишных. Он ничем не лучше Джулии. Все теперь ненавидят его, Ларри, каждый точит нож против него. Глаза Ларри наполнились слезами.

— Пойдем, парень, — повторил Уэйн, и они снова двинулись вдоль берега.

Они прошли, наверное, еще милю, когда у Ларри судорогой свело оба бедра. Он закричал и рухнул на песок. У него было такое чувство, будто в него одновременно вонзили два кинжала.

— Судорога! — орал он. — Господи, судорога!

Уэйн присел рядом с ним на корточки и стал распрямлять ноги Ларри. Приступ боли повторился с новой силой, тогда Уэйн принялся колотить и разминать сведенные мышцы Ларри. Наконец ткани, испытывавшие кислородное голодание, начали расслабляться.

Ларри, который во время приступа боялся сделать даже вдох, теперь дышал с надрывом.

— Старик, — с трудом выдавил он. — Спасибо. Это был… это был кошмар.

— Еще бы, — ответил Уэйн без особого сочувствия. — Могу себе представить. Как ты сейчас, Ларри?

— Ничего. Только давай немного посидим, ладно? А потом пойдем назад.

— Я хочу поговорить с тобой. Я должен был выманить тебя оттуда и утащить так далеко, чтобы ты очухался и понял, что я тебе скажу.

— И что же это, Уэйн? — Он подумал, ну вот, сейчас начнет клянчить деньги. Но то, что заявил Уэйн, было так далеко от предположения Ларри, что целую минуту он силился уловить смысл этой короткой фразы, как раньше — комикса «Супербой».

— Кутеж должен закончиться, Ларри.

— Что?

— Кутеж. Когда вернешься, ты всех соберешь, поблагодаришь за приятно проведенное время, раздашь ключи от машин и проводишь до входной двери. Избавься от них.

— Я не могу этого сделать! — Ларри был шокирован.

— Тебе же будет лучше, — сказал Уэйн.

— Но почему? Старик, веселье в самом разгаре!

— Ларри, какой аванс тебе выплатила «Коламбия»?

— Зачем тебе это знать? — лукаво спросил Ларри.

— Ты что, решил, что я зарюсь на твои денежки, Ларри? Подумай.

Ларри подумал и, к своему великому удивлению, понял, что у Уэйна Стаки нет нужды посягать на его доходы, да он никогда и не давал повода так считать. Как и большинство ребят, помогавших Ларри записывать альбом, он дрался за работу, но в отличие от многих из них Уэйн происходил из обеспеченной семьи, и у него были прекрасные отношения с родителями. Отец Уэйна владел половиной третьей по величине компании в стране по производству электронных игр. Семье Стаки принадлежал небольшой дворец в Белл-Эйре. Ларри совершенно обескуражила мысль, что его собственное, неожиданно свалившееся богатство, возможно, в глазах Уэйна значит не больше грозди бананов.

— Нет, я так и не думал, — хмуро пробурчал Ларри. — Извини. Просто, похоже, все прощелыги к западу от Лас-Вегаса…

— Так сколько, Ларри?

Ларри все-таки решился:

— В общей сложности семь штук.

— Тебе каждый месяц выплачивают проценты от сборов за сингл и раз в полгода — за альбом, так?

— Верно.

Уэйн кивнул:

— Подонки, они будут сохранять этот порядок, пока рак на горе не свистнет. Сигарету хочешь?

Ларри взял одну и, заслонив ее ладонью, прикурил.

— А ты знаешь, во сколько тебе обошлось это веселье?

— Конечно, — ответил Ларри.

— Дом ты снял не меньше чем за штуку.

— Точно.

На самом деле арендная плата составляла тысячу двести долларов плюс еще пятьсот в качестве залога за возможную порчу имущества. Он уже выплатил залог и половину месячной аренды, то есть всего тысячу сто баксов, и оставалось выплатить еще шестьсот.

— А сколько за наркотики? — продолжал свои вопросы Уэйн.

— Ну, старик, без них не обойтись. Это как сыр к крекерам «Риц»…

— Были марихуана и кокаин. Все же сколько?

— Чертовы наркоманы, — мрачно проговорил Ларри. — Пятьсот и пятьсот.

— И на второй день уже ничего не осталось.

— Скоты! — Ларри был поражен. — Сегодня утром, когда мы уходили, я заметил два косяка. Да, почти все извели, но…

— Парень, ты уже забыл старину Пирата? — И тут Уэйн вдруг заговорил, очень похоже пародируя манеру Ларри растягивать слова: — Запиши на мой счет, Дьюи. Набей потуже.

Ларри смотрел на Уэйна с нарастающим ужасом. Он помнил маленького крепкого парня, весьма своеобразно подстриженного по моде десяти-пятнадцатилетней давности (тогда эту стрижку окрестили патлатой), одетого в футболку с надписью ИИСУС ПРИДЕТ И ВСЕМ ПОКАЖЕТ. Парень, казалось, был так нафарширован наркотиками, что они чуть ли не вываливались у него из задницы. Ларри даже точно помнил, как говорил этому Дьюи Пирату, чтобы тот постоянно снабжал его «травкой», не давая затухнуть курительным трубкам, и включал это в его счет. Но ведь это было… да, это было много дней назад.

Уэйн заметил:

— Ты просто долгожданная находка для Дьюи Пирата.

— Сколько же я ему должен?

— За «травку» мало. Она дешевая. Всего-то двенадцать сотен. А вот за кокаин — восемь штук.

На мгновение Ларри показалось, что его сейчас стошнит. Он остолбенело уставился на Уэйна. Потом попытался заговорить, но смог выдавить из себя только:

— Девяносто два стольника?

— Инфляция, парень, — сказал Уэйн. — Мне продолжать?

Ларри этого не хотелось, но он кивнул.

— Наверху стоял цветной телевизор. Кто-то запустил в него стулом. Думаю, на починку уйдет сотни три. Деревянные панели вдоль лестницы разбиты в щепки. Четыре сотни. И то если повезет. Позавчера разбили окно из цветного стекла, выходящее на пляж. Еще три сотни. Ковер в гостиной безнадежно испорчен следами от сигарет, пива, виски. Четыре сотни. Я справлялся в винной лавке. Они довольны твоим счетом не меньше Пирата. Шесть сотен.

— Шесть сотен за выпивку? — прошептал Ларри. От ужаса у него перехватило горло.

— Скажи еще спасибо, что большинство из них дули только пиво и вино. И еще в продовольственном магазине на твой счет записано четыреста баксов — в основном за пиццу, чипсы, гамбургеры и тому подобное дерьмо. Но хуже всего в этой истории — героин. Очень скоро сюда явятся фараоны. Ищейки. Из-за нарушения общественного спокойствия. А в твоем доме нашли приют четыре-пять проходимцев, завязанных с героином, и три-четыре унции этого зелья из Мексики.

— Что, и это на моем счету? — хрипло спросил Ларри.

— Нет, Пират не связывается с героином. Это уже попахивает серьезной статьей, а Пират — не любитель тюремных колодок. Но если сюда сунется полиция, готов поспорить, эту отраву запишут на твой счет.

— Но я не знал…

— Да, ни дать ни взять — невинный младенец.

— Но…

— На сегодняшний день цена этого скромного праздника жизни перевалила за двенадцать тысяч долларов, — констатировал Уэйн. — А ты еще пошел и отхватил этот «датсун зед»… Сколько ты за него выложил?

— Две с половиной тысячи, — отрешенно проговорил Ларри. Он чуть не плакал.

— И сколько же у тебя осталось до следующего гонорара из «Коламбии»? Пара тысяч?

— Да, около того. — Ларри не осмелился признаться Уэйну, что денег у него значительно меньше — где-то восемьсот долларов, поровну чеками и наличными.

— Ларри, выслушай меня внимательно. Ты не заслуживаешь, чтобы я повторял одно и то же дважды. Люди всегда ждут развлечений. В этом мире только две вещи постоянны — вечное надувательство и вечный кутеж. Эти твари слетаются, как птицы на жуков, паразитирующих на теле какого-нибудь животного. Сегодня они облепили тебя. Стряхни их с себя, пусть убираются восвояси.

Ларри подумал о многочисленных людях, толкущихся в его доме. В лучшем случае он знал лишь каждого третьего. Но при мысли о необходимости выставить всех этих незнакомцев за дверь у него застревал ком в горле. Он же потеряет их расположение. И тут в сознании всплыл образ Дьюи Пирата, набивающего курительные трубки, вынимающего из заднего кармана записную книжку и заносящего новые цифры в самый конец длинного счета Ларри. Он явственно представил себе этого подонка, его патлатую стрижку и экстравагантную футболку.

Уэйн с невозмутимым видом наблюдал за душевными терзаниями Ларри, разрывающегося между двумя видениями.

— Старик, я, наверное, кажусь последним говнюком, — наконец вымолвил Ларри, презирая себя за это проявление слабости и отчаяния.

— Да, они наградят тебя еще и не такими словами. Они будут говорить, что нужно ехать в Голливуд, добиваться настоящей славы, забыть старых друзей. Но они тебе не друзья, Ларри. Твои друзья видели, что происходило три дня назад, и ушли со сцены. Знаешь, вовсе не смешно смотреть на своего друга, который обоссался и даже не замечает этого.

— Зачем ты все это мне говоришь? — неожиданно взорвался Ларри. Он ужасно разозлился, услышав, что все настоящие, хорошие друзья покинули его. Теперь все их извинения при отъезде выглядели лживо. Барри Грег тогда отвел его в сторону и пытался поговорить, но Ларри, совершенно прибалдевший, только кивнул и снисходительно улыбнулся Барри. Неужели Грег хотел высказать ему те же упреки? Эта мысль вызвала в Ларри еще больший гаев и смятение.

— Зачем ты мне все это говоришь? — повторил он. — У меня такое чувство, будто ты совсем не так уж хорошо ко мне относишься.

— Ты прав… но и не испытываю к тебе неприязни. Больше мне добавить нечего, старина. Я мог бы позволить тебе увязнуть в этом дерьме по самые уши. Это послужило бы тебе хорошим уроком.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты велишь им убраться. В тебе есть внутренняя твердость, какая-то сила, способная сокрушать металл. Чего бы тебе ни стоил успех, ты достигаешь его. Тебя ждет славная скромная карьера. Средней руки попсовая музыка, о которой через пять лет уже никто и не вспомнит. Молодые фанаты бибопа станут коллекционировать твои записи. Ты будешь делать деньги.

Ларри сжал кулаки. Ему хотелось заехать по этому спокойному лицу. От слов Уэйна он чувствовал себя кучкой собачьего дерьма у придорожного столба.

— Вернись и разгони их, — мягко сказал Уэйн. — Потом садись в машину и уезжай. Просто уезжай, дружище. И не показывайся до тех пор, пока тебе не перечислят очередной гонорар.

— Но Дьюи…

— Я найду человека, который потолкует с ним. Доставь мне такое удовольствие. Парень объяснит Дьюи, чтобы тот был хорошим мальчиком и спокойно ждал денег. И Пират будет счастлив услужить. — Он замолчал, глядя на двух малышей в ярких купальниках, бегущих вдоль берега. За ними мчался пес, обращая к голубому небу громкий радостный лай.

Ларри поднялся и заставил себя сказать Уэйну спасибо. Слово вышло у него изо рта тяжело, как кирпич.

— Тебе нужно просто уехать куда-нибудь, чтобы восстановиться, — сказал Уэйн, поднимаясь вслед за ним и продолжая смотреть на детей. — Ты многое должен обдумать. Какого менеджера ты хочешь, какие гастроли, какой контракт ты подпишешь после того, как «Карманный Спаситель» станет хитом. А я в этом не сомневаюсь. У этой песни есть четкий приятный ритм. Если ты постараешься, то справишься со всем этим. У таких ребят, как ты, все получается. У таких ребят, как ты, все получается. У таких ребят, как я, все получается. У таких ребят, как…

Кто-то стучал пальцем по стеклу.

Ларри вздрогнул, потом сел прямо. Он поморщился от острой боли, пронзившей затекшую, онемевшую шею. Вместо того чтобы вздремнуть, он заснул. Ему снилась Калифорния, а наяву был серый нью-йоркский день и чей-то палец стучал по стеклу.

Превозмогая боль, он осторожно повернул голову и увидел свою мать в черном кружевном шарфе на голове.

Мгновение они молча смотрели друг на друга через стекло, и Ларри почувствовал себя таким же беззащитным, как животное, выставленное на всеобщее обозрение в клетке зоопарка. А уже в следующую минуту губы его дрогнули в улыбке, и он опустил стекло.

— Мам?

— Я так и знала, что это ты, — сказала она на удивление ровным голосом. — Выходи-ка оттуда, дай мне посмотреть на тебя в полный рост.

Обе ноги затекли. Тысячи иголок вонзились в ступни, когда он открыл дверцу и вышел. Он никогда не думал, что встретится с ней так, совершенно неподготовленный, застигнутый врасплох, как часовой, заснувший на посту и внезапно разбуженный по команде. Он ожидал увидеть мать менее сильной и уверенной в себе, но по иронии судьбы годы, сделавшие его зрелым человеком, совсем не коснулись ее.

Было что-то почти мистическое в том, как она подловила его. Когда ему было десять, похожим постукиванием пальца по двери спальни она будила его по субботам, если считала, что он слишком долго спит. И сейчас, четырнадцать лет спустя, она точно так же разбудила своего спавшего в новенькой машине, уставшего мальчика, который всю ночь старался не заснуть, но проиграл песочному человечку, наславшему на него сон в самый неподходящий момент.

И теперь он стоял перед ней со спутанными волосами, робко и даже скорее глуповато улыбаясь. Иголки продолжали впиваться в ступни, заставляя Ларри переминаться с ноги на ногу. Он вспомнил, что, когда он так делал, она всегда спрашивала, не хочет ли он в туалет, и тут же прекратил топтаться, позволив иголкам беспрепятственно терзать его.

— Привет, ма, — сказал Ларри.

Она молча смотрела на него. И внезапно страх проник в его сердце, как зловещая птица, вернувшаяся в старое гнездо. Он боялся, что мать может бросить, отвергнуть его, повернуться к нему спиной, скрытой под дешевым пальто, и просто исчезнуть в подземке за углом, оставив его в одиночестве.

Затем она набрала воздуха, словно собиралась поднять тяжелый тюк, а когда заговорила, то голос ее звучал так естественно, мягко и дружелюбно, что его опасения тут же развеялись.

— Привет, Ларри, — сказала она. — Пошли наверх. Я сразу догадалась, что это ты, как только выглянула в окно. В моем доме завелась тоска. Видно, пришло ее время.

Она повела его в дом по лестнице мимо некогда стоявших тут каменных псов. Он отставал от нее ступени на три и, морщась от колющей боли в ногах, пытался догнать ее.

— Мам?

Она обернулась, и он крепко обнял ее. По ее лицу скользнула тень страха, как будто она ожидала не объятий, а нападения. Но это длилось всего мгновение, и она ответила на его порыв, обняв его в ответ. Он уловил знакомый запах ее духов, и его неожиданно охватило острое и какое-то сладостно-горькое чувство ностальгии. На минуту Ларри показалось, что он вот-вот заплачет, и он был абсолютно уверен, что она-то уж точно не удержится от слез. Это был потрясающе трогательный момент. Через ее плечо он видел дохлую кошку, наполовину вывалившуюся из мусорного бака. Когда мать отстранилась, глаза ее были совершенно сухими.

— Пойдем. Я приготовлю тебе завтрак. Ты всю ночь вел машину?

— Да. — Голос Ларри слегка осип от нахлынувших чувств.

— Ну пошли же. Лифт не работает, но нам же только на второй этаж. Миссис Халси с ее артритом труднее. Она живет на пятом. Не забудь вытереть ноги. Если наследишь, мистер Фриман пулей примчится ко мне. Клянусь, у него просто нюх на грязь. Грязь — его заклятый враг. — Они продолжили путь. — Будешь яйца? Еще я могу приготовить тосты, если ты не против хлеба с отрубями. Не отставай.

Вслед за матерью он миновал исчезнувших каменных псов и несколько испуганно посмотрел туда, где они когда-то возвышались, просто чтобы убедиться, что их действительно нет, что его рост не уменьшился на полметра и что целое десятилетие восьмидесятых безвозвратно прошло и уже не повторится. Мать распахнула дверь, и они шагнули внутрь. Даже темно-коричневые тени и кухонные запахи остались прежними.

Элис Андервуд подала ему на завтрак три яйца, бекон, тосты, сок и кофе. Перед тем как выпить кофе, он закурил и отодвинулся от стола. Она неодобрительно покосилась на сигарету, но ничего не сказала. Это отчасти вернуло ему уверенность, но лишь отчасти. Она всегда умела ждать подходящего момента.

Элис сунула чугунную сковороду в раковину с водой, послышалось шипение. Она почти не изменилась, подумал Ларри. Немного постарела — ей исполнится пятьдесят один, — чуть поседела, но на ее аккуратно прибранной голове еще много черных волос. Мать была одета в скромное серое платье, наверное, то, в котором ходила на работу. Под ним четко вырисовывалась по-прежнему высокая большая грудь, разве что чуть увеличившаяся. «Мам, скажи правду, твоя грудь стала больше?» Неужели это самое существенное изменение?

Он собрался было стряхнуть пепел в кофейное блюдце. Элис резко выхватила его у Ларри из-под руки и взамен поставила пепельницу, которую всегда держала в буфете. Блюдце было испачкано мокрыми следами от кофе, и, казалось, пепел не испортил бы картины. Пепельница же выглядела безупречно чистой, без единого пятнышка, и он стряхнул в нее пепел не без колебания. Мать умела ждать своего часа и расставлять вокруг тебя бесконечные маленькие капканы, пока твои лодыжки не начинали истекать кровью, а ты не оказывался на грани помешательства.

— Значит, ты вернулся, — сказала Элис, скобля сковороду. — И что же привело тебя?

«Ох, мама, один мой друг раскрыл мне глаза на жизнь — подонки бродят толпами, и на этот раз они добрались до меня. Не знаю, подходит ли для него слово „друг“. Он уважает меня как музыканта в той же мере, в какой я уважаю фирму „Фруктовая жевательная резинка-1910“. Но именно он заставил меня отправиться в путь, а кажется, Роберт Фрост сказал, что дом — это место, где тебя всегда примут, когда бы ты ни вернулся».

Вслух же он произнес:

— Я соскучился по тебе, мама.

Она фыркнула:

— Поэтому ты так часто писал мне?

— Я не большой мастер писать письма. — Он медленно водил в воздухе сигаретой, и с ее кончика слетали колечки дыма, уплывая прочь.

— Повтори-ка это еще раз.

Улыбаясь, он сказал:

— Я не большой мастер писать письма.

— Но ты по-прежнему дерзишь своей матери. В этом ты не изменился.

— Прости меня, — проговорил он. — Как ты жила, мама?

Элис поставила сковороду на сушилку, выдернула из сливного отверстия раковины затычку и стряхнула с покрасневших рук кружево мыльной пены.

— Не так плохо, — ответила она, подходя к столу и присаживаясь. — Спина побаливает, но я принимаю таблетки. Пока помогает.

— У тебя были приступы с тех пор, как я уехал?

— Один раз. Но доктор Холмс сделал все, что надо.

— Мама, эти мануальщики — просто… — Он осекся, чуть не произнеся вслух «шарлатаны».

— Кто же?

Он неуверенно пожал плечами, смущенный ее колючим, насмешливым взглядом.

— Ты свободная, белая, совершеннолетняя — тебе уже двадцать один. Если он помогает тебе, отлично.

Она со вздохом вынула из кармана платья упаковку леденцов с ароматом зимолюбки.

— Мне уже давно не двадцать один. И я чувствую это. Хочешь?

Он покачал головой, отказываясь от леденца, который она тут же отправила себе в рот.

— Ты все еще выглядишь как девчонка. — Он отпустил ей излюбленный старый шутливый комплимент. Раньше ей всегда было приятно его слышать, но сейчас он вызвал у нее лишь слабое подобие улыбки. — В твоей жизни были новые мужчины?

— Несколько, — ответила она. — А у тебя?

— Нет, — произнес он нарочито серьезно. — Никаких новых мужчин. Несколько девушек, но ни одного нового мужчины.

Он надеялся рассмешить ее, но увидел опять ту же тень улыбки. «Я нарушил ее покой, — подумал он. — В этом все дело. Она не знает, что мне здесь нужно. Все эти три года она ждала меня вовсе не для того, чтобы я вот так неожиданно объявился. Ей бы хотелось, чтобы я так и оставался для нее блудным сыном».

— Узнаю прежнего Ларри, — сказала она. — Ни капли серьезности. У тебя есть невеста? Встречаешься с кем-нибудь постоянно?

— Я еще не нагулялся, мам.

— Ты всегда так жил. По крайней мере не было случая, чтобы ты пришел домой и сказал мне, что по твоей милости одна хорошенькая девушка-католичка оказалась в интересном положении. Догадываюсь почему. Ты был или очень осторожен, или очень удачлив, или очень обходителен.

Ларри старался сохранять непроницаемое лицо. Первый раз в жизни в разговоре с ним она, прямо или косвенно, коснулась темы секса.

— Как бы то ни было, тебе этого не миновать, — заметила Элис. — Все эти рассказы о том, что холостяки живут в свое удовольствие, только сказки. Ты, как мистер Фриман, просто станешь старым, отвратительным, и из тебя посыплется песок. Он занимает квартиру на уровне тротуара и всегда торчит у окна в ожидании какой-нибудь потаскушки.

Ларри фыркнул.

— Я слышала твою песню по радио и сказала всем, что это мой сын. Мой Ларри. Но большинство мне не поверили.

— Ты ее слышала! — Ему было интересно, почему мать сразу не сказала об этом вместо того, чтобы морочить ему голову всякими дерьмовыми пустяками.

— Конечно. Ее постоянно передают по этой рок-н-ролльной радиостанции, которую слушают девчонки. WROK.

— Она тебе нравится?

— Не больше, чем любая подобная ей музыка. — Элис посмотрела на него твердым взглядом. — Мне кажется, что местами она звучит непристойно. Похотливо.

Он поймал себя на том, что опять переминается с ноги на ногу, и замер на месте.

— Я просто хотел, чтобы она звучала… страстно, ма. Только и всего. — Ларри покраснел. Он никогда не предполагал, что ему доведется обсуждать проблему страсти, сидя с матерью на-кухне.

— Страсти место в спальне, — отрезала она, завершая дискуссию об эстетических особенностях его хита. — Кстати, что ты сделал со своим голосом? Он звучит так, словно ты черномазый.

— В данный момент? — спросил он. Его позабавило ее замечание.

— Нет. По радио.

— «Она очнется от дурмана…» — Ларри понизил голос, подражая Биллу Уидерзу, и улыбнулся.

— Да, в этом роде, — кивнула она. — Когда я была молодой, мы считали Фрэнка Синатру отчаянным смельчаком. А теперь появился этот так называемый рэп. А я бы назвала его — вопли. — Элис неодобрительно взглянула на сына. — По крайней мере в твоей песне воплей нет.

— Я получаю гонорар, — сказал он. — Определенный процент с каждого проданного диска. Это примерно…

— О, ради Бога, — она замахала руками, останавливая его. — Я всегда была не в ладах с математикой. Они уже тебе заплатили, или ты приобрел этот игрушечный автомобиль в кредит?

— Пока мне заплатили не очень много, — ответил он, удерживаясь на границе, отделяющей правду от лжи, но не переходя ее. — Я купил машину в рассрочку, заплатив первый взнос наличкой.

— Выгодные условия кредита, — сказала мать. — Именно это довело до банкротства твоего отца. Доктор сказал, что он умер от инфаркта, но это не так. Он умер из-за разбитого сердца. Твой папа сошел в могилу из-за выгодных условий кредита.

Это была старая песня. Ларри не прислушивался к ней, но в нужных местах кивал. Отец владел галантерейным магазинчиком. Неподалеку от него открыли «Роберт-Холл», и через год отец разорился. Чтобы утешиться, он стал много есть и за три года поправился на сто десять фунтов. Он умер в закусочной на углу, когда Ларри было девять, оставив на тарелке недоеденный сандвич с мясом. Накануне похорон, когда тетка попыталась утешить женщину, которая по внешнему виду вовсе не нуждалась в утешении, эта женщина, Элис Андервуд, заметила, что могло быть и хуже. Прямо глядя поверх плеча сестры на ее мужа, она сказала: «Хорошо, что это произошло не из-за выпивки».

Дальше Элис растила сына сама, давя на него тяжелым грузом пословиц и собственных представлений о жизни вплоть до того дня, когда он покинул родной дом. Перед тем как они с Руди Шварцем тронулись в путь на стареньком «форде» Руди, мать напутствовала Ларри словами, что в Калифорнии тоже есть приюты для нищих. «Такова моя мамочка, сэр».

— Ты хочешь остаться здесь, Ларри? — мягко поинтересовалась она.

Он растерянно спросил:

— А ты не против?

— Есть свободная комната. В дальней спальне по-прежнему стоит раскладная кровать. Я использую ее вместо кладовки, но ты мог бы часть коробок перенести в другое место.

— Прекрасно, — медленно произнес Ларри. — Если ты действительно не возражаешь. Я только на пару недель. Хотел повидать кое-кого из старых приятелей. Ну, Марка… Гейлена… Дэвида… Криса…

Мать подошла к окну и распахнула его.

— Живи здесь столько, сколько захочешь, Ларри. Может, это и не заметно, но я правда рада тебя видеть. Мы не очень хорошо попрощались тогда с тобой. Я была слишком резка. — Она повернулась к нему лицом, сквозь привычную суровость которого помимо ее воли проступала безграничная любовь. — Я сожалею, что произнесла те слова. Но они сорвались только потому, что я люблю тебя. Я никогда не знала, как прямо сказать об этом, и пыталась как-то по-другому выразить свои чувства.

— Все в порядке, — сказал он, уставившись в стол и чувствуя, что опять краснеет. — Послушай, мы поделим расходы.

— Как хочешь. Но это совсем не обязательно. Я работаю в отличие от тысяч других. А ты все еще мой сын.

Он вспомнил о дохлой кошке, наполовину вывалившейся из мусорного бака, о Дьюи Пирате, с ухмылкой набивающем трубки «травкой», и внезапно горько заплакал. Смахивая руками слезы, он подумал, что плакать должна бы она, не он, но все получилось иначе, чем ему представлялось, все. Она все-таки изменилась. Он, конечно, тоже, но не так сильно, как ему казалось. Нарушился естественный ход вещей: как будто она стала старше, а он младше. Он оставался вдали от дома, потому что его влекли другие места. Но он вернулся домой, потому что испугался и захотел назад, к маме.

Стоя у раскрытого окна, она наблюдала за ним. Влажный легкий ветерок развевал белые занавески, отбрасывая на ее лицо тени, которые хотя и не скрывали его полностью, придавали ему какой-то призрачный вид. С улицы доносился гул автомобилей. Мать вынула из кармана платья носовой платок, подошла к столу и вложила его в руку сына. В Ларри всегда была какая-то жесткость. Она могла бы упрекнуть его в этом, но к чему? Его отец был слабохарактерным, и в глубине души она считала, что именно это и свело его в могилу. Макс Андервуд был создан скорее для того, чтобы давать, чем брать в кредит. Каким же образом в Ларри появился этот стальной стержень? Кого он должен благодарить? Или винить?

Слезы могли размыть эту каменную твердость его характера не больше, чем единичный ливень очертания скалы. Подобная твердость может сослужить хорошую службу — уж она-то знает это и знала всегда как женщина, которая одна растила сына в большом городе, где никому нет дела ни до матерей, ни тем более до их детей. Но Ларри еще не нашел ей полезного применения. Он такой же, как она и сказала, прежний Ларри. Он не задумываясь будет идти напролом, вовлекая себя и других в разные переделки, а если случится серьезная беда, в нем заговорит этот стальной стержень и поможет ему выпутаться. А другие? Он оросит их тонуть или предоставит выплывать самим. Рок — жесткая музыка, та же жесткость присуща и ему, но пока он не научился владеть ею, направляя ее лишь на разрушение. Она читала это в его глазах, в каждом движении… даже в том, как он пускал в воздух кольца сигаретного дыма. Правда, он не выточил из того стального стержня ни одного клинка, чтобы разить им людей, и это уже кое-что, но когда он чувствует опасность, то бросается к нему как ребенок, чтобы расчистить путь и выкарабкаться из ловушки, в которую сам себя загнал. Однажды, говорила она себе, Ларри изменится. Она точно знала — он изменится.

Но перед ней сидел уже не мальчик, а взрослый мужчина. И она испугалась, что дни его перемен — тех глубоких, коренных перемен, которые ее исповедник называл скорее просветлением души, чем сердца, — опоздали. В Ларри было нечто, заставляющее вздрагивать, как от резкого скрежета мелка о доску. Из глубины его внутреннего мира наружу выглядывал исключительно сам Ларри. Только себя допускал он в свое сердце. Но она любила его.

И еще она размышляла, что в. Ларри есть хорошее, много хорошего. Но нужна по меньшей мере катастрофа, чтобы оно проявилось. А здесь никакой катастрофы нет, есть только ее плачущий сын.

— Ты устал, — сказала она. — Умойся. А я уберу коробки, чтобы ты мог поспать.

Она прошла по короткому коридору в дальнюю комнату, его бывшую спальню, и Ларри услышал, как она ворчит, двигая коробки. Он медленно вытер глаза. Из окна доносился шум машин. Ларри пытался вспомнить, когда он последний раз плакал на глазах у матери. Но почему-то подумал о дохлой кошке. Мать была права. Он устал. Он никогда еще так не уставал. Ларри лег на кровать и проспал почти восемнадцать часов.

Глава 6

Вечерело, когда Фрэнни подошла к тому месту, где ее отец терпеливо полол фасоль и горох. Она была поздним ребенком. Отцу уже перевалило за шестьдесят, его седые волосы выбивались из-под бейсбольной кепки. Ее мать уехала в Портленд покупать белые перчатки: Эми Лодер, лучшая подруга детства Фрэн, собиралась сыграть свадьбу в начале следующего месяца.

Фрэнни с любовью смотрела на согнутую спину отца. Она обожала эти минуты, когда свет становится каким-то особенным и теряется ощущение времени. В ее родном штате Мэн такие мгновения можно наблюдать только в краткую пору начала лета. Она вспомнит этот свет в середине января, и ее сердце сожмется от боли. Этим удивительным светом, рожденным на переходе первых летних дней во тьму, окутано так много хорошего: игра в бейсбол в парке Малой лиги, где Фред всегда был третьим в команде и делал пас четвертому; арбуз, ранняя кукуруза, ледяной чай в охлажденных стаканчиках, детство.

Фрэнни пришлось слегка прочистить горло:

— Помощь нужна?

Отец повернулся к ней и радостно улыбнулся:

— Привет, Фрэн. Что, поймала меня копающимся в земле?

— Похоже на то.

— Твоя мать уже вернулась? — Он нахмурился, но потом лицо его прояснилось. — Да нет, конечно. Она ведь недавно уехала. Давай помоги мне, если хочешь. Только не забудь после вымыть руки.

— Руки леди выдают ее привычки, — произнесла Фрэнни, пародийно искажая свой голос, и фыркнула. Питер попытался придать своему лицу выражение неодобрения, но ему это плохо удалось.

Фрэнни присела перед соседней с ним грядкой и начала полоть. Слышалось чириканье воробьев и несмолкающий шум автомобилей, мчавшихся по федеральному шоссе 1, которое находилось меньше чем за квартал отсюда. Интенсивность движения еще не достигла обычного июльского уровня, когда почти каждый день происходят трагические столкновения на отрезке между их городком и Киттери, но постепенно набирала силу.

Питер рассказывал Фрэнни, как провел день, а она задавала правильные вопросы и кивала в нужных местах. Поглощенный работой, он не мог видеть ее кивков, но краем глаза улавливал, как кивает ее тень. Питер Голдсмит работал механиком на санфордской фирме по производству запчастей для автомобилей, самой крупной к северу от Бостона. Ему исполнилось шестьдесят четыре года, и оставалось чуть больше года до ухода на пенсию. Этот последний рабочий год получится коротким, ведь у него накопилось четыре недели отпуска, который он собирался взять в сентябре. Он много размышлял о пенсии. Он сказал ей, что старается не воспринимать пенсию как бессрочный отпуск. Его друзья-пенсионеры поделились с ним, что между этими вещами нет ничего общего. Питер надеялся, что не будет так томиться от скуки, как Харлан Эндерз, и не дойдет до такой позорной бедности, как Кароны: несчастный Поль всю жизнь как проклятый трудился в мастерской, не пропуская ни дня, и все-таки они с женой были вынуждены продать свой дом и переехать к замужней дочери.

Питер Голдсмит был всегда недоволен системой социального обеспечения. Он никогда не доверял ей, даже в те дни, когда на нее еще не обрушились удары экономического спада, инфляции, непрерывного роста безработицы. В штате Мэн в тридцатые — сороковые годы было не так уж много демократов, откровенничал он с внимательно слушающей дочерью. Ее дедушка был одним из них и, ей-богу, сделал и из ее отца демократа. В дни процветания Оганкуита это превратило семью Голдсмит в своего рода парий. Но у его отца было одно твердое убеждение, столь же незыблемое, как и философия Республиканской партии штата Мэн: не доверяй сильным мира сего, ибо они вкупе со своими правительствами вставят тебе, и так будет во веки веков.

Фрэнни засмеялась. Она любила, когда отец разговаривал с ней так. Он нечасто позволял себе подобную раскованную манеру, потому что женщина, которая была его женой и матерью его дочери, быстро бы (и так бывало) спалила его язык жгучим ядом, который невероятно легко и обильно извергался из ее рта.

Ты должен доверять только себе, продолжал он. Пусть сильные мира сего достигают успеха, опираясь на тех, кто их избрал. По большей части это сотрудничество складывается не очень удачно, но это в порядке вещей; они стоят друг друга.

— Твердая валюта — вот ответ на все вопросы, — рассуждал Питер. — Уилл Роджерз утверждал, что это земля, потому что она — единственная вещь, из которой уже выжали все, что можно. Но то же самое можно сказать о золоте и серебре. Человек, который любит деньги, — ублюдок, вызывающий ненависть окружающих. Человек, который не умеет их заработать, — дурак. Но его нельзя ненавидеть, его надо пожалеть.

Фрэнни подумала, не имеет ли отец в виду бедного Поля Карона, с которым дружил еще до ее рождения, но спросить не решилась.

В любом случае ему важно было показать ей не то, что в лучшие годы он скопил порядочно денег, чтобы их семья жила в достатке, а то, что ни в хорошие времена, ни в плохие она никогда не была обузой для них. Он с гордостью говорил друзьям, что отправил дочь учиться. А чтобы его деньги и ее мозги не пропали даром, делился он с ними, она пошла старым, проторенным путем — гнула спину и отсиживала зад. Нужно трудиться, упорно трудиться, если хочешь выбиться в люди, а не сидеть в дерьме. Ее мать никогда этого не понимала. Перемены коснулись и женщин, нравится им это или нет, а до Карлы никак не доходило, что Фрэнни не из тех девиц, которые озабочены исключительно поиском мужа.

— Она видит, что Эми Лодер выходит замуж, — заметил Питер, — и думает: «На ее месте должна была бы быть моя Фрэн. Эми хорошенькая, но если ее поставить рядом с моей дочерью, то Эми Лодер будет похожа на старую треснувшую посудину». У твоей матери всегда были допотопные взгляды на жизнь, и ее уже не переделать. Именно поэтому, когда вы слегка задеваете друг друга, время от времени вылетает сноп искр, как при соприкосновении стали с точильным камнем. И тут нет виноватых. Но ты должна помнить, Фрэн, она уже слишком стара, чтобы измениться, а ты теперь достаточно взрослая, чтобы понимать это.

После этих слов он опять завел разговор о работе. Он рассказал ей, как одному из его напарников прессом чуть не раздавило большой палец, потому что в тот момент, когда на этот чертов палец опускался пресс, тот замечтался о бильярде. Просто повезло, что Лестер Кроули вовремя оттащил его. Но, добавил отец, наступит день, когда Лестера Кроули там уже не будет. Он вздохнул, представляя, что и сам скоро уйдет оттуда, потом повеселел и поведал ей о своей идее, как можно замаскировать автомобильную антенну в декоративных деталях капота.

Их удлинившиеся тени скользили по грядкам впереди них. Отец переходил с одной темы на другую, и голос его звучал мягко и неторопливо. Как всегда, это подействовало на нее успокаивающе. Она пришла сюда кое-что рассказать, но с раннего детства она приходила к отцу, чтобы рассказывать, и оставалась, чтобы слушать. Ей никогда не было с ним скучно. Насколько она знала, никому не было с ним скучно, кроме разве что ее матери. Он был прирожденным рассказчиком.

Она сразу заметила, что он замолчал. Сидя на камне в конце грядки, Питер набивал трубку и смотрел на дочь.

— Что случилось, Фрэнни?

Она медлила с ответом, неуверенно глядя на него, не зная, как начать. Она оказалась здесь, чтобы поделиться с отцом своими проблемами, но сейчас не могла собраться с духом сделать это. Повисшая между ними тишина разрасталась, становясь все больше и больше, пока наконец не превратилась в бездну, которую Фрэнни дольше не в силах была выносить. И она бросилась в нее.

— Я беременна, — сказала она просто.

Отец перестал набивать трубку и уставился на дочь.

— Беременна, — повторил он так, будто никогда не слыхал такого слова. Потом произнес: — Ох, Фрэнни… это шутка? Или игра?

— Нет, папа.

— Ну-ка поди ко мне и присядь.

Она послушно побрела в конец грядки и села рядом с ним. От городского пустыря их участок земли был отделен каменной стеной. Вдоль нее тянулась живая изгородь из причудливо переплетенной дикой зелени, которая источала сладкий аромат. В висках у Фрэнни стучало, и ее слегка подташнивало.

— Ты уверена? — спросил он.

— Конечно, — ответила она, а потом, помимо своей воли, без всякого умысла и следа наигранности громко разрыдалась. Отец обнял ее одной рукой, и казалось, прошла целая вечность, пока наконец, справившись со слезами, она не решилась задать вопрос, который волновал ее больше всего: — Папа, ты все еще любишь меня?

— Что? — он удивленно взглянул на нее. — Да. Я все еще очень люблю тебя, Фрэнни.

Она снова расплакалась. Но на этот раз, предоставив ей утешаться самой, он стал раскуривать трубку, и из нее начали медленно выплывать легкие струйки дыма.

— Ты разочарован?

— Я не знаю. У меня никогда раньше не было беременной дочери, и я понятия не имею, как мне это воспринимать. Это Джесс?

Она кивнула.

— Ты сказала ему?

Она снова кивнула.

— А он?

— Он сказал, что женится на мне. Или заплатит за аборт.

— Свадьба или аборт, — пробормотал Питер Голдсмит и сделал глубокую затяжку. — Ишь ты, каков умник!

Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Грязь забилась в морщинки на костяшках и под ногти. «Руки леди выдают ее привычки, — зазвучал внутри ее голос матери. — Беременная дочь. Мне придется покинуть церковную общину. Руки леди…»

Отец смущенно произнес:

— Я бы не хотел совать нос в ваши отношения, но все же он… или ты… как-нибудь предохранялись?

— Я принимала противозачаточные таблетки, — сказала Фрэнни. — Они не сработали.

— В таком случае мне некого винить, разве что вместе вас обоих, — он пристально посмотрел на нее. — Но я не могу сделать этого, Фрэнни. Я не могу обвинять. В шестьдесят четыре люди часто забывают, какими они были в двадцать один. Поэтому мы не будем говорить о вине.

Фрэнни почувствовала огромное облегчение. Это было немного сродни обмороку.

— Зато твоя мать, — продолжат Питер Голдсмит, — найдет, что сказать о вине. Я не остановлю ее, но и поддерживать не буду. Ты понимаешь меня?

Она кивнула. Отец больше уже не пытался возражать ее матери. Вслух. Все из-за ее ядовитого языка. Когда ей возражают, она порой может потерять контроль над собой как-то предупредил Фрэнни отец. А когда она теряет контроль над собой, у нее запросто может появиться желание зарезать человека своим острым языком, и раскаяние наступит слишком поздно, чтобы успеть спасти раненую жертву. Фрэнни предполагала, что, возможно, много лет назад отец встал перед выбором: противостоять ей и неизбежно прийти к разводу или смириться. Он предпочел последнее, но на свой лад.

Фрэнни тихо спросила:

— Ты уверен, что сможешь не встревать в эту историю, папа?

— Ты хочешь, чтобы я принял твою сторону?

— Не знаю.

— Что ты собираешься делать?

— С мамой?

— Нет. С собой, Фрэнни.

— Не знаю.

— Выйдешь за него? Ведь, как говорится, на что живет один, того и на двоих хватит.

— Вряд ли я это сделаю. Похоже, я разлюбила его, папа, если вообще когда-нибудь любила.

— Из-за ребенка? — Его трубка хорошо разгорелась, и в летнем воздухе разливался сладковатый аромат табака. В саду начали сгущаться тени, завели свою песню сверчки.

— Нет, дело не в ребенке. Это должна было случиться. Джесс… — Она запнулась, пытаясь сообразить, что же с Джессом не так. Хотя до определений ли, когда тебе пришлось столкнуться с проблемой неожиданной беременности, с острой необходимостью принимать решение самой и освободиться от грозной тени матери, которая сейчас покупала перчатки к свадьбе твоей лучшей подруги детства. Этот вопрос сейчас можно было бы похоронить, но тем не менее, оставшись без ответа, он будет беспокойно ворочаться под землей, чтобы через шесть, шестнадцать, двадцать шесть месяцев восстать из могилы и обрушиться на них обоих. Жениться на скорую руку — обречь себя на долгую муку. Одно из любимых изречений матери.

— Он слабый, — сказала она. — Я не могу объяснить это лучше.

— Фрэнни, ты не доверяешь ему, не видишь в нем надежного спутника, я угадал?

— Да. — Она подумала, что отец вернее определил то, чему она не могла подобрать точного обозначения. Она не доверяла Джессу, который был выходцем из богатой семьи и носил голубые рубашки из шамбре. — У Джесса всегда благие намерения. Он хочет поступать правильно, искренне хочет. Но… Два семестра назад мы вместе пошли на вечер поэзии. Его устраивал человек по имени Тед Энслин. Аудитория была битком набита; все слушали очень торжественно… очень внимательно, боясь пропустить хоть слово. А я… ты же знаешь меня…

Он успокаивающе обнял ее и сказал:

— Фрэнни смешинка в рот попала.

— Да. Верно. Ты и правда очень хорошо меня знаешь.

— Немного знаю, — отозвался он.

— Эта смешинка взялась Бог весть откуда. У меня в голове все время вертелось одно и то же: «Замухрышка, замухрышка. Мы все пришли послушать замухрышку». Эта фраза ритмично отдавалась у меня в мозгу наподобие современных песен. И, не желая того, я рассмеялась. Это не имело никакого отношения ни к стихам мистера Энслина, которые были, в общем, неплохими, ни даже к его внешности. Дело было в том, как они смотрели на него.

Она взглянула на отца, чтобы увидеть его реакцию. Но он просто кивнул, чтобы она продолжала.

— Короче, я вынуждена была удалиться. Именно вынуждена. Джесс буквально рассвирепел. Признаю, он имел полное на то право… С моей стороны это была, несомненно, детская выходка, детская манера восприятия… но я частенько веду себя так. Не всегда, конечно. Я умею выполнять серьезную работу…

— Да, ты умеешь.

— Но временами…

— Временами Король смеха стучит в твой дом, а ты не из тех, кто позволит ему остаться за дверью, — сказал Питер.

— Да. Я такая. А вот Джесс — он совсем другой. И если бы мы поженились… то, приходя домой, он бы частенько заставал там этого непрошеного гостя, которого впустила я; не каждый день, но достаточно часто, чтобы свести его с ума. Тогда я попробовала бы, и… и я думаю…

— Я думаю, ты была бы несчастлива с ним, — сказал Питер, крепче прижимая дочь к себе.

— Я тоже так думаю, — отозвалась она.

— Тогда не позволяй маме переубедить себя.

Она прикрыла глаза, почувствовав еще большее облегчение. Отец все понял. Каким-то чудом.

— А как бы ты отнесся к моему решению сделать аборт? — спросила она немного погодя.

— Подозреваю, что именно об этом ты и хотела поговорить.

Она в изумлении посмотрела на него.

Он ответил ей полулукавым, полунасмешливым взглядом, нахмурив одну бровь и вздернув вверх другую, хотя в целом она прочитала в его лице абсолютную серьезность.

— Возможно, ты прав, — медленно произнесла она.

— Понимаешь… — сказал он и внезапно замолчал. Но Фрэнни вся обратилась в слух. Она слышала чириканье воробьев, стрекот цикад, отдаленный гул самолета, жужжание косилки, чей-то голос, зовущий Джеки домой, шорох автомобиля с глушителем, несущегося по федеральному шоссе 1.

Фрэнни уже было собралась спросить отца, все ли с ним в порядке, когда он взял ее за руку и заговорил:

— Фрэнни, тебе очень не повезло, что у тебя такой старый отец. Но тут уж ничего не поделаешь. Я женился только в пятьдесят шестом.

Он задумчиво смотрел на нее в свете сумерек.

— Карла была другой в те дни. Она была… черт возьми, прежде всего она была молодой. И она оставалась такой, пока не умер твой брат Фредди. До той поры она была молодой. Но после смерти Фредди она окаменела. И… ты, Фрэнни, не должна думать, что я плохо отзываюсь о твоей матери, даже если это и звучит похоже на то. Но, мне кажется, Карла… окаменела… после того, как Фредди умер. Она замуровала свое отношение к миру под тремя слоями лака и слоем быстросхватывающегося цемента и заявила, что так и нужно. Она стала похожа на музейного смотрителя: если кто-то пытается дотронуться до выставленных там мыслей, она тут же ощетинивается. Но она была такой не всегда. Поверь мне на слово, это чистая правда.

— А какой она была, папа?

— Ну… — Он обвел сад рассеянным взглядом, — Она была очень похожа на тебя, Фрэнни. Она любила смеяться. Мы ездили с ней в Бостон болеть за «Ред Сокс» и в середине игры ходили в буфет пить пиво.

— Мама… пила пиво?

— Да, пила. А потом все оставшееся до финала время бегала в туалет и, возвращаясь, бранилась, что из-за меня пропустила лучшую часть матча, забывая, что именно она всю дорогу упрашивала меня спуститься в буфет.

Фрэнни попыталась представить себе, как ее мать с кружкой пива в руке смотрит на отца и весело смеется, будто девчонка на свидании. Но ей это никак не удавалось.

— Она долго не могла забеременеть, — смущенно продолжал отец, — мы пошли к врачу, чтобы узнать, в ком из нас причина. Но врач сказал, у нас обоих все в порядке. И вот в шестидесятом году родился твой брат Фредди. Она полюбила этого парня больше жизни. Ты ведь знаешь, Фред — это имя ее отца. В 65-м у нее случился выкидыш, и мы оба думали, что детей больше не будет. А потом, в 69-м, родилась ты, на месяц раньше срока, но вполне здоровая. И я полюбил тебя больше жизни. Каждый из нас выбрал себе по ребенку. Но она своего потеряла.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания. Фред Голдсмит умер в 1973 году, когда ему было тринадцать, а Фрэнни — четыре. Его сбил пьяный шофер, за которым числился длинный список всевозможных дорожных нарушений, включая превышение скорости, опасную езду и пребывание за рулем в нетрезвом виде. Фред прожил после этого семь дней.

— Аборт, я думаю, слишком чистое слово для такого дела, — сказал Питер Голдсмит. Он медленно выговаривал слова, будто каждое причиняло ему невыносимую боль. — Я думаю, что это детоубийство, простое и очевидное. Прости, что я такое говорю, что я такой… непримиримый, категоричный в отношении того… на что ты собираешься пойти только потому, что это допускается законом. Я же говорил тебе, что уже стар.

— Ты не стар, папа, — прошептала Фрэнни.:

— Стар, стар! — резко ответил он. Он вдруг словно обезумел. — Я, старик, пытаюсь дать совет молодой дочери, все равно что обезьяна, старающаяся обучить медведя хорошим манерам. Пьяный водитель семнадцать лет назад; лишил жизни моего сына, с тех пор моя жена изменилась и уже никогда не станет прежней. Я всегда смотрю на аборты как человек, потерявший сына. Я не могу относиться к этому иначе, так же как ты, Фрэнни, не в силах была удержаться от смеха на поэтическом вечере. Твоя мать привела бы против аборта тысячи традиционных доводов. Положений морали, как сказала бы она. Морали, которой вот уже две тысячи лет. Право на жизнь. Вся наша западная мораль основана на этом. Я читаю философов. Я дотошно изучаю их, как хозяйка, присматривающая товар в магазине. Твою же маму не оторвать от «Ридерз Дайджест», где кратко излагают содержание романов. Но в спорах мой конечный аргумент — чувства, а ее — положения морали. Фред и сейчас стоит у меня перед глазами. У него были сильно повреждены все внутренности. Никакой надежды на спасение. Эти а защитники права на жизнь выставляют на всеобщее обо зрение фотографии законсервированных эмбрионов, ручек и ножек, выскобленных из женского чрева на железную крышку стола, и что? Конец жизни всегда ужасен. Я вижу Фреда, пролежавшего на больничной койке семь дней, его обмотанное бинтами, искалеченное тело. Цена жизни невелика, но аборты делают ее еще дешевле. Я читаю больше ее, но она, в конце концов, оказывается к этой истине ближе. Часто то хорошее и правильное, что мы делаем и думаем, основывается на произвольных суждениях. Я не могу примириться с этим. Я задыхаюсь, как будто в горле ком застрял, при мысли, что вся истинная логика покоится на иррациональной почве. На вере. Не слишком понятно, да?

— Я не хочу делать аборт, — спокойно сказала Фрэнни. — По моим собственным соображениям.

— Каким же?

— Этот ребенок — часть меня, — ответила она, слегка приподнимая подбородок. — И мне безразлично, эгоистично это или нет.

— Ты откажешься от него, Фрэнни?

— Не знаю.

— Но ты хочешь отказаться?

— Нет, я хочу, чтобы он остался со мной.

Он замолчал. В его молчании ей почудилось скрытое неодобрение.

Ты думаешь о моей учебе? — спросила Фрэнни.

— Нет. — Он встал, потер поясницу и с удовольствием потянулся. — Думаю, мы с тобой уже наговорились вволю. И мне кажется, тебе сейчас не стоит принимать окончательное решение.

— Мама приехала, — сообщила Фрэнни.

Он проследил за ее взглядом и увидел выруливший на подъездную дорожку фургон, хромированная отделка которого сверкала в лучах заходящего солнца. Карла заметила их, просигналила и радостно помахала рукой.

— Я должна сказать ей, — проговорила Фрэнни.

— Да, но лучше через день-другой.

— Хорошо.

Она помогла отцу собрать садовый инвентарь, и они вместе пошли к машине.

Глава 7

В мягких сумерках, которые наступают сразу после захода солнца, но предшествуют полной темноте, в то время, которое люди кино называют «магическим часом», Вик Полфри ненадолго очнулся от бреда.

— Я умираю, — подумал он, и слова так звучно отдались в мозгу, что ему показалось, будто он произнес их вслух, хотя это было обманчивое ощущение.

Он осмотрелся вокруг и увидел, что лежит на больничной кровати. Она была наклонена так, чтобы он не захлебнулся собственной мокротой. Его тело удерживали медные крепления, борта кровати были подняты. «Верно, метался. — Эта мысль показалась ему забавной. — Буянил. — И вдруг спохватился: — Где я?»

Вокруг его шеи был повязан нагрудник, сплошь покрытый сгустками слизи. Голова болела. В ней плясали самые невероятные мысли. Он знал, что у него был бред… и скоро начнется опять. Он был болен, и его пробуждение означало не выздоровление или его начало, а только короткую передышку.

Он коснулся правой рукой лба и резко отдернул ее, как от раскаленной печки. Он горел как в огне и был весь в трубках. Две тоненькие прозрачные пластиковые трубочки выходили из ноздрей. Еще одна змеилась из-под больничной простыни и спускалась в бутыль, стоявшую у кровати.

Вик точно знал, к чему был прикреплен ее второй конец. Две бутыли свисали со штатива у изголовья. Из них тоже выходили трубки и, соединяясь латинской буквой V, вонзались в его руку чуть пониже локтя. Капельница.

Вик подумал, что они явно перестарались с трубками. Но его опутывали еще и провода. Они были прикреплены к голове, груди, к левой руке. Один, похоже, прилепили к его чертову пупку. И кроме всего прочего, он был абсолютно уверен — что-то стискивало его задницу. Господи, что же это может быть? Какой-то датчик для пробы дерьма?

— Эй!

Он собирался крикнуть громко и негодующе. Но с кровати донесся лишь тихий шепот тяжело больного человека. Звуки словно потонули в душившей его слизи.

«Мама, Джордж поставил лошадь в стойло?»

Это был бред. Абсурдная мысль словно метеор ворвалась в круг более связных размышлений, снова на секунду превратив его в полного идиота. Он долго не протянет. От этого он почувствовал панику. Глядя на свои руки, превратившиеся в иссохшие плети, он подумал, что потерял больше тридцати фунтов, а он и раньше не много весил. Это… что бы это ни было… убьет его. Вика ужаснула мысль, что он должен умереть, бормоча всякую ерунду, как слабоумный старик.

«Джордж уехал на свидание с Нормой Виллис».

«Вик, поставь лошадь в стойло сам и повесь ей торбу. Будь хорошим мальчиком».

«Это не моя работа».

«Виктор, ты же любишь маму».

«Да. Но это не…»

«Ты должен любить свою маму. У мамы грипп».

«Нет, мама. У тебя туберкулез, и он убьет тебя. В тысяча девятьсот сорок седьмом. А Джордж умрет через шесть дней после того, как попадет в Корею, как раз достаточный срок для одного письма, а потом бах-бах-бах. Джордж…»

«Вик, помоги мне и поставь лошадь в стоило, я последний раз тебе говорю».

— Это у меня грипп, а не у нее, — прошептал он, снова выныривая из бреда. — У меня.

Он смотрел на дверь и думал, что даже для больницы она чертовски странная. У нее были закругленные углы, а по краям шли заклепки, и порог приподнимался сантиметров на пятнадцать, а то и больше, над кафельным полом… Даже такой неважный плотник, как Вик Полфри, мог бы… (Отдай комиксы, Вик, ты уже насмотрелся.) (Мама, он отобрал мои веселые картинки! Отдай! Отда-а-а-ай!) сделать получше. Она (стальная)…

Какая-то мысль как гвоздь вонзилась в его мозги, и он отчаянно пытался сесть, чтобы получше разглядеть дверь. Да, так оно и есть. Совершенно точно. Стальная дверь. Почему он в больнице за стальной дверью? Что случилось? Он и вправду умирает? Не пора ли ему подумать, как он предстанет перед Всевышним? Господи, что же случилось? Он напрасно силился пробиться сквозь серый, обволакивающий туман, до него доносились откуда-то издалека лишь голоса, которые он не мог узнать.

«Так вот, я и говорю… они сказали… к черту эту сраную инфляцию…»

«Лучше отключи колонки, Хэп». (Хэп? Билл Хэпскомб? Кто это? Мне знакомо это имя.)

«Е-моё».

«Они мертвы, без сомнения…»

«Дай руку, и я вытащу тебя отсюда…»

«Отдай комиксы, Вик, ты уже…»

Солнце теперь почти полностью скрылось за линией горизонта, и в палате Вика зажегся свет. При свете он увидел целый ряд лиц, внимательно наблюдающих за ним сквозь двойное стекло. Он закричал, решив поначалу, что это те люди, которые разговаривают в его воображении. Один из них в белой докторской одежде энергично делал знаки кому-то, кто оставался вне поля зрения Вика, который к тому времени уже справился со своим страхом. Он был слишком слаб, чтобы надолго оставаться в его власти. Но внезапный испуг, охвативший Вика, когда в бесшумной вспышке света он увидел сосредоточенные лица этих людей (похожих на привидения в своих белых докторских одеждах), несколько прояснил его сознание, и он понял, где находится. Атланта. Атланта, штат Джорджия. Они приехали и забрали его — его, и Хэпа, и Норма, и жену Норма с детьми. Они забрали Хэнка Кармайкла. Стю Редмана. Бог знает, скольких еще. Вик был тогда напуган и возмущен. Да, у него насморк, и он чихает, но у него же нет холеры или той неведомой заразы, которая сразила беднягу Кампьона и его семью. У него была небольшая температура, и он вспомнил, как споткнулся Норм Брюетт и только с чужой помощью смог подняться в самолет. Жена Норма плакала от страха, и маленький Бобби Брюетт тоже плакал — плакал и кашлял. Это был скрежещущий, крупозный кашель. Самолет находился на небольшой взлетной полосе на окраине Брейнтри, но, чтобы выбраться из Арнетта, им пришлось миновать дорожный пост на 93-м шоссе, и люди там натягивали проволочные заграждения… проволочные заграждения прямо в пустыне…

Над странной дверью вспыхнула красная лампа. Раздался шипящий звук, который затем сменил звук работающего насоса. Когда все смолкло, дверь открылась. В палату вошел человек в огромном белом скафандре с прозрачным экраном для лица. Голова за этим экраном раскачивалась как воздушный шар, помещенный под колпак. На спине у него были кислородные баллоны. Он заговорил каким-то металлическим, отрывистым голосом, лишенным всего человеческого. Этот голос напоминал те фразы типа «Попробуй еще раз, Космический Курсант», которые раздаются в видеоиграх, когда ты сделал последний ход.

Голос пролязгал:

— Как вы себя чувствуете, мистер Полфри?

Но Вик не смог ответить. Он опять погрузился в зеленую пучину бреда. За экраном белого скафандра он увидел лицо матери. Мама была одета во все белое, когда папа привез его и Джорджа в последний раз к ней в санаторий. Ей пришлось поехать туда, чтобы не заразить никого из близких. Туберкулез заразен. От него можно умереть.

Он разговаривал с мамой… сказал, что будет хорошим и поставит лошадь в стойло… пожаловался, что Джордж отнял его комиксы… спросил, как она себя чувствует и скоро ли вернется домой… Человек в белом скафандре сделал ему укол, и он еще глубже погрузился во тьму, а его слова стали неразборчивыми. Человек в белом повернулся к людям за стеклянной стеной и покачал головой.

Подбородком он включил переговорное устройство, вмонтированное в шлем, и произнес:

— Если это не подействует, то к полуночи мы его потеряем.

Для Вика Полфри «магический час» окончился.

— Закатайте рукав, мистер Редман, — попросила хорошенькая темноволосая медсестра. — Это не займет и минуты. — В руках, защищенных перчатками, она держала прибор для измерения кровяного давления. Она мило улыбалась Стю сквозь пластиковую маску, словно их объединяла какая-то пикантная тайна.

— Нет, — ответил он.

Ее улыбка немного потухла.

— Я хочу только измерить давление. Это не займет и минуты.

— Нет.

— Так распорядился врач, — сказала она, переходя на деловой тон. — Пожалуйста.

— Если так распорядился врач, то дайте мне поговорить с ним.

— Я думаю, что сейчас он занят. Если бы вы только…

— Я подожду, — спокойно заявил Стю, даже и не думая расстегивать рукав.

— Это всего лишь моя работа. Вы же не хотите, чтобы у меня из-за вас были неприятности? — Она адресовала ему милую неопределенную улыбку. — Если бы вы только позволили мне…

— Не позволю, — отрезал Стю, — идите и скажите им, пусть пришлют кого-нибудь.

С обеспокоенным видом медсестра подошла к стальной двери и повернула в замке квадратный ключ. Раздался звук работающего насоса, дверь открылась, и она перешагнула через порог, напоследок бросив на него укоризненный взгляд. Стю же смотрел на нее вполне дружелюбно.

Когда дверь закрылась, он встал и торопливо подошел к окну. Перед ним было двойное стекло, к тому же зарешеченное снаружи, но уже совсем стемнело и он ничего не увидел. Стю вернулся обратно и сел. На нем были вылинявшие джинсы, клетчатая рубаха и коричневые залатанные стоптанные башмаки. Он провел рукой по лицу и недовольно поморщился, нащупав щетину. Они даже не разрешают ему побриться, а он быстро зарастает.

Он не возражал против самого обследования, но он был против того, чтобы его держали в страхе и неведении. Он не был болен, во всяком случае, пока, но был очень напуган. Что-то здесь нечисто. И он больше не собирается участвовать в их делах, пока ему не объяснят, что случилось в Арнетте и какое отношение ко всему этому имеет тот парень Кампьон. По крайней мере тогда его страх, может, будет оправдан чем-то серьезным.

По их лицам он понял, что они ожидали подобных вопросов еще раньше. У них масса способов скрывать от больных правду. Четыре года назад его двадцатисемилетняя жена умерла от рака. Он сначала поразил ее матку, а потом с быстротой молнии и весь организм. Стю видел, как ловко уклонялись они от ее вопросов, либо меняя тему разговора, либо давая ей информацию, напичканную специальными терминами. Поэтому поначалу он и не стал ничего спрашивать, замечая, как это тревожит их. Но сейчас настало время спросить. Ему должны хоть что-нибудь ответить. Пусть односложными словами.

Кое-что он сообразил сам. У Кампьона, его жены и ребенка была какая-то скверная болезнь. Начиналась она как грипп или летняя простуда, но дальше тебе становилось все хуже и хуже, пока наконец ты не захлебывался собственными соплями или не сгорал от внутреннего жара. Эта болезнь была невероятно заразной.

Два дня назад, 17-го числа в полдень, они пришли и забрали его. Четверо военных и врач. Вежливые, но решительные. О том, чтобы уклониться, не могло быть и речи: все четверо военных были вооружены. Тогда-то Стюарт Редман и испугался всерьез.

Регулярная доставка людей из Арнетта в аэропорт в Брейнтри была уже хорошо отлажена. Стю везли вместе с Пиком Полфри, Хэпом, семьей Брюетт, Хэнком Кармайклом с женой в сопровождении двух сержантов. Их затолкали в армейский фургон, и за всю дорогу солдаты не проронили ни слова, даже когда Лайла Брюетт забилась в истерике.

Другие фургоны тоже были битком набиты. Стю не мог разглядеть всех людей, но увидел семью Ходжез и Криса Ортегу, бармена из «Головы индейца», брат которого Карлос был водителем «скорой помощи». Он также узнал Паркера Нейсона с женой, работников трейлерного парка, что располагался рядом с домом Стю. Он догадывался, что они выловили всех, кто был на заправке, когда автомобиль Кампьона врезался в колонки, и всех, с кем те с того времени общались.

Выезды из Арнетта были перекрыты двумя болотного цвета армейскими грузовиками. Стю подозревал, что и въезды в город скорее всего тоже заблокированы. Они натягивают колючую проволоку, и, когда город будет полностью загражден, наверное, выставят часовых.

Это было серьезно. До смерти серьезно.

Стю терпеливо сидел на стуле перед больничной койкой, которой он не позволил себе воспользоваться, и ждал, когда сестра приведет ему кого-нибудь, но, похоже, никто не придет. Может быть, утром они все-таки пришлют кого-то наделенного достаточными полномочиями, чтобы сообщить ему необходимые сведения. Он подождет. Терпение всегда было сильной чертой Стю Редмана.

Чтобы чем-нибудь заняться, он начал анализировать состояние людей, ехавших с ним в одном фургоне. Совершенно больным казался только один Норм. Он беспрерывно кашлял, отхаркивая слизь, у него был жар. Остальные выглядели просто в той или иной степени простуженными. Люк Брюетт чихал. Лайла Брюетт и Вик Полфри слегка покашливали. У Хэпа был насморк, и он постоянно вытирал нос. Это очень напоминало случай из школьного детства Стю, когда примерно две трети учеников младших классов поразил какой-то вирус.

Но больше всего его напугало — возможно, это было только совпадение — то, что произошло при въезде на взлетную полосу. Армейский шофер неожиданно три раза громко чихнул. Наверное, просто совпадение. Для аллергиков июнь — самое тяжелое время в Восточном Техасе. A может быть, водитель действительно простудился в отличие от них, подхвативших какое-то неведомое дерьмо. Стю хотелось верить в это. Потому что если эта штука может так быстро перекидываться с одного человека на другого…

Армейский эскорт сопровождал их в самолете. Военные молча сидели рядом, отказываясь отвечать на все вопросы, кроме одного — куда их везут. Они следуют в Атланту. Там им все объяснят подробнее (наглая ложь!). Большего от солдат добиться не удалось.

Хэп, истекающий соплями, сидел в самолете рядом со Стю. Самолет был военный, специального назначения, но выпивка и еда были как в салоне первого класса. Правда, вместо хорошенькой стюардессы их обслуживал хмурый сержант, но, если не обращать на это внимания, в целом все было неплохо. Даже Лайла Брюетт примирилась с парой кузнечиков, забравшихся в нее и щекочущих ей горло.

Хэп приник к Стю, обдавая его запахом шотландского виски.

— Это славные ребята, Стюарт. Им еще далеко до пятидесяти. Ни у одного нет обручального кольца. Деловые парни, младшие чины.

Примерно за полчаса до посадки с Нормом Брюеттом случилось что-то вроде обморока. Лайла начала страшно кричать. Двое парней с каменными лицами завернули его в одеяло и быстро привели в чувство. Но Лайла никак не могла успокоиться и продолжала кричать. В конце концов ее вырвало: наружу изверглись кузнечики и съеденный ею сандвич с цыпленком. Совершенно невозмутимо двое из этих славных ребят убрали за ней.

— Да что же это делается? — кричала она. — Что с моим мужем? Мы что, все умрем? И мои дети тоже умрут? — Люк и Бобби сидели по обе стороны от нее. Она крепко прижимала их головы к своей пышной груди. Мальчуганы были напуганы, смущены и даже обескуражены поднятым ею шумом. — Почему никто мне не отвечает? И это Америка?

— Неужели некому заставить ее заткнуться? — проворчал в хвосте самолета Крис Ортега. — Господи, женщины хуже заезженной пластинки.

Один из военных силой влил в Лайлу стакан молока, и она таки утихомирилась. Всю оставшуюся часть полета она смотрела из иллюминатора на расстилающиеся далеко внизу поля и что-то бормотала. Стю подозревал, что в стакане было не только молоко.

Когда они приземлились, их уже поджидали четыре «кадиллака». Жителей Арнетта поместили в три из них, армейский эскорт сел в четвертый. Стю предполагал, что эти славные ребята без обручальных колец — и, возможно, без близких родственников — тоже находятся сейчас где-то в этом здании.

Над дверью загорелась красная лампочка. Когда компрессор, или насос, или, Бог ведает, какое иное устройство прекратило работать, в палату вошел мужчина в белом скафандре. Доктор Деннинджер. Он был молод. У него были темные волосы, смуглая кожа, резкие черты лица и бледные губы.

— Патти Грир говорит, что у нее с вами много хлопот, — донеслось из динамика на груди у Деннинджера, когда он процокал к Стю. — Она очень расстроена.

— Ну и напрасно, — спокойно сказал Стю.

Трудно было сохранять внешнее спокойствие, но он чувствовал, что очень важно скрыть свой страх от этого человека. Деннинджер своим видом и поведением производил впечатление человека, который измывается над своими подчиненными и притесняет их, а начальству готов, как пес, задницу лизать. Такого типа всегда можно задвинуть, если он считает, что ты — хозяин положения. Но стоит ему почуять в тебе страх, как он преподнесет тебе знакомое угощение, покрытое сверху ледяной глазурью в виде фразы «К сожалению, большего я вам сказать не могу», за которой будет скрываться глубокое презрение к этим болванам гражданским, себе во вред желающим знать больше, чем им положено.

— Я хочу получить ряд ответов, — сказал Стю.

— Мне жаль, но…

— Если вы хотите, чтобы мы сотрудничали, ответьте на мои вопросы.

— Со временем вы…

— Я могу осложнить вам жизнь.

— Мы знаем это, — раздраженно произнес Деннинджер. — Это просто не в моей власти рассказывать вам что-либо, мистер Редман, я и сам мало что знаю.

— Вы ведь исследовали мою кровь? Все эти иголки…

— Да, вы правы, — осторожно ответил Деннинджер.

— Зачем?

— Еще раз повторяю, мистер Редман, я не могу сказать вам того, чего я не знаю. — В его голосе опять послышалось раздражение, и Стю был склонен верить ему: в данном случае Деннинджер — лишь квалифицированный исполнитель чужих приказов, и ему это не очень-то нравится.

— В нашем городе ввели карантин.

— Об этом мне тоже ничего не известно. — Деннинджер отвел глаза в сторону, и Стю понял, что на этот раз он лжет.

— Почему об этом до сих пор ничего не передали? Стю указал на привинченный к стене телевизор.

— Я что-то не пойму вас.

— Когда блокируют дороги и возводят вокруг города проволочные заграждения, это из разряда новостей.

— Мистер Редман, если бы вы только позволили Патти измерить вам давление…

— Нет. Если вам от меня что-то нужно, вам лучше прислать сюда двух здоровых парней. Но скольких бы вы ни прислали, я попытаюсь проделать не одну дырку в ваших защитных комбинезонах. Они выглядят не очень прочными не так ли?

Он сделал обманное движение в сторону Деннинджер тот отскочил, едва не упав. Из его динамика вырвался страшный пронзительный крик, а люди за двойным стекло пришли в волнение.

— Подозреваю, вы можете что-нибудь подмешать мне в пищу, чтобы я отключился, но это скажется на результата анализов, верно?

— Мистер Редман, вы поступаете неблагоразумно. — Деннинджер старался держаться на безопасном расстоянии. — Вы мажете нанести серьезный ущерб своей стране, отказываясь сотрудничать с нами. Вы понимаете меня?

— Нет, — сказал Стю. — В данный момент мне кажется, что это мне моя страна наносит серьезный ущерб. Меня заперли в больничной палате в Джорджии с блеющим засранным доктором, который не может отличить дерьмо от шоколада. Уноси отсюда свою задницу, пришли кого-нибудь другого поговорить со мной или отправь сюда бравых ребят, которые силой добились бы того, что вам нужно. Но учтите, я буду сопротивляться.

После ухода Деннинджера он продолжал неподвижно сидеть на стуле. Медсестра не возвращалась. Не появились и двое крепких санитаров, чтобы силой измерить ему давление. Теперь Стю понял, что даже от такого пустяка, как измерение давления, становится мало проку, если его нужно делать принудительно. На время его предоставили самому себе.

Он поднялся, включил телевизор и невидящим, тупым взглядом уставился на экран. Страх вырос в нем до невероятных размеров. Два дня подряд он ждал, что вот-вот и он начнет чихать, кашлять, отхаркивать и сплевывать темную слизь в унитаз. Он волновался и за других людей, за тех, кого знал всю жизнь. Его мучил вопрос, чувствует ли себя кто-нибудь из них так же плохо, как тогда Кампьон.

Он вспоминал мертвых женщину и ребенка в старом «шевроле». В его видениях у женщины было лицо Лайлы Брюетт, а у девочки — лицо крошки Черил Ходжез.

Телевизор тарахтел без умолку. Сердце Стю медленно билось в груди. Он различал едва уловимый звук работающего воздухоочистителя. Он сохранял внешне бесстрастное выражение лица, хотя чувствовал, как внутри него беспрерывно ворочается и извивается страх. Порой он был огромным и паническим, сокрушающим, как слон, все на своем пути, порой — маленьким, вгрызающимся в сердце и терзающим его своими острыми, как у крысы, зубами. Но, каков бы он ни был, он не оставлял Стю ни на минуту.

Только через сорок часов к нему прислали человека для переговоров.

Глава 8

18 июня, через пять часов после разговора со своим двоюродным братом Биллом Хэпскомбом, Джо Боб Брентвуд задержал нарушителя на техасской автостраде 40, что двадцати пяти милях восточнее Арнетта. Им оказался Гарри Трент, страховой агент из Брейнтри. Он делал шестьдесят пять миль в час на отрезке, где допускалось только пятьдесят. Джо Боб выписал ему штраф за превышение скорости. Трент покорно принял квитанцию, а потом развеселил Джо Боба своим предложением застраховать его дом и жизнь. Джо Боб чувствовал себя прекрасно и о смерти вовсе не думал. Но он уже был болен. На заправочной у Билла Хэпскомба он получил не только горючее и, в свою очередь, наградил Гарри Трента не только повесткой в суд.

Гарри, общительный молодой человек, преданный своей работе, заразил за два дня больше сорока человек. А скольких еще заразили те сорок, нельзя ответить — с таким же успехом можно спросить, сколько танцующих ангелов уместятся на кончике иглы. Даже по самым скромным подсчетам, исходя из соотношения пять потенциальных жертв на одного инфицированного вирусом, получается двести зараженных. Используя те же пропорции, можно подсчитать, что эти две сотни заразят еще тысячу человек, тысяча — пять тысяч, а пять тысяч — двадцать пять.

В Калифорнийской пустыне на деньги налогоплательщиков кто-то наконец изобрел почту по цепочке, которая действительно работала. Это была самая настоящая смертоносная почта по цепочке.

19 июня, в тот день, когда Ларри Андервуд вернулся домой в Нью-Йорк и когда Фрэнни Голдсмит сообщила своему отцу о предстоящем появлении Маленького Незнакомца, Гарри Трент остановился, чтобы позавтракать в забегаловке Бейба в Восточном Техасе. Он съел чизбургер, а на десерт кусок потрясающего земляничного пирога. У него была легкая простуда, а может быть, аллергия: он не переставая чихал и сплевывал мокроту. За время пребывания там он заразил самого Бейба, а также мойщика посуды, двух фермеров, сидевших за столиком в углу, человека, который привез хлеб, и другого человека, который зашел сменить записи в музыкальном автомате. Милой девушке, которая обслуживала его столик, он дал на чай доллар, пропитанный смертью.

Он уже покидал кафе, когда подъехал крытый автофургон, до отказа набитый детьми и багажом. У машины были нью-йоркские номера, а у водителя, который, опустив стекло, спросил у Гарри, как выехать на федеральное шоссе нью-йоркский выговор. Гати обстоятельно объяснил парню из Нью-Йорка, как добраться до 21-й автострады, а также, сам того не подозревая, выдал ему и всей его семье ордера на смерть.

Водителем из Нью-Йорка оказался Эдвард М. Норрис, лейтенант полиции, следователь 87-го полицейского округа. Это был его первый полноценный отпуск за последние пять лет. Они с семьей чудесно провели время. Дети пребывали на седьмом небе после посещения Диснейленда в Орландо. И не подозревая, что второго июля он и вся его семья будут мертвы, Норрис собирался сказать этому вонючему сукину сыну Стиву Карелле, что можно вполне прекрасно провести время, путешествуя на машине с женой и детьми. «Стив, — скажет он, — пусть ты и отличный детектив, но мужик, который не способен навести порядок в собственной семье, не заслуживает даже того, чтобы трахаться с дыркой в сугробе».

Семья Норриса перекусила у Бейба и затем, следуя указаниям Гарри Трента, двинулась в сторону 21-го шоссе. Эд и его жена Триш были в восторге от южного гостеприимства, лица их троих ребятишек, сгрудившихся на заднем сиденье, тоже сияли от счастья. Только Богу известно, думал Эд, что вытворяла бы на их месте эта пара выродков — Кареллы.

На ночь они остановились в мотеле Юстаса, штат Оклахома. Эд и Триш заразили портье. Дети — Марша, Стенли и Гектор — заразили детей, с которыми играли на спортивной площадке неподалеку от мотеля, детей, следовавших в Западный Техас, Алабаму, Арканзас и Теннесси. Триш заразила двух женщин, стиравших белье в автоматической прачечной в двух кварталах от мотеля. Эд, отправившийся на поиски льда, заразил встретившегося ему в холле парня. Участников смертоносного представления становилось все больше.

Триш разбудила Эда рано утром и сообщила, что Гек, их малыш, заболел. У него был ужасный скрежещущий кашель и жар. Триш решила, что это круп. Эд Норрис тяжело вздохнул и посоветовал дать Геку аспирин. И что бы этому чертову крупу не начаться через четыре-пять дней! Они уже были бы дома, и у него, Эда, сохранились бы потрясающие воспоминания об отпуске (невзирая на вынашиваемые им злорадные насмешки в адрес Стива). Из-за соседней двери слышалось надсадное, как у загнанной собаки, доханье бедного ребенка.

Триш ожидала, что к утру внешние признаки болезни ослабеют: круп — вялотекущее заболевание; но даже к полудню она не заметила никакого улучшения. Аспирин не снял жар, бедный Гек был только оглушен таблетками. Его гулкий кашель не нравился Триш, еще больше ее пугало его натужное, булькающее дыхание. Похожие симптомы начали проявляться у Марши, да и сама Триш чувствовала противное щекотание в горле, заставлявшее ее кашлять, хотя пока это было всего лишь легкое покашливание, которое она приглушала носовым платком.

— Мы должны показать Гека врачу, — наконец решила она.

Эд отправился на стоянку, чтобы взять карту, оставшуюся в фургоне. Они находились в Хаммер-Кроссинге, штат Канзас.

— Не знаю, — сказал Эд. — Может быть, нам удастся найти доктора, который по крайней мере посоветует, что Делать. — Он вздохнул и нервно провел рукой по волосам. — Хаммер-Кроссинг, Канзас! Боже, надо же было ему заболеть именно в этом чертовом месте, да так сильно, что без врача не обойтись.

Марша, которая разглядывала карту через отцовское плечо, сообщила:

— Здесь написано, что Джесс Джеймс обворовал местный банк, папа. Дважды.

— Хрен с ним, с Джессом Джеймсом! — выругался Эд.

— Эд! — воскликнула Триш.

— Прости, — пробормотал он, не чувствуя ни малейшего раскаяния. Ему было не до того.

После шести звонков, во время которых Эду Норрису приходилось изо всех сил сдерживать себя, наконец в Поллистоне он нашел доктора, который согласен был осмотреть Гектора, если они смогут привезти его к трем. Поллистон был в стороне от их маршрута, в двадцати милях западнее Хаммер-Кроссинга, но сейчас важнее всего было здоровье Гектора. Эд очень волновался за него. Он никогда не видел своего малыша таким слабым.

В два часа дня они уже сидели в приемной доктора Брейдена Суини. К тому времени Эд тоже стал чихать. Приемная была битком набита. К врачу они попали лишь около четырех часов. Триш никак не могла вывести Гектора из полубессознательного состояния и ощущала, что у нее самой начинается жар. Один только Стен Норрис, девяти лет, до сих пор чувствовал себя хорошо, и ему не сиделось на месте.

Во время ожидания в приемной доктора Суини Норрисы заразили болезнью, которая вскоре будет известна во всех уголках вымирающей страны, как Капитан Скороход, двадцать пять человек, включая почтенную даму, которая зашла только оплатить свой счет, прежде чем отправиться в бридж-клуб и передать всем его членам смертоносную бациллу.

Этой почтенной дамой была миссис Роберт Брадфорд, Сара Брадфорд — для партнеров по клубу, Пышка — для, мужа и ближайших друзей. Сара прекрасно играла в тот вечер. Может, потому, что была в паре со своей лучшей подругой Анджелой Дюпрей. Казалось, что установившаяся между ними телепатическая связь доставляла обеим истинное наслаждение. Они с блеском выиграли все три роббера и в последнем смогли провести большой шлем. И только легкая простуда была единственным, что портило удовольствие Сары, которая даже не подозревала, что недомогание очень скоро перерастет в сокрушительную болезнь.

В десять часов, после окончания партии, Сара и Анджела отправились в коктейль-бар, чтобы спокойно посидеть вдвоем. Анджела не спешила домой. Сегодня была очередь Дэвида собирать приятелей у себя дома для традиционной еженедельной игры в покер. Она просто не уснет из-за этого шума… если только не примет немного собственноручно прописанного снотворного, а именно: две порции джина с тоником.

Сара заказала себе «Пост номер 8», и обе женщины принялись во всех подробностях разбирать прошедшую игру в бридж. За то время, что они провели в баре Поллистона, они заразили всех посетителей, в том числе двух молодых людей, которые пили пиво рядом с ними. Как когда-то Ларри Андервуд и его друг Руди Шварц, они направлялись в Калифорнию в поисках счастья. Один их общий приятель обещал им работу в съемочной группе. На следующее утро они продолжили свой путь на запад, сея вокруг семена смерти.

Почта по цепочке не срабатывает. Это всем известно. Вам сулят миллион долларов или около того, если вы отправите один-единственный доллар на имя первого по списку адресата, поставив собственную фамилию в конец списка и переслав текст этого письма еще пяти друзьям. На самом деле вы никогда не получите обещанных денег. Но другая почта по цепочке — почта Капитана Скорохода — работала без перебоев. Пирамида действительно воздвигалась, но только не от основания к вершине, а наоборот, от вершины — к основанию, и вершиной ее был не кто иной, как инфицированный служащий системы военной безопасности Чарльз Кампьон. Семена упали на плодородную почву. Правда, вместо почтальона, приносящего участникам игры пачки писем, в каждом из которых лежало по долларовой купюре, работал Капитан Скороход, умножавший число спален с одним или двумя трупами в каждой, а также количество рвов, могил и в конце концов тел, сбрасываемых со всех берегов прямо в океан, или в каменоломни, или в подвалы недостроенных домов. И неумолимо приближалось время, когда покойники будут гнить неубранными там, где упали.

Сара Брадфорд и Анджела Дюпрей подошли к своим припаркованным машинам (заразив еще четырех-пятерых человек, встретившихся им на улице), чмокнули друг друга и отправились каждая своим путем. Дома Анджела заразила своего мужа, его пятерых партнеров по покеру и свою дочь Саманту. Родителям было невдомек, что их дочь до смерти боялась, не подцепила ли она у своего дружка триппер. Страх ее был ненапрасен: так оно и было. Но не эта зараза должна была ее беспокоить. По сравнению с тем, чем ее наградила собственная мать, даже самая серьезная форма триппера была не опаснее легкой экземы бровей.

На следующий день Саманта заразит всех в плавательном бассейне Христианской молодежной женской ассоциации Поллистона.

И так далее.

Глава 9

Они напали на него в сумерках, когда он шел по обочине федерального шоссе 27, которое милю назад, там, где оно пересекало город, называлось Главной улицей. Он собирался пройти еще одну-две мили и свернуть на запад, на шоссе 63, которое привело бы его к заставе, откуда начнется его долгое путешествие на север. Возможно, из-за двух порций пива его чувства были притуплены, но он сразу понял, что беды не миновать. Не успел он выйти на шоссе, вспоминая четверых или пятерых местных верзил, сидевших в дальнем углу бара, как они покинули свое укрытие и бросились за ним.

Ник дрался изо всех сил. Одного он сумел сбить с ног, другому в кровь разбил нос, а судя по звуку, вообще сломал. Пару раз в удачные моменты ему даже казалось, что он сможет победить. То, что он дрался совершенно беззвучно, немного беспокоило их. Но дрались они без особого старания, так как, вероятно, раньше легко одерживали верх и, конечно, не ожидали серьезного отпора от такого тщедушного сопляка с рюкзаком.

Потом один из них заехал ему по подбородку, разодрав нижнюю губу чем-то вроде университетского перстня. Ник ощутил во рту теплый вкус крови. Он пошатнулся, и в этот момент кто-то заломил ему руки. Он отчаянно сопротивлялся и смог высвободить одну руку как раз в ту минуту, когда ему в лицо, как сорвавшаяся с небес луна, понесся чей-то мощным кулак. И прежде чем кулак врезался в его правый глаз, Ник снова заметил тот же перстень, тускло мерцавший в свете звезд. У него буквально искры из глаз посыпались, и он почувствовал, что теряет сознание, уплывая в неведомые дали.

Испугавшись, Ник стал драться еще ожесточеннее. Парень с перстнем опять вырос перед ним, и Ник, боясь второго удара, дал ему под дых. У Перстня перехватило дыхание, он согнулся пополам, дохая, как простуженный пес.

Остальные плотно обступили их. Для Ника все они превратились в тени, эти здоровенные парни — добрые малые, как они себя называли, — в серых рубашках с закатанными рукавами, обнажающими большие загорелые бицепсы, в закрытых ботинках, с жирными волосами, спутанными прядями свисающими со лба. В тусклом сумеречном свете гаснущего дня эта картина походила на зловещий сон. Кровь заливала Нику глаза. Рюкзак с него сорвали. На него посыпался град ударов. Он превратился в бескостную марионетку, которую дергают за веревочки. Сознание еще полностью не покинуло Ника. Но в воздухе, кроме их прерывистого дыхания, когда они молотили по нему своими кулачищами, да тоненького щебета козодоя в сосняке поблизости, никаких звуков не раздавалось. Тип с перстнем с трудом поднялся на ноги.

— Держите его, — приказал он. — Держите его за волосы.

Ника схватили за руки, а кто-то вцепился в его жесткую черную шевелюру.

— Почему он не орет? — обеспокоенно спросил один из них. — Почему он не орет, Рей?

— Я же предупреждал: не называть имен, — сказал Перстень. — Меня не колышет, почему он не орет. Я ему сейчас устрою. Этот сосунок ударил меня. Драчливое вонючее дерьмо — вот он кто.

Кулак полетел Нику в лицо. Но он успел увернуться, и перстень рассек ему щеку.

— Держите его, говорю я вам, — разозлился Рей. — С кем я связался? С компанией шлюх?

Кулак опять понесся на Ника, превратив его нос в раздавленный, сочащийся кровью помидор. В горле клокотало. Тоненький лучик угасающего сознания едва теплился в нем. Открытым ртом он глотал прохладный ночной воздух. Козодой снова завел свою нежную одинокую песню. Но, как и раньше, Ник не услышал ничего.

— Да держите же его, черт побери! — завопил Рей.

На этот раз кулак врезался в зубы. От удара перстнем два передних вылетели. Боль была невыносимой. А Ник даже не мог крикнуть. Ноги у него подкосились, и он обмяк как мешок в руках державших его парней.

— Рей, хватит уже! Ты что, хочешь убить его?

— Держите его. Сосунок ударил меня. Я покажу ему.

В этот момент фары приближающейся машины осветили дорогу, вдоль которой тянулся подлесок, перемежаясь могучими старыми соснами.

— О Господи!

— Бросай его, бросай!

Это был голос Рея, но самого Рея перед ним не было. Ник смутно благодарил судьбу за это, но в основном та малая толика сознания, которая еще оставалась у него, была поглощена адской болью во рту. Он чувствовал на языке осколки зубов.

Чьи-то руки волоком тащили его на середину дороги. Фары осветили Ника, как лучи прожекторов актера на сцене. Раздался визг тормозов. Ник, опираясь на руки, попытался подняться, но ноги его не слушались. Его швырнули под колеса смерти. Когда тишину разорвал скрежет тормозов, он скорчившись лежал на асфальте, застыв в ожидании удара надвигающейся машины. По крайней мере это положит конец боли во рту.

Брызнувшая из-под колес галька рассадила ему щеку. Он смотрел на колесо, остановившееся меньше чем в футе от его лица. Он увидел маленький белый камешек, застрявший между ребристыми извивами покрышки, похожий на монету, зажатую между костяшками пальцев.

«Кусочек кварца», — только и успело промелькнуть в его сознании, и он отключился.

Когда Ник очнулся, он обнаружил, что лежит на койке, довольно жесткой, но за прошедшие три года он видел и похуже. Ему с трудом удалось открыть глаза, словно их заклеили, а правый глаз, тот, на который обрушилась сорвавшаяся с небес луна, наполовину заплыл. Над собой он увидел потрескавшийся серый цементный потолок. По нему извивались трубы, обернутые изоляционным материалом. По одной из них деловито бежал огромный жук. Поле зрения Ника пересекала цепь. Он слегка приподнял голову, тут же пронзенную острой болью, и увидел другую цепь, которой наружная ножка койки крепилась к стене.

Он повернул голову налево, вызвав еще один приступ боли, но на этот раз не такой убийственный, и увидел шероховатую бетонную стену, сплошь покрытую трещинами и испещренную разнообразными надписями. Некоторые были свежими, другие давнишними, но почти все безграмотными. ЗДЕСЬ ВОДЯТСЯ КЛОПЫ. ЛЬЮИС ДРАГУНСКИ, 1987. МНЕ НРАВИТСЯ ЧУВСТВОВАТЬ ЕГО В СВОЕЙ ЗАДНИЦЕ. БЕЛАЯ ГОРЯЧКА — ЭТО ЗАБАВНО. ДЖОРДЖ РАМПЛИНГ — ГРЯЗНЫЙ ОНАНИСТ. Я ВСЕ ЕЩЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЮЗАННА. ДЕРЬМОВОЕ ЗДЕСЬ МЕСТО, ДЖЕРРИ. КЛАЙД Д. ФРЕД, 1981. На стене были нарисованы громадные болтающиеся члены, гигантские груди, грубо намалеваны женские органы. Теперь Ник понял, где находится. Он был в тюремной камере.

Он осторожно приподнялся на локтях, свесил ноги, обутые в матерчатые тапочки, через край койки и лишь затем смог сесть. Дикая боль снова пронзила голову, а позвоночник подозрительно хрустнул. От страха у него свело желудок и к горлу подступила мучительная тошнота, та особая, пугающая, изматывающая тошнота, которая заставляет человека кричать, моля Бога о пощаде.

Но Ник не закричал — он не мог сделать этого, — а опустился на колени, сжав голову руками, и замер, ожидая, когда пройдет боль. Через некоторое время она отпустила его. Он почувствовал, что на ссадину на щеке наложен бактерицидный пластырь, и, несколько раз сморщив лицо в этом месте, решил, что какой-то эскулап, кроме того, сделал тут пару стежков на всякий случай.

Ник огляделся вокруг. Он находился в маленькой камере, имеющей форму коробки из-под крекеров «Солтин», поставленной на попа. Одни край койки почти упирался в решетчатую дверь, а у ее изголовья находился унитаз без крышки и сиденья. Сзади себя высоко над головой Ник увидел — для этого ему пришлось очень-очень осторожно вытянуть негнущуюся шею — крохотное зарешеченное окошко.

Просидев на краю койки достаточно долго и убедившись, что его время подыхать еще не пришло, Ник спустил до колен серые бесформенные штаны, в которые его здесь обрядили, взгромоздился на унитаз и мочился чуть ли не час. Наконец он поднялся, опираясь, как старик, о край койки. Он заглянул в унитаз, предчувствуя, что увидит там кровь, но моча была светлой. Он слил воду.

Медленно доковыляв до решетчатой двери, Ник выглянул в небольшой коридор. Слева находился вытрезвитель, на одной из пяти коек которого, безжизненно свесив руки на пол, развалился какой-то старик. Справа коридор заканчивался дверью, в данный момент приоткрытой. С потолка в центре коридора спускалась лампа, отбрасывавшая зеленый свет, типа тех, какие он видел в плавательных бассейнах.

Из приоткрытой двери в правом конце коридора поползла чья-то тень, а затем показался крупный мужчина в шортах цвета хаки. На нем была портупея с внушительным револьвером. Большими пальцами рук он зацепился за карманы шорт и почти минуту безмолвно разглядывал Ника, потом сказал:

— Когда я был мальчишкой, мы выследили в горах пуму и застрелили ее, а после тащили ее до города миль двадцать по грязной каменистой дороге. И то, что осталось от бедной твари, было самым жалким зрелищем, которое мне когда-либо доводилось видеть. Ты, паренек, второй случай подобного рода в моей жизни.

Ник подумал, что это похоже на хорошо подготовленную, заученную речь, специально припасенную для заезжих и бродяг, которые время от времени попадают в эти коробочки из-под крекеров.

— Как тебя зовут?

Ник приложил палец к своим распухшим, разодранным губам и покачал головой. Потом прикрыл рот ладонью, а затем рассек воздух по диагонали коротким взмахом руки и снова отрицательно замотал головой.

— Что! Не можешь говорить? Что это еще за хрен собачий? — Произнесено это было вполне дружелюбно, но Ник не умел различать Оттенки и интонации. Он изобразил, будто берет в воздухе воображаемую ручку и пишет ею.

— Тебе нужен карандаш?

Ник утвердительно кивнул.

— Если ты немой, то почему у тебя нет ни одной специальной карточки?

Ник пожал плечами. Он вывернул наружу пустые карманы. Потом сжал кулаки и начал молотить ими воздух, тем самым невольно спровоцировав новый приступ головной боли и тошноты. Он легонько стал постукивать кулаками по вискам, закатив глаза и привалившись к прутьям решетки. Потом показал на пустые карманы.

— Тебя ограбили?

Ник утвердительно кивнул.

Человек в хаки отправился в свой кабинет. Через минуту он вернулся с тупым карандашом и блокнотом. Все это он просунул через прутья решетки. Вверху каждого листка блокнота было написано: ДЛЯ ЗАМЕТОК и Канцелярия шерифа Джона Бейкера.

Ник повернул блокнот к себе, ткнул карандашом в имя и вопросительно поднял брови.

— Да, это я. А кто ты?

Ник Андрос, — написал он и протянул руку через прутья.

Бейкер покачал головой:

— Я не собираюсь пожимать тебе руку. Ты еще и глухой?

Ник утвердительно кивнул.

— Что случилось с тобой вчера вечером? Док Соумз с женой чуть не переехали тебя, как бревно, паренек.

Избит и ограблен. Где-то за милю от закусочной Зака на Главной улице.

— Такому младенцу, как ты, не место в подобном кабаке.

Ник протестующе замотал головой и написал: Мне двадцать два. Разве я не могу выпить пару порций пива, не рискуя быть избитым и ограбленным за это?

Вопрос Ника вызвал у Бейкера мрачную усмешку.

— Ты явно не знаешь Шойо. Что ты здесь делаешь, малыш?

Ник оторвал первую страницу блокнота, скомкал ее и бросил на пол. Но прежде чем он начал писать ответ, рука шерифа метнулась сквозь прутья решетки к плечу Ника, сжав его стальными тисками. Голова Ника резко дернулась.

— Моя жена убирает эти камеры, — сказал Бейкер. — И нечего здесь сорить. Поди выброси это в парашу.

Ник нагнулся, морщась от боли в спине, и, подобрав бумажный шарик с пола, пошел и выбросил его в унитаз а затем вопросительно посмотрел на шерифа. Бейкер одобрительно кивнул.

Ник возвратился к двери. На этот раз он писал дольше. Карандаш буквально летал по листку. Бейкер подумал, что научить глухонемого ребенка читать и писать, видимо, ног вероятно трудно, а этому Нику Андросу, должно быть, достались крепкие мозги, коли он одолел грамоту. Здесь, в Шойо, штат Арканзас, многие парни так и не смогли толком освоить ее, зато немало их прекрасно освоилось у Зака. Но, размышлял он, кто бы ожидал такое от малыша, мимоходом оказавшегося в их городке.

Ник сквозь прутья протянул ему блокнот.

Я путешествую, но я не бродяга. Сегодня целый день проработал на человека по имени Рич Эллертон, что живет в шести милях к западу отсюда. Я вычистил его хлев и натаскал сена на сеновал. На прошлой неделе я ставил забор в Уоттсе, штат Оклахома. Люди, которые меня избили, забрали весь мой недельный заработок.

— Ты уверен, что работал у Рича Эллертона? Я ведь могу проверить это. — Бейкер вырвал исписанный листок, сложил его и спрятал в нагрудный карман.

Ник согласно кивнул.

— Ты видел его собаку?

Ник снова кивнул.

— Какой она породы?

Ник потянулся за блокнотом и написал: Большой доберман. Но хороший. Не злой.

Бейкер кивнул, повернулся и отправился в свой кабинет. Ник с опаской смотрел ему вслед, оставаясь стоять у решетки. Минуту спустя Бейкер вернулся с большой связкой ключей, отпер камеру и отодвинул решетку.

— Пошли в кабинет, — сказал шериф. — Завтракать будешь?

Ник покачал головой, затем показал жестами, будто он наливает и пьет.

— У меня есть кофе. Будешь? Тебе со сливками и сахаром?

Ник отрицательно покачал головой.

— Пьешь его как настоящий мужчина, да? — засмеялся Бейкер. — Пошли.

По пути к кабинету шериф Бейкер продолжал говорить, но Ник, который шел за ним, ничего не разобрал, потому что не видел его губ.

— Я не против компании. У меня бессонница. Ночью я сплю не больше трех-четырех часов. Жена хочет, чтобы я показался какому-то башковитому доктору в Пайн-Блаффе. Если так будет продолжаться, мне придется решиться на это. Посуди сам, вот сейчас пять утра, еще даже не рассвело, а я уже на ногах, сижу, ем яйца и жирное жаркое по-домашнему из придорожной закусочной для водителей фузовиков.

Произнося последние слова, шериф обернулся, и Ник успел уловить: «…придорожной закусочной для водителей грузовиков». В знак непонимания он поднял брови и пожал плечами.

— Не имеет значения, — сказал Бейкер. — Во всяком случае, для такого молодого парнишки, как ты.

В кабинете Бейкер налил Нику из огромного термоса чашку черного кофе. Прямо на журнале регистрации стояла тарелка с недоеденным завтраком, которую шериф придвинул к себе. Ник сделал глоток. Кофе обжег ему рот, но был вкусным.

Ник тронул Бейкера за плечо и, когда тот обернулся, показал на кофе, потом потер свой живот и одобрительно моргнул.

Бейкер улыбнулся:

— Жестами ты сказал лучше, чем другой словами. Это моя жена Джейн его приготовила. — Он засунул в рот половину сваренного вкрутую яйца и, жуя, показал на Ника вилкой. — У тебя здорово получается, прямо как у исполнителей пантомимы. Держу пари, тебя хорошо понимают окружающие.

Ник слегка помахал ладонью из стороны в сторону, что означало: фифти-фифти, половина на половину.

— Я не собираюсь задерживать тебя, — сказал шериф, подбирая жир кусочком поджаренного хлеба. — Но вот что я тебе скажу. Если ты останешься здесь, то, возможно, нам удастся найти тех парней, что сотворили такое с тобой. Ты готов?

Ник кивнул и написал: Вы думаете, я смогу получить назад свой недельный заработок?

— Ни единого шанса, — уныло отозвался Бейкер. — Я всего лишь провинциальный шериф, парень. Для этого дела тебе больше подошел бы Орал Робертс.

Ник кивнул и пожал плечами. Скрестив ладони, он изобразил улетающую прочь птичку.

— Да, что-то вроде этого. Кстати, сколько их было?

Ник показал четыре пальца, пожал плечами и поднял пятый.

— Как ты думаешь, ты смог бы опознать кого-нибудь, из них?

Ник показал один палец и написал: Здоровый блондин Примерно как вы, разве что немного потяжелее. Серая рубашка и брюки. Он носит большой перстень с красным камнем на среднем пальце правой руки. Им-то он и порезал меня.

По мере того как Бейкер читал написанное, выражение его лица менялось. Сосредоточенность уступила место гневу. Решив, что гнев направлен на него, Ник снова испугался.

— О Боже, — выдохнул Бейкер. — Примет столько, что ошибки быть не может. Ты уверен?

Ник неохотно кивнул.

— Ты еще что-нибудь заметил?

Ник подумал, потом написал: Маленький шрам. На лбу.

Бейкер взглянул на запись.

— Это Рей Буд, — сказал он. — Мой шурин. Спасибо тебе, малыш. Пять утра, а день уже испорчен.

Ник широко открыл глаза и сделал осторожный сочувственный жест.

— Да ладно. Ничего, — пробормотал шериф Бейкер, обращаясь скорее к самому себе, чем к Нику. — Он гнусный тип. И Дженни это знает. Когда они были маленькими, он часто ее колотил. Но они все же брат и сестра, и я думаю, что мне придется на неделю забыть о своей любимой.

Ник в смущении уставился в пол. Бейкер потряс его за плечо, чтобы тот следил за его губами.

— Возможно, из этого ничего не выйдет, — сказал он. — Рей и его вонючие дружки будут выкручиваться и выгораживать друг друга. Твое слово против их показаний. Ты задел кого-нибудь?

Я двинул под дых Рею, — написал Ник. — Другому — по носу. Может быть, даже сломал его.

— Рей водит дружбу с Винсом Хоуганом, Биллом Уорнером и Майком Чилдрессом, — рассуждал Бейкер. — Я постараюсь застать Винса одного и расколоть его. У него хребет как у дохлой медузы. А если я раскручу его, то смогу добраться до Майка и Билли. Рей получил этот перстень в Студенческом союзе Лос-Анджелесского университета. Его отчислили со второго курса. — Бейкер помолчал, барабаня пальцами по краю тарелки. — Мы дадим этому делу ход, малыш, если ты захочешь. Но я заранее предупреждаю тебя: мы можем упустить их. Они злобны и трусливы, как собаки, но они местные, а ты всего лишь глухонемой бродяга. И если они выкрутятся, то отомстят тебе.

Ник задумался. В памяти ожили события прошлой ночи, когда его толкали от одного к другому, как окровавленное пугало, и губы Рея выплевывали слова: «Я покажу ему. Сосунок ударил меня». Еще он вспоминал свой старенький рюкзак, неизменно сопровождавший его в последние два года скитаний, который безжалостно сорвали у него со спины.

В блокноте Ник написал и подчеркнул два слова: Давайте попробуем.

Бейкер со вздохом кивнул:

— Договорились. Винс Хоуган работает на лесопилке… хотя это явное преувеличение. На самом деле большую часть времени он там валяет дурака. Мы поедем туда в девять, если с тобой все будет в порядке. Может, нам удастся запугать его так, что он расколется.

Ник кивнул.

— Как твой рот? Док Соумз оставил тебе какие-то таблетки. Он сказал, что у тебя могут быть дикие боли.

Ник печально кивнул.

— Сейчас достану. Это… — Бейкер замолчал на полуслове, и в своем бесшумно двигающемся мире Ник увидел, как шериф несколько раз чихнул в носовой платок. — Вот еще и это привязалось, — продолжал Бейкер, но на этот раз он отвернулся от Ника, и тот уловил лишь первые слова. — Похоже, я подхватил серьезную простуду. Бог ты мой, ну разве жизнь не восхитительна?! Добро пожаловать в Арканзас, паренек.

Он достал таблетки и со стаканом воды протянул их Нику. Потом он осторожно пощупал свою нижнюю челюсть. Там была ощутимая болезненная припухлость. Воспаленные гланды, кашель, чихание, температура. Да, день обещал быть на редкость замечательным.

Глава 10

Ларри проснулся утром в состоянии легкого похмелья, со специфическим привкусом во рту, словно маленький дракончик справил там свою нужду, и ощущением, что он находится там, где ему не следует быть.

Кровать была односпальной, но на ней лежали две подушки. Ларри почувствовал запах жареного бекона. Он сел, посмотрел в окно, за которым начинался еще один серый нью-йоркский день, и первым делом подумал, что за минувшую, ночь с Беркли произошли какие-то ужасные перемены: он стал, грязным, закопченным и как-то разом постарел. Постепенно в памяти ожили события прошлого вечера, и Ларри поймал себя на том, что уже смотрит не на Беркли, а на Фордэм. Он находился в квартире на втором этаже в доме по Тремон-авеню, недалеко от Конкорса, и его мать наверняка ломает голову, где же он провел ночь. Звонил ли он ей, сказал ли ей какие-нибудь, пусть самые робкие слова в свое оправдание?

Ларри спустил ноги с кровати и подобрал смятую пачку «Винстона» с единственной случайно оставшейся сигаретой. Он щелкнул зеленой пластиковой биковской зажигалкой и закурил. Сигарета отдавала конским навозом. Из кухни непрерывно, как из радиоприемника, доносилось шипение жарящегося бекона.

Девушку звали Мария, она сказала, что работает… кем? Специалистом по оральной гигиене, что ли? Ларри не знал, насколько она сведуща в гигиене, но по оральной части она была, бесспорно, на высоте. Ларри смутно припоминал, как его заживо заглатывали. Кросби, Стиллз и Нэш на плохоньком проигрывателе в гостиной пели: «Сколько воды течет под мостом, столько же времени мы теряем понапрасну». Если ему не изменяла память, Мария уж точно времени, даром не теряла. Она просто остолбенела, узнав, что он тот самый Ларри Андервуд. Вроде бы в разгар своих вечерних развлечений они отправились на поиски открытого магазина пластинок, чтобы купить экземпляр «Детки»…

Он тихо застонал и постарался восстановить в памяти весь вчерашний день от невинной завязки до этого неистового, заглатывающего финала.

«Янки» еще не приехали в город, это он помнил. Мать ушла вчера на работу до того, как он проснулся. На кухонном столе она оставила расписание их игр и записку: Ларри, как видишь, «Янки» не вернутся до 1 июля. Но 4-го они сыграют два матча подряд. Если на этот день ты ничего не планируешь, то почему бы тебе не взять маму с собой на стадион. Я куплю пиво и сосиски. В холодильнике найдешь яйца и колбасу или возьми рогалики в хлебнице, если они нравятся тебе больше. Позаботься о себе сам, малыш. В конце записки была характерная для Элис Андервуд приписка: Большинство твоих старых дружков разъехались, и скатертью дорожка этой ораве бездельников, но мне кажется, что Бадди Маркс работает в типографии на Стрикер-авеню.

Одно воспоминание об этой записке заставило его поморщиться. Ни слова «дорогой» перед его именем, ни «с любовью» в конце записки. Ей все это казалось ненужной мишурой. Действительно стоящее внимания лежало в холодильнике. Пока он отсыпался после своей поездки через всю Америку, она накупила всякой всячины, всего того, что он обожал. Она ничего не упустила, ее память была пугающе безупречной. Консервированная ветчина «Дэйзи». Два фунта настоящего масла — каким образом она могла позволить себе такое на свою зарплату? Две упаковки колы по шесть штук. Сосиски «Дели». Ростбиф, замаринованный в особом соусе, рецепт которого Элис отказывалась раскрыть даже собственному сыну. Галлон мороженого «Персиковый нектар» от «Баскин-Роббинс» в морозильнике. И еще сырный пирог «Сара Ли» с земляникой.

Он вспомнил, как, повинуясь импульсу, заглянул в ванную: не для того чтобы опорожнить свой мочевой пузырь, а чтобы проверить аптечку. Новая модель зубной щетки «Пепсодент» висела на том же месте, где в детстве сменяли друг друга его прежние зубные щетки. Набор лезвий, баночка крема для бритья «Барбазол», даже флакон одеколона «Олд Спайс» (не самый шикарный, сказала бы она — он прямо слышал, как она произносит эти слова, — но для своей цены пахнет неплохо).

Он молча смотрел на все эти вещицы, потом взял новый тюбик зубной пасты и подержал его на ладони. Вместо слов «дорогой» или «с любовью, мама» — новая зубная щетка, новый тюбик зубной пасты, новый флакон одеколона. Иногда, подумал он, настоящая любовь бывает не только слепой, но и молчаливой. Он начал чистить зубы, удивляясь, почему здесь не звучит еще и музыка.

В комнату вошла специалистка по оральной гигиене в одной только розовой нейлоновой нижней юбке.

— Привет, Ларри, — сказала она. Она была маленького роста, имела тот же тип смазливого личика с неопределенными чертами, что и Сандра Ди. Ее высокая, без малейших признаков обвислости грудь вызывающе нацелилась прямо на него. Как в том старом анекдоте: ты прав, лейтенант, у нее парочка 38-го калибра и настоящее ружье. Ха-ха, очень смешно. Он проделал три тысячи миль, чтобы ночью быть съеденным заживо Сандрой Ди.

— Привет, — ответил он и встал с постели. Он был совершенно голый: его одежда валялась у кровати. Он начал одеваться.

— Хочешь, я дам тебе халат? На завтрак у нас копченая рыба и бекон.

Копченая рыба и бекон? Его желудок болезненно дернулся и стал сжиматься в комок.

— Нет, дорогая, я должен бежать. Мне нужно кое-кого повидать.

— Послушай, но ты не можешь вот так просто удрать от меня, как…

— Пойми, это очень важно.

— А я — это разве не важно?! — Ее ставший резким голос буквально пронзил голову Ларри. Он почему-то вспомнил Фреда Флинтстоуна, орущего во всю мощь своих невероятных легких: «У-У-У-У-Р-А-А-А-А!»

— Узнаю Бронкс, милая, — сказал он.

— Что это ты имеешь в виду? — Она стояла, уперев руки в бока, зажав в одном кулаке забрызганную жиром лопаточку, торчавшую оттуда как стальной цветок. Ее грудь соблазнительно вздымалась, но Ларри не поддался искушению. Он натянул штаны и застегнул «молнию». — Да, я из Бронкса, это что, делает меня черной? Что ты имеешь против Бронкса? Ты что, расист?

— Нет, ничего такого я не думаю. — Он босиком приблизился к ней. — Послушай, тот, с кем мне нужно увидеться, моя мать. Я всего два дня в городе, а вчера даже не позвонил ей… или я все-таки позвонил? — спросил он с надеждой.

— Ты никому не звонил, — сказала она сердито. — Держу пари, никакая это не твоя мать.

Он отошел к кровати и сунул ноги в ботинки.

— Честное слово, это моя мать. Она работает кастеляншей в здании Химического банка. Кажется, в последнее время она отвечает за чистоту пола.

— И еще держу пари, ты вовсе не тот Ларри Андервуд, который записал пластинку.

— Думай что хочешь. Мне надо бежать.

— Хрен ты дешевый! — набросилась она на него. — А куда мне деть то, что я приготовила?

— Может, выбросить в окно? — предложил он.

От злости она пронзительно вскрикнула и швырнула в Ларри лопаточку. В любой другой день его жизни лопаточка пролетела бы мимо. Ибо один из основных законов физики гласит, что лопаточка, брошенная разгневанным специалистом по оральной гигиене, не может лететь по заданной траектории. Сегодняшний день был исключением, лишь подтверждающим правило. Прыг-скок, хлоп-хлоп — прямо Ларри в лоб. Ему было не очень больно. Но когда он наклонился за лопаточкой, то увидел, как на коврик упали две капли крови.

Сжимая лопаточку в руке, он сделал два шага в ее сторону.

— Надо бы отшлепать тебя этой штукой! — заорал он на нее.

— Конечно, — пробормотала она, в страхе отступая назад, и заплакала. — Почему бы нет? Ты же знаменитость. Трахнул и сбежал. Я думала, ты славный парень. Но никакой ты не славный парень. — По ее щекам покатились слезы, падая на голую грудь. Он заметил, как одна слезинка скатилась по правой груди и повисла на соске. Это зрелище заворожило его. Словно сквозь увеличительное стекло он увидел поры на коже и один черный волосок у соска. «Боже, я схожу с ума», — удивленно подумал он.

— Я должен идти. — Он взял с кровати свой белый пиджак и перекинул его через плечо.

— Никакой ты не славный парень, — неслось ему вслед, когда он шел в гостиную. — Я пошла с тобой только потому, что ты мне показался славным парнем!

От вида гостиной он чуть не застонал. На кушетке, на которой, как он смутно помнил, его и заглатывали, было по крайней мере две дюжины экземпляров «Детки». Еще три лежали на крышке запылившегося переносного стереопроигрывателя. На противоположной стене висел огромный плакат с Райаном О’Нилом и Эли Магро. «Быть проглоченным означает, что тебе уже никогда не придется говорить „извини“, ха-ха. Господи, я действительно схожу с ума».

Она стояла в дверном проеме спальни, все еще плача, и выглядела очень трогательно в своей розовой нижней юбке. Он заметил порез на ее бритой голени.

— Послушай, позвони мне, — проговорила она. — Я не сержусь на тебя.

Ему надо было бы сказать: «Конечно», и инцидент был бы исчерпан. Но, к своему собственному удивлению, вместо этого он услышал, как из его рта вырвался идиотский смех, а потом слова:

— Твоя копченая рыба горит.

Она закричала на него и бросилась вон из комнаты, но, запнувшись о валявшуюся на полу подушку, растянулась во весь рост. Падая, она сбила рукой полупустую бутылку с молоком и задела стоявшую рядом пустую бутылку из-под виски. «Боже милостивый, — подумал Ларри, — неужели мы это смешивали?»

Он быстро вышел и затопал вниз по лестнице. Когда до входной двери оставалось еще шесть ступенек, с верхней лестничной площадки до него долетел ее пронзительный крик: «Никакой ты не славный парень! Никакой ты не…»

Ларри распахнул дверь и окунулся в туманное, влажное тепло, напоенное ароматом распускающихся деревьев и выхлопными газами. По сравнению с подгоревшим жиром и застоявшимся запахом табачного дыма это были просто духи. Он все еще держал в руке эту дурацкую сигарету, которая догорела уже до фильтра. Он бросил окурок в водосток и глубоко вдохнул свежий воздух. Как чудесно освободиться от этого безумия! «Возвращайся с нами, но не к тем прекрасным будням, что мы…»

За его спиной наверху с треском распахнулось окно, и он понял, что за этим последует.

— Чтоб ты сгнил! — обрушила на его голову словесный поток чистокровная дочь Бронкса. — Чтоб ты попал под какой-нибудь чертов поезд подземки! Никакой ты не певец! И в постели ты — дерьмо! Ты — гнида! Засунь это себе в задницу! Отнеси это своей мамочке, гнида!

Молочная бутылка, брошенная со второго этажа из окна ее спальни, со свистом пролетела мимо. Ларри успел отскочить. Она упала в водосток, разорвавшись как бомба. Осколки стекла брызнули во все стороны. Следующей была бутылка из-под виски. Сделав двойное сальто в воздухе, она грохнулась прямо к его ногам. Кем бы эта девица ни была, ее намерения ужасали. Он бросился бежать, прикрывая голову рукой. Этот кошмар никогда не кончится.

В спину ему несся заключительный протяжный, отвратительный крик в лучших традициях Бронкса:

— ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЗАД, ТЫ, ГРЯЗНЫЙ УБЛЮДОК!

Ларри свернул за угол и остановился на эстакаде над скоростным шоссе. Он свесился через перила, трясясь от нервного, почти истеричного смеха и машинально провожая Взглядом снующие внизу машины.

— Неужели ты не мог уладить все по-другому? — обратился он сам к себе, совершенно не замечая, что говорит вслух. — Эй, парень, ты мог бы вести себя лучше. Вышла отвратительная сцена. Плюнь на это, парень.

Теперь Ларри понял, что говорит вслух, и смех сразу прошел. Внезапно у него закружилась голова, подступила тошнота, и он крепко зажмурил глаза. Ячейка памяти в Управлении Мазохизма открылась, и он услышал голос Уэйна Стаки: «В тебе есть какая-то сила, способная сокрушать металл».

Он обошелся с этой девицей, как со шлюхой утром после групповухи.

«Никакой ты не славный парень».

Неправда. Неправда.

Но когда участники того грандиозного кутежа отказались убраться из его дома, он пригрозил, что вызовет полицию, и он не шутил. Мог ли он выполнить свою угрозу? Да, вполне.

Правда, с большинством из них он не был знаком и испытал бы только радость, если бы они подорвались на мине. Но среди возмутившихся было четверо-пятеро его старых приятелей. A Уэйн Стаки, этот ублюдок, стоял в дверном проеме, скрестив руки, как карающий судия в Судный День.

Сэл Дориа, уходя, сказал: «Если успех превратил тебя q в такого типа, Ларри, я хотел бы, чтобы ты по-прежнему играл в забегаловках».

Ларри открыл глаза, отвернулся от перил и стал высматривать такси. Конечно. Оскорбленный друг отомстил. Если Сэл был ему настоящим другом, почему он доил его вместе с другими? «Я был дураком, а никому не нравится, когда дурак умнеет. Вот в чем дело».

«Никакой ты не славный парень».

— Я славный парень, — сказал он угрюмо. — И вообще, кому какое дело?

Ларри махнул рукой проезжавшему мимо такси. Шофер, казалось, помедлил в нерешительности, прежде чем затормозить. И Ларри вспомнил о крови на лбу. Он открыл заднюю дверцу и забрался в машину, пока таксист не успел передумать.

— Манхэттен. Здание Химического банка.

Такси влилось в поток движущихся автомобилей.

— У тебя на лбу рана, парень, — сказал таксист.

— Девушка швырнула в меня лопаткой, — безучастно произнес Ларри.

Водитель ответил странной, фальшивой сочувственной улыбкой и сосредоточился на дороге, оставив Ларри наедине со своими раздумьями, как ему оправдаться перед матерью за эту ночь.

Глава 11

В вестибюле Ларри наткнулся на усталую негритянку, которая сказала, что скорее всего Элис Андервуд сейчас занимается инвентаризацией на двадцать четвертом этаже. Поднимаясь вверх на лифте, он чувствовал, что остальные пассажиры украдкой бросают опасливые взгляды на его лоб. Кровь больше не сочилась, но запекшаяся рана выглядела отталкивающе.

На двадцать четвертом этаже размещался административный центр какой-то японской компании по производству фотоаппаратов. Ларри минут двадцать блуждал по этажу в поисках матери, чувствуя себя последним идиотом. Среди служащих было много белых, но хватало и японцев, рядом с которыми, имея рост шесть футов два дюйма, он чувствовал себя к тому же и очень высоким идиотом. Маленькие мужчины и женщины с раскосыми глазами смотрели на его запекшийся лоб и испачканный кровью рукав пиджака с неприятной восточной вкрадчивостью.

Наконец за огромным папоротником Ларри заметил дверь с табличкой ОХРАНА И ХОЗЯЙСТВЕННАЯ СЛУЖБА. Он дернул ручку. Дверь оказалась незапертой, и он заглянул внутрь. Мать была там в своей мешковатой серой униформе, плотных чулках и туфлях на резиновой подошве. Черная сетка туго стягивала ее волосы. Она стояла к нему спиной. В одной руке она держала инвентарную книгу и, похоже, пересчитывала баллончики с чистящим средством на верхней полке.

У Ларри возникло острое преступное желание просто повернуться и убежать. Ему вдруг захотелось добраться до гаража, находившегося в двух кварталах от ее дома, и вывести оттуда свой «датсун». Наплевать на деньги, которые он только что заплатил за двухмесячную аренду стоянки. Забраться в машину и дать деру. Но куда? Да куда угодно. В Бар-Харбор, штат Мэн. В Тампа, штат Флорида. В Солт-Лейк-Сити, штат Юта. Любое место сгодится, лишь бы оно было подальше от Дьюи Пирата и от этой пропахшей запахом мыла маленькой комнаты. Он не знал из-за чего, из-за флюоресцентных ли ламп или из-за раны на лбу, у него так дико раскалывалась голова.

«О, прекрати скулить, ты, чертов маменькин сынок».

— Привет, мам, — окликнул он ее.

Она слегка вздрогнула, но не повернулась к нему.

— Итак, Ларри. Ты нашел путь наверх.

— Конечно. — Он переминался с ноги на ногу. — Я хочу извиниться. Я должен был позвонить тебе вчера вечером…

— Да. Мысль неплохая.

— Я был у Бадди. Мы… э… прогуливались. Бродили по городу.

— Я так и думала. Это или что-нибудь подобное. — Она пододвинула ногой маленькую табуретку, забралась на нее и начала пересчитывать банки с мастикой на самой верхней полке, слегка касаясь каждой кончиками пальцев правой руки. Когда она потянулась к очередной банке, у нее приподнялось платье. Ларри увидел над коричневым краем ее чулок полоску белой дряблой плоти и отвел глаза, вдруг непроизвольно вспомнив, что случилось с третьим сыном Ноя, когда он взглянул на своего отца просто как на пьяного голого старика, развалившегося на тюфяке. С тех пор бедняга до конца своих дней оставался чернорабочим. Он и все его потомки. Вот откуда происходят нынешние молодежные бунты, сын мой. Хвала Всевышнему.

— Это все, что ты хотел мне сказать? — спросила мать, наконец-то повернувшись к нему.

— Ну я хотел сказать, где был, и извиниться. Я подло поступил, что забыл позвонить тебе.

— Да, — подтвердила она. — Но в твоем характере, Ларри, всегда были подлые черты. Ты думал, я забыла это?

Он вспыхнул.

— Мам, послушай…

— У тебя кровь. Тебе что, какая-то стриптизерша своей начиненной свинцом набедренной повязкой ободрала лоб? — Она снова повернулась к полкам и, сосчитав весь верхний ряд банок, сделала пометку в инвентарной книге. — Кто-то на прошлой неделе взял без разрешения две банки с мастикой, — сказала она. — Пройдохи.

— Я пришел просить прощения! — произнес Ларри очень громко. Она даже не вздрогнула. Зато его трясло. Немного.

— Да, ты уже говорил. Мистер Джоган сотрет нас в порошок, если эти проклятые банки не перестанут пропадать.

— Я не был в стриптиз-клубе и не ввязывался в пьяную драку. Ничего подобного. Просто… — Он запнулся.

Она обернулась, сардонически подняв брови. Ее лицо приняло хорошо ему известное выражение.

— Что просто?

— Ну… — Он не мог так быстро придумать убедительную ложь. — Это была… э… гм… кухонная лопаточка.

— Кто-то перепутал тебя с яичницей? Должно быть, веселую ночку вы провели с Бадди.

Он уже успел забыть, что ему с ней бесполезно тягаться. Так было и, вероятно, будет всегда.

— Это была девушка, мама. Она запустила в меня лопаткой.

— У нее чертовски меткая рука, — сказала Элис Андервуд и снова отвернулась. — Эта проклятая Консуэла опять спрятала бланки заявок. У нас никогда нет всего необходимого, но зато масса всякого ненужного хлама, с которым я не знала бы, что делать, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— Ма, ты сердишься на меня?

Неожиданно она уронила руки и сгорбила плечи.

— Не сердись на меня, — прошептал он. — Не будешь? Ладно?

Она обернулась к нему, и он увидел неестественный блеск в ее глазах. Впрочем, подумал он, вполне естественный. Во всяком случае, флюоресцентные лампы здесь были явно ни при чем. И тут он снова услышал слова специалистки по оральной гигиене, звучащие как окончательный приговор: «Никакой ты не славный парень». Зачем было вообще спешить домой, если он так обходится с ней… и позволяет ей так обращаться с ним.

— Ларри, — проговорила она ласково. — Ларри, Ларри, Ларри.

На мгновение ему показалось, что она больше ничего не скажет, он даже позволил себе надеяться на это.

— И это все, что ты можешь сказать? «Не сердись на меня, мама, пожалуйста, не сердись на меня»? Я слышу тебя по радио и, хотя песня твоя мне не нравится, горжусь, что именно ты исполняешь ее. Люди спрашивают меня, действительно ли это мой сын, и я отвечаю: да, это Ларри. Я говорю им, что ты всегда умел петь. И это не ложь, верно?

Он подавленно кивнул, не доверяя своему голосу.

— Я рассказываю им, как еще в восьмом классе ты взял гитару Донни Робертса и целых полчаса играл лучше, чем он, хотя он брал уроки музыки со второго класса. Ты талантлив, Ларри, никому не нужно было убеждать меня в этом, и тебе меньше всех. Подозреваю, что ты и сам знал это, потому что это единственное, по поводу чего ты на моей памяти никогда не горевал. Потом ты уехал. И разве я когда-нибудь упрекала тебя за это? Нет. Молодые всегда уходят. Так уж устроен мир. Это естественно, хотя иногда и очень больно. Теперь ты вернулся. И разве кому-нибудь нужно объяснять мне почему? Нет. Ты вернулся, потому что — не важно, стала твоя песня хитом или нет — у тебя какие-то неприятности там, на Западном побережье.

— Нет у меня никаких проблем! — негодующе возразил Ларри.

— Нет, есть. Я-то знаю приметы. Я достаточно долго была твоей матерью, и тебе не провести меня, Ларри. Ты всегда выискивал неприятности, если они обходили тебя стороной. Иногда мне кажется, что ты нарочно перейдешь улицу, чтобы вляпаться в собачье дерьмо. Бог простит мне эти слова, потому что он знает, что я говорю правду. Сержусь ли я на тебя? Нет. Разочарована ли я? Да. Я надеялась, что там ты изменишься. Но этого не произошло. Ты уехал отсюда маленьким мальчиком с телом мужчины и вернулся таким же, разве что мужчина изменил прическу. Знаешь, почему, на мой взгляд, ты вернулся домой?

Он посмотрел на нее, желая заговорить, но понял, что; единственная фраза, которую он смог бы сейчас произнести: «Только не плачь, мама, ладно?» — разозлит их обоих.

— Думаю, ты вернулся домой просто потому, что не знал, куда еще податься. Ты не знал, кто другой захочет тебя принять. Я никогда никому дурного слова о тебе не сказала, Ларри, даже своей собственной сестре, но раз уж ты меня вызвал на откровенность, я выложу все, что думаю о тебе. По-моему, ты способен только брать. Ты всегда был я потребителем. Видно, Бог забыл вложить какую-то важную а часть, когда создавал тебя внутри меня. Я вовсе не имею в виду, что ты плохой. После смерти твоего отца нам приходилось жить в таких местах, что ты непременно стал был плохим, если бы это дурное начало было заложено в тебе от природы, Бог свидетель. Думаю, самым худшим поступком, на котором я тебя когда-нибудь ловила, было ругательство, написанное тобой на нижней лестничной площадке в доме по Карстэрз-авеню в Куинсе. Ты помнишь?

Он помнил. Она вывела мелом это самое слово у него на лбу и заставила трижды обойти с ней квартал. Больше ни этого слова, никаких других он не писал ни на домах, ни на стенах, ни на ступеньках.

— Ларри, хуже всего то, что намерения у тебя добрые. Порой мне кажется, что это было бы почти благом, если бы ты изменился в худшую сторону. А так ты вроде бы и знаешь, что такое плохо, но не знаешь, как истребить в себе это. Я тоже не знаю. Когда ты был маленьким, я перепробовала все известные мне способы. То слово, что я написала у тебя на лбу, был лишь один из них… но к тому времени я уже была в отчаянии, иначе я никогда не поступила бы с тобой так жестоко. Ты способен только брать, Ларри, в этом все дело. Ты вернулся домой, потому что убежден: мой долг — отдавать. Но не каждому, а только тебе.

— Я уеду, — сказал он, выплевывая каждое слово, как сухой комок корпии. — Сегодня же днем.

Потом он понял, что, вероятно, не сможет позволить себе уехать, по крайней мере до тех пор, пока Уэйн не пришлет ему следующий гонорар или то, что от него осталось после того, как он перестал кормить свору самых голодных собак Лос-Анджелеса. Почти все свои наличные деньги он уже истратил: часть ушла на плату за парковку «датсуна зед» в гараже, и ему нужно до пятницы выслать приличную сумму, если он не хочет, чтобы дружелюбный сосед, занимающийся перепродажей краденых автомобилей, начал разыскивать его, а он не хотел. А после вчерашнего кутежа, который начался так невинно с Бадди, его невестой и ее приятельницей, этой специалисткой по оральной гигиене (симпатичная девочка из Бронкса, Ларри, ты влюбишься в нее, прекрасное чувство юмора), он был совершенно на мели. Нет. Если быть точным, он остался без гроша в кармане. Эта мысль привела его в панику. Если он сейчас уйдет от матери, то куда же ему отправиться? В гостиницу? Да швейцар любой самой захудалой гостиницы отбреет его и выставит за дверь. На нем хорошие шмотки, но они знают. Непостижимым образом эти ублюдки все знают. Они просто издалека чуют запах пустого бумажника.

— Не уезжай, — мягко сказала мать. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, Ларри. Я купила кое-какую еду специально для тебя. Может быть, ты уже видел. И я надеялась сегодня вечером сыграть с тобой партию в джин.

— Ма, ты не умеешь играть в джин. — Он слегка улыбнулся.

— По центу за очко я положу такого сосунка, как ты, на обе лопатки.

— Может, если я дам тебе фору в четыреста очков…

— Вы только послушайте этого сосунка, — беззлобно съязвила мать. — Может, если это я дам тебе фору в четыреста очков. Оставайся, Ларри. Что скажешь?

— Идет, — ответил он. Впервые за сегодняшний день он почувствовал себя хорошо, по-настоящему хорошо. Слабый голосок где-то внутри нашептывал ему, что он, неисправимый старый Ларри, опять норовит прокатиться зайцем, но Ларри не стал прислушиваться к нему. В конце концов это его мать и она попросила его. Что ж, она действительно наговорила ему много неприятных слов, прежде чем попросить его остаться, но просьба есть просьба, так или нет? — Вот что я скажу. Я заплачу за билеты на игру 4 июля. И на это уйдет лишь малая часть того, что я сегодня вечером выкачаю из тебя.

— Тебе не выиграть и гнилого помидора, — сказала она добродушно и вновь повернулась к полкам. — Внизу в холле есть мужской туалет. Не спуститься ли тебе туда, чтобы смыть кровь со лба? Потом возьми в моем кошельке десять долларов и отправляйся в кино. На Третьей авеню еще осталось несколько приличных кинотеатров. Только держись подальше от этих гадких помоек на Сорок девятой и Бродвее.

— Скоро я буду давать тебе деньги, — заявил Ларри. — На этой неделе у меня 18-е место в хит-параде «Биллборда». Я проверил у Сэма Гуди по дороге сюда.

— Замечательно. Только если ты такой богатый, почему же не купил себе журнал, а только посмотрел его?

У него внезапно словно ком в горле застрял. Он попытался прокашляться, но безуспешно.

— Ну ладно, не обращай внимания, — сказала она. — Мой язык что норовистая лошадка. Если уж понесет, то не остановится, пока не устанет. Ты же знаешь. Возьми пятнадцать, Ларри. Считай, что берешь взаймы. Думаю, так или иначе я заполучу их назад.

— Безусловно, — ответил Ларри. Он подошел к матери и подергал за подол совсем как маленький. Она посмотрела вниз. Он встал на цыпочки и поцеловал ее в щеку. — Я люблю тебя, ма.

Она выглядела удивленной, но не потому, что он поцеловал ее, а либо из-за сказанных им слов, либо из-за тона, которым он их произнес.

— Да, я знаю, Ларри.

— А о том, что ты говорила… Ну, о неприятностях… Я действительно немного… но…

В одно мгновение ее голос стал холодным и резким, таким холодным, что это слегка напугало его.

— Я ничего не хочу слышать об этом.

— Будь по-твоему, — согласился он. — Послушай, ма, какой здесь поблизости лучший кинотеатр?

— «Люкс Твин», — ответила она. — Но я не знаю, что там сейчас идет.

— Не имеет значения. Знаешь, что я думаю? Есть три вещи, которые можно встретить в любом уголке Америки, но только в Нью-Йорке они первоклассные.

— И что же это, мистер критик из «Нью-Йорк таймс»?

— Кинотеатры, бейсбол и хот-доги от Недика.

Она засмеялась:

— А ты неглуп, Ларри, впрочем, ты никогда и не был глупым.

Он спустился в туалет. И смыл кровь со лба. И вернулся к матери и еще раз поцеловал ее. И взял пятнадцать долларов из ее черного потертого кошелька. И отправился в «Люкс Твин». И посмотрел фильм, в котором безумный, злой призрак по имени Фредди Крюгер заманивал подростков в зыбучие пески их собственных снов, и все они, кроме главной героини, погибали. Фредди Крюгер вроде бы тоже в конце умирал, хотя нельзя было утверждать это с полной уверенностью. Кроме того, после названия фильма стояла римская цифра, и, похоже, картина имела большой успех, из чего Ларри заключил, что человек с лезвиями вместо ногтей вернется. Ларри даже не подозревал, что непрерывно раздававшиеся у него за спиной звуки возвещают конец всему: продолжения сериала не будет, как в скором времени и любых других фильмов вообще.

В соседнем с ним ряду не переставая кашлял человек.

Глава 12

В дальнем углу гостиной стояли дедушкины часы. Всю свою жизнь Фрэнни Голдсмит слышала их размеренное тиканье. Они были символом комнаты, которую она никогда не любила, а в отдельные дни, подобные нынешнему, просто ненавидела.

Ее любимым местом в доме была мастерская отца. Она находилась в сарайчике, соединявшем дом с амбаром. В нее вела маленькая дверь, от силы пяти футов в высоту, почти скрытая старой кухонной плитой. Дверь была совершенно замечательная: крошечная, едва заметная, она чудесным образом напоминала те двери, которые встречаются в сказках и фантастических историях. Когда Фрэнни подросла, ей, как и отцу, приходилось буквально нырять в нее, — мать же посещала мастерскую лишь в случае крайней необходимости. Это была дверь из «Алисы в Стране чудес». Фрэнни придумала игру, которую держала в тайне даже от отца. Она верила, что однажды обнаружит за дверью вовсе не мастерскую Питера Голдсмита, а подземный ход, ведущий ни Страны чудес в Хоббитанию, — низкий, но уютный туннель с земляными сводами, оплетенными мощными корнями. Если стукнешься головой о такой корень, заработаешь здоровенную шишку. В этом туннеле пахнет не сырой землей или отвратительными жуками и червями, а корицей и свежеиспеченными яблочными пирогами. А кончается он где-нибудь далеко в столовой Бэг-Энда, где мистер Бильбо Бэггинс празднует свой сто одиннадцатый день рождения…

Но уютный туннель так и не обнаружился. Впрочем, для Фрэнни Голдсмит, выросшей в этом доме, было достаточно и мастерской, которую отец иногда называл «подсобкой», а мать не иначе как «грязной дырой, где твой папочка глушит пиво». Там водились странные инструменты и замысловатые механизмы. Стоял огромный шкаф с тысячей ящичков, каждый из которых был набит до отказа. Гвозди, шурупы, лезвия, наждачная бумага (трех видов: полушершавая, шершавая и очень шершавая), рубанки, уровни и много других вещей, названий которых она не знала ни тогда, ни сейчас. В мастерской было темно, за исключением слабого мерцания покрытой паутиной лампочки в сорок ватт, свисающей на шнуре с потолка, да яркого круга света от лампы Тензора, направленной туда, где работал отец. Мастерскую наполняли запахи пыли, масла, табачного дыма, и ей казалось теперь, что существует некое непреложное правило: каждый отец должен курить. Трубку, сигары, сигареты, марихуану, гашиш, сушеные листья салата — в общем, что-нибудь. Потому что запах дыма был неотъемлемой частью ее детства.

«Подай мне тот гаечный ключ, Фрэнни. Нет, поменьше. Чем ты сегодня занималась в школе?.. Она так поступила?.. С чего бы это Рути Сирз захотелось толкнуть тебя?.. Да, это неприятно. Очень неприятная царапина. Но зато сочетается с цветом твоего платья, тебе не кажется? Если бы ты только могла сейчас отыскать Рути Сирз, чтобы она опять толкнула тебя и оцарапала другую ногу, тогда у тебя была бы законченная пара царапин. Ты не подашь мне большую отвертку?.. Нет, ту, что с желтой ручкой».

«Фрэнни Голдсмит! Немедленно убирайся из этой грязной дыры и сними школьную форму. НЕМЕДЛЕННО! Ты вымажешься!»

Даже сейчас, в двадцать один год, она могла нырнуть в эту дверь, протиснуться между рабочим столом отца и старинной печью времен Бена Франклина, которая в зимнее время просто пылала жаром, и вновь почувствовать себя маленькой Фрэнни Голдсмит, подрастающей в этом доме. Это было обманчивое ощущение, к которому почти всегда примешивались овеянные грустью смутные воспоминания о брате Фреде, чья жизнь оборвалась столь грубо и внезапно. Она стояла бы там и с наслаждением вдыхала слабый аромат отцовской трубки, запахи плесени и масла, которым было смазано абсолютно все в мастерской. Она почти не помнила, что значит быть маленькой, такой удивительно маленькой, но там ей иногда это удавалось, и тогда она испытывала радость.

Но сейчас она была в гостиной.

Гостиная.

Если с мастерской было связано все лучшее в ее детстве и символом этого был призрачный аромат отцовской трубки (иногда он осторожно выдувал дым прямо ей в уши, когда они болели, предварительно взяв с нее слово, что она ничего не скажет Карле, чтобы не выводить ее из себя), то гостиная была воплощением той стороны ее детства, о которой хотелось забыть навсегда.

«Отвечай, когда с тобой разговаривают!» «Ломать — не строить!» «Немедленно отправляйся наверх и переоденься, ты что, не понимаешь, что эта одежда здесь неуместна? Ты вообще думаешь когда-нибудь?» «Фрэнни, не ощипывай платье: люди решат, что у тебя вши. Что теперь подумают дядя Эндрю и тетя Карлина? Я чуть не сгорела со стыда из-за тебя!»

Гостиная была для Фрэнни местом, где нужно держать язык за зубами, где нельзя почесаться, если у тебя зуд. Там отдавались жесткие приказы, велись скучные разговоры и родственники трепали тебя за щеки. Гостиная была болью, которую нужно терпеть, чиханием, которое нужно сдерживать, кашлем, которому нельзя поддаваться, и, хуже всего, зевотой, которую нужно подавлять.

В центре этой комнаты, где обитал дух ее матери, стояли часы. Их собрал в 1889 году дед Карлы, Тобайас Даунс. С тех пор они стали семейной реликвией и не раз за годы своего существования, бережно упакованные, перевозились из одной части страны в другую. На свет же они появились в Буффало, штат Нью-Йорк, в мастерской Тобайаса, несомненно, такой же прокуренной и грязной, как мастерская Питера, хотя подобное замечание покоробило бы Карлу как заведомая ложь. Часы переходили от одних родственников к другим, когда ту или иную ветвь их семейного древа подтачивал рак, инфаркт или несчастный случай. Часы воцарились в гостиной в тот год, когда 36 лет назад Питер и Карла Голдсмит поселились в этом доме. Сюда их поставили, и здесь они продолжали тикать и бесстрастно отсчитывать мгновения. «Когда-нибудь часы перейдут ко мне, если я захочу, — размышляла Фрэнни, глядя на бледное, потрясенное лицо матери. — Но я не хочу! Не хочу и не возьму их!»

В этой комнате под стеклянными колпаками стояли сухие цветы. На полу лежал сизо-серый ковер с тускло-розовыми розами. С холма из изящного эркера гостиной открывался вид на проходящее внизу шоссе 1. Территория их дома была отделена от дороги высокой живой изгородью. Карла нещадно пилила мужа, пока он не посадил кустарник сразу после взрыва на заправочной станции «Эксон», что на повороте. А потом стала изводить Питера требованиями, чтобы он заставил изгородь расти быстрее. Ее, считала Фрэнни, устроили бы даже радиоактивные удобрения. Резкость ее выпадов по поводу кустарника уменьшалась по мере его роста. И Фрэнни думала, что года через два, когда изгородь станет достаточно высокой, чтобы вид ненавистной заправочной станции полностью исчез с горизонта и ничто больше не оскверняло бы гостиную, мать совсем успокоится.

Ну хватит об этом.

На обоях был узор из больших зеленых листьев и розовых цветов, почти того же оттенка, что и розы на ковре. Мебель в раннеамериканском стиле и двойные двери из темного красного дерева. Камин был лишь для видимости, неизменное березовое полено вечно лежало в его топке из красного кирпича, которая всегда была безупречно чистой, без единого пятнышка копоти. Фрэнни предполагала, что полено уже так высохло, что, если его поджечь, оно вспыхнет как бумага. Над поленом нависал огромный котел, в котором впору было купать ребенка. Он достался от прабабушки Фрэнни и тоже навечно застыл над вечным поленом. Над каминной полкой, завершая картину, висело вечное кремневое ружье.

Мгновения.

Одно из самых ранних воспоминаний Фрэнни было связано с тем, как она описала этот сизо-серый ковер с тускло-розовыми розами. Ей тогда было года три, ее не так давно приучили к горшку, из-за чего, вероятно, и не пускали в гостиную от греха подальше, кроме особых случаев. Но однажды она каким-то образом ухитрилась пробраться туда и, видя, как мать не просто побежала, а буквально рванулась, чтобы схватить ее, пока не произошло немыслимое, именно это немыслимое и совершила. Ее мочевой пузырь расслабился, и расплывшееся под ней пятно, превратившее ковер из сизо-серого в темно-серый, заставило мать прямо-таки завопить. Пятно в конце концов сошло, но сколько же понадобилось для этого терпеливых стирок? Только одному Богу это известно, но не Фрэнни Голдсмит.

Именно в гостиной мать, не стесняясь в выражениях, устроила Фрэнни беспощадную и долгую выволочку после того, как застала ее с Норманом Берстайном в амбаре, когда они изучали друг друга, сбросив одежду в одну кучу на стоге сена. Как ей это понравится, спросила Карла под торжественное тиканье дедушкиных часов, отсчитывающих мгновения, если она проведет ее в голом виде туда и обратно по шоссе 1? Понравится? Фрэнни, ей тогда было шесть лет, заплакала, но все-таки не впала в истерику, которую вполне могла вызвать подобная угроза.

А в десять лет она врезалась на велосипеде в почтовый ящик, когда обернулась назад, чтобы крикнуть что-то своей подруге Джорджетте Магуайр. Она поранила голову, в кровь разбила нос, ободрала обе коленки и на несколько секунд потеряла сознание от шока. Придя в себя, она, всхлипывая, заковыляла по подъездной дорожке к дому, напуганная видом обильно льющейся крови. Конечно, она бы пошла к отцу, но, так как он был на работе, она добрела до гостиной, где ее мать — угощала чаем миссис Веннер и миссис Принн. «Выйди вон!» — закричала мать, но уже в следующее мгновение подбежала к Фрэнни и, обнимая ее, запричитала: «Ох, Фрэнни, дорогая, что случилось, ах, бедный носик!» Продолжая утешать дочь, она поспешила увести ее на кухню, где пол можно было легко отмыть от крови, и Фрэнни так никогда и не забыла, что первыми ее словами были не «Ох, Фрэнни!», а «Выйди вон!». Мать прежде всего думала о гостиной, где мерно велся отсчет времени и было не место крови. Наверное, миссис Принн тоже этого не забыла, потому что Фрэнни даже сквозь слезы заметила изумленное, ошарашенное выражение ее лица. С того дня миссис Принн стала бывать у них значительно реже.

В седьмом классе ей поставили в табель успеваемости плохую оценку за поведение, и, конечно, по этому поводу она была вызвана в гостиную для объяснения с матерью. В последнем классе средней школы ее три раза оставляли после уроков за передачу записок, и это тоже обсуждалось с матерью в гостиной. Именно здесь они обсуждали стремления Фрэнни, которые неизменно в конечном счете начинали казаться несколько мелкими; здесь они обсуждали надежды Фрэнни, которые неизменно в конечном счете выглядели не вполне достойными; здесь они обсуждали жалобы Фрэнни, которые неизменно в конечном счете представлялись малообоснованными, уж не говоря о том, что воспринимались как пустое хныканье, нытье и неблагодарность.

Именно в гостиной стоял на козлах гроб ее брата, убранный розами, хризантемами и ландышами, наполнявшими комнату холодным ароматом. А в углу бесстрастные часы все так же мерно отсчитывали мгновения.

— Ты беременна, — еще раз повторила Карла Голдсмит.

— Да, мама. — В горле у Фрэнни пересохло, но она не позволила бы себе облизать губы. Вместо этого она сжала их и подумала: «В мастерской отца есть маленькая девочка в красном платье и всегда будет там. Она со смехом прячется под верстаком, на краю которого укреплены тиски, или, прижав к груди ободранные коленки, свернувшись в клубок, притаившись сидит за большим ящиком для инструментов с тысячей отделений. Это очень счастливая девочка.

А в гостиной матери томе есть девочка, но она намного меньше и не может удержаться от того, чтобы не напрудить на ковер, как ничтожная собачонка. Как паршивый маленький щенок. И она тоже всегда будет там, как бы мне ни хотелось, чтобы она исчезла».

— Ох, Фрэнни, — слова с невероятной быстротой слетали с губ матери, приложившей одну рук у к щеке, как оскорбленная старая дева, — как-же-это-получилось?

Это был в точности вопрос Джесса. Вот что ее в действительности достало тогда. Это был тот же самый вопрос, который задал ей он.

— Раз ты родила двоих детей, мама, я думаю, ты знаешь, как это получилось.

— Не смей дерзить! — закричала Карла. Ее глаза широко раскрылись и загорелись жарким пламенем, которого Фрэнни в детстве всегда боялась.

Она резко поднялась (такая манера вставать тоже всегда пугала маленькую Фрэнни), высокая женщина с седыми, красиво забранными кверху, всегда ухоженными волосами, высокая женщина в элегантном зеленом платье и бежевых чулках без малейшей морщинки. Как всегда в тяжелые минуты, она подошла к камину. На каминной доске, прямо под кремневым ружьем, лежал огромный альбом для наклеивания вырезок. Карла увлекалась составлением генеалогической хроники. В этой книге была записана полная история ее семьи… по крайней мере начиная с 1638 года, когда самый древний из известных ей предков возвысился над безымянной толпой лондонцев на достаточно продолжительный срок, чтобы его упомянули в некоторых старинных церковных книгах под именем Мертона Даунса, Вольного Каменщика. Генеалогическое древо ее семьи было опубликовано четыре года назад в журнале «Генеалогия Новой Англии» с упоминанием и ее имени как составителя семейной летописи.

Сейчас она дотрагивалась до этой книги, где с такой тщательностью собраны имена предков, как до святыни, которую никто не посмел бы осквернить. Интересно, подумала Фрэнни, не было ли среди них воров, алкоголиков и незамужних матерей?

— Как ты могла так поступить с отцом и со мной? — наконец спросила мать. — Это был тот мальчик, Джесс?

— Да, Джесс. Джесс — отец ребенка.

При этом слове Карла вздрогнула.

— Как ты могла так поступить? — повторила Карла. — Мы сделали все, чтобы правильно воспитать тебя. Это просто… просто…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Как ты могла так поступить? — кричала она. — Так ты нас отблагодарила за все, что мы для тебя сделали? За то, что мы отправили тебя, чтобы ты… ты… спаривалась с каким-то мальчишкой, как сука в период течки? Негодяйка! Негодяйка!

Мать зашлась в рыданиях, прислонившись к каминной, доске. Одной рукой она прикрывала глаза, другой продолжала водить по зеленому матерчатому переплету семейного; альбома. А дедушкины часы все так же мерно тикали.

— Мама…

— Молчи! Ты уже достаточно сказала!

Фрэнни стояла, застыв на месте. Она не чувствовала своих одеревеневших ног, и только дрожь в них напоминала, что они есть. У нее тоже потекли слезы, ну и пусть: она не позволит этой комнате вновь сломить ее.

— Я ухожу.

— Ты ела за нашим столом! — вдруг закричала Карла. — Мы любили тебя… и содержали тебя… и вот что мы за это получили! Негодяйка! Негодяйка!

Ослепленная слезами, Фрэнни споткнулась. Правой ступней она зацепилась за левую лодыжку и, потеряв равновесие, упала, раскинув руки. Она ударилась головой о край кофейного столика и одной рукой опрокинула на ковер вазу с цветами. Ваза не разбилась, но из нее растеклась вода, превратив сизо-серый цвет в темно-серый.

— Посмотри, что ты наделала! — почти торжествующе воскликнула Карла. Тушь размазалась у нее под глазами черными кругами, и ручейки слез избороздили наложенный на лицо грим. Она выглядела измученной и полубезумной. — Посмотри, ты испортила ковер, ковер твоей бабушки…

Потрясенная, Фрэнни сидела на полу, потирая голову и все еще плача. Она хотела сказать матери, что это только вода, но у нее совсем не было сил да и полной уверенности. Всего лишь вода? Или моча? Что?

Все с той же пугающей резкостью и быстротой Карла схватила вазу и стала размахивать ею перед лицом Фрэнни.

— Каков будет ваш следующий шаг, мисс? Собираетесь остаться здесь? Надеетесь, что мы будем кормить и содержать вас, а вы будете демонстрировать себя всему городу? Я так думаю. Не выйдет! Нет! Я этого не позволю. Я этого не позволю!

— Я не хочу здесь оставаться, — пробормотала Фрэнни. — Неужели ты думаешь, что я останусь?

— Куда же ты денешься? Поедешь к нему? Я что-то сомневаюсь.

— Нет, наверное, к Бобби Ренгартен в Дорчестер или к Дебби Смит в Сомерсуэрт. — Фрэнни постепенно взяла себя в руки и встала. Она все еще плакала, но в ней самой начала закипать злость. — Хотя это уже не твое дело.

— Не мое дело? — эхом отозвалась Карла, продолжая держать вазу в руках. Ее побледневшее лицо приобрело пергаментный оттенок. — Не мое дело? То, что ты вытворяешь, находясь под моим кровом, не мое дело? Ах ты неблагодарная маленькая сучка!

Она дала Фрэнни пощечину, и сильную пощечину. Голова Фрэнни дернулась назад. Она перестала потирать голову и начала потирать щеку, остолбенело глядя на мать.

— Вот вся твоя благодарность за то, что мы отправили тебя учиться в приличный колледж, — сказала Карла, обнажая зубы в безжалостной, пугающей усмешке. — Теперь ты никогда не закончишь учебу. После того как выйдешь за него…

— Я не собираюсь выходить за него и не собираюсь бросать учебу.

У Карлы расширились глаза. Она уставилась на Фрэнни как на умалишенную.

— Что ты задумала? Аборт? Сделать аборт? Решила превратиться из шлюхи еще и в убийцу?

— Я собираюсь родить этого ребенка. Мне придется пропустить весенний семестр, но уже следующим летом я смогу окончить колледж.

— А на какие деньги ты рассчитываешь его окончить? На мои? Если это так, тебе надо крепко обо всем подумать. Разве такие современные девицы, как ты, нуждаются в родительской поддержке?

— Поддержка мне бы не помешала, — мягко сказала Фрэнни. — А вот деньги… как-нибудь выкручусь.

— В тебе нет ни капли стыда! Ты всегда думаешь только о себе! — закричала Карла. — Господи, а что будет со мной и твоим отцом! Тебя это совсем не заботит! Это разобьет сердце твоему отцу и…

— Оно не чувствует себя таким уж разбитым, — раздался со стороны двери спокойный голос Питера Голдсмита, и они обе повернули туда головы. Он действительно стоял в дверном проеме, но не дальше порога. Носки его ботинок замерли у самой кромки, отделяющей ковер гостиной от потрепанного коридорного покрытия. Вдруг Фрэнни осознала, что в прошлом много раз видела отца именно на этом месте. Когда же он последний раз заходил в саму гостиную? Она не могла припомнить.

— Что ты здесь делаешь? — набросилась на него Карла, сразу позабыв о серьезном разрушении, которому могло подвергнуться сердце ее мужа. — Я думала, ты поздно вернешься с работы.

— Миш подменил Гарри Мастерз, — объяснил Питер. — Карла, Фрэн мне уже сказала. Скоро мы станем бабушкой и дедушкой.

— Бабушкой и дедушкой! — завопила Карла и зашлась в каком-то нервном, безобразном смехе. — Предоставь мне разбираться с этим. Она сказала тебе первому, а ты молчал. Ладно. Мне следовало ожидать от тебя чего-нибудь подобного. А сейчас я закрою дверь, и мы вдвоем обсудим ситуацию.

Она улыбнулась Фрэнни сияющей, ядовитой улыбкой.

— Только мы… девушки.

Карла взялась за ручку двери и стала закрывать ее. Фрэнни, все еще потрясенная, наблюдала за ней, плохо понимая причину внезапной вспышки гнева и ехидства.

Питер медленно, словно нехотя, протянул руку и остановил закрывающуюся дверь на полпути.

— Питер, я хочу, чтобы ты предоставил мне разбираться с этим.

— Я знаю. И в прошлом соглашался. Но на этот раз нет, Карла.

— Это не твоя вотчина.

— Моя, — спокойно возразил он.

— Папочка…

Карла повернулась к ней. На скулах ее пергаментно-белого лица выступили красные пятна.

— Не смей разговаривать с ним! — закричала она. — Тебе не с ним придется иметь дело! Я знаю, ты всегда можешь подольститься к нему с любой самой бредовой своей затеей или умаслить его принять твою сторону, что бы ты ни натворила, но сегодня тебе не с ним придется иметь дело, мисс!

— Прекрати, Карла.

— Выйди вон!

— Я и не входил. Ты же видишь, что…

— Не делай из меня дуру! Выйди вон из моей гостиной!

С этими словами она налегла на дверь, уперевшись в нее плечами и наклонив голову. Своим видом она напоминала какое-то странное существо, получеловека, полубыка. Сначала он легко противостоял ее напору, потом с трудом. Наконец от усилий у него на шее вздулись вены, хотя она была женщиной и весила на семьдесят фунтов меньше его.

Фрэнни хотела крикнуть, чтобы они остановились, и попросить отца уйти, чтобы им вдвоем не быть свидетелями этого внезапного, стихийного потока злобы, хлещущего из Карлы, который, казалось, всегда угрожал ей, но сегодня полностью поглотил ее. Но Фрэнни не могла раскрыть рта, словно шарниры, на которых он держался, безнадежно заржавели.

— Убирайся вон! Убирайся из моей гостиной! Вон! Вон! Вон! Ты, ублюдок, отпусти эту чертову дверь и УБИРАЙСЯ ВОН!

И тогда он дал ей пощечину.

Раздался слабый, еле слышный звук, от которого дедушкины часы не пришли в возмущение и не рассыпались в прах, а продолжали себе тикать, как и прежде. Мебель не застонала. Но бешеный словесный поток Карлы отрезало словно хирургическим скальпелем. Она упала на колени, отпустив дверь, которая мягко ударилась о викторианский стул с высокой спинкой и с вышитой руками накидкой на сиденье.

— Нет, только не это, — с болью пробормотала Фрэнни еле слышным голосом.

Карла, приложив руку к щеке, уставилась на мужа.

— Ты напрашивалась на это последние десять лет, а то и больше, — проговорил Питер слегка срывающимся голосом. — Я всегда убеждал себя не делать этого, потому что для меня недопустимо ударить женщину. Таков мой принцип и сейчас. Но когда человек — не важно, мужчина или женщина — превращается в собаку и начинает кусаться, кто-то должен осадить его. Я только об одном жалею, Карла, что у меня не хватило духу сделать это раньше. Тогда это было бы не так болезненно для нас обоих.

— Папа…

— Помолчи, Фрэнни, — сказал он со сдержанной суровостью, и она умолкла.

— Ты говоришь, она эгоистка, — продолжал Питер, глядя вниз, на застывшее в изумлении лицо жены. — Но ведь это ты — самая настоящая эгоистка. После смерти Фреда ты перестала любить Фрэнни. Ты тогда решила, что любовь может причинить слишком большую боль и что жить для себя гораздо безопаснее. Именно здесь стала протекать твоя жизнь для себя, за годом год. В этой комнате. Ты обожала мертвую часть своей семьи и совсем забыла о живой. И когда дочь пришла сюда сказать тебе, что у нее проблемы, и попросить у тебя помощи, ты, готов поспорить, первым делом подумала, что скажут дамы из Клуба садоводства и флористики или что это может помешать тебе присутствовать на свадьбе Эми Лодер. Боль — причина перемен, но даже вся боль мира не изменит фактов. Ты превратилась в эгоистку.

Он нагнулся и помог Карле встать. Она поднялась как лунатик. Выражение ее лица осталось прежним; глаза все так же были широко раскрыты, и в них застыло недоумение. Безжалостность еще не вернулась в них, но Фрэнни подозревала, что скоро это произойдет.

Обязательно произойдет.

— Это я виноват, что позволил тебе так жить. Потому что не хотел ссор. Не хотел осложнять себе жизнь. Как видишь, я тоже был эгоистом. И когда Фрэнни уехала в колледж, я подумал: ну вот, теперь Карла может делать что хочет и это никому не причинит боль, кроме нее самой, а если человек не понимает, что причиняет себе боль, то, может быть, его все устраивает. Я ошибался. Я и раньше ошибался, но никогда так преступно, как в этом случае. — Он протянул руки и осторожно, но крепко стиснул плечи Карлы. — А теперь я говорю тебе как глава семьи. Если Фрэнни нужно пристанище, она найдет его здесь, как и раньше. Если ей понадобятся деньги, она возьмет их в моем кошельке, как и раньше. И если она решит оставить ребенка при себе, вот увидишь, будет прием гостей в честь новорожденного. Может, ты думаешь, никто не придет, но у нее есть друзья, настоящие друзья, и они придут. И еще одну вещь я тебе скажу. Если она захочет окрестить младенца, это произойдет прямо здесь. Прямо здесь, в этой чертовой гостиной.

Рот Карлы открылся и начал издавать какие-то звуки. Сначала они были совершенно невообразимыми, напоминающими свист чайника на раскаленной плите, потом превратились в пронзительный вопль:

— Питер, твой собственный сын лежал в гробу в этой комнате!

— Да. Именно поэтому я не могу придумать лучшего места для крещения новой жизни, — сказал он. — Кровь Фреда. Живая кровь. А сам Фред, он мертв уже много лет, Карла. Его тело давно стало поживой для червей.

При этих словах она вскрикнула и закрыла уши руками. Он наклонился и отвел их.

— Но черви еще не добрались до твоей дочери и ее ребенка. Не важно, откуда он взялся. Он живой. Карла, ты ведешь себя так, словно хочешь прогнать ее. А что тогда у тебя останется? Ничего, кроме этой комнаты и мужа, который возненавидит тебя за то, что ты сделала. Если это произойдет, то знай, что в тот день ты обойдешься так как будто с нами тремя — со мной, Фрэнни и Фредом.

— Я хочу подняться наверх, — сказала Карла. — Меня тошнит. Думаю, мне лучше прилечь.

— Я помогу тебе, — предложила Фрэнни.

— Не прикасайся ко мне. Оставайся со своим отцом. Вы оба, видно, все заранее просчитали. Как уничтожить меня в этом городе. Почему бы тебе не поселиться прямо в моей гостиной, Фрэнни? Не заляпать ковер грязью, не выгрести золу из печи и не забросать ею мои часы? Почему бы нет? Почему бы нет?

Она засмеялась и протиснулась мимо Питера в коридор. Она шаталась как пьяная. Питер попытался одной рукой поддержать ее за плечи. Она оскалила зубы и зашипела на него, как кошка.

Пока она медленно поднималась по лестнице, опираясь на перила из красного дерева, ее смех перешел в рыдания. В них было столько безутешности и отчаяния, что Фрэнни едва сдержала крик и одновременно острый позыв к рвоте. Лицо отца было цвета грязного белья. Наверху Карла, обернувшись, очень сильно покачнулась, и на мгновение Фрэнни испугалась, что мать сейчас покатится по лестнице до самого низа. Карла посмотрела на них так, будто собиралась что-то сказать, но снова отвернулась. А в следующую минуту закрывающаяся дверь спальни приглушила бурные звуки ее боли и горя.

Потрясенные, Фрэнни и Питер уставились друг на друга, а дедушкины часы продолжали невозмутимо тикать.

— Все само уладится, — тихо сказал Питер, — Она придет в себя.

— Ты считаешь? — спросила Фрэнни. Она медленно подошла к отцу, прижалась к нему, и он обнял ее одной рукой. — Я в этом не уверена.

— Не волнуйся. Давай не будем пока об этом думать.

— Я должна уйти. Она не хочет, чтобы я оставалась.

— Ты должна остаться. Ты должна быть здесь, когда… если… Она придет в себя и поймет, что ты все еще нужна ей. — Он помолчал. — И мне, я уже и сейчас не могу без тебя, Фрэн.

— Папочка, — она положила голову ему на грудь. — Ах, папочка, прости меня, я так раскаиваюсь, чертовски раскаиваюсь…

— Тшш, — сказал он и погладил ее по волосам. Поверх ее головы он видел лучи догорающего дня, золотистые и спокойные, которые, как всегда в эту пору, просачивались в гостиную сквозь окна эркера так же робко, как солнечный свет проникает в залы музеев и покои мертвых. — Тшш, Фрэнни. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Глава 13

Зажглась красная лампочка. Зашипел насос. Дверь открылась. На вошедшем человеке не было белого защитного скафандра, но к его носу крепился миниатюрный блестящий респиратор, немного похожий на двузубую серебряную вилку, такую, какую хозяйки кладут на закусочный столик, чтобы доставать из банки оливки.

— Привет, мистер Редман, — поздоровался он и, пройдя через комнату, протянул Стю руку в тонкой, прозрачной резиновой перчатке. Стю, удивленный переменами в мерах защиты, пожал ее. — Дик Дитц. Деннинджер сказал, что вы отказываетесь играть в нашу игру, пока кто-нибудь не сообщит вам счет.

Стю кивнул.

— Хорошо. — Дитц присел на край кровати. Это был маленький смуглый человек. В такой позе, когда его локти упирались прямо в колени, он чем-то напоминал гнома из диснеевских мультфильмов. — Так что именно вы хотели бы узнать?

— Для начала я хотел бы спросить, почему на вас нет скафандра.

— Потому что Джеральдо свидетельствует, что вы не заразны. — Дитц показал на морскую свинку за двойным стеклом. Животное сидело в клетке, рядом с которой стоял с непроницаемым лицом сам Деннинджер.

— Джеральдо, значит?

— Последние три дня Джеральдо дышит одним с вами воздухом, который поступает в его клетку через конвектор. — Дитц улыбнулся. — Болезнь, которой заразились ваши друзья, легко передается от человека к морским свинкам и наоборот. Если бы вы были больны, то, по нашим расчетам, Джеральдо бы уже погиб.

— Но вы предпочитаете не рисковать, — сухо заметил Стю и ткнул большим пальцем в сторону респиратора.

— Это, — цинично улыбаясь, сказал Дитц, — не моя инициатива.

— Так что же у меня?

Спокойно, как при даче показаний в суде, Дитц проговорил:

— Черные волосы, голубые глаза, сильный загар… — И, прервавшись, пристально взглянул на Стю. — Не смешно, да?

Стю промолчал.

— Хотите ударить меня?

— Не думаю, что это принесет какую-то пользу.

Дитц вздохнул и потер переносицу, словно вставленные в ноздри фильтры причиняли ему боль.

— Послушайте, — сказал он. — Когда дела приобретают серьезный оборот, я всегда начинаю шутить. Другие в таких случаях курят или жуют жевательную резинку. Это помогает мне держать себя в руках, вот и все. Не сомневаюсь, что у кого-то есть лучшие способы сохранять самообладание. А что касается имеющейся у вас болезни, то, насколько определили Деннинджер и его коллеги, вы абсолютно здоровы.

Стю сдержанно кивнул. Но что-то подсказывало ему, что этот маленький гном угадал под невозмутимым выражением его лица чувство внезапного невероятного облегчения.

— Чем заболели все остальные?

— К сожалению, это секретная информация.

— Как заразился этот парень, Кампьон?

— Это тоже секретные данные.

— Мне кажется, что он служил в армии. Видимо, где-то произошла авария. Как когда-то уже было в Юте, лет тридцать назад, только случившееся теперь намного хуже.

— Мистер Редман, я могу попасть в тюрьму только за то, что буду говорить вам «горячо» или «холодно».

Стю задумчиво поскреб свой заросший подбородок.

— Вы должны быть рады, что мы не раскрываем вам большего. Вы ведь понимаете меня, не так ли? — сказал Дитц.

— Чтобы я мог лучше служить своей стране, — сухо произнес Стю.

— Ну, это установка Деннинджера, — ответил Дитц. — В сложившейся ситуации мы с Деннинджером только пешки, а Деннинджер даже бесправнее меня. Он всего лишь сервопривод, не выше того. У вас есть более серьезная причина радоваться. Понимаете, вы тоже засекречены. Вы исчезли с лица земли. Если бы вы знали достаточно много, важные руководящие шишки могли бы решить, что будет безопаснее, чтобы вы исчезли совсем.

Стю ничего не ответил. Он был потрясен услышанным.

— Но я пришел не для того, чтобы запугивать вас, мистер Редман. Нам крайне необходимо ваше сотрудничество. Мы в нем нуждаемся.

— Где те люди, с которыми я приехал сюда?

Дитц вынул из внутреннего кармана лист бумаги:

— Виктор Полфри умер. Норман Брюетт, Роберт Брюетт мертвы. Томас Уоннамейкер скончался. Ральф Ходжез, Берт Ходжез, Черил Ходжез мертвы. Кристиан Ортега мертв. Энтони Леоминстер мертв.

Имена мелькали одно за другим в голове Стю. Крис, бармен. Он всегда держал под стойкой коротенькую, набитую свинцом пушку, и водитель грузовика, который думал, что Крис говорит об этом в шутку, обычно страшно удивлялся. Тонни Леоминстер. Он водил этот огромный «Интернэшнл», храня под приборной доской револьвер «кобра СВ». Иногда они заглядывали на заправку к Хэпу, но в тот злополучный вечер, когда туда вторгся Кампьон, их там не было. Вик Полфри… Господи, да он же всю жизнь знал Вика. Как Вик мог умереть? Но больше всего его поразило известие о смерти семьи Ходжез.

— Все? — услышал он собственный голос. — Вся семья Ральфа?

Дитц перевернул листок.

— Нет, осталась жива маленькая девочка. Ева. Четырех лет.

— Ну как она?

— Извините, это секретные данные.

Внезапно Стю овладела ярость. По своей неожиданности этот приступ бешенства был сродни сюрпризу. Он вскочил, схватил Дитца за лацканы пиджака и начал трясти его из стороны в сторону. Краем глаза он уловил какое-то смятение за двойным стеклом. Он услышал вой сирены, хотя и приглушенный расстоянием и звукопоглощающими стенами.

— Что вы натворили? — кричал Стю. — Что же вы натворили? Что же вы, Господи Боже, сделали?

— Мистер Редман…

— Что? Что же вы, ублюдки, сделали?

Дверь с шипением открылась. В палату вошли три дюжих молодца в форме оливково-коричневого цвета. У всех были респираторы.

Увидев их, Дитц заорал:

— Убирайтесь отсюда к чертям собачьим!

Парни остановились в нерешительности.

— У нас приказ…

— Убирайтесь отсюда — вот ваш приказ!

Они удалились. Дитц спокойно сел на кровать. Лацканы, его пиджака были измяты, волосы растрепаны. Вот и весь нанесенный ему ущерб. На Стю он смотрел миролюбиво, даже сочувственно. На мгновение Стю пришла в голову дикая мысль содрать с него респиратор, но он вспомнил морскую свинку с глупым именем Джеральдо. На него нахлынуло тупое отчаяние, словно его окатили ушатом холодной поды. Он сел.

— Господи помилуй, — пробормотал он.

— Послушайте меня, — сказал Дитц. — Ни я, ни Деннинджер, ни медсестра, которая приходила к вам измерить кровяное давление, не виновны в том, что вы оказались здесь. Если кто в этом и виноват, так только Кампьон, хотя и на него вы не можете возложить всю вину. Он сбежал, но в подобных обстоятельствах вы или я тоже, наверное, сбежали бы. Техническая неполадка позволила ему сделать это. Вот такие дела. Мы пытаемся справиться с этой ситуацией, все мы. Но это совсем не значит, что мы виноваты в случившемся.

— Кто же тогда виноват?

— Никто, — ответил Дитц и улыбнулся. — Здесь ответственность распределена среди такого широкого круга лиц, что определить ее персонально просто невозможно. Это несчастный случай, который мог произойти любым другим образом.

Несчастный случай, — произнес Стю почти шепотом. — А что с остальными? Хэпом, Хэнком Кармайклом, Лайлой Брюетт? Их сыном Люком? С Монти Салливаном…

— Секретные данные, — ответил Дитц. — Собираетесь еще раз тряхануть меня? Если вам от этого станет легче, то валяйте.

Стю промолчал. Но то, как он посмотрел на Дитца, заставило того опустить глаза и от неловкости начать теребить складки своих брюк.

— Они живы, — наконец вымолвил он, — и, может быть, со временем вы увидите их.

— Что с Арнеттом.

— Он на карантине.

— Там кто-нибудь умер?

— Никто.

— Вы лжете.

— Мне жаль, что вы так думаете.

— Когда я смогу выйти отсюда?

— Я не знаю.

— Секретные данные? — спросил Стю с горечью.

— Нет, просто неизвестно. Похоже, вы не заразились. Мы хотим знать почему. Когда выясним, отпустим вас домой.

— Могу я побриться? Ужасно хочется.

Дитц улыбнулся:

— Если вы позволите Деннннджеру возобновить обследование, я прикажу немедленно побрить вас.

— Я и сам умею держать бритву в руках. Я делаю это с пятнадцати лет.

Дитц решительно покачал головой.

— Думаю, это невозможно.

Стю сухо улыбнулся:

— Боитесь, что перережу себе горло?

— Просто говорю, что…

Стю прервал его сухим, резким кашлем, и таким сильным, что Стю согнуло пополам.

Это подействовало на Дитца как удар тока. Он вскочил с кровати и пулей помчался к двери, казалось, даже не касаясь ногами пола. Оказавшись возле нее, он торопливо нашарил ключ в кармане и стал судорожно вставлять его в замок.

— Не беспокойтесь, — мягко сказал Стю. — Я пошутил.

Дитц медленно повернулся к нему. Его лицо изменилось. Губы сжались от гнева, глаза пронзали Стю насквозь.

— Что вы сделали?

— Пошутил. — Стю широко улыбнулся.

Дитц неуверенно шагнул в его сторону, сжимая и разжимая кулаки.

— Но зачем? Зачем вам понадобилось делать это?

— Извините, — ответил Стю с улыбкой. — Это секретные данные.

— Ах ты мерзкий сукин сын, — проговорил Дитц с легким изумлением.

— Идите. Идите и передайте им, пусть приходят делать свои анализы.

В эту ночь он спал лучше, чем во все предыдущие с тех пор, как его сюда привезли. Ему снился необыкновенный, яркий сон. Ему и раньше всегда снились сны — чаще всего жена напускалась на него, чередуя трепку с ворчанием, — но никогда ему не снилось ничего подобного.

Он стоял на деревенской дороге, как раз на границе, где черный раскаленный асфальт сменялся белесым грунтом. Ослепительное солнце заливало все своим светом. По обеим сторонам дороги зеленели поля кукурузы, уходя в бесконечную даль. Там стоял какой-то знак, но он был покрыт пылью, и Стю не смог разобрать его. Вдалеке слышалось резкое карканье ворон. А где-то рядом раздавался перебор гитары, приятный и мелодичный. Это играл Вик Полфри.

«Вот место, куда я должен попасть, — рассеянно думал Стю. — Это то самое место».

Что это была за мелодия? «Прекрасный Сион»? «Поля у дома моего отца»? «Светлое прощание»? Некоторые псалмы он помнил с детства, другие ассоциировались у него с крещением и пикниками. Но он не мог понять, какая мелодия звучала сейчас.

Внезапно музыка смолкла. Туча закрыла солнце. Стю испугался. Он почувствовал, что приближается нечто ужасное, куда страшнее пожара, землетрясения или чумы. Это нечто затаилось среди кукурузы и наблюдало за ним. И это нечто в кукурузе было темным и зловещим.

Он посмотрел и увидел далеко в сумерках, в глубине зарослей кукурузы два красных горящих глаза. Их взгляд наполнил его парализующим, смертельным ужасом, какой обычно испытывает курица перед лисой. «Это он, — подумал Стю. — Человек без лица. О Господи! О Господи, нет!»

Сон оборвался, и Стю проснулся с дурным предчувствием, ощущением беспокойства и вместе с тем облегчения. Он встал, прошел в уборную и посмотрел в окно. Взглянул на луну, потом вернулся в постель и еще час мучился, прежде чем заснул. Эти кукурузные поля, думал он сквозь дрему, должны находиться где-нибудь в Айове или Небраске, а может быть, в Северном Канзасе. Но он никогда в жизни не бывал в тех местах.

Глава 14

Было четверть двенадцатого. К стеклу маленького окошка плотно подступила темнота. Дитц в одиночестве сидел в кабинете, распустив галстук, расстегнув воротник и положив ноги на металлический стол. В руках он держал микрофон. На столе крутился, делая оборот за оборотом, допотопный катушечный магнитофон.

— Говорит полковник Дитц, — произнес он. — Из Атланты. Условный код — РВ-2. Сообщение номер 16. Основной файл — «Проект „Блю“», подфайл — «Принцесса/Принц». Это сообщение, файл и подфайл совершенно секретны, гриф секретности — два-два-три, только для имеющих особый доступ. Если тебе не положено знать эти сведения, отвали, парень.

Он на минуту замолчал и прикрыл глаза. Магнитофонные катушки продолжали плавно крутиться, добросовестно фиксируя все электрические и магнитные вибрации.

— Сегодня вечером Принц меня чертовски напугал, — наконец сказал он. — Я не буду вдаваться в подробности, вы все найдете в отчете Деннинджера. Этот парень очень любит углубляться в детали. Кроме того, вместе с данной записью, которая началась в двадцать три сорок пять, вы получите и запись моего разговора с Принцем. У меня просто руки чесались врезать ему. Так он меня напугал. Тем не менее теперь мне этого не хочется. Парень заставил меня побывать в его шкуре, и всего за секунду я понял, каково ему в ней. По внешности он самый яркий мужик после Гарри Купера, а характер у этого сукина сына абсолютно независимый. Если ему приспичит, он может выкинуть любой фортель. У него нет семьи ни в Арнетте, ни в другом месте, так что прижать его трудно. У Деннинджера есть добровольцы — по крайней мере он говорит, что есть, — которые будут счастливы войти и кулаками вбить ему другой тип сознания, настроенный на сотрудничество с нами, и, возможно, тем все и кончится, но простите мне еще одно мое личное мнение: по-моему, на это потребуется больше сил, чем полагает Деннинджер. Не исключено, что гораздо больше. Для официального отчета: я по-прежнему против такой меры. Моя мать говаривала, что мухи гораздо охотнее слетаются на мед, чем на уксус. Я до сих пор согласен с ней.

Опять для отчета: анализы, как и раньше, не подтверждают наличие у него вируса. Вам искать этому объяснение.

Он вновь замолчал, борясь со сном. За последние трое суток ему удалось поспать только часа четыре.

— Сведения на двадцать два ноль-ноль, — сухо сказал Дитц и взял со стола пачку донесений. — Генри Кармайкл умер во время моего разговора с Принцем. Полицейский Джозеф Роберт Брентвуд скончался полчаса назад. Этого не будет в отчете доктора Деннинджера, который просто исходит на говно по поводу последнего. Брентвуд неожиданно показал положительную реакцию на вакцину… э… — Он зашуршал бумагами. — Ага, вот. На вакцину 63-А-3. Если хотите, справьтесь в подфайле. После введения вакцины у Брентвуда спала лихорадка, прошла характерная припухлость шейных желез, у него появился аппетит. Он съел вареное яйцо и кусочек поджаренного хлеба без масла. Разговаривал осмысленно, спрашивал, где находится, и так далее. Примерно к двадцати ноль-ноль возобновился жар. Он начал бредить, сорвал ремни, которыми был привязан к кровати, и стал кружить по комнате, крича, кашляя, сморкаясь, а потом упал и умер. По общему мнению, его убила вакцина. Сначала на какое-то время она помогла, но болезнь возобновилась еще до того, как он умер от вакцины. Так что все вернулось на круги своя.

Он помолчал.

— Самое худшее я приберег к концу. Мы можем рассекретить Принцессу и снова называть ее просто Ева Ходжез, девочка, четыре года, тип европейский. Сегодня во второй половине дня ее карета, запряженная четверкой лошадей, превратилась в тыкву с мышами. Глядя на нее, можно подумать, что она абсолютно здорова, у нее нет даже насморка. Конечно, она грустит, скучает по маме. А в остальном по виду с ней все в порядке. И все-таки она заражена. Послеобеденные замеры давления показали сначала понижение, потом подъем. Это единственный относительно безошибочный способ диагностирования, которым на данный момент располагает Деннинджер. Перед ужином он показал мне снимки ее мокроты — поверьте, трудно найти лучший способ отбить аппетит, чем снимки слюны, — и они буквально кишели этими круглыми микробами, которые в действительности, как он утверждает, не микробы, а инкубаторы. Я не возьму в толк, каким образом человек, знающий, где эта штука находится и как выглядит, до сих пор не может справиться с ней. Он забрасывает меня специальной терминологией, хотя, по-моему, и сам ничего не понимает.

Дитц закурил.

— Итак, что мы на сегодня имеем? Существует некая болезнь, для которой характерно несколько ярко выраженных стадий… но отмечены случаи, когда больные минуют одну из стадий или возвращаются к уже пройденной, а норой наблюдается и то и другое вместе. Бывает, что одни люди задерживаются на отдельной стадии сравнительно долгое время, тогда как другие мчатся через все четыре, будто на реактивных санях. Из двух наших «чистых» объектов один сегодня сдался. Второй же, тридцатилетний мужлан, абсолютно здоров, как и я. Деннинджер сделал ему миллионов тридцать всевозможных анализов и обнаружил только четыре отклонения. У Редмана на теле очень много родинок. Когда он нервничает, то у него под левым глазом наблюдается небольшой тик. У него легкая склонность к гипертонии, но она так незначительна, что сейчас он и лечении не нуждается. И кроме того, Деннинджер говорит, что Редман видит гораздо больше снов, чем в среднем нормальный человек, почти на протяжении всей ночи и каждую ночь. Они выяснили это из обычных электроэнцефаллограмм, которые успели сделать до того, как он объявил забастовку. Вот так. Я не могу вывести из этих данных никакого заключения, как, впрочем, и доктор Деннинджер, и другие, кто проверяет работу доктора Дементо.

Это пугает меня, Старки. Это пугает меня потому, что никто, за исключением очень толкового врача, располагающего всеми фактами, не увидит в признаках этой болезни ничего, кроме обычной простуды. Господи, да ведь никто и не пойдет к врачу, если только у него нет воспаления легких, или подозрительного уплотнения на груди, или тяжелого случая кожной сыпи. Слишком дорого просить кого-то осмотреть тебя. И потому они останутся дома, будут пить много жидкости, отлеживаться в постели. А потом умрут. Но до того они успеют заразить всех, кто заглянет к ним в комнату. Сейчас мы ждем одного, что Принца — по-моему, где-то раньше я назвал его настоящим именем, но в нынешней ситуации меня это не фачит — эта зараза сломает сегодня ночью, или завтра, или самое позднее послезавтра. Пока еще никому из заболевших не становилось лучше. На мой взгляд, эти сукины дети в Калифорнии немного переусердствовали в своей работе.

Дитц, Атланта, код РВ-2, конец сообщения.

Он выключил магнитофон, долгое время смотрел на него, а потом закурил очередную сигарету.

Глава 15

До полуночи оставалось две минуты.

— У Патти Грир, которая безуспешно пыталась измерить давление забастовавшему Стю Редману, листала свежий выпуск «Макколс мэгэзин», ожидая, когда подойдет время проверять мистера Салливана и мистера Хэпскомба. Хэп не ляжет спать, а будет смотреть по телевизору Джонни Карсона. С ним проблем не возникнет. Ему нравилось в шутку спрашивать, трудно ли ущипнуть ее за зад сквозь этот белый скафандр. Мистер Хэпскомб был напуган, но он помогал в их работе, не то что этот противный Стюарт Редман, который только смотрит на тебя, не произнося ни слова. Мистер Хэпскомб был, согласно представлениям Патти Грир, парнем что надо. По ее мнению, все пациенты вообще делились на две категории: парней что надо и говнюков. Патти, которая только один раз в жизни была прикована к постели, когда в семь лет сломала ногу, катаясь на роликовых коньках, не очень-то жаловала говнюков. Можно быть очень больным и оставаться парнем что надо, а можно быть занудным говнюком, доставляющим одни неприятности бедной юной труженице.

Мистер Салливан будет спать и разозлится, что его разбудили. Но ведь она не виновата в том, что ей приходится его будить, и она считает, что мистеру Салливану следует понимать это. Он вообще должен испытывать благодарность к правительству, которое так заботится о нем, да еще и бесплатно. Она все ему выскажет, если сегодня он опять поведет себя как говнюк.

Стрелки сошлись на двенадцати, пора идти к больным.

Она покинула дежурный пост и пошла по коридору к кабинету дезинфекции, где ее сначала опрыскают специальным составом, а потом помогут надеть скафандр. На полдороге у нее защекотало в носу. Она достала из кармана носовой платок, три раза несильно чихнула и опять спрятала его.

Думая о предстоящей стычке с капризным мистером Салливаном, она не придала никакого значения тому, что чихнула. Наверное, это всего лишь легкое проявление сенной лихорадки. Она даже не вспомнила о висевшем на посту медсестры объявлении, написанном большими красными буквами: О МАЛЕЙШИХ ПРИЗНАКАХ ПРОСТУДЫ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ВЫШЕСТОЯЩЕМУ ЛИЦУ. Они боялись, что неведомая зараза, поразившая этих бедняг из Техаса, могла выйти за пределы герметических палат, но она точно знала, что ни один, даже самый крошечный вирус не проникнет сквозь защитную оболочку белого скафандра.

Тем не менее по пути в кабинет дезинфекции она заразила санитара, врача, который уже собрался уходить, и другую медсестру, спешившую на свои ночные обходы.

Новый день начался.

Глава 16

— Днем позже, 23 июня, на север по шоссе 180 с ревом несся белый «конни». Сверкая на солнце своей роскошной ослепительно белой поверхностью и хромированными деталями, он делал примерно девяносто — сто миль в час. Задние увеличительные стекла тоже неистово сияли, отражая солнечные лучи.

Путь, который проделал «конни» с тех пор, как к югу от Хачиты Шпок и Ллойд убили его владельца и сами сели за руль, был петляющим и совершенно бессмысленным. Они начали нервничать лишь при приближении к дорожной заставе между 80-м и 81-м шоссе. За последние шесть дней они убили шесть человек, включая владельца «Континенталя», его жену и писклявую дочку. Но на заставе между штатами они дергались не из-за шести своих жертв. Дело было в наркотиках и оружии. Пять граммов гашиша, маленькая жестяная табакерка, набитая Бог знает каким количеством кокаина, и шестнадцать фунтов марихуаны. А также два пистолета 38-го калибра, три — 45-го, один «магнум-357», который Шпок называл своим «шпокуном», шесть дробовиков и один автомат «шмайссер». По их меркам, убийство было просто пустячком, но своим скудным умишком они понимали, что навлекут на себя страшную беду, если полиция штата Аризона схватит их в угнанной машине, набитой наркотиками и оружием. К тому же они уже считались федеральными беглецами с того самого момента, как пересекли границу Невады.

Федеральные беглецы. Ллойду Хенриду понравилось, как это звучит. Клево. На, попробуй, ты, грязная крыса. Подавись свинцовым бутербродом, ты, вонючий фараон.

Итак, они свернули на север у Деминга и оказались на шоссе 180. Они уже проехали Херли, Байард и чуть более крупный город Силвер-Сити, где Ллойд купил пакет гамбургеров и восемь молочных коктейлей (какого черта он закупил столько этого дерьма? Они скоро будут ссать шоколадом), так дико загоготав при виде официантки, что та еще несколько часов спустя никак не могла прийти в себя. В тот день она сказала своему хозяину, что увидела в глазах этого человека свою смерть.

После Силвер-Сити они промчались через Клифф, и тут дорога снова начала поворачивать на запад, как раз в том направлении, куда они ехать не собирались. Проскочив Бакхорн, они снова вернулись в то Богом забытое место, где узкая гудроновая дорога змеилась через заросли полыни и песок, мимо торчащих вдали крутых холмов и узких высоких плато. От всей этой старой-престарой картины тянуло блевать.

— У нас кончается бензин, — сказал Шпок.

— Еще бы, ты же гонишь как полоумный, — откликнулся Ллойд. Он отхлебнул молочный коктейль из своей третьей по счету упаковки, рыгнул, почувствовав тошноту, резко опустил стекло и вышвырнул в окно все, что осталось, включая еще три нетронутых пакета.

— Но! Но! — заорал Шпок и нажал на газ. «Конни» бросило вперед, потом назад и опять вперед.

— Давай, ковбой! — завопил Ллойд.

— Ннно! Ннно!

— Хочешь покурить?

— Кури, если получится, — сказал Шпок. — Но! Но!

На дне машины между ногами Ллойда стояла большая зеленая сумка. В ней было шестнадцать фунтов марихуаны. Он открыл ее, зачерпнул горсть и начал скручивать папироску.

— Ннно! Ннно! — «Конни» швыряло из стороны в сторону.

— Кончай выдрючиваться! — заорал Ллойд. — Я все рассыпал!

— Там еще полно осталось… Ннно!

— Слушай, парень, нам надо что-то придумать с этим грузом, иначе нас поймают и запихнут в чей-нибудь багажник.

— Ладно, приятель. — Шпок снова вел машину спокойно, но с надутым видом. — Это была твоя идея, твоя долбаная идея.

— Ты же сам признал ее хорошей.

— Да, но я не знал, что мы перепашем всю эту хреновую Аризону. Как мы вообще доедем отсюда до Нью-Йорка?

— Мы уходим от погони, парень, — напомнил Ллойд. Мысленно он видел, как открываются ворота гаража полиции и тысячи машин образца 1940-х с радиосвязью устремляются в ночь. Лучи прожекторов шарят по кирпичным стенам: давай выходи, мы знаем, что ты здесь.

— Чертовская удача, — сказал Шпок, все еще дуясь. — Адская у нас работенка. Ты знаешь, что у нас есть, кроме наркотиков и пушек? Шестнадцать баксов и сотни три кредитных карточек, которыми мы не рискнем воспользоваться. Дьявол, да у нас даже не хватит бабок, чтобы заправить бензином этого борова.

— Бог поможет, — успокоил Ллойд, заклеивая слюной самокрутку. Он щелкнул зажигалкой на приборном щитке «конни» и закурил. — Чертовски счастливые деньки.

— Если ты хочешь продать «травку», зачем же мы ее курим? — продолжал Шпок, не слишком успокоенный надеждой на Божью помощь.

— Ну так продадим чуть меньше. Давай, Шпок. Затянись.

Это был верный способ успокоить Шпока. Он ухмыльнулся и взял самокрутку. Между ними на подставке стоял до отказа заряженный «шмайссер». «Конни» несся по дороге. Индикатор бензина показывал отметку «восемь».

Судьба свела Шпока и Ллойда год назад в Браунсвиллской исправительно-трудовой колонии общего режима, штат Невада. Весь Браунсвилл представлял из себя девяносто акров орошаемых угодий с тюремным лагерем, состоящим из сборных металлических бараков, в шестидесяти милях к северу от Тонопа и в восьмидесяти — к северо-востоку от Габбса. Хотя Браунсвиллская колония задумывалась как ферма, там практически ничего не росло. Морковь и салат, опаленные здешним жгучим солнцем, чахли и погибали. Но бобы и табак могли бы вырасти, и законодатели штата были фанатично преданы идее, что когда-нибудь здесь уродится соя. Самым лучшим оправданием этой не увенчавшейся успехом официальной задумки было то, что, как известно, требуется безбожно много времени, чтобы пустыня расцвела. Начальник тюрьмы, который предпочитал, чтобы его называли «боссом», гордился тем, что крутой, и принимал на работу тоже только крутых мужиков. И он любил сообщать новичкам, что в Браунсвилле ослабленный режим охраны в основном потому, что если попытаешься удрать, то, как поется в песенке, некуда бежать, детка, негде спрятаться. Почти всех, кто недооценил слов босса и все-таки попытался сбежать, через два-три дня привозили назад, обгоревших и ослепших от солнца, готовых продать боссу свои иссохшие восставшие души за глоток воды. Некоторые после побега трогались рассудком. Один парень, пробывший в бегах три дня, утверждал, что видел в нескольких милях южнее Габбса огромный замок, обнесенный рвом. Этот ров, по его словам, стерегли тролли на больших черных лошадях. Когда через несколько месяцев в Браунсвилле появился проповедник из Колорадо, этот парень глубоко уверовал в Христа.

Эндрю Фриман по кличке «Шпок», осужденный за обычную драку, освободился в апреле 1989 года. В колонии он занимал соседнюю с Ллойдом Хенридом койку и сказал тому, что если его интересует солидный куш, то у него, Шпока, в Лас-Вегасе есть на примете кое-что заманчивое. Ллойд откликнулся.

Хенрид освободился через год 1 июня. Он был осужден за попытку изнасилования в Рино, штат Невада, одной девицы, танцовщицы варьете, когда та возвращалась домой. Защищаясь, она брызнула из баллончика ему в глаза слезоточивым газом. Ему повезло: он отсидел только два года из четырех и был освобожден досрочно за примерное поведение. В Браунсвилле стояла такая изнуряющая жара, что просто не оставалось сил, чтобы вести себя плохо.

На автобусе он добрался до Лас-Вегаса, где на конечной остановке его встретил Шпок. Это классное дело, сказал Шпок. Он знал одного парня, которому лучше всего подходило определение «разовый деловой партнер». В определенных кругах его знали под именем Великолепный Джордж. Он выполнял разовые поручения людей в основном с итальянскими и сицилийскими именами. Они пользовались услугами Джорджа лишь от случая к случаю. Чаще всего сицилийцы поручали ему привозить или увозить определенные вещи. Иногда он перевозил груз из Вегаса в Лос-Анджелес, иногда наоборот — из Лос-Анджелеса в Вегас. Главным образом легкие наркотики — бесплатные подношения для солидных клиентов. Иногда оружие. Но оружие только привозилось в Вегас и никогда не увозилось. Насколько Шпок понял (а понимал он лишь в пределах того, что киношники называют «мягким фокусом»), эти сицилийцы иногда сбывали пушки ворам. Шпок сказал, что Великолепный Джордж согласился сообщить время и место, когда будет переправляться крупная партия товара. Джордж запросил двадцать пять процентов от выручки. Шпоку и Ллойду предстояло напасть на него, связать и вставить кляп, потом забрать груз и для пущей убедительности, может, врезать ему пару раз. Все должно выглядеть правдоподобно, предупредил Джордж, потому что этих сицилийцев трудно одурачить.

— Ну что ж, — заметил Ллойд. — Звучит заманчиво.

На следующий день Шпок и Ллойд встретились с Великолепным Джорджем. Им оказался здоровенный парень с мягкими манерами и несоразмерно маленькой головой, которая так плотно сидела на широченных, могучих плечах, будто шеи и вовсе не существовало. У него была светлая копна кудрявых волос, делавшая его немного похожим на увенчанного нимбом борца-тяжеловеса.

У Ллойда имелись дополнительные соображения относительно этого дела, но Шпок заставил его изменить свое мнение. Шпок был мастер на такие штучки. Джордж сказал им прийти к нему домой в следующую пятницу около шести вечера.

— Только, ради Бога, наденьте маски, — попросил он. — Разбейте мне нос и поставьте фингал под глазом. Господи, и зачем я только впутался в эту историю.

Наконец великий вечер наступил. На автобусе Шпок и Ллойд доехали до угла улицы, на которой жил Джордж, и при подходе к дому натянули на себя лыжные шлемы. Дверь была заперта, но, как Джордж и обещал, не слишком крепко.

На цокольном этаже находилась игровая комната, где Джордж стоял перед огромной сумкой, доверху набитой «травкой». Стол для пинг-понга был завален оружием. Джордж выглядел ужасно напуганным.

— Господи, Господи, зачем я в это впутался, — причитал он, пока Ллойд бельевой веревкой связывал ему ноги, а Шпок обматывал руки скотчем.

Потом Ллойд заехал Джорджу по носу, разбив его в кровь, а Шпок дал Джорджу в глаз, поставив фингал, как его просили.

— Господи! — закричал Джордж. — Нельзя ли полегче?

— Ты же сам хотел, чтобы все выглядело убедительно, — напомнил Ллойд.

Пластырем Шпок залепил Джорджу рот. Они с Ллойдом начали собирать добычу.

— Знаешь, что меня беспокоит, дружище? — вдруг с расстановкой спросил Шпок.

— Нет, — нервно хихикая, ответил Ллойд, — понятия не имею.

— Меня беспокоит, умеет ли старина Джордж хранить секреты.

Для Ллойда такая постановка вопроса была совершенно неожиданной. Он задумчиво смотрел на Великолепного Джорджа в течение бесконечно растянувшейся, напряженной минуты. Устремленные на него глаза Джорджа выражали неподдельный ужас.

Потом Ллойд произнес:

— Конечно. Он же тоже приложил к этому руку, — но голос выдавал его внутреннюю неуверенность. Если семена посеяны, то чаще всего они прорастают.

Шпок улыбнулся:

— Ну просто он может сказать им: «Привет, ребята. Я тут встретил старого приятеля с дружком. Немного потрепались, выпили несколько порций пива, и потом, подумать только, эти сукины, дети явились ко мне домой и обчистили меня. Уверен, вы поймаете их. Давайте-ка я опишу, как они выглядят».

Джордж бешено замотал головой, глаза его стали похожи на огромные буквы О.

К тому времени оружие уже было сложено в тяжелый брезентовый мешок для белья, найденный ими в ванной цокольного этажа. Ллойд нервно попробовал вес мешка и сказал:

— Что же, по-твоему, нам делать?

— Я думаю, мы должны шпокнуть его, старина, — ответил Шпок с сожалением. — Это единственное, что мы можем сделать.

— Это ужасно жестоко после того, как он устроил нам это дело, — проговорил Ллойд.

— Жизнь вообще жестокая штука, приятель.

— Да, — вздохнул Ллойд, и они подошли к Джорджу.

— Мммф! — мычал Джордж, дико мотая головой. — Мммф! Мммф!

— Я понимаю, — утешил его Шпок. — Мы — суки, да? Без дураков, мне очень жаль, Джордж. Лично против тебя я ничего не имею и хочу, чтобы ты это запомнил. Держи ему голову, Ллойд.

Это было легче сказать, чем сделать. Великолепный Джордж бешено мотал головой из стороны в сторону. Он сидел в углу комнаты, стены которой были сделаны из шлакобетона, и бился о них, казалось, совсем не чувствуя боли.

— Держи его, — невозмутимо сказал Шпок, отрывая еще один кусок пластыря.

Наконец Ллойду удалось ухватить Джорджа за волосы и крепко держать достаточно долго, чтобы Шпок успел залепить пластырем нос Джорджа, перекрыв тем самым все его дыхательные отверстия. Джордж просто обезумел. Он выкатился из угла, упал на живот да так и остался лежать на полу, корчась и издавая глухие мычащие звуки, которые, полагал Ллойд, означали вопли. Бедняга. Прошло минут пять, прежде чем Джордж затих навсегда. Он дернулся, приподнялся и рухнул замертво. Лицо его стало багровым. Последнее, что он сделал, — поднял связанные ноги дюймов на восемь — десять от пола и с грохотом уронил их. Это напомнило Ллойду сценку из мультика «Рехнувшийся кролик» или что-то в этом роде. Слегка повеселев, он хихикнул. До этого смотреть на происходящее было невыносимо.

Шпок присел на корточки рядом с Джорджем и пощупал пульс.

— Ну что? — спросил Ллойд.

— Никаких звуков, кроме тиканья часов, старина, — сказал Шпок. — Кстати о часах… — Он поднял мясистую руку Джорджа и посмотрел на запястье. — Жаль, это всего лишь «Таймекс». Я-то думал, может, «Касио» или что-нибудь подобное. — И он уронил руку Джорджа.

Ключи от машины Джорджа лежали в переднем кармане его брюк. А в буфете наверху они нашли банку из-под арахисового масла «Скиппи», наполовину наполненную десятицентовиками. Их они тоже прихватили. В целом это составило двадцать долларов шестьдесят центов.

У Джорджа был старый, сиплый «мустанг» с жуткими амортизаторами и абсолютно лысыми шинами. Они выехали из Вегаса по 93-му шоссе и направились на юго-восток в Аризону. Во второй половине следующего дня, то есть позавчера, окольными путями обогнули Финикс. Вчера около девяти остановились возле пыльной старой лавки на аризонском шоссе 75 в двух милях от Шелдона. Постучали в дверь, вошли и убили владельца — пожилого джентльмена со вставными зубами. Им удалось разжиться шестьюдесятью долларами и старым пикапом.

Сегодня утром у пикапа лопнули две шины. Две шины одновременно. И ни одному из них не посчастливилось найти на дороге никакого гвоздя, хотя на поиски они потратили почти полчаса, яростно затягиваясь при этом «травкой». В итоге Шпок сказал, что это, наверное, знак судьбы; Ллойд заявил, что, ей-богу, ему доводилось слышать о подобных странных вещах. А потом, точно в ответ на их молитвы, появился этот белый «конни». На тот момент Ллойд со Шпоком уже превратились в добычу для ФБР, поскольку, сами того не подозревая, пересекли границу Аризоны с Нью-Мексико.

Когда машина подъехала ближе, водитель «конни» высунулся из окна и спросил:

— Помощь нужна?

— Конечно, — ответил Шпок и тут же пальнул в парня из «магнума-357», попав ему прямо между глаз. Несчастный болван, наверное, так и не успел понять, что его сразило.

— Почему бы тебе не свернуть здесь? — спросил Ллойд, указывая на приближающийся перекресток. Он находился в приятном наркотическом дурмане.

— Могу и свернуть, — весело ответил Шпок. Он снизил скорость с восьмидесяти миль до шестидесяти. При повороте налево правые колеса чуть не оторвались от земли. Таким образом, они упустили свой шанс продолжить путь по трассе 78, ведущей прямиком на запад. И, не ведая, что проскочили ее и что теперь стали преступниками, которых газеты окрестили «убийцами-весельчаками, пролившими кровь в трех штатах», они снова вернулись в Аризону.

Примерно через час справа показался знак: БАРРЕК-6.

— Барлеп? — как в тумане пробормотал Ллойд.

— Баррек, — отозвался Шпок и с таким остервенением начал крутить руль, что машина стала выделывать немыслимые петли. — Ннно! Ннно!

— Парень, не хочешь здесь остановиться? Я голоден.

— Ты всегда голоден.

— Пошел на хер. Когда я обкурюсь, мне всегда нужна жрачка.

— Можешь сожрать мою девятидюймовую пушку, как тебе? Ннно! Ннно!

— Серьезно, Шпок. Давай остановимся.

— Ладно. Заодно нужно раздобыть деньжат. Мы немного оторвались от этой хреновой погони. Разживемся бабками и смоемся на север. Эта паскудная пустыня мне уже осточертела.

— Хорошо, — согласился Ллойд. Он не понимал, то ли наркотики так на него действуют, то ли что другое, но вдруг им овладела адская паника, хуже, чем когда они были на дорожной заставе. Шпок прав. Нужно остановиться за этим Барреком и заполучить деньги, как они сделали на окраине Шелдона. Добыть баксы, схемы бензозаправок, поменять этот долбаный «конни» на что-нибудь менее броское, а потом двинуться на северо-восток окольными путями и убраться из Аризоны.

— Признаюсь тебе, парень, — сказал Шпок, — что-то я вдруг запсиховал, как длиннохвостый кот в комнате, где полно кресел-качалок.

— Я отлично понимаю, о чем ты толкуешь, придурок, — мрачно ответил Ллойд, а потом сказанное рассмешило обоих, и они загоготали.

Баррек широко раскинулся вдоль дороги. Они стремительно пронеслись мимо него и на выезде обнаружили комплекс, включающий кафе, магазинчик и бензозаправку. На грязной парковочной стоянке примостились старый фордовский фургон и запыленный «олдс» с прицепом для перевозки лошадей. Лошадь с интересом смотрела в их сторону, когда «конни» выруливал на стоянку.

— Похоже, это как раз то, что нужно, — сказал Ллойд.

Шпок согласился. Он достал «магнум-357» и проверил патроны.

— Ты готов?

— Вроде да, — ответил Ллойд и взялся за «шмайссер».

Они пересекли раскаленную стоянку. Полиция уже четыре дня назад определила их личности. Они оставили отпечатки своих пальцев по всему дому Великолепного Джорджа и в лавке, принадлежавшей убитому старику со вставными зубами. Пикап этого несчастного был обнаружен в пятидесяти футах от трупов трех владельцев «Континенталя». На этом основании возникло резонное предположение, что люди, убившие Великолепного Джорджа и хозяина лавки, прикончили и трех остальных. Если бы Шпок и Ллойд вместо магнитофона слушали радио, они бы узнали, что полиция Аризоны и Нью-Мексико совместно организовала крупнейшую за последние сорок лет операцию по поимке преступников, и все для того, чтобы изловить пару каких-то никчемных ублюдков, которые даже не могли бы представить себе, что им такого нужно совершить, чтобы поднять весь этот переполох.

Бензозаправка была на самообслуживании. От контролера требовалось только включать насос. Так что они беспрепятственно поднялись по ступенькам и вошли внутрь. Вдоль комнаты до прилавка тянулись три стеллажа с консервами. За стойкой человек в ковбойской одежде расплачивался за пачку сигарет и полдюжины «Слим-Джимс». У среднего стеллажа усталого вида женщина с жесткими черными волосами пыталась выбрать один из двух соусов к спагетти. Помещение пропахло залежавшейся лакрицей, табаком и старостью. Хозяином был веснушчатый человек в серой рубашке. На голове у него торчала фирменная кепка, на которой большими красными буквами на белом фоне было написано ШЕЛЛ. Он посмотрел в сторону хлопнувшей входной двери, и глаза его расширились от ужаса.

Ллойд, пристроивший подставку автомата у себя на плече, дал очередь по потолку. Плафоны двух подвесных ламп разорвались как бомбы. Мужчина в ковбойской одежде начал поворачиваться к ним.

— Не двигаться, всем стоять на месте, тогда никого не тронем! — заорал Ллойд, но Шпок немедленно опроверг его слова, проделав дырку в женщине, выбиравшей соус. Та упала замертво.

— Ты что, Шпок! — завопил Ллойд. — Ты не должен был…

— Шпокнул ее, старик! — закричал Шпок. — Она уже больше никогда ничего не увидит. Ннно! Ннно!

Человек в ковбойской одежде продолжал осторожно поворачиваться. В левой руке он держал купленные сигареты. Резкий свет, падающий сквозь витрину и стеклянную входную дверь, бросал ослепительные блики на темные стекла его солнцезащитных очков. За поясом у него торчал револьвер 45-го калибра, который он неторопливо вынул, пока Ллойд и Шпок разглядывали убитую женщину. Человек прицелился, выстрелил, и левая половина лица Шпока неожиданно превратилась в месиво из крови, мяса и зубов.

Ранили, завопил Шпок, роняя «магнум», вертясь на месте и судорожно размахивая руками. С полок на покрытый трещинами деревянный пол посыпались чипсы. — Меня ранили, Ллойд! Посмотри! Меня ранили! Ранили!

Шпок ударился о входную дверь, и она с шумом распахнулась. Он тяжело осел на крыльцо, сорвав одну из старых дверных петель.

Ошеломленный Ллойд палил скорее по инерции, чем из самообороны. Комнату наполнил грохот автомата. Шумно падали вниз консервные банки. Из вдребезги разбитых бутылок растекались кетчуп, соусы, оливковое масло. Со звоном полетело переднее стекло аппарата для охлаждения пепси-колы. Бутылки с газировкой взрывались как глиняные спортивные мишени. Все было в пене. Мужчина в ковбойской одежде, хладнокровный, спокойный и собранный, снова выстрелил. Ллойд скорее почувствовал, чем услышал близко пролетевшую пулю, когда она слегка коснулась его волос. Он дал длинную очередь по всей комнате слева направо.

Хозяин в фирменной кепке с такой быстротой рухнул за стойкой, что сторонний наблюдатель мог бы подумать, будто он провалился в неожиданно открывшийся под ногами люк. Разлетелся барабан со жвачкой. По полу покатились бесчисленные красные, голубые, зеленые шарики. Лопнули стеклянные банки на стойке, в одной из которых были маринованные баклажаны, в другой — консервированные свиные ножки. Помещение мгновенно наполнилось острым запахом уксуса.

«Шмайссер» в трех местах продырявил ковбойскую рубашку цвета хаки. Большая часть внутренностей бедняги разметалась по стойке за его вспоротой спиной. Он осел, все еще сжимая одной рукой свой сорок пятый, а другой — пачку «Лаки».

Одуревший от страха Ллойд продолжал палить. Автомат все больше накалялся у него в руках. Зазвенела и упала коробка с пустыми бутылками из-под содовой. Одна из пуль угодила в календарь с красоткой в коротких шортах, пробив дырку в ее соблазнительном бедре персикового цвета. Сорвалась полка с дешевыми книжками в мягких обложках. Наконец патроны в «шмайссере» кончились, и воцарилась оглушающая тишина. В комнате стоял тяжелый, зловонный запах пороха.

— Бог ты мой, — произнес Ллойд и опасливо посмотрел на ковбоя. Было не похоже, чтобы в ближайшем или отдаленном будущем тот мог доставить какие-либо неприятности.

— Меня ранили! — вопил Шпок, втаскиваясь обратно внутрь. Он с такой силой ухватился за входную дверь, что сорвал вторую петлю, и дверь грохнулась на крыльцо. — Меня ранили, Ллойд, посмотри!

— Я прикончил его, Шпок, — утешил его Ллойд, но Шпок, казалось, ничего не слышал. Его правый глаз сверкал как дьявольский сапфир. Левого же вообще не было. Левая щека тоже исчезла, и, когда Шпок говорил, было видно, как двигалась его челюсть. Большинство зубов вылетело. Его рубашка насквозь пропиталась кровью. По правде говоря, Шпок превратился просто в кровавую развалину.

— Долбаный ублюдок раскроил мне башку! — орал Шпок. Он нагнулся и поднял свой «магнум». — Я покажу тебе, как стрелять в меня, скотина!

Шпок двинулся к ковбою. Подойдя, он поставил ему на крестец ногу, как позирующий перед объективом охотник с тушей убитого медведя, шкура которого вскоре украсит его дом. Шпок приготовился разрядить «магнум» ему в голову. Ллойд следил за происходящим с дымящимся автоматом в руке, открыв рот, пытаясь понять, как же это все случилось.

В этот момент человек в фирменной кепке выскочил из-под стойки как чертик из табакерки. Его лицо выражало отчаянную решимость. Руки сжимали двустволку.

— Что? — произнес Шпок и поднял взгляд как раз в тот момент, когда оба заряда достали его. Он упал, даже не охнув, лицо его превратилось в еще более страшное месиво чем раньше.

Ллойд решил, что пора сматываться. Хрен с ними, с этими деньгами. Деньги можно достать где угодно. Было ясно, что приспело время снова удирать от погони. Он опрометью бросился к выходу, едва касаясь ногами пола.

Он уже наполовину преодолел лестницу, когда во двор въехала патрульная машина полиции штата Аризона. Из правой дверцы вылез полицейский и вытащил пистолет.

— Стоять на месте! Что происходит там внутри?

— Три трупа! — закричал Ллойд. — Жуткий беспорядок! Парень, который все это устроил, сбежал через заднюю дверь! Я догоню этого ублюдка!

Он добежал до «конни», скользнул за руль и только успел вспомнить, что ключи зажигания остались в кармане Шпока, как полицейский завопил:

— Стой! Стой, или я буду стрелять!

Ллойд повиновался. После обследования лица Шпока, подвергшегося радикальному хирургическому вмешательству, сразу стало ясно, что он вот-вот отдаст концы.

— Боже мой, — пробормотал Ллойд несчастным голосом, когда второй полицейский приставил к его голове огромный пистолет, а первый надел наручники.

— Давай на заднее сиденье, счастливчик.

На крыльце показался хозяин в фирменной кепке. В руках он все еще сжимал двустволку.

— Он застрелил Билла Марксона! — кричал он каким-то высоким, неестественным голосом. — А второй — миссис Сторм! Сволочи! Я того, второго, застрелил! Он превратился в падаль! Я и другого с удовольствием пристрелю, если вы, ребята, отойдете в сторону!

— Успокойся, Поп, — сказал один из полицейских. — Комедия окончена.

— Я пристрелю его на месте! — не унимался старик. — Я прикончу его! — Затем он наклонился вперед, как английский дворецкий, делающий поклон, и его вырвало прямо на ботинки.

— Слушайте, ребята, спрячьте меня подальше от этого типа, — сказал Ллойд. — По-моему, он просто спятил.

— А это ты получил, когда выходил из магазина, счастливчик, — проговорил полицейский, который первым остановил его. Ствол его пистолета описал круг и, сверкнув на солнце, опустился на голову Ллойда Хенрида. Он пришел в себя только к вечеру в апачском тюремном изоляторе.

Глава 17

Старки стоял перед вторым монитором, пристально глядя на техника второго класса Фрэнка Д. Брюса. В последний раз мы видели его, когда он сидел, уткнувшись лицом в тарелку с супом. С тех пор ничего не изменилось, разве что окончательно подтвердилось, что это точно Брюс. Полный порядок, все на своих местах, черт возьми.

Заложив руки за спину, задумчиво, как генерал, осматривающий войска, к примеру, генерал Першинг, кумир его детства, Старки перешел к четвертому монитору, где ситуация немного улучшилась. Мертвый доктор Эммануил Эзвик но-прежнему лежал на полу, но центрифуга остановилась. Вчера вечером в 19.40 из центрифуги поползли тонкие струйки дыма. В 19.55 звуковые датчики в лаборатории Эзвика зафиксировали некий звук вроде бэнг-бэнг-бэнг, который потом перешел в более глубокий, насыщенный и обнадеживающий ронк-ронк-ронк. В 21.07 центрифуга «ронкнула» последний раз и начала плавно останавливаться. Кажется, Ньютон говорил, что где-то, за самой далекой звездой, может находиться тело в состоянии абсолютного покоя. Ньютон был прав, он ошибся только в расстоянии, подумал Старки. Совсем не нужно заглядывать в такие дали. База «Блю» находится в состоянии абсолютного покоя. Старки был очень доволен. До того лишь центрифуга создавала последнюю иллюзию жизни. Он приказал Стеффензу справиться в банке данных главного компьютера (Стеффенз при этом посмотрел на Старки так, словно тот спятил, и, по правде говоря, Старки допускал, что это вовсе не исключено), как долго в принципе может продолжать крутиться центрифуга. Ответ был получен через 6,6 секунды: ±3 ГОДА; ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛОМКИ В БЛИЖАЙШИЕ ДВЕ НЕДЕЛИ — 0,009 %; ОБЛАСТИ ВЕРОЯТНОЙ ПОЛОМКИ: ПОДШИПНИКИ — 38 %, ГЛАВНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ — 16 %, ДРУГИЕ ЭЛЕМЕНТЫ — 46 %. Какой смышленый компьютер! После того как из центрифуги Эзвика пошел дым, Старки приказал Стеффензу повторить запрос. Компьютер, связавшись с банком данных инженерных систем, подтвердил, что сгорели подшипники.

Старки размышлял обо всем этом, когда у него за спиной раздался настойчивый сигнал вызова. Он был похож на звук, который издавала при последнем издыхании центрифуга: ронк-ронк-ронк.

Он подошел к переговорному устройству и нажал кнопку, отключая сигнал вызова:

— Да, Лен.

— Билли, я получил срочное сообщение от одного из наших подразделений в Сайп-Спрингс, штат Техас. Это почти в четырехстах милях от Арнетта. Они настаивают, что им нужно поговорить с тобой. Это решение командования.

— А что там стряслось, Лен? — спросил он спокойно. Впрочем, за последние десять часов он принял больше шестнадцати таблеток «оглушина» и в общем чувствовал себя неплохо. Никаких признаков «ронк».

— Пресса.

— О Господи. — Старки произнес это по-прежнему ровным тоном. — Соедини меня с ними.

В трубке раздался чей-то голос, но из-за приглушенного рокота помех слов разобрать было невозможно.

— Подожди минуту, — сказал Лен.

Постепенно линия очистилась от помех.

— …«Лев», группа «Лев», как слышно, база «Блю»? Вы слышите нас? Раз… два… три… четыре… это группа «Лев»…

— Слышу вас, группа «Лев», — ответил Старки. — Говорит база «Блю-один».

— Кодовое название проблемы в журнале происшествий — «цветочный горшок», — пролязгал металлический голос. — Повторите. «Цветочный горшок».

— Да знаю я, что означает этот хренов «цветочный горшок», — сказал Старки. — Что у вас случилось?

Лязгающий голос из Сайп-Спрингс говорил минут пять без остановки. Старки подумал, что ситуация сама по себе не так уж важна, так как еще два дня назад компьютер предупредил, что до конца июня нечто подобное должно произойти с вероятностью восемьдесят восемь процентов. Детали значения уже не имели. Если у вещи две штанины и петли для ремня, это, без сомнения, брюки. И какая разница, какого они цвета.

Некий врач из Сайп-Спрингс высказал несколько толковых догадок, а репортеры из «Хьюстон дейли» увязали происходящее в Сайп-Спрингс с тем, что уже произошло в Арнетте, Вероне, Коммерс-Сити и в городке Поллистоне, штат Канзас. Это были как раз те населенные пункты, где дела шли так плохо, что туда были посланы войска для введения карантина. В компьютере же к тому времени накопилась информация еще о двадцати пяти городах в десяти штатах, где появились первые признаки проекта «Блю».

Так что ситуация в Сайп-Спрингс не имела особого значения, поскольку не была уникальной. Арнетт еще давал им этот неповторимый шанс — вернее, может быть, давал, — и они упустили его. По-настоящему важным было то, что «ситуация», похоже, будет в конце концов изложена не на одних лишь желтых армейских информационных листиках. Будет, если только он, Старки, ничего не предпримет. Он еще не решил, как ему поступить. Но когда лязгающий голос смолк, Старки понял, что решение все же у него созрело. И возможно, целых двадцать лет назад.

Ну вот дошло и до важного. И важным был не сам факт болезни и не то, каким образом была пробита брешь в Атлантическом блоке; им придется запустить весь защитный механизм в менее благоприятных условиях — в Стовингтоне, штат Вермонт. Не имел важности и тот факт, что проект «Блю», крадучись, расползался по стране под видом обыкновенной простуды.

— Что действительно важно…

— Повторите, база «Блю-один», — проговорили обеспокоенно на другом конце провода. — Мы не расслышали.

Действительно важным было то, что прискорбный инцидент вообще произошел. Старки погрузился в события двадцатидвухлетней давности. Шел 1968 год. Он был в офицерском клубе в Сан-Диего, когда сообщили о Колли и о том, что случилось в Ми-Лей-Фор. Старки тогда играл в покер с четырьмя другими офицерами, двое из которых теперь сидели в генеральном штабе. Они сразу забыли об игре, совершенно забыли, обсуждая, какие это будет иметь последствия для армии — не для отдельной ее части, а для всей армии в целом — в обстановке охоты на ведьм, которую затеяла вашингтонская пресса. И один из них, тот, кто теперь напрямую может звонить этому пресловутому жалкому червю, человек, исполняющий роль главнокомандующего с 20 января 1989 года, осторожно положил свои карты на зеленое сукно игрового стола и сказал:

«Господа, этот прискорбный инцидент уже произошел. А когда происходит прискорбный инцидент, который затрагивает какую-либо ветвь военной системы Соединенных Штатов, мы должны не доискиваться до корней этого инцидента, а решить, как наилучшим образом отсечь пораженные ветви. Служба для нас что родные мать с отцом. И если вы найдете свою мать изнасилованной, а отца избитым и ограбленным, то прежде чем вызвать полицию и начать расследование, вы прикроете их наготу. Потому что вы любите их».

Ни до, ни после того Старки не слышал, чтобы кто-нибудь так прекрасно говорил.

Он отпер нижний ящик стола и достал оттуда тоненькую голубую папку, запечатанную красной лентой. На обложке большими буквами было написано: ЕСЛИ ЛЕНТА СОРВАНА, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВСЕМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ. Старки сорвал ленту.

— База «Блю», вы на связи? — продолжал спрашивать голос. — Мы не расслышали. Повторите. Вас не слышно.

— Я здесь, группа «Лев», — ответил он. Он открыл последнюю страницу папки и провел пальцем по колонке СВЕРХСЕКРЕТНЫЕ КОНТРМЕРЫ. — «Лев», вы слышите меня?

— Слышим, база «Блю-один».

— Троя, — медленно произнес Старки. — Я повторяю, «Лев»: Троя. Повторите, пожалуйста. Я слушаю.

Молчание. Отдаленный треск помех. Старки на секунду вспомнил о переносной радиостанции, которую они делали в детстве из двух жестяных консервных банок и двадцати ярдов вощеной бечевки.

— Повторяю…

— Господи! — воскликнул в Сайп-Спрингс молодой голос.

— Повтори, сынок, — сказал Старки.

— Т-троя, — ответил дрожащий голос. Затем уже более твердо: — Троя.

— Очень хорошо, — мягко произнес Старки. — Благослови тебя Бог, сынок. Отбой.

— И вас, сэр. Отбой.

За щелчком последовали сильные помехи, потом снова щелчок, молчание и голос Лена Крейтона:

— Билли?

— Да, Лен.

— Я слышал весь разговор.

— Отлично, Лен, — устало произнес Старки. — Подавай рапорт, если считаешь нужным.

— Ты не понял, Билли, — сказал Лен. — Ты поступил абсолютно правильно. Думаешь, я не понимаю этого?

Старки позволил себе прикрыть глаза. На мгновение его чудный «оглушин» перестал действовать.

— Благослови и тебя Бог, Лен. — Его голос почти срывался. Он отключил переговорное устройство и вернулся ко второму монитору. Он стоял, заложив руки за спину, как генерал Першинг, осматривающий войска. Он думал о Фрэнке Д. Брюсе и о том месте, где тот почил навеки. Вскоре спокойствие вновь вернулось к нему.

Если ехать от Сайп-Спрингс в юго-восточном направлении по федеральному шоссе 36, то за день можно добраться до Хьюстона. По трассе мчался со скоростью восемьдесят миль в час трехлетней давности «понтиак-боннвилль». Он уже взлетел на холм, когда обнаружилось, что путь ему преграждает чудовищного вида «форд». Аварии удалось избежать просто чудом.

Водитель, тридцатишестилетний репортер «Хьюстон дейли», нажал на тормоза. Раздался страшный скрежет шин об асфальт. Сначала «понтиак» резко оросило вперед, потом стало заносить влево.

— Боже милостивый! — завопил фотограф, сидевший на переднем сиденье. Он бросил фотоаппарат на пол и вцепился в ремень безопасности.

Водитель снова нажал на тормоз и, когда попытался объехать «форд» по краю дороги, почувствовал, что левые колеса погружаются в вязкую грязь. Он до отказа выжал педаль газа, и «понтиак» начал выбираться из трясины на асфальт. Из-под шин струился голубой дымок. Радио продолжало орать:

Детка, по душе ли тебе твой парень?

Ведь лучше его в целом мире нет.

Так ответь, детка, по душе ли тебе твой парень?

Он еще раз нажал на тормоза, и послушный «понтиак» замер под обжигающе жарким полуденным солнцем. Водитель дышал тяжело и прерывисто, а потом зашелся в приступе кашля. В нем закипал гнев. Он резко дал задний ход, возвращаясь к «форду», возле которого стояли два человека.

— Послушай, — занервничал фотограф. Он был тучным человеком и последний раз дрался в девятилетнем возрасте. — Послушай, может, нам лучше…

В этот момент его швырнуло вперед из-за резкой остановки. Репортер одним тяжелым ударом ладони поставил машину на тормоз и выскочил из нее.

Сжав кулаки, он направился к двум молодым людям.

— Ах вы ублюдки, мать вашу! — заорал он. — Вы чуть не утрахали нас насмерть, я хочу…

Он прослужил в армии четыре года добровольцем. И он успел определить, что винтовки, которые они извлекли из своего «форда», были новой моделью М-ЗА. Потрясенный, он стоял под палящими лучами солнца, а по его штанам расползалось мокрое пятно.

Он пронзительно закричал и мысленно уже бежал прочь к своему «понтиаку», хотя ноги его так и не сдвинулись с места. Парни вскинули винтовки. Пули разорвали ему грудь и низ живота. Он упал на колени, протягивая руки в немой мольбе о пощаде. В этот момент следующая пуля, пройдя в двух сантиметрах над левым глазом, снесла ему полголовы.

Фотограф, скрючившийся на своем сиденье, никак не мог понять, что же произошло, пока наконец двое молодых людей, перешагнув через тело репортера, не двинулись в его сторону с винтовками наперевес.

Он метнулся к рулю. С уголков его губ стекала теплая пенистая слюна. Ключи зажигания были на месте. Он завел машину и закричал от ужаса, когда они начали палить по нему. Машину, словно от пинка какого-то гигантского чудовища в ее левый бок, резко отбросило вправо, а руль бешено закрутился у него под руками. Фотографа кидало из стороны в сторону от дикой скачки «понтиака» на простреленных шинах. В следующую секунду чудовище нанесло еще один удар, теперь уже по правому боку. Машину замотало еще сильнее. Из-под колес вырывались снопы искр. Фотограф выл от отчаяния. Задние шины «понтиака» превратились в черные лохмотья. Молодые люди бросились назад, к «форду», который, судя по номерам, был одним из многочисленных армейских транспортных средств, находящихся на счету Пентагона. Машина резко подскочила, когда, сорвавшись с места, сделала крутой разворот и переехала через мертвое тело репортера. Сержант, сидевший рядом с водителем, испуганно чихнул, забрызгав ветровое стекло.

Впереди на своих перебитых шинах тарахтел «понтиак», то и дело ныряя носом вниз. Толстяк-фотограф просто заплакал, когда в зеркале заднего обзора увидел неумолимо приближающийся роковой «форд». Он до предела утопил педаль газа, но выжать из «понтиака» больше сорока миль в час было совершенно невозможно. По радио передавали уже не Ларри Андервуда, а Мадонну, которая утверждала, что она — классная штучка.

«Форд» обогнал «понтиак», и на секунду у фотографа вспыхнула хрупкая, как хрусталь, надежда, что военные продолжат свой путь не останавливаясь, чтобы навсегда скрыться за пустынным горизонтом, оставив его одного.

Но «форд» притормозил, и «понтиак» своим дергающимся носом угодил ему прямо в крыло. Раздался скрежет раздираемого металла. Фотограф ударился головой о руль, из носа у него хлынула кровь.

Вывернув шею, боязливо оглядываясь, он скользнул с теплого пластикового водительского сиденья на соседнее кресло так легко, словно пластик смазали маслом, и выскочил из машины. Он сбежал с придорожной насыпи и оказался перед заграждением из колючей проволоки. Он неуклюже перевалился через него, твердя про себя: «Я справлюсь, я могу бежать вечность…»

Он рухнул по другую сторону заграждения, запутавшись одной ногой в проволоке. С отчаянными воплями он все еще силился отцепить брюки, раздирая свою белую плоть, пока молодые люди спускались с обочины с винтовками на изготовку.

«За что?» — попытался было спросить он у них, но изо рта вырвался лишь слабый, беспомощный птичий вскрик.

И в ту же минуту выстрелами ему размозжило голову.

Никаких публикаций о распространении болезни или других происшествиях в Сайп-Спрингс в тот день не появилось.

Глава 18

Не успел Ник открыть дверь, отделявшую кабинет шерифа Бейкера от тюремных камер, как на него обрушился поток грязной брани и насмешек. Слева от него в двух камерах находились Винсент Хоуган и Билли Уорнер. В одной из двух камер справа сидел Майк Чилдресс. Соседняя с ним камера пустовала, а пустовала она потому, что Рей Буд, владелец рубинового перстня, сумел упорхнуть из ловушки.

— Эй, ублюдок! — заорал Чилдресс. — Эй ты, чертов ублюдок! Знаешь, что с тобой будет, когда мы выйдем отсюда? А? Знаешь, как мы тебя отделаем?

— Я сам оторву тебе яйца и заткну ими твою глотку, чтобы ты задохнулся, — поддержал его Билли Уорнер. — Ты понял?

Только Винс Хоуган не участвовал в этих издевательствах. Ему было вовсе не до Майка и Билли в тот день, 23 июня, когда их должны были переводить в тюрьму округа Калхун, где им предстояло гнить в течение всего судебного разбирательства. Шериф Бейкер нажал на Винса, и тот раскололся. Шериф сказал Нику, что сможет получить обвинительный акт на этих парней, но на суде присяжных Нику самому придется выступить и дать показания против этих троих — или четверых, если удастся поймать Рея Буда.

За последние несколько дней Ник проникся глубоким уважением к шерифу Джону Бейкеру, этому бывшему фермеру, весившему двести пятьдесят фунтов, которого избиратели называли «Классный Верзила Джон». Ник испытывал к нему уважение не потому, что тот дал ему работу по уборке помещения, чтобы возместить украденный заработок, а потому, что шериф поймал людей, которые избили и ограбили его. Бейкер поступил так, будто Ник принадлежал одному из старейших и уважаемых семейств города, а не был глухонемым бродягой. По опыту Ник знал, что большинство шерифов на южной границе вместо этого заставили бы его полгода вкалывать на ферме или выполнять дорожные работы.

Они поехали на лесопилку, где работал Винс Хоуган, не на окружном полицейском автомобиле, а на личной машине Бейкера. Под его щитком была спрятана пушка («Всегда на предохранителе и всегда заряжена», — как сказал Бейкер), а на щитке стояла полицейская мигалка, которую он всегда доставал, когда был при исполнении. Вот и два дня назад он поставил ее на щиток, подъезжая к парковке склада древесины.

Бейкер кашлял, постоянно сплевывал за окно слюну, сморкался и тер носовым платком покрасневшие глаза. Его голос стал гнусавым и гудел не хуже морской сирены. Ник, понятно, не мог слышать этого, да ему и без того было ясно, что шериф серьезно простужен.

— Слушай, когда мы увидим его, я схвачу его за руку, — объяснял шериф, — и спрошу тебя: «Это один из них?» Ты твердо кивнешь мне головой. Мне плевать, был он среди них или нет. Ты только кивни. Понял?

Ник показал, что все понял.

Винс на строгальном станке обрабатывал доски, стоя почти по щиколотку в опилках. Он испуганно улыбнулся Джону Бейкеру и растерянно захлопал глазами, когда заметил рядом с шерифом Ника. Лицо Ника было очень бледным, осунувшимся, на нем все еще сохранялись следы побоев.

— Привет, Верзила Джон, что это тебя потянуло к рабочему классу?

Другие работники внимательно наблюдали за происходящим, переводя взгляд с Ника на Винса, с Винса — на Бейкера и обратно, словно постигали какой-то новый, чрезвычайно сложный вариант игры в теннис. Один из них демонстративно сплюнул в свежие опилки и вытер подбородок ладонью.

Бейкер схватил Винса Хоугана за его рыхлую загорелую руку и подтолкнул вперед.

— Эй, в чем дело, Верзила Джон?

Бейкер повернулся к Нику так, чтобы тот мог видеть его губы:

— Это один из тех?

Ник утвердительно кивнул и для большей убедительности указал на Винса пальцем.

— Да что здесь происходит? — запротестовал Винс. — Я впервые вижу этого немого придурка.

— Тогда откуда ты знаешь, что он немой? Пойдем, Винс, камера уже заждалась тебя. Отведешь душу. Можешь послать одного из этих ребят за своей зубной щеткой.

Винс протестовал, когда его вели к машине и вталкивали внутрь. Он протестовал всю дорогу до города. Он протестовал, когда его посадили в камеру и заперли на пару часов, ничего не объяснив. Бейкер не счел нужным знакомить Винса с его правами. «Надо сбить с толку этого чертова дурня», — объяснил он Нику. Когда около полудня Бейкер вернулся в камеру, Винс был слишком голоден и напуган, чтобы продолжать протестовать. Он выложил все.

Майк Чилдресс попал в камеру в час дня, а Билли Уорнера Бейкер застал около дома, когда тот готовил свой старенький «крайслер» к отъезду, загружая его коробками с выпивкой и упакованным багажом. Но кто-то успел предупредить Рея Буда, и тот оказался достаточно умен, чтобы смотаться быстрее.

Бейкер повел Ника к себе домой, чтобы познакомить с женой и угостить ужином. В машине Ник написал шерифу на листке блокнота: Мне действительно очень жаль, что это ее брат. Как она воспримет это?

— Она выдержит, — ответил Бейкер. Его тон и поза были едва ли не официальными. — Наверняка она уже прослезилась из-за него. Но она всегда знала, кто он такой. И еще она знает, что родственников в отличие от друзей не выбирают.

Джейн Бейкер оказалась миниатюрной симпатичной женщиной, которая, конечно же, всплакнула в отсутствие мужа. Глядя в ее запавшие глаза, Ник испытал чувство неловкости. Но она тепло пожала ему руку и произнесла:

— Рада познакомиться, Ник. И прошу прощения за все неприятности, которые приключились с вами. Я чувствую себя виноватой за то, что мой брат причастен к этому.

Ник протестующе помотал головой и в замешательстве переступил с ноги на ногу.

— Я предложил ему пока поработать здесь, — сказал Бейкер. — Будет в основном заниматься покраской да уборкой помещения. С тех пор как Брэдли перебрался в Литл-Рок, участок пришел в полное запустение. Ему все равно пришлось бы болтаться здесь какое-то время до… ну, ты понимаешь.

— До суда, — подтвердила она.

На минуту повисла такая гнетущая тишина, что даже Ник почувствовал ее тяжесть.

Наконец с деланной веселостью Джейн произнесла:

— Я надеюсь, вы едите ветчину, Ник. У нас сегодня на ужин ветчина под соусом с кукурузой и большая миска капустного салата, хотя моему салату не сравниться, конечно, с салатом его матери. Во всяком случае, он так говорит.

Ник потер свой живот и улыбнулся.

После десерта (был клубничный пирог, и Ник, который последние две недели питался очень скудно, попросил целых две порции) Джейн Бейкер сказала своему мужу:

— Твоя простуда усилилась. Ты слишком много работаешь, Джон Бейкер. И мало ешь для поддержания сил.

Бейкер с минуту виновато смотрел в тарелку, а потом пожал плечами:

— Могу я хотя бы иногда позволить себе отказаться от еды?

Ник, глядя на них, недоумевал, как люди с такими разными габаритами делят супружеское ложе. «Наверное, они очень изобретательны, — улыбнулся он про себя. — Сразу видно, что они довольны друг другом. Да и вообще это не моего ума дело».

— Да ты весь горишь!

Бейкер пожал плечами:

— Да нет… разве что самую малость.

— Ну вот что, никуда ты больше не пойдешь. На сегодня хватит.

— Дорогая, у меня в тюрьме заключенные, и если особой надобности присматривать за ними нет, то в еде и воде они нуждаются.

— Об этом может позаботиться и Ник, — решительно ответила она. — А ты отправляйся в постель. И не рассказывай мне про свою бессонницу, тебе это не поможет.

— Я не могу послать туда Ника, — вяло отбивался шериф. — Он глухонемой. А кроме того, у него нет на это прав.

— Ну так дай ему эти права, назначь его своим помощником.

— Но ведь он не местный житель.

— Я тебя не выдам, — Джейн была неумолима. Она встала и начала убирать со стола. — И ты сделаешь это прямо сейчас, Джон.

Вот так, меньше чем за двадцать четыре часа, Ник Андрос превратился из заключенного городской тюрьмы Шойо в помощника шерифа. Когда он уже собрался идти в контору, Бейкер спустился в холл. В своем поношенном банном халате он был похож на гигантское привидение. Казалось, он стеснялся того, что предстал в таком затрапезном виде.

— Я никогда бы не позволил ей так разговаривать со мной, — сконфуженно сказал он Нику, — никогда бы не пошел у нее на поводу, если бы не чувствовал себя так паршиво. Грудь словно тисками сдавило, а жарко так, как бывает на суматошной предпраздничной распродаже за два дня до Рождества. И сильная слабость.

Ник сочувственно кивнул.

— И с помощником сейчас проблема. Брэдли Кейд с женой переехали в Литл-Рок после того, как потеряли ребенка. Одна из этих страшных детских смертей. Я не осуждаю их за переезд.

Ник ткнул себя пальцем в грудь, а потом сделал успокаивающий жест, соединив большой и указательный палец в кольцо.

— Я тоже уверен, что все будет о’кей. Просто ты должен быть осторожен, слышишь? В третьем ящике моего стола лежит сорок пятый, но ты лучше не бери его. И ключи не бери. Понимаешь?

Ник кивнул.

— Старайся стоять так, чтобы они не могли дотянуться до тебя. Если кто-то прикинется больным, смотри не попадись на удочку. Это самый старый в мире трюк. Если же кто-то из них действительно заболеет, док Соумз утром его осмотрит. Я тоже утром приду.

Ник вынул из кармана блокнот и написал на листке: Спасибо, что поверили мне. Спасибо, что поймали их и дали мне работу.

Бейкер внимательно прочел это послание:

— Ты такой чудной, малыш. Откуда ты взялся? Как ты всего этого добился?

Это длинная история, — вывел Ник в блокноте. — Если хотите, я могу сегодня вечером кое-что написать вам о себе.

— Обязательно напиши, — сказал Бейкер. — Думаю, ты догадался, что я сообщил о тебе по связи.

Ник кивнул. Это была служебная обязанность шерифа. Но Ник был чист.

— Я попрошу Джейн позвонить в закусочную для водителей. Эти парни могут просто озвереть, если не получат свой ужин.

Ник написал на листке: Пусть она предупредит, — чтобы еду занесли прямо в контору без стука. Я ведь его все равно не услышу.

— Договорились. — Минуту поколебавшись, шериф добавил: — Спать будешь на койке в углу. Она жесткая, но чистая. Только помни, что нужно быть осторожным, Ник. Ты не сможешь позвать на помощь, если что-нибудь случится.

Ник кивнул и написал: Я буду осторожен.

— Да, я верю, что ты справишься. Я бы вызвал кого-нибудь из города, если бы думал, что они смогут… — При виде входящей Джейн он осекся.

— Ты все еще мучаешь бедного мальчика? Дай же ему уйти, пока мой сумасшедший братец не вернулся и не выпустил их всех на волю.

Бейкер угрюмо усмехнулся:

— Думаю, сейчас он уже где-то в Теннесси. — Он сделал глубокий свистящий вдох и тут же зашелся в гулком мокром кашле. — Пожалуй, я пойду наверх и прилягу, Джейн.

— Я принесу тебе аспирин, чтобы сбить жар, — сказала она.

Поднимаясь по лестнице вслед за мужем, она оглянулась на Ника:

— Рада была познакомиться с тобой, Ник. Несмотря на все обстоятельства. Только будь осторожен, как он предупреждал.

Ник поклонился, и она в ответ сделала легкий реверанс. Ему показалось, что в ее глазах стояли слезы.

Через полчаса после возвращения Ника в тюрьму появился прыщавый любопытный мальчишка в грязной куртке разносчика. Он принес три подноса с едой для арестованных. Ник жестом показал ему поставить подносы на койку, а потом нацарапал на листке бумаги: Это оплачено?

Мальчишка вчитывался в записку с таким вниманием, словно был первокурсником, штудирующим «Моби Дика».

— Конечно, — ответил он. — У шерифа есть свой счет. А ты что, в самом деле не можешь говорить?

Ник кивнул.

— Хреново, — сказал мальчишка и заторопился к выходу, будто боялся этим заразиться.

Ник брал подносы по одному и с помощью швабры пропихивал их в камеры сквозь щель над полом.

Он поднял голову и успел прочесть по губам Майкла Чилдресса обрывок фразы:

— …ну не вонючий ли ублюдок?

Улыбнувшись, Ник издевательски показал ему средний палец.

— Я научу тебя, как пальцами-то размахивать, болван, — произнес Чилдресс с мерзкой ухмылкой. — Вот только выберусь отсюда и…

Ник повернулся к нему спиной, не дожидаясь конца фразы.

Вернувшись в кабинет Бейкера, он уселся на его место, раскрыл блокнот, подумал немного и вывел вверху страницы: ИСТОРИЯ ЖИЗНИ НИКА АНДРОСА.

Он прервался, улыбаясь собственным мыслям. Ему приходилось бывать в некоторых необычных местах, но даже в самых невероятных фантазиях он не мог предположить, что когда-нибудь ему доведется сидеть в кабинете шерифа на правах его помощника, в чьем ведении находятся три арестанта, которые накануне избили его самого, и излагать историю своей жизни. Но уже через минуту он вновь принялся писать:

Я родился в Каслине, штат Небраска, 14 ноября 1968 года. У папы была собственная ферма. Но родители всегда жили на грани разорения. Они задолжали трем разным банкам. Моя мама была уже шесть месяцев беременна мной, и папа повез ее в город к врачу на своем грузовике. Неожиданно машина потеряла управление и съехала в кювет. У папы случился сердечный приступ, от которого он и умер.

Тем не менее через три месяца я появился на свет вот таким. Конечно, для мамы, не успевшей еще оправиться после смерти мужа, это было жестоким ударом.

До 1973 года ей кое-как удавалось сохранять ферму, но в конце концов пришлось уступить ее «крупным шишкам», как мама всегда их называла. У нее не было родственников, но она написала друзьям в Биг-Спрингс, штат Айова, и один из них подыскал ей работу в пекарне. Мы прожили там до 1977 года, когда она погибла в результате несчастного случая. Ее сбил мотоцикл, когда она, возвращаясь с работы, переходила дорогу. Сам водитель даже не был виноват в этом, просто все произошло из-за трагического стечения обстоятельств. У него отказали тормоза. Он не превысил скорости, не нарушил никаких правил. Баптистская церковь похоронила маму за свой счет. И та же церковь Всемилостивого Крестителя отправила меня в сиротский приют Чад Христовых в Де-Мойне. Это одно из тех заведений, которые существуют благодаря совместной поддержке церквей различных вероисповеданий. Именно там я научился читать и писать…

На этом месте он остановился. От долгого писания ныла рука, но он перестал писать не потому. Воспоминания о прошлом растравили Нику душу, он почувствовал внутренний жар и волнение. Нелегко было заново переживать все это. Он поднялся, дошел до камер и заглянул в них. Чилдресс и Уорнер спали. Винс Хоуган стоял у зарешеченной двери и курил сигарету, уставившись на пустую камеру напротив, в которой сейчас сидел бы Рей Буд, если бы не успел вовремя смотаться. Похоже, Хоуган плакал, и это сделало его ближе Нику Андросу, немому островку человечности. В детстве Ник столкнулся в фильмах с одним словом. Слово это было ОТВЕРЖЕННЫЙ. Было что-то фантастическое в этом пугающем слове, которое отражалось и множилось в сознании Ника. Оно словно вобрало в себя все оттенки и варианты страха, какие только существовали извне в разумной Вселенной и внутри человеческой души. Он всю свою жизнь был ОТВЕРЖЕННЫМ.

Ник вернулся в кабинет, сел и перечитал написанное. Там я научился читать и писать. Но это было не так-то просто. Он жил в мире тишины. Письмо представлялось ему шифром, а речь — танцем губ, зубов и языка. Мать научила его читать по губам и выводить на листе собственное имя буквами, которые расползались и всячески ему сопротивлялись. «Это твое имя, — сказала она. — Это ты, Никки». Но для Ника эти не слышимые им слова матери не имели смысла. Связь между этим словом и самим собой он понял, лишь когда мать дотронулась до листа бумаги, а потом до его груди. Худшее, что выпадает на долю глухонемого, не сама жизнь в безмолвно движущемся мире, а то, что он не знает названий предметов. Только в четыре года он начал понимать, что такое слова. Только в шесть лет он узнал, что эти длинные зеленые штуки называются «деревьями». Он стремился к познанию мира, но никому не приходило в голову учить его, а он не мог об этом попросить: он был ОТВЕРЖЕННЫМ.

Когда мать умерла, он почти совсем отгородился от — мира. Приют был местом ревущей тишины, где жестокие тощие мальчишки потешались над его немотой. Как правило, к нему подбегали двое: один — закрыв руками рот, другой — прижав руки к ушам. Если никого из взрослых не было рядом, они били его. За что? Да просто так. Или разве только потому, что среди неисчислимого класса невинных жертв есть некий подкласс: жертвы жертв.

У него пропало желание общаться. А вслед за этим и процесс мышления затормозился и стал распадаться. Он бездумно перемещался в пространстве, созерцая мир безымянных предметов. Он наблюдал за детьми на игровой площадке, за движениями их губ и зубов, которые смыкались и размыкались, словно белые разводные мосты, за ритуальным танцем их языков, сопутствующим таинству речи. Иногда он ловил себя на том, что целый час следит за каким-то одиноким облаком на небе.

А потом появился Руди. Крупный лысый мужчина со шрамами на лице. Шесть футов пять дюймов его роста были для низкорослого Ника Андроса все равно что двадцать. Впервые они встретились в комнате отдыха в подвале приюта, где стоял стол, шесть или семь стульев и телевизор, который работал, только когда ему хотелось. Руди присел перед Ником на корточки, так что их глаза оказались примерно на одном уровне. Потом он поднял свои огромные, покрытые шрамами руки и поднес их сначала ко рту, а затем к ушам.

«Я глухонемой».

Ник угрюмо отвернулся: «Пошел ты!»

Руди дал ему подзатыльник.

Ник упал. Его рот открылся, и из глаз потекли безмолвные слезы. Ему не хотелось находиться рядом с этим покрытым шрамами верзилой, с этим лысым страшилищем. Никакой он не глухонемой, это очередная жестокая шутка.

Руди осторожно помог ему подняться и подвел к столу, на котором лежал чистый лист бумаги. Руди указал на лист, потом на Ника. Ник хмуро посмотрел на бумагу, а потом на лысого человека и покачал головой. Руди кивнул и снова указал на чистый лист. Он достал карандаш и протянул его Нику. Тот отбросил его так, словно это был раскаленный уголь, и опять покачал головой. Руди показал на карандаш, потом на Ника, а потом на бумагу. Ник вновь покачал головой. И Руди дал ему еще одну затрещину.

И опять потекли безмолвные слезы. Лицо в шрамах не выражало ничего, кроме бесконечного терпения. Руди снова показал на бумагу. На карандаш. На Ника.

Ник зажал карандаш в кулаке и написал те единственные четыре слова, которые знал и которые с невероятным трудом извлек из глубин своего покрытого паутиной, заржавевшего механизма сознания: НИКОЛАС АНДРОС, МАТЬ ТВОЮ.

После этого он сломал карандаш пополам, а потом угрюмо и вызывающе посмотрел на Руди. Но Руди улыбался. Он перегнулся через стол и крепко сжал голову Ника своими сильными, мозолистыми ладонями. У него были теплые и нежные руки. Ник уже забыл, когда в последний раз к нему прикасались с такой любовью. Так до него дотрагивалась только мать.

Руди отнял свои руки от лица Ника и подобрал заточенный обломок карандаша. Он перевернул лист чистой стороной, постучал кончиком карандаша сначала по белому полю бумаги, а потом по Нику. Он сделал это снова. Еще раз. И еще раз. И наконец Ник понял.

«Ты такой же чистый лист».

Ник заплакал.

Руди оставался с ним следующие шесть лет.

…там я научился читать и писать. Мне помог человек по имени Руди Спаркман. Мне очень повезло, что я встретил его. В 1984 году приют закрыли. Многих детей удалось пристроить, но я не попал в их число. Мне сказали, что меня отдадут в какую-нибудь семью, а государство оплатит мое содержание. Я хотел быть с Руди, но он тогда служил в Африке, в Миротворческих силах ООН.

И я сбежал. Думаю, меня не очень-то искали, ведь мне-было уже шестнадцать. Я считал, что, если я буду жить тихо, со мной все будет в порядке, и до сих пор все шло хорошо. Я по очереди осваивал дисциплины средней школы, потому что Руди всегда говорил, самое главное — образование. Когда я немного обустроюсь, я собираюсь сдать экзамены по программе средней школы. Скоро я буду готов к этому. Мне нравится учиться. Может быть, когда-нибудь я поступлю в колледж. Я понимаю, что это звучит странно. Ведь я всего лишь глухонемой бродяга. Но мне кажется, это возможно. Как бы то ни было, такова история моей жизни.

Наутро шериф Бейкер пришел в половине восьмого, как раз тогда, когда Ник освобождал мусорные корзины. Выглядел он значительно лучше.:

«Как вы себя чувствуете?» — написал Ник.

— Неплохо. До полуночи я горел как в огне. Такого жара у меня не было с детства. Аспирин не помогал. Джейи хотела уже вызвать дока, но в половине первого полегчало, температура спала. Я уснул мертвецким сном. Как дела у тебя?

Ник показал пальцами кольцо: мол, все о’кей.

— Как наши гости?

Имитируя их брань, Ник несколько раз открыл и закрыл рот и потряс воображаемые прутья решетки. Лицу он придал выражение ярости.

Бейкер откинул голову назад и весело расхохотался, потом несколько раз чихнул.

— Тебе бы на телевидении выступать, — сказал он. — Ты написал, как обещал, свою биографию?

Ник кивнул и протянул два исписанных листка бумаги. Шериф сел и начал внимательно их читать. Дочитав до конца, он посмотрел на Ника таким долгим и пронизывающим взглядом, что Ник в смущении и недоумении опустил глаза. Когда он снова поднял их на Бейкера, тот спросил:

— Значит, ты с шестнадцати лет живешь сам по себе?

Уже шесть лет?

Ник кивнул.

— И ты действительно освоил всю программу средней школы?

Ник написал в блокноте: Я здорово отстал, потому что поздно научился читать и писать. Когда приют закрыли, я только начал догонять сверстников. Там я успел сдать шесть зачетов и еще шесть сдал экстерном в заочной школе «Ла Салль» в Чикаго. Я узнал о таком виде аттестации из рекламы на спичечном коробке. И мне осталось сдать еще четыре зачета.

— Что тебе осталось сдать? — спросил Бейкер, потом повернул голову и заорал: — Эй вы там, заткнитесь! Вы получите свой кофе с булочками, когда я сочту нужным, и ни минутой раньше!

Ник написал: Геометрию. Высшую математику. Двухгодичный курс языка. Это условия приема в колледж.

— Язык. Ты имеешь в виду французский? Немецкий? Испанский?

Ник кивнул.

Бейкер рассмеялся и покачал головой:

— Непостижимо. Глухонемой учится говорить на иностранном языке. Не обижайся, сынок. Ты же понимаешь, я вовсе не хочу посмеяться над тобой.

Ник улыбнулся и кивнул.

— Так почему же ты все время колесишь по стране?

Ник написал: Пока я был несовершеннолетним, я боялся надолго задерживаться на одном месте. Боялся, что меня упекут в другой приют или куда-нибудь в этом роде. А когда по возрасту я уже имел право на постоянную работу, времена изменились к худшему. Говорили, что биржевой рынок рухнул, но из-за своей глухоты я этого не слышал (ха-ха).

— В большинстве мест ты можешь рассчитывать только на то, что тебе позволят свободно перемещаться и впредь, — сказал Бейкер. — В тяжелые времена оскудевает источник человеческой доброты, Ник. Что же касается постоянной работы, то я постараюсь подыскать тебе что-нибудь поблизости, если только из-за этих парней ты окончательно не возненавидел Шойо и Арканзас. Но… мы ведь не все такие.

Ник кивнул, показывая, что понимает, о чем идет речь.

— Как твои зубы после таких ударов?

Ник пожал плечами.

— Принимал обезболивающие таблетки?

Ник показал два пальца.

— Ладно. Мне еще надо оформить кое-какие бумаги на этих парней. А ты пока продолжай уборку. Позже поговорим.

Доктор Соумз, тот самый, который чуть не задавил Ника, пришел в то же утро в девять тридцать. Это был мужчина лет шестидесяти с непослушной седой шевелюрой, тощей цыплячьей шеей и голубыми пронзительными глазами.

— Верзила Джон утверждает, что ты читаешь по губам, — сказал док. — А еще он говорит, что хочет определить тебя на работу. Вот я и решил удостовериться, что ты не умрешь у него на руках. Снимай рубашку.

Ник расстегнул пуговицы и скинул свою голубую рубашку.

— Господи милостивый, ты только посмотри на него! — воскликнул Бейкер.

— Да, они здорово поработали, — заметил Соумз и проговорил бесстрастным голосом: — Парень, ты чуть не лишился левого соска. — Он показал на серповидную рану повыше соска.

Живот и ребра Ника по цвету напоминали восход солнца в Канаде. Соумз ощупал, простукал его и внимательно осмотрел зрачки. В завершение он изучил то, что осталось от передних зубов Ника. К тому моменту, несмотря на многочисленные живописные синяки, Ник маялся только зубной болью.

— Они, наверное, мучают тебя как сукины дети, — сказал Соумз.

Ник грустно кивнул.

— Тебе придется расстаться с ними, — продолжал Соумз. — Ты… — Он три раза подряд чихнул. — Прошу прощения.

Он начал складывать свои инструменты в черный чемоданчик.

— Ну что же, молодой человек, прогноз благоприятный, если только тебя не поразит молния или ты вновь не отправишься в забегаловку Зака. Твоя немота связана с физическим дефектом или вызвана глухотой?

Ник написал: Врожденный физический дефект.

Соумз кивнул:

— Черт побери. Впрочем, лучше думать о хорошем и возблагодарить Бога за то, что Он наградил тебя здравым умом. Одевайся.

Ник надел рубашку. Соумз ему понравился. Чем-то он напоминал ему Руди Спаркмана, который однажды сказал, что всем глухонемым мужчинам Бог прибавляет несколько лишних сантиметров там, ниже талии, чтобы хоть немного восполнить то, чего Он лишил их в верхних отделах.

Соумз добавил:

— Я попрошу в аптеке, чтобы тебе прислали еще обезболивающих таблеток. Скажи этому денежному мешку заплатить за них.

— Но-но, — отозвался шериф Бейкер.

— У него в кубышках припрятано монет больше, чем щетины у свиньи. — Соумз опять чихнул, вытер нос, открыл чемоданчик и достал стетоскоп.

— Поостерегись, папаша, я посажу тебя за пьянство и дебош, — улыбнулся шериф.

— Да, да, да, — проговорил Соумз. — Когда-нибудь ты так широко откроешь рот, что сам в него провалишься. Давай снимай рубашку, Джон, посмотрим, все ли у тебя на месте.

— Снимать рубашку? Это еще зачем?

— Потому что твоя жена просила осмотреть тебя, вот почему. Она думает, что ты болен, и не хочет, чтобы ты совсем свалился с ног. Бог знает почему. Не я ли частенько говорил ей, что, когда тебя похоронят, нам с ней не придется больше таиться? Ну же, Джонни. Покажись нам.

— Я подхватил обычную простуду, — сказал Бейкер, неохотно расстегивая рубашку. — Сегодня я уже прекрасно себя чувствую. Честное слово, Эмброуз, тебе, похоже, еще хуже, чем мне.

— Не ты должен указывать доктору, а доктор — тебе. — Пока Бейкер раздевался, Соумз, повернувшись к Нику, делился информацией: — Это даже забавно, с какой быстротой распространяется простуда. Миссис Лейтроп слегла и вся семья Ричи, многие на Баркер-роуд кашляют так, что того и гляди мозги вылетят. Даже Билли Уорнера здесь настиг кашель.

Бейкер вынырнул из своей майки.

— Ну что я тебе говорил? — спросил Соумз. — Каковы у него сиськи? Даже такой старый козел, как я, возбуждается от одного их вида.

Когда стетоскоп коснулся груди Бейкера, у того перехватило дыхание:

— Господи, да это просто лед! Ты что, его в холодильнике держишь, что ли?

— Вдохни, — скомандовал Соумз, нахмурившись. — Теперь выдохни.

Вместо выдоха раздался слабый кашель.

Соумз долго возился с шерифом. Прослушивал его грудь и спину. Потом он отложил стетоскоп и, вооружившись лопаточкой, стал осматривать горло Бейкера. Покончив с этим, он сломал ее пополам и бросил в мусорную корзину.

— Ну? — спросил Бейкер.

Соумз пальцами правой руки надавил над подчелюстные железки Бейкера. Тот отшатнулся.

— Я даже не спрашиваю, больно ли тебе. Джон, отправляйся домой и ложись в постель. Это не совет, а приказ.

Шериф прикрыл глаза и спокойно ответил:

— Эмброуз, пойми ты. Я не могу сделать этого. У меня в тюрьме трое заключенных, которых сегодня надо перевезти в Камден. Прошлой ночью я оставил с ними этого малыша, хотя у меня не было на это никакого права, и больше я так не поступлю. Он же немой. Я бы и этой ночью не дал своего согласия, если бы был в здравом рассудке.

— Не думай о них, Джон. Сейчас тебе нужно позаботиться о себе. Это какая-то дыхательная инфекция, достаточно серьезная, судя по хрипам, да еще осложненная жаром. У тебя поражены дыхательные пути, Джонни, а это, по правде говоря, дело нешуточное для такого тяжеловеса, как ты. Отправляйся в постель. Избавишься от них завтра утром, если будешь чувствовать себя хорошо. А еще лучше иизовп патрульную машину, чтобы их забрали.

Бейкер виновато посмотрел на Ника:

— Знаешь, что-то я действительно совсем сдал. Может, если я немного отдохну…

Ник написал: Идите домой и ложитесь. Я буду осторожен. Кроме того, мне надо отработать деньги за таблетки.

— Никто не вкалывает так усердно, как наркоман, — пошутил Соумз и загоготал.

Бейкер взял со стола два листка бумаги с автобиографией Ника:

— Можно дать это почитать Джейн? Ты ей так понравился, Ник.

Ник нацарапал в блокноте: Конечно. Она очень милая.

— В своем роде, — ответил Бейкер и со вздохом стал застегивать рубашку. — Похоже, опять начинается жар, а я уж было подумал, что справился с ним.

— Прими аспирин, — посоветовал Соумз, закрывая чемоданчик. — Я терпеть не могу эти инфекции в гландах.

— В нижнем ящике стола, в коробке из-под сигар лежит немного денег, — сказал Бейкер. — Ты можешь сходить поесть и по пути купить себе лекарство. Эти парни больше брехуны, чем головорезы. О них не беспокойся. Только оставь расписку, сколько ты взял денег. Я свяжусь с полицией штата, и к вечеру тебя от них избавят.

Ник пальцами показал, что все будет о’кей.

— Ты очень быстро внушил мне полное доверие, — размеренно проговорил Бейкер. — И Дженни уверяет, что я не ошибаюсь. Будь осторожен.

Ник кивнул.

Джейн Бейкер пришла в участок около шести вечера с накрытой тарелкой в руках и пакетом молока.

Ник написал: Большое спасибо. Как ваш муж?

Она засмеялась, миниатюрная женщина с каштановыми волосами, которой клетчатая рубашка и потертые джинсы придавали особую прелесть.

— Он хотел прийти сам, но я отговорила его. У него днем так поднялась температура, что я испугалась, но к вечеру она стала почти нормальной. Я думаю, что это из-за патрульной службы штата. Джонни всегда волнуется, если у него разногласия с патрульной полицией.

Ник вопросительно посмотрел на нее.

— Они сказали, что не смогут никого прислать за арестованными до девяти утра. У них был тяжелый день. Двадцать, а то и больше полицейских больны. А остальные доставляли людей в госпиталь в Камден и даже в Пайн-Блафф. Вокруг столько больных. По-моему, Эм Соумз встревожен намного больше, чем хочет казаться.

Она и сама выглядела обеспокоенной. Она вынула из нагрудного кармана два сложенных листка бумаги.

— Вот история так история, — промолвила она, возвращая листки Нику. — Тебе выпала самая горькая судьба, о которой я когда-либо слышала. Я восхищаюсь тем, как ты преодолевал все эти испытания. И я хочу снова извиниться за моего брата.

Ее слова смутили Ника, и он только сконфуженно пожал плечами.

Надеюсь, ты останешься в Шойо, — сказала Джейн Бейкер, вставая. — Ты нравишься мужу и мне тоже. Будь, осторожен с этими парнями.

Ник написал: Хорошо. Передайте шерифу, пусть быстрее поправляется.

— Я передам ему твои пожелания.

Потом она ушла. Ник провел беспокойную ночь, время от времени просыпаясь, чтобы проверить трех своих подопечных. Они больше не шумели, а к десяти часам вечера уже мирно спали. К Нику зашли двое местных жителей убедиться, все ли с ним в порядке, и Ник заметил, что оба парня простужены.

Ему приснился странный сон. Проснувшись, он вспомнил только то, что будто бы брел вдоль нескончаемых рядов зеленой кукурузы, разыскивая что-то и одновременно страшно боясь чего-то, притаившегося у него за спиной.

Он проснулся ранним утром и начал тщательно подметать дальний конец тюрьмы, не обращая внимания на Билли Уорнера и Майка Чилдресса. Когда он выходил, Билли крикнул ему вслед:

— Рей еще вернется, так и знай. А когда он схватит тебя, тебе захочется быть не только глухим и немым, но и слепым.

Ник шел к нему спиной и пропустил большую часть угрозы.

Вернувшись в кабинет шерифа, он нашел старый номер журнала «Таймс» и принялся читать. Ему хотелось поло-жить ноги на стол, но он подумал, если шериф застанет его в такой позе, то неприятностей не оберешься.

К восьми утра Ник забеспокоился, не повторился ли ночью у шерифа приступ болезни. Он рассчитывал, что к этому часу Бейкер уже будет на месте, готовый в любой момент, когда появится патрульная служба, перевезти трех заключенных в окружную тюрьму. К тому же желудок Ника требовательно урчал. Но из придорожной закусочной никто так и не пришел. Ник взглянул на телефон, но не с ожиданием, а с неприязнью. Ему нравилась научно-фантастическая литература, на дешевые издания которой он время от времени натыкался в старых амбарах, где они, сваленные в кучу, пылились на задних полках. И он не раз мечтал, что для всех глухонемых рано или поздно настанет великий день, когда в обиход войдут видеотелефоны, о которых говорится в фантастических романах.

Без четверти девять его беспокойство достигло предела.

Он подошел к двери, за которой находились камеры, и за глянул внутрь.

Билли и Майк стояли у дверей своих камер и колотили ботинками по прутьям, словно стремясь показать, что немые составляют лишь малый процент придурков. Винс Хоуган лежал на койке. Он лишь повернул голову и посмотрел на Ника, подошедшего к двери. Винс был смертельно бледен, и лишь щеки горели лихорадочным румянцем. Под глазами у него залегли глубокие тени, а на лбу выступили крупные капли пота. Ник встретился с его безучастным, блуждающим взглядом и понял, что парень серьезно болен. Его беспокойство усилилось.

— Эй, болван, как там насчет жратвы? — поинтересовался Майк. — Похоже, старине Винсу не помешал бы доктор. Тут болтовней не обойдешься, да, Билл?

Билл не был настроен шутить. Он обратился к Нику:

— Прости, парень, что раньше орал на тебя. Винс в самом деле заболел. Ему необходим врач.

Ник кивнул и вышел, пытаясь сообразить, что же ему делать в первую очередь. Он склонился над письменным столом и написал в блокноте: Шериф Бейкер или кто-нибудь другой, я ушел, чтобы раздобыть завтрак для заключенных и попытаться отыскать доктора Соумза для Винсента Хоугана. Похоже, он не прикидывается больным, ему действительно плохо. Ник Андрос.

Он вырвал листок, положил его на середину стола и, засунув блокнот в карман, вышел на улицу.

Первое, что поразило его снаружи, — это страшная жара и аромат зелени. К полудню будет настоящее пекло. Это был один из тех дней, когда людям хочется справиться с рутинными делами и заботами до полудня, чтобы провести, оставшееся время в полном спокойствии. Но Нику главная улица Шойо нынешним утром показалась подозрительна; безлюдной, словно был не будний день, а воскресенье.

Стоянки машин перед магазинами пустовали. По улице ехало считанное количество автомобилей и грузовиков. Скобяная лавка вроде бы работала, а вот окна Коммерческого банка были по-прежнему занавешены, хотя пошел уже десятый час.

Ник свернул направо к стоянке грузовиков, которая находилась в пяти кварталах от тюрьмы. На углу третьего квартала он увидел машину доктора Соумза, медленно движущуюся в его направлении. Автомобиль вихлял из стороны в сторону словно смертельно раненный зверь. Ник, не уверенный, что Соумз остановится, энергично замахал ему, но доктор затормозил у обочины, перегородив четыре парковочных места. Он даже не вышел из машины. Вид доктора поразил Ника. Он словно лет на двадцать постарел с того дня, когда в присутствии Ника добродушно подшучивал нал шерифом. Невероятная усталость могла служить лишь частичным объяснением такой разительной перемены, настоящая причина заключалась в другом, это было очевидно даже для Ника. Как бы в подтверждение его мыслей доктор, будто старый фокусник, который демонстрирует до смерти надоевший ему трюк, достал из нагрудного кармана скомканный носовой платок и несколько раз чихнул в него. В изнеможении он откинул голову на спинку сиденья, ловя ртом воздух. Его кожа была такой же желтой и блестящей, какую Ник видел только у покойников.

Открыв глаза, Соумз произнес:

— Шериф Бейкер мертв. Если ты за этим остановил меня, вот какие новости. Он умер в начале третьего ночи. Теперь и Джейн заболела.

Глаза Ника широко раскрылись. Шериф Бейкер умер? Но ведь еще вчера вечером приходила его жена и сказала, что ему лучше. И она… она чувствовала себя прекрасно. Нет, не может быть.

— В самом деле умер, — проговорил Соумз, словно услышав мысли Ника. — И не он один. За последние двенадцать часов я заверил дюжину свидетельств о смерти. И я знаю еще двадцать потенциальных смертников, которые скончаются к полудню, если Бог не смилуется над ними. Но я сомневаюсь, что это Божьих рук дело. А потому у меня есть подозрение, что Он не будет вмешиваться в происходящее.

Ник вынул из кармана блокнот и написал: Что с ними?

— Я не знаю. — Соумз медленно скомкал в руках листок, а потом бросил его в сточную канаву. — Но, похоже, скоро в городе не останется ни одного человека, который не подхватил бы эту заразу. Никогда в жизни я не испытывал такого страха. Да я и сам болен, хотя сейчас я больше всего изнемогаю от усталости. Я уже немолод. Эти бесконечные часы дорого мне обошлись. — В голосе этого измотанного, напуганного человека послышалось раздражение, которого Ник, к счастью, не мог уловить. — И даже чувство жалости к себе тут не поможет.

Ник, который раньше не подозревал, что Соумз испытывает чувство жалости к себе, смотрел на него озадаченно.

Соумз вышел из машины, опираясь на руку Ника. Он цеплялся за Ника по-стариковски судорожно и неуверенно.

— Пойдем, Ник, посидим на скамейке. С тобой хорошо беседовать. Наверное, тебе уже об этом говорили.

Ник показал рукой в сторону тюрьмы.

— Никуда они не денутся, — ответил Соумз, — а если они больны, их можно смело заносить в мой список смертников.

Они присели на ярко-зеленую скамейку, на спинке которой красовалась реклама местной страховой компании. Соумз блаженно подставил лицо под жаркие лучи солнца.

— Озноб и жар, — сказал он. — Где-то с десяти часов вечера. До этого был только озноб. Слава Богу, хоть поноса нет.

Вам нужно вернуться домой и лечь, — написал Ник.

— Да, надо бы. Сейчас поеду. Вот только немного отдохну…

Его глаза закрылись, и Ник решил, что он заснул. Ник размышлял, стоит ли идти в закусочную за завтраком для Билли и Майка. Не открывая глаз, доктор Соумз опять заговорил. Ник следил за его губами.

— У всех схожие симптомы. — Он стал перечислять их по пальцам, пока все десять не стали напоминать раскрывшийся веер. — Озноб. Жар. Головная боль. Слабость и общее истощение. Потеря аппетита. Болезненное мочеиспускание. Постепенное увеличение гланд, подмышечных и паховых узлов. Затрудненное дыхание. Легочная недостаточность.

Он взглянул на Ника.

— Это классические симптомы обычной простуды, гриппа и пневмонии. Мы можем излечивать от этих болезней. Если только пациент не слишком юн, или, наоборот, не очень стар, или не ослаблен предшествующей болезнью, антибиотики сделают свое дело. Но тут они бессильны. Эта болезнь может развиваться стремительно или медленно. Но, похоже, это не имеет большого значения. Все равно ничего не помогает. Болезнь обостряется, потом отступает, чтобы затем обостриться с новой силой; нарастает слабость; невероятно распухают железы и наконец наступает смерть. Кто-то допустил ошибку. И теперь пытается скрыть это.

Ник с сомнением посмотрел на доктора, пытаясь понять, все ли правильно он прочитал по его губам и не бредит ли Соумз.

— Звучит как бред параноика, да? — Соумз взглянул на него с вымученной улыбкой. — Я всегда боялся признаков паранойи у молодых, знаешь? Их постоянно терзал страх, что кто-то прослушивает их телефоны… преследует их… ведет компьютерное наблюдение за ними. Только теперь я понимаю, что правы были они, а не я. Жизнь — прекрасная штука, Ник, но я нахожу, что возраст требует непомерно высокую плату с человека за дорогие его сердцу предрассудки.

Что вы имеете в виду? — написал Ник.

— В Шойо не работает ни один телефон, — ответил Соумз. Ник не мог понять, то ли то был ответ на его вопрос (хотя, похоже, Соумз обратил мало внимания на последние слова Ника), то ли доктор переключился на другую тему — видно, решил Ник, из-за жара у того путаются мысли.

Доктор посмотрел на озадаченное лицо Ника и, наверное, подумал, что глухонемой просто не поверил ему.

— Это чистая правда, — подтвердил он. — Если пытаешься связаться по телефону с другим городом, то сразу звучит записанное на пленку объявление. Более того, оба въезда и выезда из Шойо со стороны дорожной заставы перегорожены барьерами с надписью РЕМОНТ ДОРОГИ. Но никакого ремонта там не ведется. Одни барьеры. Я там был. Уверен, что при необходимости заграждения можно отодвинуть, но нынешним утром через заставу проезжает не много машин, в основном это армейский транспорт: грузовики и джипы.

А другие дороги? — написал Ник.

— Шоссе 63 на восточной окраине города было взорвано для замены водопровода. На западной окраине города, похоже, произошла серьезная дорожная авария. Две машины перегородили дорогу, полностью заблокировав движение. Выставлены предупредительные знаки, но не видно ни одного полицейского или рабочего-ремонтника.

Он прервался, вынул носовой платок и высморкался.

— По словам Джо Ракмана, который живет неподалеку, работы по ремонту водопровода ведутся крайне медленно. Часа два назад я осматривал его маленького сына, который находится в очень тяжелом состоянии. Джо считает, что на самом деле водопроводом занимаются не рабочие, а переодетые в спецодежду аварийно-дорожной службы солдаты.

Почему он так решил? — написал Ник.

— Потому что обычные рабочие редко отдают честь друг другу, — сказал Соумз, вставая.

Ник поднялся вслед за ним.

Объездные дороги? — черкнул Ник.

— Возможно, — кивнул Соумз. — Но я врач, а не герой. Джо сказал, что видел винтовки в кабине их обычного грузовика дорожной службы. Карабины армейского образца. Если кто-нибудь попытается покинуть Шойо в объезд и его заметят, то неизвестно, что может произойти. И это еще большой вопрос, что творится за пределами Шойо. Я повторяю, кто-то допустил ошибку. И теперь они пытаются скрыть это. Безумие. Безумие. Конечно, обо всем этом станет известно. И очень скоро. Но сколько еще человек умрет за это время?

Ник, напуганный всем сказанным, остолбенело смотрел, как Соумз возвращается к машине и медленно садится за руль.

— Кстати, Ник, — Соумз выглянул из окна, — как ты-то себя чувствуешь? Простуда? Насморк? Кашель?

Ник отрицательно покачал головой.

— Попытаешься выбраться из города? Я думаю, тебе это удастся, если будешь уходить полями.

Ник снова покачал головой и написал: Эти люди в тюрьме заперты. Я не могу бросить их. Винс Хоуган болен, но остальные двое выглядят нормально. Я принесу им завтрак и пойду к миссис Бейкер.

— Ты умный парень, — сказал Соумз. — Это редкость. А парень с таким чувством ответственности в наш век упадка — еще большая редкость. Я знаю, Ник, она оценит это. Мистер Брейсман, методистский священник, тоже обещал навестить ее. Но боюсь, ему сегодня придется посетить немало прихожан. Ты позаботишься о тех троих, что в камерах?

Ник утвердительно кивнул.

— Отлично. Я постараюсь днем проведать тебя.

Он завел машину и уехал с воспаленными от усталости глазами, бесконечно измученный и совершенно бессильный. Ник проводил его тревожным взглядом и продолжил свой путь к стоянке грузовиков. Закусочная была открыта, но одного из двух поваров не было, а трое из четырех официанток утренней Смены не вышли на работу. Нику пришлось долго ждать свой заказ. Когда он вернулся в тюрьму, Билли и Мак выглядели до смерти напуганными. Винс Хоуган бредил и был в бессознательном состоянии.

Глава 19

Ларри так давно не бывал на Таймс-сквер, что ожидал увидеть там какие-то необыкновенные, фантастические перемены. Теперь все, наверное, покажется ему меньше, что отнюдь не означает хуже. И это место уже не напугает его своими запахами, порочностью и какой-то особой, опасной оживленностью, как не раз случалось в детстве, когда он один или вдвоем с Бадди Марксом мчался сюда, чтобы за девяносто девять центов побывать на сдвоенном киносеансе или поглазеть на сверкающие витрины магазинов, пассажей и игровых залов.

Но все выглядело по-прежнему, вопреки тому, что некоторые изменения в действительности таки произошли. Исчез газетный киоск, стоявший на углу при выходе из подземки. Через полквартала отсюда, там, где раньше находился зал с игровыми автоматами, наполненный мерцанием световых и звяканьем звуковых сигналов, в котором опасного вида парни с зажатыми в уголках рта сигаретами увлеченно играли в «Необитаемый остров Готлиб» или «Космические гонки», теперь располагалось какое-то заведение под названием «Орандж Джулиус», а у входа кучковались молодые негры. Их тела плавно раскачивались словно в такт непрерывно звучащей ритмичной музыке, той музыке, которая доступна только черным ушам. Появилось больше салонов массажа и порнокинотеатров.

В целом же принципиально ничего не изменилось. От этого ему стало грустно. А от единственной реально ощутимой перемены все казалось еще хуже: теперь он чувствовал себя здесь туристом. Но, может, даже коренные ньюйоркцы чувствуют себя тут туристами-карликами, когда задирают голову, чтобы прочесть электронные заголовки, сменяющие друг друга на недосягаемой высоте. Ларри не мог ответить, он забыл, что значит быть частью Пью-Йорка. И он не допытывал ни малейшего желания восстанавливать это внутреннее ощущение.

Сегодня утром его мать не пошла на работу. Последние дни она пыталась справиться с простудой и нынче поднялась ни свет ни заря с высокой температурой. Лежа в своей прежней комнате на все той же прекрасно сохранившейся узкой кровати, он слышал, как мать громко возится на кухне, готовя завтрак, чихает и чертыхается при этом. Заговорил телевизор, в программе «Сегодня» передавали блок новостей. Попытка переворота в Индии. Взрыв на электростанции в Вайоминге. От верховного суда ждут принятия исторического решения о правах голубых.

Когда Ларри вошел в кухню, застегивая на ходу пуговицы рубашки, «Новости» уже кончились, и Джин Шейлит брала интервью у какого-то лысого типа. Лысый показывал коллекцию стеклянных фигурок животных ручной работы и рассказывал, что выдуванием стекла он увлекается вот уже сорок лет, а скоро в издательстве «Рэндом-Хаус» выйдет его книга. В заключение он несколько раз громко чихнул. «Прощаю вас», — смеясь, сказала Джин Шейлит.

— Ты хочешь болтунью или глазунью? — спросила Элис Андервуд. Она была в банном халате.

— Болтунью, — ответил Ларри, понимая, что протестовать против яиц бессмысленно. Элис считала, что завтрак без яиц (которые в хорошем настроении она называла «хрустяшки») — это не завтрак. Ведь они содержат белок и питательные вещества. Она слабо представляла себе, что такое питательные вещества, но свято верила в их силу. Она держала в голове целый перечень полезных продуктов, равно как и вредных, таких, как мармелад, маринованные овощи, пластинки розовой жевательной резинки с билетами на бейсбол и, Боже милостивый, еще много чего.

Он уселся и стал смотреть, как она готовит яичницу, разбивая яйца все в тот же старый черный ковш, взбивая их все тем же металлическим венчиком. Этой посудой она пользовалась еще тогда, когда он ходил в первый класс школы № 162.

Она вынула из кармана носовой платок, прокашлялась и чихнула в него, ругнулась себе под нос и засунула платок обратно.

— Ты сегодня не пошла на работу?

— Я предупредила их, что заболела. Эта простуда хочет доконать меня. Ненавижу пропускать работу по пятницам, когда столько дел, но я совершенно расклеилась. У меня подскочила температура, да еще гланды распухли.

— Ты вызвала врача?

— Когда я была молоденькой хорошенькой девушкой, доктора приходили по вызову домой, а теперь нужно самой тащиться к ним в больницу, в кабинет неотложной помощи. Вот так, или целый день дожидаться, — пока тебя осмотрит какой-нибудь шарлатан в одном из тех пунктов, которые власти открыли для оказания — ха-ха! — бесплатной медицинской помощи старикам. Приходи и жди, пока тебя облагодетельствуют, я так думаю. Эти пункты хуже отделов по выдаче бесплатных товаров за накопленные тобой льготные зеленые купоны в последнюю неделю перед Рождеством. Я останусь дома и приму аспирин, а уже к завтрашнему утру дело пойдет на поправку.

Он пробыл дома почти все утро, пытаясь хоть чем-нибудь помочь ей. Он перетащил телевизор к ней в спальню, поближе к кровати. Это потребовало известного героизма, о чем свидетельствовали вздувшиеся на его руках жилы. («Ты заработаешь себе грыжу только ради того, чтобы я могла посмотреть „Давай заключим сделку“,» — фыркнула мать.) Потом он принес ей сок, средство от насморка, сбегал в магазин за парой книжек в мягких обложках для нее.

Теперь им не оставалось ничего, кроме как начать играть на нервах друг у друга. Она удивилась, насколько хуже телевизор показывает в спальне, а он в ответ съязвил, что плохое изображение лучше, чем полное его отсутствие. В конце концов он сказал, что ему нужно идти по каким-то делам.

— Хорошая мысль, — отозвалась она с явным облегчением, — а я пока вздремну. Ты славный мальчик, Ларри.

Он спустился по узкой лестнице (лифт по-прежнему не работал) и вышел на улицу со смешанным чувством вины и облегчения. День принадлежал ему, и у него еще осталось немного денег в кармане.

Но, дойдя до Таймс-сквер, он уже не чувствовал себя таким счастливым. Он бродил по городу, переложив бумажник в передний карман. Его заставил остановиться звук собственного голоса, доносившийся из стареньких наружных динамиков магазина грампластинок.

Я пришел не просить тебя

остаться на всю ночь, нет,

И не узнать, видела ли ты свет,

И не поднимать галдеж, и не затевать дебош.

Я пришел, детка, потому что давно

Хочу, чтобы ты сказала мне только одно:

Детка, по душе ли тебе твой парень?

Ты нужна ему, детка —

Детка, по душе ли тебе твой парень?

«Это я», — подумал он, рассеянно разглядывая альбомы, но сегодня звук собственного голоса подействовал на него угнетающе. Хуже того, ему захотелось бежать прочь из этого города. У него не было никакого желания оставаться здесь, под этим серым вылинявшим небом, вдыхать выхлопные газы Нью-Йорка и все время запускать руку в карман, проверяя, на месте ли бумажник. Нью-Йорк, имя тебе — паранойя. Внезапно ему захотелось оказаться на Западном побережье в студни звукозаписи и начать записывать новый альбом.

Ларри ускорил шаг и нырнул под арку пассажа. На него обрушилась лавина непрерывных звонков и гудков. Это был мощный, разрывающий перепонки грохот игры «Смертельные гонки-2000», по ходу которой раздавались какие-то неестественные электронные вопли погибающих участников состязаний. Умники, подумал Ларри, скоро они еще изобретут игру «Дахау-2000». Им она понравится. Он подошел к пункту размена денег и разменял десять долларов на четвертаки. На противоположной стороне улицы стояла телефонная будка. Ларри по памяти набрал номер покерного клуба «Заведение Джейн», где иногда ошивался Уэйн Стаки.

Ларри держал монетки над желобом автомата, пока не онемела рука. Наконец в трех тысячах миль от него раздался ответный сигнал. Женский голос произнес:

— «Клуб Джейн». Мы открыты.

— Для всего? — спросил он низким сексуальным голосом.

— Послушай-ка, умник, это тебе не… Эй, уж не Ларри ли это?

— Да, это я. Привет, Арлин.

— Где ты? Куда ты пропал?

— Да я на Восточном побережье, — осторожно ответил он. — Один человек сказал мне, что ко мне присосались пиявки и мне нужно выбраться из пруда, чтобы они отвалились.

— Это связано с тем грандиозным загулом?

— Да.

— Я слышала об этом, — сказала она. — Ты страшный транжира.

— Нет ли поблизости Уэйна, Арлин?

— Ты имеешь в виду Уэйна Стаки?

— Ну не Джона Уэйна, конечно, он же умер.

— Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

— А что я могу знать? Я на другом побережье. Надеюсь, с ним все в порядке?

— Он в больнице с этим вирусом гриппа, который здесь прозвали Капитаном Скороходом. И ничего смешного тут нет. Говорят, уже много людей умерло. Люди боятся оставаться здесь. Сегодня у нас целых шесть свободных столиков, а ты же знаешь, что у нас такого никогда не бывало.

— Как он там?

— Кто знает? Больничные палаты переполнены, посетителей не пускают ни к кому. Просто жуть. И кругом полно солдат.

— В увольнении?

— Солдаты в увольнении не ходят с оружием и не разъезжают на конвойных грузовиках. Многие люди напуганы не на шутку. Тебе повезло, что ты далеко отсюда.

— Но в «Новостях» ничего об этом не было.

— Да и в здешних газетах было только несколько коротеньких сообщений об эпидемии гриппа, и все. Но поговаривают, что военные не уследили за одной из своих чумных пробирок. От этих мыслей может в дрожь кинуть, да?

— Это только слухи.

— А там, где ты сейчас, ничего похожего нет?

— Нет, — ответил он, а потом вспомнил о простуде матери. И не слишком ли много было чихающих и кашляющих людей в метро? Он тогда еще мысленно сравнил подземку с палатой для туберкулезников. Но вообще-то в любом городе полно чихающих и мокрых носов. Простудные микробы живут роем, подумал он. Им нравится делить добычу поровну.

— Джейн и самой нет, — продолжала Арлин, — у нее температура и распухли гланды. Но думаю, эта старая вешалка еще достаточна крепка, чтобы поддаться болезни.

— Три минуты вышли, дайте сигнал, если хотите продолжить, — вмешалась телефонистка.

— Ладно, я вернусь примерно через неделю, Арлин. До встречи.

— Отлично, я всегда хотела побывать в обществе звезды эстрады.

— Арлин? Ты, случайно, не знаешь такого парня — Дьюи Пирата?

— Ой, — воскликнула она возбужденно. — Эй-эй, Ларри!

— Что?

— Слава Богу, что ты не успел повесить трубку. Я ведь видела Уэйна дня за два до того, как он попал в больницу. Совсем забыла. Ну и дела!

— Так что?

— Он оставил мне конверт. Сказал, что для тебя, но просил подержать его недельку-другую в кассе или отдать тебе, если увижу. И еще добавил что-то вроде того: «Ему чертовски повезло, что вместо него это не досталось Дьюи Пирату».

— А что в конверте? — Он нетерпеливо переложил трубку из одной руки в другую.

— Минуту, сейчас посмотрю. — На мгновение воцарилось молчание, затем послышался звук разрываемой бумаги и голос Арлин: — Это чековая книжка. Первый Коммерческий банк Калифорнии. У тебя на счету… ого! Больше тринадцати тысяч долларов. Если при встрече заплатишь только за себя, я размозжу тебе голову.

— До этого дело не дойдет, — рассмеялся он. — Спасибо, Арлин. Сохрани все до моего приезда.

— Нет, я выброшу чековую книжку в унитаз. Кретин.

— Так приятно быть любимым.

Она вздохнула:

— Много на себя берешь, Ларри. Я положу ее в конверт с нашими именами. Так что тебе не удастся обойтись без меня, Когда вернешься.

— Я и не собираюсь делать этого, красавица.

Как только он нажал на рычаг, вновь послышался голос телефонистки, требующей еще три доллара за «красавицу». На лице Ларри все еще сняла широкая глупая улыбка. Он с готовностью опустил монету в автомат и посмотрел на мелочь, рассыпанную на полочке телефонной будки. Он взял четвертак, вставил его в щель и набрал номер матери. Наш первый порыв — поделиться хорошими вестями, второй — нокаутировать ими другого. Он думал, нет, верил, что им движет исключительно первое. Ему хотелось, чтобы и мать порадовалась тому, что он снова при деньгах.

Улыбка медленно сползла с его лица. К телефону никто не подходил. Может быть, она все-таки решила отправиться на работу? Но тут он представил себе ее воспаленное, пылающее лицо, вспомнил, как она кашляла, чихала и крепко выражалась, раздраженная этим. Вряд ли бы она вышла из дому в таком состоянии. А если смотреть правде в глаза, у нее для этого просто не хватило бы сил.

Он повесил трубку, машинально вынул из желобка неиспользованную монету и вышел из будки, позвякивая зажатой в ладони мелочью. Он остановил проезжавшее мимо такси и сел в него. Как только машина влилась в общий поток, начал накрапывать дождь.

Дверь была заперта. Постучавшись несколько раз, Ларри убедился, что, похоже, в квартире никого нет. Он стучал достаточно громко, и этажом выше раздался ответный сердитый стук, словно он потревожил привидение. Уходя, он не взял ключи, а ему нужно было обязательно попасть в дом, чтобы окончательно во всем разобраться. Он уже собирался спуститься к мистеру Фриману, как вдруг у самой двери услышал тихий стон.

На двери их квартиры было три замка, но, несмотря на свой вечный страх перед пуэрториканцами, мать никогда не запирала их все. Ларри толкнул дверь плечом — раздался громкий треск. Он толкнул еще раз — замок поддался. Дверь распахнулась и со стуком ударилась о стену.

— Мам?

Опять этот стон.

В квартире царил полумрак. На улице внезапно потемнело, раздались гулкие раскаты грома, дождь застучал сильнее. Окно гостиной было полуоткрыто. От сквозняка белые занавески то взлетали над столом, то опадали. Капли дождя через окно попали на пол, образовав блестящую лужицу.

— Мам, ты где?

Стон стал громче. Он прошел в кухню, снова раздался удар грома. Ларри чуть не споткнулся об нее. Мать лежала на полу на пороге спальни.

— Мам! Господи, мам!

Она попыталась приподняться на звук его голоса, но смогла лишь повернуть голову на левую щеку, упираясь подбородком в пол. Она с трудом дышала, в горле клокотала слизь. Но самым ужасным — ему этого не забыть никогда — было то, как сместился в сторону ее правый глаз, чтобы увидеть его, словно глаз свиньи на заклание. Лицо ее пылало.

— Ларри?

— Сейчас положу тебя на кровать, мама.

Он наклонился, невероятным усилием воли подавив дрожь в коленях, и поднял ее на руки. Ее халат распахнулся, обнажив застиранную ночную рубашку и белые, как рыбье брюхо, ноги со вздутыми варикозными венами. У нее был сильнейший жар. Это напугало его. Никому не выжить с такой температурой. Мозги, наверное, просто плавятся у нее в голове.

Словно в подтверждение его мыслей, она ворчливо произнесла:

— Ларри, сходи за отцом. Он в баре.

— Успокойся. — Он был в отчаянии. — Пожалуйста, успокойся и спи, ма.

— Он в баре с этим фотографом! — резко выкрикнула она в сгустившуюся послеполуденную темноту. В этот момент за окном злобно прогремел гром.

У Ларри было такое ощущение, словно его собственное тело сплошь покрыто медленно стекающей слизью. Сквозь полуоткрытое окно гостиной в квартиру проникал прохладный ветерок. Как бы в ответ на это, Элис затряслась в ознобе, ее руки покрылись гусиной кожей. У нее зуб на зуб не попадал, а лицо в полумраке спальни походило на полную луну. Ларри откинул покрывало, уложил ее в постель и до подбородка укрыл одеялом. Но это не помогло. Она продолжала дрожать, и одеяло над ней ходило ходуном. Кожа лица была совершенно сухой.

— Пойди и скажи, что я велела ему убираться оттуда! — закричала она. Затем в спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ее тяжелым, хриплым дыханием.

Ларри вернулся в гостиную, чтобы позвонить, но, не дойдя до телефона, направился к окну. И только закрыв его, подошел к аппарату.

Справочники лежали на полочке под телефоном. Он нашел номер благотворительной больницы и начал набирать его. За окном вновь прогремел гром. В свете молнии только что закрытое им окно превратилось в бело-голубой рентгеновский экран. Донесшийся из спальни крик задыхающейся матери заставил его содрогнуться.

После первого гудка послышалось жужжание, а затем щелчок, и автоответчик четко произнес: «Это Центральная благотворительная больница. В настоящий момент все линии заняты. Не вешайте трубку, вам ответят при первой возможности. Спасибо. Это Центральная благотворительная больница. В настоящий момент…»

Снова раскат грома и крик матери:

— Мы выставим этих лохматых на улицу! Эти пуэрторикашки ничего не соображают!

«…ответят при первой возможности…»

Он бросил трубку и, обливаясь потом, застыл над аппаратом. Что за чертова больница, где хренов автоответчик проговаривает свой текст в тот момент, когда ваша мать умирает? Что там происходит?

Ларри решил спуститься вниз и попросить мистера Фримана присмотреть за матерью, пока он доберется до больницы. А может, вызвать частную «Скорую помощь»? Господи, почему никто не знает самых необходимых вещей? Почему этому не учат в школе?

Из спальни доносилось натужное дыхание его матери.

— Я скоро вернусь, — пробормотал он и пошел к дверям. Он был напуган, он боялся за нее, но где-то в глубине души другой голос нашептывал: «У меня всегда так». И: «Почему это должно было произойти после того, как я получил хорошие известия?» И самое гадкое: «Насколько это помешает моим планам? Сколько всего мне придется изменить в своей жизни?»

Ларри ненавидел этот голос, желал ему скорейшей, жалкой смерти, но тот продолжал твердить свое.

Он бросился вниз по лестнице к квартире мистера Фримана. Сквозь мрачные тучи гремели раскаты грома. Когда Ларри был уже на первом этаже, дверь распахнулась, и завеса дождя ворвалась внутрь.

Глава 20

«Харборсайд» был самой старой гостиницей Оганкуита.

После того как напротив построили новый яхт-клуб, вид из него был уже не столь живописным, нежели прежде. Хотя в такие дни, как нынешний, когда небо то и дело прорезали молнии, взору открывалась достаточно красочная картина.

Фрэнни сидела у окна уже часа три, пытаясь написать письмо школьной подруге Грейс Дагган. Она не собиралась сообщить ей о своей беременности или ссоре с матерью, зачем вновь расстраивать себя. Да и Грейс, она уверена, и так скоро все узнает по своим каналам в городе. Она пыталась написать всего лишь обычное дружеское письмо. Об их с Джессом майской поездке на велосипедах в Рейнджли вместе с Сэмом Лотропом и Салли Венселас. Об итоговом экзамене по биологии, на котором ей крупно повезло. О новой работе Пегги Тейт (еще одной ее школьной подруги, их общей знакомой) в качестве служащей в сенате. О предстоящей свадьбе Эми Лодер.

Но дальше письмо никак не сочинялось. Отчасти ее отвлекали пиротехнические чудеса природы. Попробуй написать письмо, когда то и дело над водой грохочут грозовые раскаты! Но, честно говоря, дело было прежде всего в том, что ни одну новость она не могла изложить в письме до конца правдиво. Каждая слегка отклонялась в сторону, словно нож в руке, который, вопреки ожиданиям, вдруг ранит тебя вместо того, чтобы счищать кожуру с картошки. Поездка на велосипедах была отличной, но у них с Джессом теперь уже далеко не все так гладко, как раньше. Ей действительно повезло на итоговом экзамене по биологии, но предыдущий экзамен по биологии, который имел первостепенное значение, был совершенно неудачным. Ни ее, ни Грене судьба Пегги Тейт никогда особо не интересовала, а предстоящая свадьба Эми Лодер в ее-то, Фрэнни, нынешнем положении выглядела скорее как отвратительная, глупая шутка, чем повод для веселья. «Эми выходит замуж, а ребенок будет у меня, ха-ха-ха».

Чувствуя, что письмо пора заканчивать, иначе она никогда не допишет его, Фрэнни стала прощаться:

У меня появились кое-какие личные проблемы, но мне не хватает духу поделиться ими с тобой. Становится плохо при одной мысли о них! Но к Четвертому я надеюсь увидеть тебя, если со времени последнего письма твои планы не изменились. (Только одно письмо за шесть недель? Подозреваю, что кто-то отрезал тебе пальчики, крошка!) Я все расскажу тебе при встрече. Мне может понадобиться твой совет.

Преданная тебе

Фрэн.

Внизу она, как обычно, поставила свою размашистую забавную подпись, которая заняла половину оставшегося на листе свободного пространства. Сделав это, она, как никогда остро, почувствовала себя обманщицей. Запечатав конверт и надписав адрес, она положила его на тумбочку. Так. С этим покончено. Что дальше?

За окном снова потемнело. Она принялась беспокойно ходить по комнате, раздумывая, что надо бы идти, пока опять не начался дождь, но куда? В кино? Но она уже видела тот единственный фильм, который сейчас крутили в городе. С Джессом. В Портленд присмотреть себе одежду?

Неостроумно. Из одежды в скором времени ей нужна будет только та, что имеет растягивающуюся талию. То есть рассчитана на двоих.

Сегодня у Фрэнни состоялось три телефонных разговора. Первый принес хорошие новости, второй был ни то ни ее, а третий получился плохим. Она бы предпочла, чтобы они шли в обратном порядке. Снаружи накрапывал дождь, и небо над пирсом снова потемнело. Она все-таки решила пойти прогуляться — плевать на надвигающийся ливень. Глядишь, на свежем воздухе, напоенном летней влагой, ей станет лучше. Она, может, даже заглянет куда-нибудь выпить пива. Счастье в бутылке. Ну, во всяком случае, хотя бы утешение.

Первой позвонила Дебби Смит из Сомерсуэрта. «Фрэн, ты всегда желанный гость», — тепло сказала Дебби. Так оно и было. Одна из двух девушек, вместе с которыми Дебби снимала квартиру, в мае съехала. Она нашла себе место секретарши в фирме оптовой торговли. А Дебби и Роде было больше не под силу платить за жилье вдвоем. «Мы обе из больших семей, — успокоила ее Дебби, — плач ребенка нам не помешает».

Фрэнни сказала, что будет готова к отъезду к первому июля. Повесив трубку, она почувствовала, что по щекам текут теплые слезы. Слезы облегчения. Если она найдет в себе силы уехать из своего родного города, в котором она выросла, то с ней все будет в порядке. Подальше от матери и даже от отца. Ребенок и одиночество станут некой разумной, пропорционально уравновешенной формулой ее жизни. Но деле не только в этом. В природе, вспомнила она, существует какой-то вид животных, жуков или лягушек, которые в момент опасности увеличиваются вдвое. Их преследователь, видя такое, теоретически по крайней мере, пугается и бросается наутек. Фрэнни ощущала определенную схожесть с этим изобретательным созданием, и виноват в том был весь их городишко, вся атмосфера его жизни. Она знала, что никто не принудит ее носить алую букву,[2] но она также знала, что разрыв с Оганкуитом просто необходим, чтобы ее перестал мучить страх всеобщего осуждения. Когда она шла по улице, люди еще не оборачивались ей вслед, но она чувствовала, что внутренне они к этому готовы. Местные жители, конечно, не отпускники. Местным жителям всегда требуется на кого-то глазеть: на пьянчугу, на состоятельного бездельника, на малыша из хорошей семьи, которого поймали за воровство в магазине в Портленде или в Олд-Орчард-Бич… или на девушку с выпирающим животом.

Второй звонок, тот, что ни то ни се, был от Джесса Райдера. Он звонил из Портленда. Сперва он позвонил ей домой. К счастью, трубку снял Питер, который без всяких комментариев дал ее телефон в «Харборсайде».

Тем не менее едва ли не первым делом Джесс спросил:

— У тебя дома напряженная обстановка, да?

— Да, немного, — уклончиво ответила она, не желая вдаваться в подробности. Это сделало бы их в некотором смысле сообщниками.

— Твоя мать?

— Почему ты так решил?

— У нее вид человека, которого легко вывести из себя. В ее глазах есть что-то такое, Фрэнни. Они словно говорят: «Если ты пристрелишь моих священных коров, я пристрелю твоих».

Она промолчала.

— Извини, я не хотел обидеть тебя.

— Ты и не обидел, — сказала она. Его определение было, по правде говоря, вполне точным, во всяком случае, относительно внешности, но она все еще не могла справиться с удивлением, вызванным глаголом «обидеть». Так странно было слышать от него это слово. А может быть, существует такое правило, подумала Фрэнни. Когда твой любовник начинает говорить о том, что обидел тебя, он уже больше не твой любовник.

— Фрэнни, мое предложение остается в силе. Если ты скажешь «да», я куплю пару колец и к полудню буду здесь.

«На своем велике», — подумала Фрэнни и едва не рассмеялась. Но смеяться над ним сейчас было бы ужасно и совершенно неуместно. Она на секунду прикрыла трубку рукой, боясь, как бы смех не вырвался против ее воли. За последние шесть дней она наплакалась и насмеялась больше, чем с того времени, как ей исполнилось пятнадцать и она начала ходить на свидания.

— Нет, Джесс, — ответила она совершенно спокойно.

— Я правда этого хочу! — настаивал он с пугающей горячностью, словно видел, как она борется со смехом.

— Знаю, — сказала Фрэнни. — Но я не готова к замужеству. В этом все дело, а вовсе не в тебе.

— А как поступишь с ребенком?

— Я сохраню его.

— И не откажешься от него после родов?

— Я еще не решила.

На мгновение он замолчал, и Фрэнни услышала голоса, доносившиеся из соседних комнат. У всех свои проблемы, подумала она. Малыш, мир — это каждодневная драма. Мы любим жизнь и потому ищем путеводную нить, пока верим в завтрашний день.

— Меня волнует судьба этого ребенка, — наконец произнес он. Фрэнни очень сомневалась в этом, но, пожалуй, только эти слова и смогли бы причинить ей боль. Так оно и вышло.

— Джесс…

— Где же ты собираешься жить? — спросил он резко. — Не можешь же ты все лето оставаться в «Харборсайде». Если тебе нужно жилье, я попробую поискать что-нибудь в Портленде.

— Я уже нашла.

— Ну и где, или мне лучше не спрашивать?

— Лучше не спрашивать, — отозвалась она и пожалела, что не смогла найти более дипломатичный ответ.

— Ох, — пробормотал он подавленно, а спустя некоторое время осторожно сказал: — Могу я кое о чем спросить тебя, Фрэнни? Я вовсе не собираюсь доставать тебя, просто мне важно это знать. Это не риторический вопрос.

— Спрашивай, — осторожно согласилась она. Но внутренне она заранее собралась, чтобы не разозлиться, потому что вслед за этим безобидным вступлением он имел обыкновение выдавать какую-нибудь мерзкую и совершенно неожиданную ядовитую реплику.

— Разве во всей этой истории у меня нет никаких прав? — спросил Джесс. — И я не могу разделить с тобой ответственность и повлиять на окончательное решение?

Он все же достал ее, но буквально через минуту ее злость прошла. Джесс продолжал оставаться Джессом. Он боялся пасть в собственных глазах. Так поступают все здравомыслящие люди, чтобы ночью спать спокойно. Он всегда нравился ей своей предусмотрительностью, но в подобной ситуации предусмотрительность могла обернуться занудством. Людей вроде Джесса, да и ее самой, всю жизнь учили, что быть ответственным и деятельным — хорошо. И вы должны были обжечься, и сильно, чтобы обнаружить, что порой лучше отлежаться в высоком бурьяне и не торопиться. Он расставлял вокруг нее нежные сети, но от этого они не переставали быть сетями. Он просто не желал отпускать ее на свободу.

— Джесс, — сказала она, — ни ты, ни я не хотели этого ребенка. Мы оба доверились противозачаточным таблеткам. Ты ни в чем не виноват.

— Но…

— Довольно, Джесс, — решительно остановила его Фрэнни.

Он вздохнул.

— Ты дашь мне знать, когда обоснуешься на новом месте?

— Наверное.

— Ты по-прежнему собираешься продолжить учебу?

— Через некоторое время. Хочу на один семестр взять академический отпуск.

— Если я понадоблюсь тебе, Фрэнни, ты знаешь, где меня найти. Я никуда не сбегу.

— Я знаю это, Джесс.

— Если тебе понадобятся баксы…

— Да.

— Свяжись со мной. Я не настаиваю, но… Я бы хотел видеться с тобой.

— Хорошо, Джесс.

— До свидания, Фрэн.

— До свидания.

Повесив трубку, она подумала, что последние слова прощания прозвучали у них обоих слишком бесповоротно, а разговор тем не менее получился каким-то незаконченным. Собственная догадка больно ранила ее. Впервые они не сказали друг другу на прощание: «Я люблю тебя». Она расстроилась из-за этого и, как ни пыталась убедить себя не поддаваться унынию, справиться с ним не могла.

Последний звонок раздался около полудня — звонил отец. Позавчера они вместе обедали, и он сказал, что его тревожит состояние Карлы, в котором она находится после случившегося. Прошлую ночь она не спала, а провела ее в гостиной, изучая старые генеалогические записи. Он зашел к ней около половины двенадцатого узнать, когда она поднимется наверх, в спальню. Она сидела в ночной рубашке. Ее распущенные волосы рассыпались по плечам. По словам Питера, она казалась безумной, утратившей всякое ощущение реальности. На коленях она держала увесистый том и даже не взглянула на Питера, продолжая переворачивать страницы. Она ответила, что не хочет спать, но скоро поднимется. Питер с Фрэнни разговаривали в кафе «На углу», но к своим гамбургерам почти не притрагивались. Он сказал ей, что Карла простудилась. У нее насморк. Когда он спросил Карлу, не принести ли ей горячего молока, она вообще не ответила. Утром он нашел ее спящей в кресле с книгой на коленях.

Сон помог ей немного прийти в себя, но простуда только усилилась. Карла не захотела, чтобы он вызывал доктора Эдмонтона, заявив, что это обычная простуда. Она поставила на грудь горчичники, прикрыв их фланелевой салфеткой, и сказала, что ей уже лучше. Но Питеру совсем не нравился ее внешний вид, как он признался Фрэнни. Хотя Карла не позволила ему измерить ей температуру, ему показалось, что у нее жар.

Он позвонил Фрэнни как раз в тот момент, когда раздался первый раскат грома. Над заливом нависли темно-фиолетовые тучи. Закапал редкий дождик, который постепенно перешел в ливень. Разговаривая с отцом, она смотрела в окно и видела, как в воду за пирсом вонзаются молнии. И каждый раз, когда это происходило, в трубке раздавалось слабое потрескивание, словно иголка проигрывателя царапала пластинку.

— Сегодня она осталась в постели, — сказал Питер. — Наконец-то она согласилась, чтобы Том Эдмонтон осмотрел ее.

— Он уже был?

— Только что ушел. Он считает, что у нее грипп.

— О Господи, — проговорила Фрэнни. — Это не шутки в ее возрасте.

— Это верно. — На секунду он замолчал. — Я все рассказал ему, Фрэнни. О ребенке, о вашей с Карлой ссоре. Том с детства лечил тебя, он не проболтается. Я хотел знать, не из-за этого ли Карла слегла. Он сказал «нет». Грипп есть грипп.

— Болезнь заманила ее в постель, — мрачно сказала Фрэн.

— Что?

— Не обращай внимания, — ответила она. Отец обладал на удивление широким кругозором, но он ничего не смыслил в бисексуальных отношениях. — Продолжай.

— Да я, собственно, почти все уже сказал, дорогая. Том говорит, что вокруг многие сейчас болеют. Какой-то на редкость опасный вид гриппа. Похоже, он пришел откуда-то с юга и уже поразил весь Нью-Йорк.

— Но проспать в гостиной всю ночь… — усомнилась Фрэнни.

— Он сказал, что и на самом деле вертикальное положение, возможно, лучше для ее легких и дыхательных путей. Больше он ничего не сказал, ведь Альберт Эдмонтон состоит в тех же обществах, что и Карла, поэтому больше он и не мог ничего сказать. Мы оба знаем, что она сама навлекла на себя эту напасть, Фрэн. Она — президент Городского исторического комитета и по двадцать часов в неделю проводит в библиотеке. Она — секретарь Женского клуба и Клуба любителей литературы. Еще до смерти Фреда она начала принимать постоянное участие в городских маршах, а прошлой зимой она, кроме того, стала активисткой Фонда милосердия. И в довершение ко всему в последнее время она стала проявлять интерес к деятельности Генеалогического общества Южного Мэна. Она просто надорвалась, загнала себя. Отчасти из-за этого перенапряжения она так напустилась на тебя. Эдмонтон сказал, что она сдалась без всякого сопротивления первой же попавшейся ей на пути инфекции. Это все, что он мог сказать. Фрэнни, она стареет, хотя ужасно не хочет этого. Она всегда работала больше меня.

— Как она сейчас, папа?

— По-прежнему в кровати, пьет сок и принимает назначенные Томом таблетки. Я взял отгул, а завтра с ней придет посидеть миссис Халлидей. Карла хотела, чтобы пришла именно она, чтобы обсудить с ней повестку дня июльского собрания Исторического общества. — Он шумно вздохнул. Вспышка молнии вызвала легкое потрескивание в трубке. — Мне иногда кажется, что она хочет умереть за работой.

Фрэнни неуверенно спросила:

— Как ты думаешь, она будет против, если я…

— Сейчас будет. Но дай ей время, Фрэнни. Она смягчится.

Теперь, спустя четыре часа после разговора с отцом, повязывая на голову непромокаемую косынку, Фрэнни размышляла над тем, сменит ли ее мать гнев на милость. Может быть, если она откажется от ребенка, никто и городе так ничего и не пронюхает. Хотя вряд ли. Жители маленьких городков обладают удивительно острым чутьем. И, конечно, если она оставит ребенка при себе… Но она еще всерьез не думала об этом, так ведь? Так ли?

Натягивая легкое пальто, она вдруг почувствовала себя виноватой. Да, мать переутомилась. Фрэнни заметила это еще тогда, когда приехала домой из колледжа и они с матерью обменялись поцелуями. У Карлы залегли мешки под глазами, кожа казалась чересчур желтой, а седины в волосах, хотя они, как всегда, были безупречно уложены, заметно прибавилось, несмотря на регулярное подкрашивание в парикмахерской, обходившееся ей каждый раз в тридцать долларов. Но по-прежнему…

Она была истеричкой, законченной истеричкой. И Фрэнни мучилась вопросом, какова будет степень ее вины, если грипп матери обернется пневмонией или приведет к другим серьезным последствиям. Или даже к смерти. Господи, что за ужасная мысль! Это невозможно. Умоляю, Господи, нет, только не это. Таблетки прогонят эту болезнь прочь. А поскольку Фрэнни будет оставаться вне поля ее зрения, тихо вынашивая своего Маленького Незнакомца в Сомерсуэрте, мать сможет оправиться от обрушившегося на нее удара. Она сможет…

Снова зазвонил телефон.

С минуту она остолбенело смотрела на него. За окном сверкнула молния, а за ней последовал зловещий раскат грома, да так близко, что Фрэнни буквально подскочила на месте.

Дзинь-дзинь-дзинь.

Но ведь ей уже звонили три раза, кто бы это мог быть? Дебби незачем звонить ей снова, да и Джессу тоже. Может быть, ей звонит оператор автоматической телефонной службы или какой-нибудь торговый агент? В конце концов, не исключено, что это все-таки Джесс.

А подходя к аппарату, она уже была уверена, что звонит отец с плохими известиями. «Что ж, это мой кусок пирога», — сказала она себе. Ответственность — это как пирог. Своими добрыми делами ты снимаешь с себя часть ответственности, но ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что выкрутишься и тебе не придется отрезать себе собственными руками большой, сочный и горький кусок пирога, чтобы потом съесть его весь, до последней крошки.

— Алло?

На другом конце провода молчали. Фрэнни недоуменна нахмурилась и повторила «алло».

Тогда отец ответил:

— Фрэн? — и издал странный звук, словно подавился чем-то. — Фрэнни? — И снова тот же звук. С нарастающим ужасом Фрэнни поняла, что он борется со слезами. Она — непроизвольно поднесла руку к узлу завязанной на шее косынки и вцепилась в него.

— Папа? Что случилось? Что-то с мамой?

— Фрэнни, я сейчас приеду за тобой. Я… приеду и заберу тебя. Вот что я сделаю.

— С мамой все в порядке? — закричала она в трубку. Над «Харборсайдом» снова прогремел гром, напугав ее, и она расплакалась. — Скажи мне, папочка!

— Ей стало хуже, вот и все, что я знаю, — проговорил Питер. — Примерно через час после нашего с тобой разговора ей стало хуже. У нее поднялась температура. Начался бред. Я пытался дозвониться до Тома… Но Речел сказала, что его нет, что многие люди серьезно больны… Тогда я позвонил в Санфордскую больницу, и мне сказали, что обе машины «скорой помощи» сейчас на вызовах, но имя Карлы внесут в список. Список, Фрэнни, что вдруг еще за чертов список? Я знаю Джима Уоррингтона, водителя одной из санфордских «скорых», за исключением той дорожной аварии на 95-м шоссе, он дни напролет сидел и играл в джин. Откуда взялся список? — Он почти кричал.

— Успокойся, папочка. Успокойся. Успокойся. — Она снова заплакала и, перестав теребить узел косынки, поднесла руку к глазам. — Если за ней еще не приехали, тебе лучше отвезти ее самому.

— Нет… нет, они приехали примерно минут пятнадцать назад. Господи, Фрэнни, в машине уже было шесть человек, среди них Билл Ронсон, владелец аптеки. И Карла… твоя мама… выглянула из машины, когда ее поместили внутрь, и все повторяла: «Я не могу дышать, Питер, я не могу дышать, почему я не могу дышать?» О Господи, — закончил он срывающимся, почти детским голосом, который напугал Фрэнни.

— Ты можешь вести машину, папа? Можешь приехать сюда?

— Да, — ответил он. — Да, конечно. — Казалось, он пытается взять себя в руки.

— Я буду ждать тебя у центрального входа.

Она повесила трубку и быстро спустилась вниз. У нее дрожали колени. На улице она заметила, что, хотя дождь и не кончился, тучи уже начали рассеиваться и сквозь них пробивается послеполуденное солнце. Она инстинктивно поискала глазами радугу и увидела ее далеко над водой, размытую и причудливо изогнутую. Ее вновь охватило терзающее чувство вины. Бешеные чудовища вгрызались в ее плоть как раз там, где был ее Маленький Незнакомец, и она снова заплакала.

«Ешь свой кусок пирога, — повторяла она себе в ожидании отца. — У него ужасный вкус, так что ешь его. Можешь взять второй кусочек и третий. Ешь свой пирог, Фрэнни, ешь все до последней крошки».

Глава 21

Стю Редман был напуган.

Он смотрел сквозь зарешеченное окно своей новой палаты в Стовингтоне, штат Вермонт, и видел раскинувшийся внизу маленький городок, крошечную заправочную станцию, что-то похожее на фабрику, главную улицу, реку, дорожную заставу, а за ней гранитный хребет западной оконечности Новой Англии — Зеленые горы.

Он был напуган, потому что комната, в которой он находился, куда больше походила на тюремную камеру, чем на больничную палату. Он был напуган еще и потому, что пропал Деннинджер. Стю не видел его с тех пор, как весь этот сумасшедший цирк переехал из Атланты сюда. Дитц тоже больше не появлялся. Стю подумал: вполне вероятно, что Деннинджер и Дитц больны, а может быть, уже умерли.

Кто-то допустил ошибку. Или та болезнь, которую привез в Арнетт Чарльз Д. Кампьон, оказалась намного заразнее, чем кто-либо мог предположить. В любом случае болезнь добралась и до работников Центра по изучению чумы в Атланте, и, как считал Стю, каждый из них получил возможность исследовать на себе природу вируса, который они называли «А-прим» или «супергрипп».

У него по-прежнему продолжали брать анализы, но как-то бессистемно, без всякого графика. Результаты записывались небрежно, и у него возникло подозрение, что какой-нибудь человек бегло просматривает их, качает головой и отправляет в ближайшую мусорную корзину.

Впрочем, это было не самым худшим. Худшим было оружие. Теперь всех медсестер, приходивших взять у него на анализ кровь, мочу или слюну, обязательно сопровождал солдат в белом скафандре с револьвером в пластиковом чехле, который крепился к манжету перчатки на правой руке солдата. Это был армейский револьвер 45-го калибра. Стю не сомневался, что, если он затеет здесь такие же игры, как с Дитцем, револьвер превратит конец чехла, закрывающего его дуло, в прах, а самого Стю Редмана — в решето.

Его могут запросто пустить в расход. Находиться под арестом плохо. А жить в страхе, что тебя в любой момент готовы пустить в расход, еще хуже.

Теперь каждый вечер Стю очень внимательно смотрел шестичасовые новости. Людей, которые пытались совершить государственный переворот в Индии, заклеймили как иностранных провокаторов и расстреляли. Полиция по-прежнему разыскивала человека или группу лиц, взорвавших вчера электростанцию в Ларами, штат Вайоминг. Верховный суд шестью голосами против трех принял решение, запрещающее увольнять гомосексуалистов с государственной гражданской службы. И впервые за все время в новостях промелькнуло кое-что другое.

Официальные представители Комитета по атомной энергетике в округе Миллер, штат Арканзас, категорически отрицали, что реактор может когда-либо расплавиться. На атомной электростанции в городке Фуке, что в тридцати милях от техасской границы, возникли небольшие нарушения в системе охлаждения ядерного реактора, но оснований для тревоги нет. Присутствие военных в этом районе вызвано исключительно мерами предосторожности. Стю недоумевал, какие меры предосторожности смогут предпринять военные, если на атомной станции в Фуке произойдет что-то типа китайского синдрома. Он предполагал, что армия появилась на юго-западе Арканзаса скорее всего совсем по другой причине. Фуке расположен не слишком далеко от Арнетта.

Еще сообщили, что эпидемия гриппа на Восточном побережье, похоже, находится на начальном этапе развития. Она вызвана так называемым «русским штаммом», представляющим серьезную опасность исключительно для глубоких стариков и маленьких детей, всем же остальным особо беспокоиться не стоит. Показали интервью, взятое в коридоре Бруклинской благотворительной больницы в Нью-Йорке у какого-то усталого врача. Он утверждал, что высокая степень заразности этого гриппа объясняется природой русского А-штамма, и просил телезрителей принимать лекарства от простуды. Но, когда он начал было говорить что-то еще, внезапно исчез звук, и оставалось только смотреть на его неслышно шевелящиеся губы. Затем на экране снова появился ведущий новостей и сообщил: «В Нью-Йорке зарегистрировано несколько смертей в результате нынешней вспышки гриппа, но в большинстве случаев летальному исходу способствовал такой отягчающий фактор, как загрязнение городского воздуха, и, возможно, даже вирус СПИДа. Официальные представители органов государственного здравоохранения подчеркивают, что это русский А-грипп, который совсем не так опасен, как свинка. Тем не менее доктора призывают следовать старому доброму совету: соблюдать постельный режим, отдыхать, пить побольше жидкости и при высокой температуре принимать аспирин».

Ведущий ободряюще улыбнулся… за кадром кто-то чихнул.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая его в золотистый цвет, который скоро сменится красным, а напоследок — бледно-оранжевым. Хуже всего было по ночам. Его забросили в совершенно чужой ему край, а ночь еще больше обостряла чувство одиночества, оторванности от родных мест. Нынешним ранним летом зелень, которую он мог видеть из окна, казалась неестественно буйной. В этом было что-то пугающее. У него больше не осталось друзей. Насколько ему было известно, все, с кем он летел из Брейнтри в Атланту, умерли. Его окружали роботы, которые брали у него кровь на анализ под дулом револьвера. Он боялся за свою жизнь, хотя по-прежнему чувствовал себя хорошо и начал верить, что уже и не подхватил Это, чем бы Оно ни было.

По-настоящему Стю сейчас интересовало только одно — можно ли сбежать отсюда.

Глава 22

Придя на работу 24 июня, Крейтон застал Старки стоящим с заложенными за спину руками перед мониторами. Лен посмотрел на его правую руку, на которой блестело кольцо выпускника Вест-Пойнта, и почувствовал прилив жалости. Старки уже десять дней держался на одних таблетках и был на грани неотвратимого трагического конца. Но, подумал Крейтон, если он не обманывается в своих подозрениях относительно телефонного звонка, то конец уже наступил.

— Лен, — сказал Старки, как будто удивившись, — хорошо, что ты зашел ко мне.

— Пустяки, — отмахнулся Крейтон с легкой улыбкой.

— Ты ведь знаешь, кто звонил.

— Так это действительно был он?

— Да, президент. Меня уволили. Этот старый хрыч уволил меня, Лен. Конечно, я ждал, что это случится. И все же больно. Чертовски больно. Особенно больно услышать это от такого ухмыляющегося, самодовольного мешка с дерьмом.

Лен Крейтон кивнул.

— Ладно, — сказал Старки, проводя рукой по лицу. — Это уже случилось. Иначе и быть не могло. Теперь все ложится на твои плечи. Он хочет видеть тебя в Вашингтоне как можно скорее. Он вызовет тебя на ковер и будет хаять как последнего раздолбая, но ты будешь стоять навытяжку, поддакивать ему и соглашаться со всем. Мы сделали все возможное. Этого достаточно. Я убежден, что этого достаточно.

— Если так, страна должна встать перед тобой на колени.

— Штурвал жег мне руки, но я… я держал его, сколько мог, Лен. — В его словах слышалась сдерживаемая ярость, но глаза вновь обратились к монитору, и на мгновение губы у него дрогнули. — Я не сумел бы справиться с этим без тебя.

— Да, нам не привыкать шагать в одной упряжке, верно, Билли?

— Твоя правда, солдат. Теперь слушай. Есть дело наивысшей важности. При первой же возможности тебе нужно увидеться с Джеком Кливлендом. Он знает наших людей за обоими занавесами — «железным» и «бамбуковым». Он знает, как связаться с ними, и не будет медлить с тем, что должно быть сделано. Он сообразит, что нужно действовать быстро.

— Я не понимаю, Билли.

— Мы должны предполагать худшее, — сказал Старки, и лицо его исказила недобрая усмешка. Верхняя губа приподнялась и задралась, как у сторожевого пса, охраняющего ферму. Он показал пальцем на желтые листки телеграмм на столе. — Сейчас ситуация вышла из-под контроля. Эта зараза пробралась в Орегон, Небраску, Луизиану, Флориду. Зафиксированы первые случаи в Мексике и Чили. Вместе с Центром в Атланте мы потеряли трех лучших специалистов, способных решить эту проблему. Наша работа с «Принцем» — мистером Стюартом Редманом не дала никаких результатов. Ты знал, что его инфицировали вирусом «Блю»? Он думал, что это снотворное. Его организм убил вирус, но так, никому не ведомо. Если бы у нас было шесть недель, то мы, может, и придумали бы что-то. Но у нас их нет. Легенда о гриппе великолепна, но необходимо, подчеркиваю, необходимо, чтобы противник никогда не заподозрил, что эта ситуация искусственно создана Америкой. Это может навести его на определенные мысли. У Кливленда есть около двадцати восьми мужчин и женщин в СССР и около десяти человек в каждой из стран восточноевропейского лагеря. Но даже я не знаю, сколько людей у него в Красном Китае. — Губы Старки снова задрожали. — Когда ты сегодня днем увидишь Кливленда, тебе нужно будет сказать ему только «Рим пал». Не забудешь?

— Не забуду, — ответил Лен. У него похолодели губы. — Ты в самом деле веришь, что они сделают это? Все эти мужчины и женщины?

— Наши люди получили эти ампулы уже неделю назад. Они считают, что там находятся радиоактивные частицы, которые будут отслеживаться нашими космическими спутниками. Это все, что им следует знать, верно, Лен?

— Да, Билли.

— И, если ситуация начнет меняться от плохого к… к худшему, никто не поймет, в чем дело. Утечка информации о проекте «Блю» полностью исключена. Все так и осталось в тайне, мы в этом уверены. Просто обнаружился новый вирус. Мутация… У наших противников могут возникнуть подозрения, но времени у них будет очень мало. Все поделится поровну. Лен.

— Да.

Старки опять посмотрел на мониторы.

— Несколько лет назад моя дочь подарила мне сборник стихов. Фамилия автора — Йейтс. Она сказала, что каждый военный должен прочитать Йейтса. Думаю, это была шутка в ее стиле. Ты когда-нибудь слышал о Йейтсе, Лен?

— Кажется, да, — ответил Лен, после недолгого раздумья отказавшись от мысли сообщить Старки, что правильно фамилию поэта нужно произносить Йетс.

— Я прочел каждую строчку, — сказал Старки, вглядываясь в вечную тишину кафетерия. — В основном потому, что она думала, будто я это читать не стану. Нельзя относиться к людям предвзято. Я не слишком много понял — парень, похоже, был со сдвигом — и все же прочел до конца. Забавные стихи. Часто без рифмы. Но было в книге одно стихотворение, которое никак не идет у меня из головы. Как будто этот человек описал то, чему, я посвятил свою жизнь, описал всю ее безнадежность и величие. Он сказал, что все распадается, что центр перестает быть связующим звеном. Мне кажется, он имел в виду, что мир превратится в прах, Лен. Я уверен, что именно это он и подразумевал. Йейтс точно знал, даже если ничего другого он больше вообще не знал, что рано или поздно все вещи ветшают, черт бы их побрал.

— Да, сэр, — тихо ответил Лен.

— От финальных строк у меня просто мурашки пошли по телу, когда я в первый раз прочел это стихотворение. Они и сейчас так на меня действуют. Я выучил этот кусок наизусть. «Что за дикий зверь, чей час наконец настал, крадется к Вифлеему, чтобы родиться там?»

Крейтон молчал. Ему нечего было сказать.

— Зверь уже в пути. — Старки оглянулся. Он одновременно и плакал, и улыбался. — Он уже в пути, и он намного страшнее, чем этот парень Йейтс мог когда-либо помыслить. Все распадается. Наша задача — сдерживать процесс распада, пока у нас хватит сил.

— Да, сэр, — сказал Крейтон и впервые почувствовал, как слезы подступают к его глазам. — Да, Билли.

Старки протянул руку, и Крейтон сжал ее в своих ладонях. Рука Билли была старой и холодной, как сброшенная змеиная кожа, в которой умерло какое-то маленькое степное животное, чей хрупкий остов так и остался покоиться в чужой оболочке. Слезы скапливались в уголках глаз Старки и текли по его гладко выбритым щекам.

— Помоги мне уладить одно дело, — сказал Старки.

— Да, сэр.

Старки снял с правой руки вест-пойнтское кольцо и обручальное — с левой.

Старки отсалютовал ему и вышел за дверь.

Лифт шумно гудел, высвечивая на табло этаж за этажом. Когда Старки открывал его специальным ключом, чтобы попасть в гараж, раздался сигнал тревоги. Он звучал словно погребальный колокол, будто знал, что предупреждает о том, чего изменить уже нельзя. Старки представил себе Лена Крейтона, наблюдающего по многочисленным мониторам, как он сначала сел в джип, а потом поехал по извивам безлюдного контрольного сектора мимо ворот с надписью ЗОНА УСИЛЕННОЙ ОХРАНЫ. БЕЗ СПЕЦРАЗРЕШЕНИЯ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Пропускные пункты напоминали будки дорожных застав. За их желтыми стеклами по-прежнему находились солдаты, но все они были мертвы, и тела их быстро мумифицировались под действием сухого раскаленного воздуха. Кабины были пуленепробиваемыми, но не предохраняли от проникновения вируса. Остекленевшие, запавшие глаза мертвецов безучастно смотрели на проезжающую мимо машину, единственный движущийся предмет в лабиринте грязных дорог среди казарм и низеньких шлакоблочных строении.

Он остановил машину перед приземистым блокгаузом, на двери которого висела табличка ВХОД СТРОГО ПО УДОСТОВЕРЕНИЮ КЛАССА А-1-А. Одним ключом Старки открыл входную дверь, другим вызвал лифт. Мертвый дежурный, неподвижно застывший на своем посту, смотрел на него сквозь стеклянные стенки будки, находившейся слева от лифта. Когда подъехавший лифт открылся, Старки поспешно шагнул в него. Ему казалось, что он чувствует на себе пристальный взгляд остекленевших глаз мертвого охранника, похоже, невесомых, как два пыльных катыша.

Лифт опускался так быстро, что у Старки ухнуло в желудке. При остановке раздался нежный звоночек. Двери открылись, и в лицо ему, как мягкий шлепок, ударил сладковатый запах разложения. Запах был не очень сильным, потому что очистители воздуха по-прежнему работали, но даже они не могли уничтожить его полностью. Старки подумал: когда человек умирает, он хочет, чтобы другие знали об этом.

Перед лифтом лежало с десяток тел. Старки осторожно пробирался между ними, боясь наступить на разлагающуюся восковую руку или споткнуться о вытянутую ногу. Тогда бы он закричал, а ему очень не хотелось этого делать. Вам не хочется кричать в могиле, потому что от этого звука вы можете сойти с ума. А то место, где он сейчас находился, как раз и было могилой, хотя выглядела она как хорошо оснащенная научно-исследовательская экспериментальная лаборатория.

Двери лифта тихо закрылись, и, жужжа, он автоматически пошел обратно вверх. Старки знал, что лифт не спустится, пока кто-нибудь наверху не вставит в него ключ. После аварии компьютеры подключили все лифты к общей программе блокирования. Почему эти несчастные лежат тут? Очевидно, они надеялись, что компьютеры пошлют к черту этот переход на чрезвычайный режим. А почему бы нет? В этом даже была определенная логика. Ведь все остальное действительно пошло к черту.

Старки, гулко цокая каблуками, двинулся по коридору, ведущему в кафетерий. Флюоресцентные лампы, тянувшиеся длинным рядом у него над головой, отбрасывали холодный ровный спет. Здесь было значительно больше тел. Обнаженные мужчина и женщина с простреленными головами. Они трахнулись, подумал Старки, и потом он сначала застрелил ее, а следом себя. Любовь посреди вирусов. Мужчина сжимал в руке армейский пистолет 45-го калибра. Кафельный пол был заляпан кровью и мозгами, напоминавшими овсяную кашу. Он почувствовал чудовищное, но, к счастью, минутное желание нагнуться и потрогать грудь мертвой женщины, чтобы узнать, твердая она или обмякшая.

Дальше по коридору, привалившись к закрытой двери, сидел мужчина. К его шее шнурком от ботинка был привязан лист бумаги с какой-то надписью. Подбородок его упал на грудь, и Старки не мог разобрать, что же там написано. Пальцами он осторожно откинул голову мертвого мужчины назад. Глаза того с тихим чмокающим звуком глубоко запали в глазницы, на бумаге толстым красным фломастером было выведено: ТЕПЕРЬ ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ЭТО РАБОТАЕТ. ВОПРОСЫ ЕСТЬ?

Старки отнял руку от подбородка мужчины. Его голова так и застыла в поднятом положении, и темные глазницы сосредоточенно смотрели вверх. Старки отступил назад и опять заплакал. Он подозревал, что плачет, потому что у него нет вопросов.

Двери кафетерия были открыты. Перед ними висела огромная доска объявлений. На одном сообщалось, что 20 июня должен состояться матч по футболу в рамках чемпионата лаборатории. Другое гласило, что Анна Флосс собирается 9 июля поехать в Денвер или Боулдер и не хочет ли кто-нибудь разделить с ней дорогу и расходы. Ричард Беттс желал раздать очаровательных щенков от сенбернара и колли. Еще было извещение об еженедельных несектантских религиозных службах в кафетерии.

Старки прочел все объявления и только тогда вошел внутрь.

Здесь запах был сильнее — смесь протухшей пищи и разлагающихся тел. Старки с ужасом огляделся вокруг.

Ему казалось, что некоторые из мертвецов внимательно смотрят на него.

— Люди… — сказал Старки и замолчал. Он не нашелся что сказать.

Он медленно подошел к Фрэнку Д. Брюсу, уткнувшемуся лицом в суп. Несколько секунд Старки смотрел на него, потом потянул за волосы. Тарелка поднялась со стола вместе с головой Фрэнка Д. Брюса, потому что его лицо накрепко прилипло к ней из-за сгустившегося супа. Старки, содрогаясь от ужаса, ладонью сбил тарелку. Она упала на пол вверх дном. Большая часть супа, теперь похожего на желе, осталась на лице Фрэнка Д. Брюса. Старки вынул свой носовой платок и, как мог, обтер лицо Фрэнка, но его залепленные супом глаза очистить так и не решился. Он боялся, что они провалятся внутрь черепа, как глаза того мужчины с листком на шее. Еще больше он боялся, что освобожденные от клейстера веки поднимутся, как экраны на окнах. Но самым страшным для него было бы увидеть выражение, застывшее в глазах Фрэнка Д. Брюса.

— Рядовой Брюс, — мягко сказал Старки, — вольно.

Старки осторожно закрыл платком лицо Фрэнка Д. Брюса, потом повернулся и вышел из кафетерия чеканным, почти как на параде, ровным шагом.

На полпути к лифту он поравнялся с мужчиной, на шее которого висел листок с надписью. Старки опустился рядом с ним, вынул из кобуры свой пистолет и вставил дуло себе в рот.

Выстрел прозвучал приглушенно и совсем не драматично. Никто из трупов не обратил на него ни малейшего внимания. Зато очистители воздуха быстро ликвидировали дымок. В недрах базы «Блю» стояла мертвая тишина. В кафетерии платок Старки слетел с лица рядового Фрэнка Д. Брюса и опустился на пол. Фрэнк Д. Брюс, похоже, не возражал, но Лен Крейтон все чаще и чаще смотрел именно на этот монитор с Брюсом на экране и думал, какого черта Билли не стер суп у него с бровей, раз уж занимался этим. Скоро, очень скоро ему предстоит встретиться с президентом Соединенных Штатов, но суп, застывший на бровях Фрэнка Д. Брюса, волновал его больше. Гораздо больше.

Глава 23

Темный человек Рэндалл Флагг шел по федеральному шоссе 51, прислушиваясь к ночным звукам, раздававшимся по обе стороны этой узкой дороги, которая рано или поздно должна была привести его из Айдахо в Неваду. Из Невады он мог отправиться куда угодно. Из Нового Орлеана — в Ногалес, из Портленда, штат Орегон, — в Портленд, штат Мэн. Это была его страна, и ни один человек не знал и не любил ее больше, чем он. Он знал, куда ведут все дороги, и двигался по ним ночью. Сейчас, за час до рассвета, он находился где-то между Грасмером и Риддлом, к западу от Гунн-Фолс, но все еще севернее резервации Дак-Валли, раскинувшейся на территории двух штатов. И разве это не прекрасно?

Он шел быстрым шагом, клацая своими стоптанными каблуками по дорожному покрытию, и, если вдали появлялись огни машины, быстро сходил с дороги, скрываясь в высокой мягкой траве, где устроили себе жилище ночные жуки… Машина проезжала мимо, водитель, возможно, чувствовал легкий холодок, словно попал в воздушную яму, а на заднем сиденье начинали беспокойно ворочаться во сне жена и дети, как будто им всем одновременно приснился какой-то дурной сон.

Он шел по 51-му шоссе на юг, клацая стоптанными каблуками своих остроносых ковбойских сапог по дорожному покрытию, высокий мужчина неопределенного возраста в вылинявших, потертых джинсах и грубой куртке из хлопка. Его карманы были набиты разного рода полемической литературой — памфлетами на любую тему, риторикой по всевозможным поводам. Если этот человек протягивал вам брошюру, вы обязательно брали ее независимо от содержания: будь она об опасностях, исходящих от атомных станций, о роли Международного еврейского объединения в свержении дружественных правительств, о связи ЦРУ с контрас в сбыте кокаина, о союзах сельских рабочих, о секте Свидетелей Иеговы («Если вы можете ответить „да“ на все десять вопросов, то вы СПАСЕНЫ!»), о борьбе чернокожих за равенство в армии, или будь она Уставом ку-клукс-клана. Все они у него имелись, как и множество других. На нагрудных карманах его куртки торчало по пуговице. На правой была изображена желтая ухмыляющаяся физиономия, на левой — свинья в полицейской фуражке, а под ней красными буквами, которые словно бы сочились кровью, было написано: КАК ПОЖИВАЕТ ТВОЯ ОТБИВНАЯ?

Он двигался, не останавливаясь, не сбавляя скорости, но только по ночам. Глаза его прекрасно видели в темноте. На спине висел старый, потертый бойскаутский рюкзак. На лице его застыло выражение мрачной веселости. Вы не ошиблись бы, если бы решили, что и сердце его переполнено тем же чувством. Это было лицо счастливого от злорадства человека, лицо, излучающее ужасное притягательное тепло, лицо, взглянув на которое усталые официантки в придорожных закусочных роняли из рук стаканы — и те вдребезги разбивались, лицо, при виде которого маленькие дети врезались на своих трехколесных велосипедах в дощатые заборы и с воплями неслись к мамочкам, а из их маленьких коленок торчали острые занозы. Это было лицо, служившее гарантией того, что пьяные споры в барах непременно закончатся кровавыми разборками.

Он двигался на юг по шоссе 51 где-то между Грасмером и Риддлом, приближаясь к Неваде. Скоро рассветет, и он остановится на привал, проспит весь день, а с наступлением вечера проснется. И, пока ужин будет поспевать на маленьком бездымном костерке, он займется чтением — не важно чего: строчек из какой-нибудь замусоленной порнографической книжки без корочек, или «Майн Кампф», или комикса, или ругательных статей из реакционных газет типа «Американских первопоселенцев» или «Сынов патриотов». Когда дело доходило до печатного слова, то Флагг читал все с равным прилежанием.

После ужина он снова тронется в путь в южном направлении по великолепному двухполосному шоссе, рассекающему этот благословенный дикий край, принюхиваясь к запахам, вслушиваясь и наблюдая, как климат становится более засушливым, настолько засушливым, что истребляет все растения вокруг, вплоть до полыни и перекати-поля, как горы начинают торчать из земли словно хребты динозавров. Завтра на рассвете или послезавтра он окажется в штате Невада. Сначала он отправится в Оуайхи, затем — в Маунтин-Сити, где живет один человек по имени Кристофер Брадентон, который должен раздобыть для него «чистую» машину и «чистые» документы. И вот тогда страна начнет расцветать, раскрывая все свои блестящие возможности. Ее тело с разветвленной сетью дорог, пронизывающих ее кожу как восхитительные капилляры, примет его, темное пятнышко иной сущности, везде и где угодно: в сердце, печени, легких, мозге. Он был тромбом, ищущим место, где можно застрять, осколком кости, задавшимся целью выследить и пронзить какой-нибудь нежный орган, одинокой обезумевшей клеткой, подыскивающей себе партнера, чтобы вместе вести домашнее хозяйство и вырастить небольшую, уютную злокачественную опухоль.

Он шел вперед, мерно размахивая руками. Его знали, отлично знали на потайных дорогах, по которым передвигаются бедные и сумасшедшие, профессиональные революционеры и те, кто научился столь сильно ненавидеть, что ненависть заметна на их лицах так же хорошо, как у других заячья губа, и кого отвергают все, кроме им подобных, собирающихся в дешевых комнатушках, обклеенных лозунгами и плакатами, в подвалах, где куски распиленной трубы начиняют взрывчаткой, в дальних комнатах, где разрабатываются безумные планы: прикончить члена правительства, украсть ребенка у высокопоставленного политического деятеля, ворваться на заседание «Стандард ойл» с гранатами и автоматами и убить присутствующих во имя народа. Он был хорошо знаком этим людям. Но даже самые безумные из них могли лишь искоса смотреть на его темное, ухмыляющееся лицо. У женщин, с которыми он спал, даже у тех, для кого заниматься сексом было так же привычно, как принимать пищу, при контакте с ним тело словно деревенело, и они в растерянности отворачивались. Они отдавались ему, как какому-нибудь тарану с золотыми глазами или черному наваждению, а когда дело было сделано, им становилось холодно, так холодно, что казалось, они уже никогда не смогут согреться. Когда он появлялся на митингах, истерическая болтовня, клевета, взаимные обвинения, злобные нападки друг на друга, идеологические споры моментально прекращалась. На минуту воцарялась мертвая тишина, а потом все поворачивались к нему и тут же вновь отворачивались, словно он явился к ним, держа в руках некое старое ужасное оружие уничтожения, которое было в тысячу раз страшнее пластиковой взрывчатки, сделанной в подземных лабораториях оппозиционно настроенными студентами-химиками, страшнее продающегося на черном рынке оружия, добытого у какого-нибудь жадного до денег сержанта, охраняющего армейский склад. Казалось, что он пришел к ним с устройством, заржавевшим от крови, погребенным на века под громадой человеческих криков, но теперь вновь готовым к действию, принесенным на их митинг как некий адский подарок, именинный пирог с нитроглицериновыми свечами. А когда разговор возобновлялся, он был вполне разумным и упорядоченным — в той степени, в какой на это способны безумцы, — и в итоге достигалось согласие.

Он ритмично двигался вперед, и ногам его было очень удобно в ковбойских сапогах с их гибкими, пружинистыми подошвами. Его ступни и эти сапоги были старыми любовниками. Кристофер Брадентон из Маунтин-Сити знал его под именем Ричарда Фрая. Брадентон работал проводником на одной из подземных веток метро, которой пользовались беглецы. Полдюжины разных организаций от Уэдермена до моста Гевары заботились, чтобы Брадентон не остался без денег. Он был поэтом и иногда вел занятия в Свободном университете или отправлялся в западные штаты — Юту, Неваду, Аризону, где выступал перед учениками средних школ, удивляя мальчиков и девочек (он надеялся) новостью о том, что поэзия жива, конечно, приправленная наркотиками, но все еще не утратившая особой отвратительной живучести. Сейчас Брадентону было около шестидесяти. Лет двадцать назад его уволили из колледжа в Калифорнии за политические пристрастия. Он примыкал то к одной радикальной группировке, то к другой, поначалу просто увлекаясь их безумством, а потом погружаясь в него с головой.

Темный человек шел вперед и улыбался. Брадентон заведовал лишь отдельным отрезком гигантского трубопровода, состоящего из многих тысяч звеньев — трубочек, по которым двигались безумцы, неся в руках свои книги и бомбы. Трубочки соединялись между собой. И хотя дорожные указатели были замаскированы, посвященным они были понятны.

В Нью-Йорке этого человека знали под именем Роберта Франка. Его утверждение, что он — чернокожий, никогда не подвергалось сомнению, хотя у него была очень светлая кожа. Вместе с одним негром, ветераном Вьетнама, который был переполнен ненавистью, потеряв на войне левую ногу, и стремился как-то расквитаться за свое увечье, они порешили шесть полицейских в Нью-Йорке и Нью-Джерси. В Джорджии он был Рамси Форрестом, отдаленным потомком Натана Бедфорда Форреста, и в своем белокожем варианте участвовал в двух изнасилованиях, кастрации и поджоге захудалого негритянского городишка. Но все это было давно, в начале шестидесятых, когда набирала силу первая волна кампании за гражданские права. Иногда ему казалось, что, может, он и на свет-то появился именно в разгар этой борьбы. Он плохо помнил, что происходило с ним до этого времени, за исключением того, что родился он в Небраске и учился в школе с рыжим кривоногим мальчишкой по имени Чарльз Старкведер. Он помнил марши за гражданские права 60-го, а еще лучше — события 61-го года: драки, ночные вылазки, церкви, которые взлетали на воздух, словно внутри них произошло такое великое чудо, что они не смогли его в себя вместить. Он помнил, как в 1962 году его занесло в Новый Орлеан, где он встретил полоумного молодого человека, который продавал брошюрки, призывающие Америку оставить Кубу в покое. Этот парень был неким мистером Освальдом, и темный человек взял у Освальда несколько брошюр. До сих пор две из них, уже очень потрепанные и измятые, лежали в одном из его многочисленных карманов. Он заседал в сотне различных Комитетов спасения, участвовал в демонстрациях в сотне разных университетских студгородков против одних и тех же двенадцати компаний. Когда перед аудиторией выступали власти предержащие, он посылал им записки с провокационными вопросами, но никогда не задавал их вслух, потому что эти типы, управляющие страной, могли разглядеть в его насмешливом горящем лице таящуюся опасность и обратиться в бегство. Точно так же он никогда не выступал на собраниях, потому что микрофоны взвыли бы, а электрические цепи разомкнулись. Но он писал речи для тех, кто выступал, и в ряде случаев эти выступления заканчивались беспорядками, перевернутыми машинами, студенческими забастовками и неистовыми демонстрациями.

В начале семидесятых он познакомился с человеком по имени Дональд Дефриз и склонил того заняться семьей Синк. Темный человек помог составить план похищения наследницы и предложил Дефризу не просто получить за нее выкуп, но еще и свести ее с ума. Он успел исчезнуть из маленького домика на окраине Лос-Анджелеса, где Дефриз бесчинствовал со своими дружками, минут за двадцать до прибытия полиции. Он удалялся по улице, клацая каблуками своих пыльных разношенных сапог, и на его лице сияла торжествующая усмешка, которая заставляла матерей хватать своих детей и затаскивать их домой, усмешка, при которой беременные женщины начинали чувствовать преждевременные родовые схватки. И позже, когда изловили всю банду, удалось выяснить только то, что был еще один человек, связанный с бандой, может быть, важная фигура, может быть, мелкая сошка, некто без возраста по прозвищу «Праздный Гуляка» или «Бука».

Он шел по дороге ровным широким шагом, отмеряя за пядью пядь. Два дня назад он оказался в Ларами, штат Вайоминг, и, примкнув к группе террористов, принял участие во взрыве электростанции. А сейчас он находился на шоссе 51, где-то между Грасмером и Риддлом, на пути к Маунтин-Сити. Завтра он будет где-нибудь еще. Он чувствовал себя таким необыкновенно счастливым, как никогда раньше, потому что…

Он остановился.

«Потому что что-то грядет». Он чувствовал это, различал в теплом ночном воздухе. Он ощущал этот горячий запах копоти, который струился отовсюду, как будто Бог задумал грандиозный обед, на котором подадут барбекю, приготовленное из всего человечества. Угли уже раскалились, побелевшие, слоистые снаружи и красные, как глаза дьявола, внутри. Гигантская затея, великая затея.

Приближалось время его перерождения. Ему предстояло родиться вторично. Его должно было вытолкнуть из себя чрево какого-то огромного, песочного цвета зверя, который уже сейчас корчился в родовых муках, медленно двигая ногами, истекая родильной кровью, вперившись своими жарко пылающими глазами в пустоту.

В первый раз он родился во времена перемен. Теперь снова наступали перемены. Это чувствовалось в ветре мягкого летнего вечера в штате Айдахо.

Он знал, что совсем недалек час его перерождения. Как иначе можно объяснить, что он вдруг обрел такую чудодейственную силу?

Он закрыл глаза, слегка приподнял свое горячее лицо к темному небу, которое уже было готово встретить рассвет, сосредоточился, улыбнулся. Пыльные стоптанные каблуки его сапог начали отрываться от дороги. На дюйм. Два. Три. Улыбка переросла в широкую усмешку. Он был от земли уже на фут. На два фута. И тогда неподвижно завис в воздухе, а под ним клубилось маленькое облачко пыли.

Потом он почувствовал в небе первые проблески зари и опустился обратно на землю. Его время еще не совсем пришло.

Но оно наступит очень скоро.

Он снова тронулся в путь, усмехаясь и высматривая место, где бы переждать день. Его час скоро пробьет, а на сегодня было достаточно знать только это.

Глава 24

Ллойда Хенрида, прозванного газетами Финикса «нераскаявшимся убийцей с лицом младенца», двое охранников вели по коридору отделения усиленного режима городской тюрьмы Финикса. Оба выглядели кисло, а у одного был насморк. Заключенные отделения устроили Ллойду своего рода торжественную встречу. Здесь он слыл знаменитостью.

— Приве-е-ет, Хенрид!

— Молодец, парень!

— Передай прокурору, если он выпустит меня из тюряги, я не позволю тебе прикончить его.

— Не сдавайся, Хенрид!

— Так держать, браток! Та-а-ак де-е-е-ржа-а-ать!

— Горлопаны дешевые, — пробормотал охранник с насморком и чихнул.

Ллойд радостно ухмылялся. Он был ослеплен своей славой. Здесь было совсем не так, как в Браунсвилле. Даже еда лучше. Когда ты зверский убийца, ты вызываешь уважение. Он подумал, что Том Круз, вероятно, испытывает нечто похожее на международных фестивалях.

Коридор заканчивался проемом с двойной решеткой под током. Его в очередной раз обыскал простуженный охранник, который дышал так тяжело, словно только что бегом поднялся по длинной лестнице. Затем Ллойда для пущей осторожности провели через детектор наличия металла, наверное, чтобы полностью убедиться, что он ничего не затолкал себе в задний проход, как тот парень из фильма по кличке «Мотылек».

— Все в порядке, — сообщил сопливый охранник, а другой, сидевший в будке из пуленепробиваемого стекла, махнул рукой, чтобы они проходили. Они оказались в следующем коридоре, выкрашенном в зеленый цвет. Здесь было очень тихо. Безмолвие нарушалось лишь гулкими шагами охранников (сам Ллойд был обут в матерчатые тапочки) да хриплым дыханием одного из них, шедшего справа от Ллойда. В дальнем конце коридора перед закрытой дверью их ждал другой охранник. В двери было крошечное зарешеченное оконце.

— Почему в тюрьмах всегда стоит такая мерзкая вонь? — спросил Ллойд только для того, чтобы завязать разговор. — Даже те места, где нет зеков, провоняли мочой. Это не вы, ребята, часом ссыте по углам? — Собственная догадка показалась ему очень забавной, и он загоготал.

— Заткнись, убийца! — прикрикнул на него простуженный охранник.

— Что-то ты плоховато выглядишь, — сказал Ллойд. — Тебе лучше бы пойти домой и лечь в постель.

— Заткнись, — повторил другой.

Ллойд заткнулся. Вот что получается, когда ты пытаешься поболтать с этими парнями. На своем собственном опыте он пришел к выводу, что тюремных надзирателей трудно назвать «классными».

— Привет, гондон, — обратился к Ллойду охранник у двери.

— Здорово, кретин долбаный, — ответил Ллойд, не растерявшись. Ничто так не бодрит, как небольшая дружеская перепалка. Всего два дня в тюрьме, а он уже почувствовал, как на него постепенно накатывает хорошо ему знакомое состояние тюремного куража.

— За это ты лишишься зуба, — сказал охранник у двери. — Ровно одного, не сбейся со счета, одного зуба.

— Эй, послушай, ты не можешь…

— Могу. Там во дворе есть парни, которые за две пачки «Честерфилда» укокошат собственных дорогих мамаш. Хочешь остаться без двух зубов, парень?

Ллойд промолчал.

— Вот так-то оно лучше, — сказал охранник. — Достаточно и одного зуба. Давайте, ребята, ведите его.

Слегка улыбаясь, простуженный охранник открыл дверь, а другой ввел Ллойда внутрь: Там за металлическим столом сидел, перебирая бумаги, назначенный судом адвокат Ллойда.

— Вот ваш человек, адвокат.

Адвокат поднял голову и посмотрел на Ллойда. Этот парень еще и бриться-то не начал, подумал Ллойд, да, впрочем, какая разница. У нищих нет права выбора. Ему все равно ничего хорошего не светит. Он был готов, что ему припаяют лет двадцать или около того. Когда ты оказался за решеткой, тебе остается только закрыть глаза и стиснуть зубы.

— Большое спасибо…

— Этот тип, — сказал Ллойд, указывая на охранника, дежурившего у двери, — обозвал меня гондоном. А когда я попытался ответить ему, он заявил, что поручит какому-то парню выбить мне один зуб! Это ли не жестокое обращение со стороны охраны?

Адвокат провел рукой по лицу.

— Это правда? — спросил он охранника.

Тот закатил глаза, словно хотел всем своим видом сказать: «Боже мой, и вы этому верите?»

— Таким парням, защитник, — ответил он, — стоит сочинять сценарии для телевидения. Мы только сказали друг другу «Привет», вот и все.

— Это грязная ложь! — театрально произнес Ллойд.

— А я так не считаю, — заявил охранник и невозмутимо посмотрел на Ллойда.

— Ладно, — сказал адвокат, — но перед тем как уйти, я обязательно пересчитаю зубы мистера Хенрида.

На лице охранника промелькнуло злобное неудовольствие, и он поглядел на двух других, которые сопровождали Ллойда. Ллойд улыбнулся. Может, этот малый вовсе не так плох. Два последних его защитника были закоренелыми тюремщиками. Один из них являлся в суд с фистулой, можете себе такое представить, с дурацкой фистулой? А у закоренелых тюремщиков не выпросишь даже дерьма. Подавай свое прошение и убирайся — вот их девиз. Им лишь бы поскорее избавиться от подзащитного, чтобы продолжить обмениваться с судьей грязными газетными сплетнями. Может быть, этот парень добьется для него каких-нибудь десяти лет отсидки за вооруженное ограбление. В конце концов, он пристрелил только жену того типа из белого «понтиака», но, может, и это удастся списать на Шпока. Шпок не будет возражать. Он мертвее мертвого. Ллойд широко улыбнулся. Нужно надеяться на лучшее. Только так. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать ее по пустякам.

Тут он обнаружил, что охранники ушли, а его адвокат — Ллойд вспомнил, что его зовут Энди Девинз, — смотрит на него как-то странно. Так смотрят на гремучую змею с перебитым хребтом, чей укус все еще может оказаться смертельным.

— Ты по уши в дерьме, Сильвестр! — неожиданно воскликнул Девинз.

Ллойд подскочил на месте.

— Что? Что вы имеете в виду, черт возьми? Почему это я по уши в дерьме? Кстати, вы здорово осадили того толстяка. Он чуть не лопнул от злости.

— Послушай меня, Сильвестр, только очень внимательно.

— Меня зовут не…

— Ты даже не представляешь себе, как ты вляпался, Сильвестр, — продолжал Девинз и глазом не моргнув. Его мягкий голос звучал решительно. У него были подстриженные ежиком светлые волосы, больше похожие на пух. Сквозь них заметно просвечивала розоватая кожа головы. На среднем пальце левой руки он носил простенькое золотое обручальное кольцо, а на правой руке — замысловатый университетский перстень. Он стукнул ими друг о друга, и раздавшийся слабый щелчок заставил Ллойда содрогнуться. — Тебе вынесут приговор всего за девять дней, Сильвестр, согласно решению, принятому верховным судом четыре года назад.

— Что это еще за решение? — Ллойд был не на шутку встревожен.

— Его приняли в связи с делом «Маркем против Южной Каролины», — объяснил Девинз. — В нем перечислены условия, при которых отдельные штаты могут ускорить процедуру судопроизводства, когда выдвинуто требование смертной казни.

— Смертная казнь! — завопил от ужаса Ллойд. — Вы имеете в виду электрический стул? Эй, парень, я же никого не убивал! Богом клянусь!

— Перед лицом закона это не имеет никакого значения, — сказал Девинз. — Раз ты там был, значит, это твоих рук дело.

— Как это не имеет значения! — Голос Ллойда почти срывался на крик. — Имеет! Да еще, черт возьми, какое! Я никого не убивал! Это сделал Шпок! Он был сумасшедшим! Он был…

— Ты бы лучше заткнулся, Сильвестр, — попросил его адвокат своим мягким, но решительным голосом, и Ллойд затих. В приступе панического страха он начисто забыл о том, как восторженно его приветствовали заключенные отделения усиленного режима, и даже об угрозе лишиться зуба. Он вдруг представил, как птичка Твити измывается над котом Сильвестром. Только в его воображении она не била этого недоумка колотушкой по башке и не подставляла ему под лапу мышеловку. Его фантазии рисовали образ Сильвестра, прикрученного ремнями к электрическому страшилищу, и еще длиннохвостого попугая, примостившегося рядом с большим рубильником. Он даже ясно видел фуражку охранника на крошечной желтой головке Твити.

Это были не слишком радостные видения.

Наверное, Девинз прочел кое-какие мысли Ллойда, потому что впервые на его лице появилось выражение еле сдерживаемой радости. Он положил руку на кипу бумаг, извлеченных из своего портфеля.

— Не существует такого понятия, как «соучастник», когда речь идет о тяжком уголовном преступлении, связанном с жесточайшим убийством, — сказал он. — У штата есть три свидетеля, которые подтвердят, что ты был вместе с Эндрю Фриманом. Благодаря этому твоя тощая задница здорово поджарится. Понимаешь?

— Я…

— Хорошо. Вернемся к делу «Маркем против Южной Каролины». Я хочу в двух словах показать тебе, как решение по этому делу может быть применено в случае с тобой. Но сначала я напомню тебе о факте, с которым ты, несомненно, знаком еще с девятого класса: конституция Соединенных Штатов запрещает жестокие и необычные способы наказания.

— Например, как этот хренов электрический стул, — уточнил поборник справедливости Ллойд.

Девинз покачал головой.

— Здесь закон не дает четкой формулировки. И еще четыре года назад суды вертели его то так, то эдак, пытаясь понять его истинный смысл. Являются ли электрический стул и газовая камера жестокими и необычными видами наказания? Или под этим подразумевается период ожидания между вынесением приговора и приведением его в исполнение? Из-за апелляций, отсрочек, приостановок судопроизводства целые месяцы и даже годы многие заключенные, из которых наиболее известны Эдгар Смит, Кэрил Чессман и Тед Банди, вынуждены были проводить в камерах смертников. В конце семидесятых верховный суд постановил возобновить смертную казнь, но камеры смертников оставались по-прежнему переполненными, а назойливый вопрос о жестоких и необычных способах наказания решен не был. Теперь вернемся к делу «Маркем против Южной Каролины». Мужчина был приговорен к казни на электрическом стуле за изнасилование и убийство трех студенток колледжа. Преднамеренность преступления была доказана с помощью дневника, который вел Джои Маркем. Суд присяжных приговорил его к смерти.

— Хреновая история, — прошептал Ллойд.

Девинз кивнул и кисло улыбнулся Ллойду.

— Дело, как водится, было передано в верховный суд, который подтвердил, что при некоторых обстоятельствах подобная высшая мера наказания не является жестокой или необычной. Суд порекомендовал привести приговор в исполнение как можно быстрее, ибо так лучше… с точки зрения закона. До тебя уже доходит, Сильвестр? Врубаешься?

Ллойд не врубался.

— Знаешь, почему тебя судят не в Нью-Мексико или Неваде, а в Аризоне?

Ллойд покачал головой.

— Потому что Аризона является одним из четырех штатов, где существует выездная сессия суда по особо тяжким преступлениям, которая созывается только в тех случаях, когда вынесен и утвержден смертный приговор.

— Я вас не понимаю.

— Через четыре дня начнется судебное заседание, — продолжал Девинз. — Для нашего штата это такой серьезный случай, что они составят список присяжных из первых двенадцати откликнувшихся мужчин и женщин. Я буду тянуть, сколько смогу, но присяжных созовут в первый же день. На второй день штат изложит свое мнение по этому делу. Я постараюсь развести слушание еще дня на три и морочить суду голову своей вступительной и заключительной речью до тех пор, пока судья меня не остановит. Но три дня — это предел. И это еще будет крупной удачей. Затем присяжные удалятся на совещание и за три минуты, если не произойдет какое-ни-будь небывалое чудо, тебя признают виновным. Через девять дней, начиная с сегодняшнего, тебя приговорят к смертной казни, а спустя неделю после утверждения приговора ты будешь мертв как дохлый пес. Жителям Аризоны это понравится не меньше, чем верховному суду. Быстрые действия всем во благо. Если мне и удастся продлить ту неделю, что останется до исполнения приговора, то лишь на чуть-чуть.

— Господи, но это же несправедливо! — закричал Ллойд.

— Это старый немилосердный мир, — сказал Девинз, — особенно для «бешеных кровожадных псов», как называют тебя в газетах и на телевидении. Ты действительно переплюнул многих преступников. В средствах информации ты вышел на передний план, оттеснив на вторую полосу даже сообщения об эпидемии гриппа на востоке.

— Я никого не убивал, — угрюмо проговорил Ллойд. — Это все дело рук одного Шпока. Он даже кличку сам себе придумал от слова «шпокнуть».

— Не имеет значения, — сказал Девинз. — Именно это я пытаюсь вдолбить в твою тупую башку, Сильвестр. Судья даст разрешение только на одну отсрочку. Я подам апелляцию, которая, согласно новым правилам, должна быть рассмотрена членами выездной сессии суда по особо тяжким преступлениям в течение недели. Если они примут решение отклонить ее, у меня есть еще одна неделя, чтобы подать прошение в верховный суд Соединенных Штатов. В случае с тобой я постараюсь затянуть все сроки. Возможно, выездная сессия все же согласится рассмотреть протест — это новая структура, и они хотят, чтобы их критиковали поменьше. Не исключено, что они приняли бы к рассмотрению даже протест Джека Потрошителя.

— И как долго они будут выносить решение? — пробормотал Ллойд.

— Ровно столько, сколько хватит на одно совокупление, — ответил Девинз, и в его улыбке появилось что-то хищное. — Понимаешь, в состав выездной сессии входят пять отставных судей Аризоны. Им нечем заняться, кроме рыбалки, игры в покер, распития бурбона и ожидания, когда какой-нибудь мешок с дерьмом вроде тебя объявится в их зале суда, который на деле является не чем иным, как грудой компьютерных модемов, позволяющих связаться с законодательным органом штата, губернатором и другими должностными лицами. У них есть телефоны с модемами в домах, машинах и даже в лодках. Их средний возраст составляет семьдесят два года…

Ллойд вздрогнул.

— …и все они верят в Кодекс Запада — скорый суд, а потом виселица. Так здесь вершились дела примерно до 1950 года. Если речь шла об убийце, на совести которого несколько жертв, приговор был только один.

— Боже всемогущий, зачем вы все это мне рассказываете?

— Ты должен знать, с чем нам придется столкнуться, — сказал Девинз. — Им нужно только удостовериться, что тебя не подвергнут жестокому или необычному наказанию, Ллойд. И за это ты должен быть им благодарен.

— Благодарен? Да я бы…

— Шпокнул их? — спокойно спросил Девинз.

— Нет, конечно, нет, — не слишком убедительно ответил Ллойд.

— Наше прошение о проведении нового судебного процесса будет отклонено, и все мои возражения тут же опротестуют. В случае удачи суд попросит меня вызвать свидетелей. Если у меня будет такая возможность, я снова приглашу всех, кто давал показания на первичном судебном разбирательстве, и других на свое усмотрение. При таком раскладе я бы вызвал твоих школьных приятелей по старшим классам, если бы отыскал их, чтобы они охарактеризовали тебя как личность.

— Да у меня всего шесть классов за душой, — уныло отозвался Ллойд.

— После того как выездная сессия отклонит апелляцию, я направлю ходатайство в верховный суд. Предполагаю, что там его отклонят в тот же день.

Девинз прервался, чтобы закурить сигарету.

— И что потом? — спросил Ллойд.

— Потом? — повторил Девинз с выражением легкого удивления и раздражения, вызванного непроходимой тупостью Ллойда. — А потом ты отправишься в камеру смертников в тюрьме штата, где будешь наслаждаться прекрасной едой, пока не придет время оседлать молнию. Это не займет много времени.

— Они этого не сделают, — пролепетал Ллойд. — Вы просто запугиваете меня.

— Ллойд, в четырех штатах, в которых существуют выездные сессии окружных судов, все время именно так и делают. На сегодняшний день казнены уже сорок мужчин и женщин в соответствии с решением, принятым по делу Маркема. Налогоплательщики оплачивают работу дополнительного суда из своего кармана, но сумма эта невелика, так как на его долю приходится рассмотрение лишь самого малого процента от общего числа наиболее зверских убийств. Кроме того, налогоплательщики без всяких возражений готовы расщедриться на смертную казнь. Она им нравится.

Казалось, что Ллойда вот-вот вырвет.

— Во всяком случае, — сказал Девинз, — районный прокурор применяет в отношении подсудимого методику, отработанную в деле Маркема, только тогда, когда его виновность представляется бесспорной. Для обвинения одних перьев на собачьей морде недостаточно, нужно застукать пса в курятнике. Как раз там, где тебя и схватили.

Ллойд, еще пятнадцать минут назад упивавшийся приветственными возгласами парней из отделения усиленного режима, теперь видел перед собой только ту черную дыру, которая откроется перед ним всего через какие-то жалкие две-три недели.

— Испугался, Сильвестр? — чуть ли не участливо поинтересовался Девинз.

Ллойд смог ответить лишь после того, как облизал губы.

— О Боже, да, я испугался. Если все так, как вы говорите, то я уже, считай, покойник.

— Я не хочу, чтобы ты превратился в покойника, — сказал Девинз. — Но мне нужно было напугать тебя. Если ты явишься на суд со своей самодовольной и нахальной ухмылкой, тебя обязательно посадят на стул и дернут рубильник. После Маркема ты станешь сорок первым. Но если ты будешь слушать меня, может, мы и прорвемся. Я не говорю, что это точно получится, но шанс есть.

— Так за дело.

— Нам нужно делать ставку на суд присяжных, — продолжал Девинз. — Это двенадцать самых заурядных типов с улицы. Мне понравилось бы, если бы среди присяжных оказались сорокадвухлетние дамы, которые до сих пор наизусть помнят «Винни Пуха» и устраивают похороны своим комнатным птичкам на заднем дворе. Каждый раз после утверждения состава суда присяжных основательно знакомят с решением по делу Маркема и его последствиями. Они не выносят смертный приговор, который будет приведен в исполнение, возможно, только через шесть месяцев или даже шесть лет, когда они уже давно забудут о нем. Парень, которому они вручают пропуск в мир иной, оказывается там в очень скором времени.

— От ваших слов можно умом тронуться.

Не обращая на Ллойда внимания, Девинз продолжал:

— Были случаи, когда само знание о таких жестких правилах заставляло присяжных выносить вердикт о невиновности. Это обратная реакция на решение по делу Маркема. Иногда присяжные отпускали явных убийц только потому, что не хотели пачкать свои руки такой свежей кровью. — Он вынул лист бумаги. — Хотя сорок человек и были казнены в соответствии с вердиктом по делу Маркема, требование смертной казни по подобным преступлениям выдвигалось семьдесят раз. Из тридцати избежавших смертной казни двадцать шесть были признаны невиновными судом присяжных. Лишь в четырех случаях требование смертной казни было отклонено выездной сессией суда по особо тяжким преступлениям: один раз в Южной Каролине, дважды во Флориде и один раз в Алабаме.

— И никогда в Аризоне?

— Никогда. Я ведь говорил тебе. Кодекс Запада. Этим пяти стариканам захочется поджарить твою задницу. И если нам не удастся добиться милости от суда присяжных, тебе конец. Готов поставить девяносто против одного.

— А сколько человек были признаны в Аризоне невиновными судом присяжных постоянного состава?

— Двое из четырнадцати.

— Довольно-таки паршивенькое соотношение.

Девинз улыбнулся своей хищной улыбкой.

— Хочу уточнить, — сказал он, — что защитником одного из этих двух был ваш покорный слуга. Он был жутко виновен, так же как и ты, Ллойд. Судья Печерт орал на присяжных, тех несчастных десять женщин и двух мужиков, минут двадцать. Я думал, его хватит удар.

— Если меня признают невиновным, то меня ведь не имеют права судить снова?

— Именно так.

— То есть все решится за один раз: либо пан, либо пропал.

— Точно.

— Ну и ну, — сказал Ллойд, вытирая лоб.

— Раз уж ты вник в ситуацию, — сказал Девинз, — и понял, с чем нам предстоит столкнуться, пора приниматься за дело.

— Я понимаю. Но мне все это не нравится.

— Нужно быть полным идиотом, чтобы это могло нравиться. — Девинз скрестил руки и наклонился к нему. — Так. Ты говорил мне, а также полиции, что ты… э-э… — Он извлек пачку скрепленных бумаг из огромной кипы, находящейся в его портфеле, и бегло перелистал их. — Ага. Вот оно. «Я никогда никого не убивал. Всех убил Шпок. Это была его идея, не моя. Шпок был полоумный. И я думаю, это всем на пользу, что он умер».

— Да, правильно, и что? — спросил Ллойд настороженно.

— А то, — ответил Девинз лукаво, — что ты на самом деле боялся Шпока. Ведь ты его боялся?

— Ну не то чтобы…

— Ты по-настоящему опасался за свою жизнь.

— Я не думаю, что…

— До смерти боялся. Поверь в это, Сильвестр. Ты просто в штаны наложил от страха.

Ллойд хмуро посмотрел на адвоката. Это был хмурый взгляд парня, который очень хочет быть хорошим студентом, но никак не может усвоить урок.

— Не позволяй мне руководить тобой, Ллойд, — сказал Девинз. — Я не хочу этого. Ты, наверное, считаешь, будто я думаю, что Шпок почти все время был в наркотическом дурмане…

— Но это правда! И не только он, мы оба!

— Нет. Ты не был, а он был. И он совсем свихнулся, когда заправился…

— Тут вы попали в точку. — Из закоулков памяти Ллойда вынырнул призрак Шпока, с радостным воплем «Нннооо!» стрелявшего в женщину в магазине Баррека.

— И он несколько раз наставлял на тебя свою пушку…

— Нет, он никогда…

— Да, наставлял. Ты, видно, сейчас забыл об этом. Точно, он же однажды пригрозил убить тебя, если ты не будешь с ним заодно.

— Э-э, но у меня было оружие…

— Уверен, — сказал Девинз, испытующе глядя на Ллойда, — если ты хорошенько пороешься в своей памяти, то припомнишь, как Шпок говорил тебе, что автомат заряжен холостыми. Теперь вспомнил?

— Да, с вашей помощью…

— И ты был просто поражен, когда обнаружил, что он стреляет настоящими патронами?

— Верно, — подтвердил Ллойд и энергично кивнул. — У меня чуть удар не случился.

— И ты уже готов был пристрелить Шпока, когда это сделали за тебя, освободив тем самым от такой неприятной работы.

В глазах Ллойда, смотревших на адвоката, засветилась надежда.

— Мистер Девинз, — проговорил Ллойд очень искренне. — Именно так это дерьмо и сдохло.

Позже тем же утром, наблюдая за игрой в бейсбол на тюремной спортивной площадке, он переваривал все то, что говорил ему Девинз. В это время к нему подошел здоровенного вида заключенный по фамилии Мадерз и схватил его за воротник. Обритая наголо голова Мадерза поблескивала на горячем летнем солнце.

— Погоди, — проговорил Ллойд. — Мой адвокат посчитал все мои зубы. Их ровно семнадцать. Так что если ты…

— Да, Шокли меня предупредил, — оборвал его Мадерз. — Поэтому он сказал, чтобы я…

И тут Мадерз двинул ему коленом прямо промеж ног. Его пронзила такая дикая, ослепляющая боль, что он не смог даже закричать. Скорчившись, он рухнул на землю, схватившись за свой член, который, казалось, превратился в месиво. Весь мир погрузился в густой красный туман агонии.

Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем он смог поднять голову. Мадерз по-прежнему смотрел на него, и его лысая голова все так же сверкала. Охранники демонстративно отвернулись в другую сторону. Ллойд застонал и сжался от боли, из глаз его хлынули слезы, а в животе будто бы ворочался раскаленный свинцовый шар.

— Лично я против тебя ничего не имею, — искренне проговорил Мадерз. — Это всего лишь бизнес, ты же понимаешь. Я желаю тебе выпутаться из этой истории. Вердикт Маркема — такая мерзость.

Он зашагал прочь, и Ллойд увидел на противоположной стороне тюремного двора того самого охранника, который утром дежурил у двери адвоката. Он стоял на платформе грузовика, зацепившись большими пальцами за портупею, и ухмылялся. Заметив, что Ллойд смотрит на него, он в оскорбительном жесте поднял вверх средние пальцы обеих рук. Когда Мадерз подошел к нему, охранник бросил ему пачку сигарет. Мадерз положил ее в нагрудный карман, отсалютовал и побрел восвояси. Ллойд продолжал лежать на земле, подтянув колени к груди, сжимая руками сведенный судорогой живот, а в голове у него вертелись слова Девинза: «Это старый немилосердный мир, Ллойд, это старый немилосердный мир».

Совершенно верно.

Глава 25

Ник Андрос отодвинул занавеску и выглянул в окно. Отсюда, со второго этажа дома шерифа Джона Бейкера, если посмотреть налево, можно было увидеть практически весь Шойо, а если взглянуть направо — шоссе 63, ведущее из города. Главная улица была совершенно безлюдна. Экраны на окнах всех деловых учреждений были опущены. Посреди дороги сидела, склонив голову вниз, больного вида собака. Бока ее раздувались, как мехи, белая пена капала из пасти на раскаленный асфальт. Через полквартала от этого места в сточной канаве валялась другая собака, уже сдохшая.

Женщина за спиной Ника хрипло застонала, но он ничего не услышал. Он задернул занавеску, потер руками глаза и подошел к проснувшейся женщине. Джейн Бейкер лежала закутанная в одеяла, потому что пару часов назад ее начало знобить. Сейчас по ее лицу струился пот, и она сбросила одеяла. Ник смутился, увидев, что ее ночная рубашка в некоторых местах сильно намокла от пота и стала прозрачной. Но она не замечала Ника, и тогда он подумал, что ее полуобнаженный вид уже не важен. Она умирала.

— Джонни, принеси таз! Кажется, меня сейчас вырвет! — закричала она.

Ник вытащил из-под кровати таз и поставил рядом с ней. Но она заметалась, и таз упал на пол с глухим стуком, которого Ник, разумеется, не услышал. Он поднял таз и, держа его в руках, глядел на Джейн.

— Джонни! — закричала она. — Я не могу найти мою шкатулку для шитья! Ее нет в шкафу!

Он налил стакан воды из кувшина на ночном столике и поднес к ее губам, но она снова заметалась и чуть не выбила стакан у него из рук. Ник поставил его так, чтобы до него было легко дотянуться, когда она успокоится.

Никогда он так горько не сожалел о своей немоте, как в эти последние два дня. Методистский священник Брейсман был у нее 23-го числа, когда пришел Ник. Он читал ей Библию в гостиной, но заметно нервничал и, похоже, хотел поскорее уйти отсюда. Ник догадывался почему. От жара ее лицо светилось розовым, прямо-таки девичьим румянцем, что никак не соответствовало постигшему ее горю. Возможно, священник боялся, что она заразит его. Впрочем, скорее всего ему не терпелось собрать свою семью и двинуться полями прочь из города. В таких маленьких городках новости распространяются быстро, и уже многие решили покинуть Шойо.

С того времени как сорок восемь часов назад Брейсман вышел из гостиной Бейкеров, события стали разворачиваться как в кошмарном сне. Миссис Бейкер становилось все хуже, настолько хуже, что Ник опасался, как бы она не умерла еще до захода солнца.

Ситуация осложнялась еще и тем, что он не мог находиться возле нее постоянно. Он принес ленч трем вверенным ему заключенным, но Винс Хоуган есть был не в состоянии. Он бредил. Майк Чилдресс и Билли Уорнер просились на волю, но Ник не мог заставить себя выпустить их. Не потому что боялся — вряд ли они стали бы терять время на то, чтобы сводить с ним счеты. Как и другим, им захотелось бы поскорее убраться из Шойо. Но он не мог нарушить свои обязательства. Он дал обещание человеку, который уже умер. Разумеется, рано или поздно патрульная служба займется этим и заберет их отсюда.

В нижнем ящике стола Бейкера он нашел лежавший в кобуре 45-й калибр и после минутного колебания надел на себя портупею. Деревянная рукоять револьвера смотрелась нелепо на его тощем бедре, но тяжесть оружия успокаивала.

В полдень 23-го числа он отпер камеру Винса Хоугана, чтобы положить ему на лоб, грудь и шею пакеты со льдом. Винс открыл глаза и посмотрел на Ника с такой молчаливой и отчаянной мольбой, что Ник вновь пожалел о своей немоте, как он пожалел об этом два дня спустя у постели миссис Бейкер. Ему хотелось сказать какие-нибудь слова, которые могли бы принести хотя бы минутное облегчение бедному парню. Сейчас было бы достаточно самых простых слов вроде «С тобой все будет в порядке» или «Похоже, жар спадает».

Пока он возился с Винсом, Билли и Майк кричали ему. Когда Ник склонялся над больным, это не имело для него никакого значения. Но стоило ему поднять голову, как он видел их перепуганные лица и губы, выкрикивающие фразы, суть которых сводилась к одному: «Пожалуйста, выпусти нас». Ник старался держаться от них подальше. Несмотря на свою молодость, он по собственному жизненному опыту знал, что паника делает людей опасными.

В тот день он без конца сновал туда и обратно по почти безлюдным улицам, каждый раз опасаясь найти мертвого Винса Хоугана на одном конце своего маршрута или мертвую Джейн Бейкер — на другом. Он высматривал машину доктора Соумза, но так и не увидел ее. В тот день несколько магазинов и бензозаправочная станция еще работали, но он все больше убеждался в том, что город постепенно пустел. Люди уходили лесными тропами и просеками, может быть, даже переправлялись по реке Шойо, которая протекала через Смаковер и в конце концов доходила до города Маунт-Холли. Ник подумал, что с наступлением темноты город покинет еще больше людей.

Солнце уже село, когда он добрался до дома Бейкеров и увидел, что Джейн, закутанная в банный халат, пошатываясь, передвигалась по кухне. Она хотела заварить чай. Джейн благодарно взглянула на вошедшего Ника, и он заметил, что жар у нее спал.

— Я хочу поблагодарить тебя за твою заботу обо мне, — сказала она спокойно. — Я чувствую себя гораздо лучше. Будешь пить чай? — спросила она и тут же расплакалась.

Он подошел к ней, опасаясь, как бы она не потеряла сознание и не упала прямо на раскаленную плиту.

Она оперлась на его руку, чтобы не потерять равновесие, и склонила голову ему на грудь. Ее темные волосы рассыпались по голубому халату.

— Джонни, — проговорила она в сгущающихся сумерках. — Мой бедный Джонни.

«Если бы я мог говорить», — горько подумал Ник. Но он мог только поддержать ее и помочь дойти через всю кухню до стула, стоявшего возле стола.

— Чай…

Ник указал на себя и заставил ее сесть.

— Ладно, — сказала она. — Я действительно чувствую себя лучше. Значительно лучше. Это просто… просто… — Она закрыла лицо руками.

Ник налил им обоим горячего чая и поставил чашки на стол. Какое-то время они пили чай молча. Она держала чашку обеими руками, как ребенок. Наконец она поставила ее на стол и сказала:

— И сколько еще народу в городе подхватили это, Ник?

Не знаю, — написал Ник. — Но все очень плохо.

— Ты видел доктора?

Только утром.

— Эм доведет себя, если не будет осторожен, — сказала Джейн. — Он ведь будет осторожен, правда, Ник? Он не свалится?

Ник кивнул и попытался улыбнуться.

— А что с узниками Джона? Патруль забрал их?

Нет. Хоуган очень болен. Я делаю, что могу. Остальные хотят, чтобы я отпустил их, пока Хоуган их не заразил, — написал Ник.

— Не отпускай их! — проговорила она с жаром. — Надеюсь, у тебя и в мыслях этого нет.

Нет, — написал Ник, а через минуту добавил: — Вы должны вернуться в постель. Вам нужен отдых.

Она улыбнулась ему, а когда повернула голову, Ник увидел у нее под нижней челюстью темные пятна и с тревогой подумал, можно ли считать, что опасность уже миновала.

— Да, пожалуй. Я собираюсь проспать двенадцать часов кряду. Хотя есть что-то ненормальное в том, что я сплю, когда Джон мертв… Знаешь, я никак не могу в это поверить. Я все время натыкаюсь на эту мысль, как на вещь, которую забыла убрать. — Он сжал ее руку. Она измученно улыбнулась. — Может, со временем появится что-то другое, ради чего стоило бы жить… Ник, ты отнес арестованным ужин?

Ник покачал головой.

— Ты должен это сделать. Почему бы тебе не взять машину Джона?

Я не умею водить, но все равно спасибо. Я дойду до закусочной пешком. Это недалеко. Я навещу вас утром, если позволите, — написал Ник.

— Да, — сказала она. — Отлично.

Он поднялся и строго показал на чашку.

— До последней капли, — пообещала она.

Он уже направлялся к выходу, когда почувствовал, как она нерешительно дотронулась до его руки.

— Джон… — начала было она, но остановилась, а потом усилием воли заставила себя продолжить: — Надеюсь, они… до погребения поместили его тело в морг Кертиса. Оттуда всегда хоронили всех его и моих родственников. Как ты думаешь, они все сделали как надо?

Ник кивнул. По ее щекам побежали слезы, и она вновь начала всхлипывать.

Выйдя от нее, он сразу же отправился в закусочную на стоянке грузовиков. На окне криво висела табличка ЗАКРЫТО. Он обогнул здание и подошел к жилому автофургону на заднем дворе, но в нем не горел свет и он был заперт. На стук Ника никто не ответил. Учитывая обстоятельства, он решил, что вправе совершить взлом и проникнуть внутрь — в кассе шерифа хватит денег, чтобы возместить ущерб.

Он разбил стекло возле замка и вошел в закусочную. Место выглядело мрачно даже с зажженным светом: темный, безжизненный музыкальный автомат, ни души перед бильярдным столом и игровыми автоматами, никого за столиками и у стойки. Гриль был накрыт чехлом.

Ник прошел на кухню, поджарил на газовой плите несколько гамбургеров и сложил их в пакет. К ним он добавил бутылку молока и половину яблочного пирога, который, накрытый пластиковой крышкой, лежал на стойке. Потом он отправился в тюрьму, оставив на стойке записку, объясняющую, кто сюда проник и почему.

Винс Хоуган был мертв. Он лежал на полу своей камеры посреди разбросанного тающего льда и мокрых полотенец. У него была расцарапана шея, словно перед смертью он сопротивлялся какому-то незримому душителю. Кончики его пальцев были в крови. Над ним с жужжанием кружились мухи. Его шея почернела и раздулась до размеров автомобильной камеры, которую какой-то безголовый ребенок накачал до такой степени, что еще немного, и она бы лопнула.

— Ну теперь-то ты нас выпустишь? — спросил Майк Чилдресс. — Он помер. Теперь ты доволен, немой ублюдок? Что, отомстил? Теперь и он подцепил это. — Он указал на Билли Уорнера.

Билли выглядел перепуганным. Его шея и щеки покрылись красными лихорадочными пятнами, рукав рубашки, которым он беспрестанно утирал нос, задубел от соплей.

— Это ложь! — истерично заголосил он. — Ложь, ложь, поганая ложь! Это л… — Он неожиданно начал чихать, согнувшись пополам и исходя слюной и слизью.

— Вот видишь? — спросил Майк. — А? Доволен, малохольный немой ублюдок? Выпусти меня отсюда! Оставь его здесь, если хочешь, а меня выпусти. Это же убийство чистой воды! Хладнокровное убийство!

Ник покачал головой, и Майк забился в истерике. Он со всей силы бросался на прутья решетки, разбивая в кровь лицо и костяшки пальцев. Он дико выкатывал глаза каждый раз, когда ударялся лбом о решетку.

Ник подождал, пока тот не выдохнется, а потом с помощью швабры протолкнул подносы с едой в щель над полом камер. Билли Уорнер с минуту тупо смотрел на него, затем начал есть.

Майк швырнул свой стакан молока в решетку. Стакан разбился, и молоко брызнуло во все стороны. Он запустил оба гамбургера в испещренную надписями заднюю стену камеры. Один из них припечатался к стене посреди разлетевшихся фейерверком горчицы, кетчупа и соуса. Получилась гротескно живописная картина, что-то вроде творений Джексона Поллока. Он стал топтать свой яблочный пирог, танцуя на нем буги-вуги и расшвыривая во все стороны куски от него. Белая пластиковая тарелочка треснула.

— Я объявляю голодовку! — завопил он. — Херову голодовку! Не буду ничего жрать! Скорее ты съешь мою задницу, прежде чем я съем что-нибудь из того, что ты мне притащишь, долбаный глухонемой недоделок! Ты будешь…

Ник отвернулся, и сразу наступила тишина. Напуганный, он вернулся в контору, не представляя, что предпринять дальше. Если бы он умел водить машину, он бы сам отвез их в Камден. Но он не умел. И нужно было подумать, что делать с Винсом. Он не мог так просто оставить его лежать на полу, облепленного мухами.

В кабинете шерифа было еще две двери. За одной был шкаф для одежды. Другая скрывала ведущую вниз лестницу. Ник спустился по ней и оказался в помещении, которое могло использоваться и как подвал, и как склад. Там было прохладно. По крайней мере на первое время сгодится.

Он вернулся наверх. Майк, сидя на полу, угрюмо подбирал раздавленные куски яблочного пирога, сдувал с них пыль и отправлял в рот. Он даже не взглянул на Ника.

Ник обхватил тело Винса и попытался поднять его. От исходившего от него тошнотворного запаха у Ника скрутило желудок. Винс был чересчур тяжелым для Ника. С минуту он беспомощно смотрел на труп и вдруг заметил, что двое остальных, подойдя к своим решетчатым дверям, с каким-то боязливым любопытством наблюдали за происходящим. Ник догадывался, о чем они думали. Винс как-никак был одним из них, может, и жалкий трепач, но все же их кореш. Он сдох будто угодившая в ловушку крыса от какой-то непостижимой, жуткой, быстро прогрессирующей болезни. Ник не в первый раз задавался вопросом, когда же он сам начнет чихать и у него появится жар и раздует шею.

Он ухватился за мясистые руки Винса и волоком потащил его из камеры. Тяжелая голова Винса запрокинулась, и, казалось, в его глазах, смотревших на Ника, застыла немая мольба быть поосторожнее и не трясти его слишком сильно.

Потребовалось десять минут, чтобы стащить увесистое тело Винса вниз по крутой лестнице. Тяжело дыша, Ник уложил его на бетонный пол под флюоресцентными лампами и быстро накрыл взятым из камеры потрепанным армейским одеялом.

Потом он попытался уснуть, но сон пришел к нему лишь под утро, когда 23-е число уже сменилось 24-м. Это было вчера. Он всегда видел очень яркие, живописные сны, которые порой пугали его. Ему редко снились откровенные кошмары, но последнее время все чаще и чаще его стали посещать какие-то зловещие сны, рождавшие ощущение, что люди в них на самом деле являются не совсем такими, как кажутся, и что нормальный мир превратился в место, где за наглухо занавешенными окнами приносят в жертву младенцев, а в запертых подвалах безостановочно ревут громадные черные машины.

И конечно, он очень боялся за себя, боялся, что однажды; проснется таким же больным, как и другие.

Ему удалось немного поспать. И он увидел сон, который ему недавно уже снился: кукурузное поле, аромат молодых побегов и такое чувство, будто рядом что-то — или кто-то — очень доброе и спасительное. Чувство дома. И вдруг оно сменилось ледяным ужасом, когда он понял, что кто-то, прячась в кукурузе, наблюдает за ним. Он подумал: «Ба, да это ласка крадется в курятник!» И с первыми лучами солнца проснулся весь в поту.

Он включил кофеварку и пошел проверить двух своих заключенных.

Майк Чилдресс был в слезах. За его спиной по-прежнему висел прилипший к стене гамбургер.

— Теперь ты доволен? Я тоже это подцепил. Тебе ведь этого хотелось? Такова твоя месть? Ты только послушай, я дышу как чертов товарняк на подъеме!

Но Ника прежде всего интересовал Билли Уорнер, который лежал без сознания на своей койке. Его шея раздулась и почернела, а грудь конвульсивно вздымалась.

Ник поспешно вернулся в контору, взглянул на телефон и в приступе вины и ярости сбросил этот бесполезный предмет со стола на пол. Он выключил кофеварку, выскочил на улицу и побежал к дому Бейкеров. Казалось, он целый час звонил в дверь, прежде чем ему открыла закутанная в халат Джейн. От жара у нее на лице снова проступила испарина. Она не бредила, но говорила медленно и нечетко. У нее обметало губы.

— Ник. Входи. Что случилось?

Вчера вечером умер В. Хоуган. Похоже, Уорнер тоже умирает. Он в ужасном состоянии. Доктор Соумз не приходил?

Она покачала головой, поежилась от легкого сквозняка, чихнула и пошатнулась. Ник обнял ее за плечи и повел к стулу. Он написал:

Вы можете позвонить ему от моего имени?

— Конечно. Принеси мне телефон, Ник. Кажется… ночью мне опять стало хуже.

Он принес телефон, и она набрала номер приемной доктора Соумза. После того как она прождала у трубки с полминуты, он понял, что ответа не будет.

Она позвонила Соумзу домой, потом — домой его медсестре. Никто так и не ответил.

— Попробую дозвониться до патрульной службы штата, — сказала она, но положила трубку после первой же цифры. — Видимо, междугородная связь все еще не работает. После цифры 1 сразу пошли гудки. — Она слабо улыбнулась и, не в силах сдержать слез, заплакала. — Бедный Ник, — сказала она. — Бедная я. Бедные все. Пожалуйста, помоги мне подняться наверх. Я чувствую сильную слабость, мне трудно дышать. Думаю, мы с Джоном скоро снова будем вместе. — Если бы Ник мог хоть что-нибудь сказать ей! — Мне лучше сейчас прилечь. Помоги мне, Ник.

Он помог ей подняться в спальню, потом написал: Я вернусь.

— Спасибо, Ник. Ты хороший мальчик… — Она уже погружалась в сон.

Ник вышел из дому и остановился, раздумывая, что же делать дальше. Если бы он умел водить машину, то смог бы кое-что предпринять. Но…

На газоне перед домом на противоположной стороне улицы он увидел детский велосипед. Он подошел к нему, потом, взглянув на занавешенные окна дома, похожего на дома из его странных снов, направился к двери и постучал. Никто не открыл, хотя он стучал несколько раз.

Он вернулся к велосипеду. Тот был небольшим, но если смириться с тем, что коленки будут биться о руль, то Ник вполне мог бы на нем передвигаться. Конечно, он будет являть собой нелепое зрелище, но, похоже, в Шойо уже некому поглазеть на него… а если кто и остался, то им скорее всего не до веселья.

Он сел на велосипед и неуклюже поехал вверх по Главной улице, миновал тюрьму, а потом вырулил на шоссе 63, двигаясь туда, где Джо Ракман видел солдат, переодетых в спецодежду дорожных рабочих. Если они все еще там и на самом деле являются солдатами, то Ник поручит им заботиться о Билли Уорнере, если, конечно, он еще жив, и Майке Чилдрессе. Раз уж эти люди ввели в Шойо карантин, то заниматься больными — их прямая обязанность.

У него ушло около часа, чтобы добраться до места дорожных работ. Велик как сумасшедший вилял то вправо, то влево от осевой линии. Колени Ника с монотонной периодичностью ударялись о руль. Но когда он наконец добрался туда, он не увидел ни солдат, ни рабочих, вообще никого. На земле валялось несколько дымокуров, один из которых еще кадил, да стояла пара оранжевых козел для распилки. Дорога была разворочена, но, по оценке Ника, по ней вполне можно было проехать, если не жалеть рессор.

Вдруг краешком глаза он уловил шевеление какого-то черного пятна. И в то же мгновение пронесся легкий ветерок, больше похожий на слабое теплое дуновение, но этого, было достаточно, чтобы он уловил густой, тошнотворный запах разложения. Черным шевелящимся пятном оказался, рой мух. Оставив велосипед, он подошел к траншее на другой стороне дороги. Там около новой, блестящей рифленой водопроводной трубы лежали тела четырех человек. Их шеи и распухшие лица были черными. Ник не понял, солдаты это или кто иной, но приближаться не стал. Он сказал себе что нужно вернуться к велосипеду и пугаться тут нечего. — Все эти люди мертвы, а мертвецы вреда причинить не могут… Но уже отойдя от траншеи на двадцать футов, он обратился в бегство и на обратном пути в Шойо никак не мог справиться с охватившей его паникой. На въезде в город он наткнулся на камень и разбил велосипед, а сам перелетел через руль, ушиб голову и ободрал руки. Дрожа как в лихорадке он лишь с минуту помедлил посреди дороги.

Все следующие полтора часа тем вчерашним утром Ник стучался и звонил в двери домов. Должен же хоть кто-нибудь остаться здоровым, убеждал он себя. Сам-то он чувствует себя хорошо, ведь не может он быть единственным таким. Наверняка найдется мужчина, женщина или, в конце концов, подросток с водительскими правами, кто скажет ему: «Эй, привет. Давай возьмем автофургон и отвезем их в Камден». Или что-нибудь в том же роде.

Но на его стуки и звонки откликнулись лишь около десяти раз. Дверь открывалась на длину цепочки, и в щели появлялось больное, но полное надежды лицо. При виде Ника надежда умирала, человек отрицательно качал головой и закрывал дверь. Умей Ник говорить, он постарался бы убедить собеседника сесть за руль, раз уж человек в состоянии ходить. Ведь если бы кто-нибудь согласился отвезти заключенных в Камден, то мог бы потом и сам обратиться за помощью в больницу. Имел бы шанс вылечиться. Но Ник был немым.

Некоторые спрашивали не видел ли он доктора Соумза. Один человек в приступе бредовой ярости широко распахнул дверь своего маленького домика, шатаясь, в одних подштанниках вышел на крыльца и попытался схватить Ника. Он сказал, что сделает с ним то, что давно должен был сделать еще в Хьюстоне. Он принял Ника за какого-то Дженнера. Спотыкаясь, он гонялся за Ником, как зомби из второсортного фильма ужасов. У него страшно разнесло зад, словно ему в подштанники затолкали медовую дыню. Наконец он рухнул на крыльцо, и Ник с колотящимся сердцем наблюдал за ним снизу, с газона. Человек слабо потряс кулаком, а потом уполз внутрь, даже не закрыв за собой дверь.

Но большинство домов были молчаливыми и таинственными. Ник уже выдохся. От блуждания по городу у него осталось какое-то зловещее предчувствие, как после кошмарного сна. Его преследовала мысль, что он стучится в двери склепов, стучится, чтобы разбудить мертвецов, которые рано или поздно начнут откликаться. Он говорил себе, что большинство домов пустуют просто потому, что их обитатели сбежали в Камден, Эльдорадо или Тексаркану. Но это не слишком помогало.

Он вернулся в дом Бейкеров. Джейн спала глубоким сном. Лоб ее был прохладным, но на этот раз он не очень надеялся на удачу.

Был полдень. Ник пошел на стоянку грузовиков. Из-за прошедшей почти без сна ночи он чувствовал себя совершенно разбитым. От долгой езды на велосипеде все его тело ныло. Бейкеровский револьвер бил его по бедру. В закусочной он разогрел две банки консервированного супа и перелил его в термосы. Молоко, стоявшее в холодильнике, вроде бы еще не скисло, и он захватил с собой одну бутылку.

Билли Уорнер был мертв. Увидев Ника, Майк начал истерически хохотать и показывать на Ника пальцем.

— Двое загнулись, а третий на подходе! Двое загнулись, а третий на подходе! Ты добился своего! Верно? Верно?

Ник осторожно с помощью швабры протолкнул ему в камеру термос с супом и стакан молока. Маленькими глотками Майк начал пить суп прямо из термоса. Ник взял свой термос и сел в коридоре. Он стащит Билли вниз, только сначала подкрепится. Он хотел есть. Он ел свой суп и задумчиво смотрел на Майка.

— Интересуешься, как я себя чувствую?

Ник кивнул.

— Так же, как и утром. Из меня вышел целый фунт соплей. — Он с надеждой поглядел на Ника. — Мама всегда говорила: раз отходит много слизи, значит, дело идет на поправку. Может, у меня легкий случай, а? Как ты считаешь, такое возможно?

Ник пожал плечами. Все возможно.

— Я крепкий парень, — сказал Майк. — Думаю, это пустяк. Я справлюсь. Послушай, выпусти меня. Пожалуйста. Я заклинаю тебя.

Ник задумался.

— Черт, у тебя же пушка. В любом случае мне от тебя ничего не нужно. Я лишь хочу поскорее убраться из этого города. Только сначала навещу свою жену…

Ник показал на левую руку Майка, на которой не было обручального кольца.

— Да, мы разведены. Но она тоже живет в этом городе, на Ридж-роуд. Я бы хотел посмотреть, как она. Что скажешь, парень? — Майк заплакал. — Дай мне шанс. Не держи меня в этой ловушке для крыс.

Ник медленно встал, пошел в контору и открыл ящик стола. Ключи лежали на месте. У парня была неопровержимая логика. Нет смысла надеяться, что кто-то придет и вытащит их из этой ужасной передряги. Ник взял ключи и пошел назад. Он нашел тот, с белым ярлычком, что показал ему Верзила Джон, и просунул его сквозь решетку Майку Чилдрессу.

— Спасибо, — бормотал Майк. — Ох, спасибо. Прости, что избили тебя. Клянусь Богом, это была затея Рея. Мы, С Винсом пытались остановить его, но когда он выпьет, то становится совсем дурным… — Он быстро вставил ключ в замок. Ник отступил, положив руку на рукоятку револьвера.

Дверь камеры открылась, и Майк вышел.

— Больше мне ничего и не нужно, — сказал Майк. — Я только хочу поскорее выбраться из этого города. — С какой-то дергающейся улыбкой на губах он боком проскочил мимо Ника и бросился со всех ног к выходу. Не успел Ник двинуться следом, как дверь за Майком уже захлопнулась.

Оказавшись на улице, Ник увидел, что Майк стоит на обочине и смотрит на безлюдную улицу.

— Господи, — прошептал он и повернул ошеломленное лицо к Нику. — Неужели и с ними всеми то же? Со всеми то же?

Ник кивнул, по-прежнему сжимая рукоятку револьвера.

Майк начал было что-то говорить, но зашелся в кашле. Он прикрыл рот рукой, потом вытер губы и сказал:

— Двину-ка я с Богом отсюда, пока не поздно. Если ты не дурак, молчун, сделай то же самое. Это похоже на чуму или что-нибудь в том же роде.

Ник пожал плечами, и Майк пошел по тротуару прочь. Он шел все быстрее и быстрее, пока наконец и вовсе не побежал. Ник смотрел ему вслед, а когда Майк скрылся из виду, вернулся в контору. Больше они никогда не встретятся. У него отлегло от сердца, и вдруг он ясно осознал, что поступил правильно. Он лег на койку и почти мгновенно заснул.

Ник проспал целый день на голой койке и проснулся весь в поту, однако чувствуя себя немного лучше. Над холмами бушевала гроза. Он не мог слышать грома, зато видел бело-голубые зигзагообразные молнии, вонзающиеся в холмы. Но стихия обошла Шойо стороной.

В сумерках он спустился вниз по Главной улице к магазину аудиовидеотехники и совершил еще один вынужденный взлом. Оставив на кассовом аппарате записку, он вернулся в тюрьму с портативным телевизором «Сони». Ник включил его и пробежался по всем каналам. На канале Си-би-эс шла заставка «ПОВРЕЖДЕНИЕ МИКРОВОЛНОВОЙ ТРАНСЛЯЦИОННОЙ ЛИНИИ. НЕ МЕНЯЙТЕ НАСТРОЙКУ». По Эй-би-си показывали «Я люблю Люси», а на канале Эн-би-си передавали очередной эпизод сериала о некой бойкой девице, пытающейся стать механиком на станции техобслуживания. Телестанция Тексарканы, специализирующаяся в основном на трансляции старых фильмов, игровых шоу и бесед фигляров от религии вроде Джека ван Импа, в эфир не вышла.

Ник выключил телевизор и отправился в закусочную на стоянке грузовиков. Он приготовил супа и сандвичей на двоих. Ему показалось жутким то, что все уличные фонари горели, как обычно, с двух сторон заливая Главную улицу потоками белого света. Он положил еду в пакет. По пути к дому Джейн Бейкер за ним увязались три-четыре бродячих голодных пса, привлеченных запахом еды. Ник вытащил револьвер, но не решался спустить курок, пока одна из собак не попыталась укусить его. Тогда он выстрелил, пуля чиркнула по асфальту в пяти футах от него, оставив за собой серебристую полоску. Он ничего не услышал, но почувствовал вибрацию в ушах. Собаки разбежались.

Джейн спала. Лоб и щеки у нее трели, дыхание было медленным и затрудненным. Она показалась Нику смертельно измученной. Он протер ей лицо смоченной в холодной воде салфеткой. Оставив ей еду на ночном столике, он спустился в гостиную и включил большой цветной телевизор на подставке.

Компания Си-би-эс за весь вечер так ни разу в эфир и не вышла. Эн-би-си придерживалась своего обычного расписания программ, но изображение на канале Эй-би-си то затуманивалось, то пропадало совсем и на экране начиналось мельтешение, то внезапно становилось четким. Канал Эй-би-си передавал старые записи, словно его связь с остальной телевещательной сетью оборвалась. Впрочем, это не имело значения. Ник ждал только новостей.

Когда они начались, Ник остолбенел. «Эпидемия супергриппа», как ее теперь называли, была основной темой, но ведущие обеих телекомпаний уверяли, что ситуация находится под контролем. В Атланте в Центре по контролю за эпидемиями разработана вакцина, и уже в начале следующей недели каждый сможет сделать прививку у своего доктора. Наиболее серьезные вспышки отмечены в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Лондоне, но с ними удаюсь справиться. В некоторых местах, сообщил ведущий, временно отменены все публичные собрания.

В Шойо, подумал Ник, отменили целый город. Кто кого пытается обмануть?

В заключение ведущий сказал, что поездки в большинство крупных городов по-прежнему резко ограничены, но ограничения будут сняты, как только начнется повсеместная вакцинация. Затем он перешел к сообщениям об авиакатастрофе в Мичигане и к реакции конгресса на последнее решение верховного суда относительно прав гомосексуалистов.

Ник выключил телевизор и вышел на веранду. Он сел на диван-качалку. Мягкое покачивание вперед-назад действовало успокаивающе, а скрипа заржавевших винтов, которые Джон Бейкер всегда забывал смазывать, Ник, понятно, не слышал. Он наблюдал за светлячками, которые прокладывали неравномерные стежки по глади темноты. Далеко, у линии горизонта, среди туч тускло вспыхивали молнии, как будто на небе обитали свои светлячки, гигантские светлячки размером с динозавров. Ночь была жаркой, влажной и душной.

Поскольку телевизор был для Ника исключительно зрительным источником информации, он заметил в выпуске новостей то, на что другие люди могли не обратить внимания. Не было ни одного телерепортажа, никаких сведений о результатах бейсбольных матчей, возможно, потому, что, и сами-то игры не проводились. Сводка погоды была какой-то сумбурной и не сопровождалась демонстрацией метеокарт, словно метеослужба США закрыла свою лавочку. Как знать, подумал Ник, может, так оно и есть.

Ведущие выпусков новостей обеих телекомпаний заметно нервничали и казались встревоженными. Один из них был простужен; раз он кашлянул прямо в микрофон и извинился. Оба ведущих постоянно косились то вправо, то влево от камеры… будто в студии рядом с ними находился кто-то, контролирующий подачу информации.

Это происходило поздним вечером 24 июня. Тут же, на веранде, он погрузился в беспокойный, тревожный сон, полный кошмарных видений. На следующие сутки в полдень ему пришлось присутствовать при кончине Джейн Бейкер, этой чудесной женщины… А он не мог сказать ей ни слова утешения.

Она цеплялась за его руку. Он смотрел на ее бледное, изменившееся лицо. Теперь ее кожа была сухой, пот испарился. Но его это не обнадеживало и не успокаивало. Она умирала. Он уже знал приметы.

— Ник, — сказала она и, улыбнувшись, сжала его руку обеими ладонями. — Позволь еще раз поблагодарить тебя. Никому не хочется умирать в одиночестве, верно?

Он отчаянно замотал головой, и она поняла, что его яростный протест вызван не самим этим утверждением, а тем, что она имеет в виду себя.

— Да, — возразила она. — Я умираю. Ничего не поделаешь. В том шкафу висит платье, Ник. Белое. Ты узнаешь его по… — Ее прервал приступ кашля. Справившись с ним, она продолжила: — …по кружевам. В нем я поехала в наше свадебное путешествие. Оно все еще мне впору… или было впору. Наверное, сейчас оно мне слегка великовато — я немного похудела, но это не имеет значения. Я всегда любила это платье. Мы с Джоном ездили на озеро Понтчартрейн. Это были две самые счастливые недели в моей жизни. Ты не забудешь про платье, Ник? Я хочу, чтобы меня похоронили в нем. Тебя не очень смутит… переодеть меня?

Он с трудом проглотил подступивший к горлу комок и покачал головой, уставившись на одеяло. Должно быть, она почувствовала, что он одновременно подавлен и смущен, потому что больше о платье не упоминала. Легко, почти кокетливо она заговорила о других вещах. Как в школе она победила на конкурсе чтецов и поехала на финальный тур в Арканзас, как с нее слетела нижняя юбка и упала прямо ей под ноги как раз в тот момент, когда она дошла до впечатляющего кульминационного пункта в «Демоне-любовнике» Шерли Джексон. Как ее сестра в составе баптистской миссионерской группы поехала во Вьетнам и вернулась не с одним-двумя, а аж с тремя приемными ребятишками. Как три года назад они с Джоном отправились в поход и как свирепая лосиха, у которой была течка, загнала их на дерево и продержала там целый день.

— Так что мы сидели на ветке и целовались, — проговорила она сонным голосом, — как парочка влюбленных старшеклассников на балконе. Господи, когда мы спустились, он был так взволнован. Он был… мы оба были… влюблены… так влюблены… любовь движет миром, я всегда так думала… только любовь помогает мужчинам и женщинам удержаться на ногах, когда сила тяжести стремится опрокинуть их… уронить их вниз… заставить ползти… мы так… любили друг друга…

Она задремала и спала до тех пор, пока он не разбудил ее, задергивая штору или ступив на скрипучую половицу. У нее снова начался бред.

— Джон! — прокричала она сдавленным голосом, горло ее было забито слизью. — Ох, Джон, мне никогда не справиться с этой чертовой ручной коробкой передач! Джон, ты должен помочь мне! Ты должен помочь мне…

Слова ее сменились долгими громкими стонами, которых он слышать не мог, но тем не менее чувствовал. Из носа у нее потекла тоненькая струйка темной крови. Она откинулась на подушку и замотала головой из стороны в сторону, раз, другой, третий, словно приняла какое-то жизненно важное решение и после получила отрицательный ответ.

Потом она затихла.

Ник робко пощупал ей пульс на шее, затем на запястье и наконец на груди. Все кончено. Она была мертва. Часы на ее ночном столике продолжали тикать с важным видом, но их уже никто не слышал. На минуту он уронил голову на колени и беззвучно заплакал, как он плакал всегда. «Все, на что ты способен, — это тихонько истекать слезами, — сказал ему однажды Руди, — но в мире мыльных опер это может здорово пригодиться».

Он знал, что следует делать дальше, и не хотел выполнять это. Так нечестно, кричало что-то внутри его. Это не его обязанность. Но раз здесь больше никого нет — возможно, ни души на целые мили вокруг, — ему придется взяться за это. Иначе она останется шить тут, а он не мог этого допустить. Она была так добра к нему, чего нельзя сказать о многих других людях, больных или здоровых. Он должен пойти и исполнить свой долг. Чем дольше он будет сидеть в полном бездействии, тем страшнее покажется ему предстоящая задача. Он знал, где находится похоронное бюро Кертиса, — три квартала вниз и один к западу. Это тоже будет нелегко.

Он заставил себя подняться и подойти к шкафу, надеясь, что белое платье, платье ее медового месяца, было всего лишь частью бреда. Но оно висело на месте. Хотя платье немного пожелтело от времени, Ник сразу узнал его. По кружевам. Он взял его и положил на скамеечку, стоявшую возле кровати. Поглядел на платье, потом на женщину и подумал: «Теперь оно ей больше чем слегка великовато. Что бы это ни была за болезнь, она обошлась с ней круче, чем та подозревала… Что ж, тем лучше для меня».

Он неохотно подошел к ней и стал снимать ночную рубашку. Но, когда покончил с этим и увидел ее обнаженное тело, страх исчез. Теперь он испытывал только жалость, такую глубокую жалость, что она причиняла ему боль, и он снова заплакал, когда обмывал ее тело, и потом, когда надевал на нее то платье, в которое она нарядилась, отправляясь с Джоном на озеро Понтчартрейн. Когда она была одета точно так же, как в тот памятный день, Ник взял ее на руки и понес, окутанную кружевами, в печальный дом Кертиса: он нес ее как жених, преодолевающий бесконечный поток со своей возлюбленной на руках.

Глава 26

Какое-то студенческое объединение, то ли «Студенты за демократическое общество», то ли «Юные маоисты», всю ночь с 25 на 26 июня корпело над множительным аппаратом. Наутро по всему студгородку Кентуккийского университета в Луисвилле были расклеены листовки:

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

ВАС ОБМАНЫВАЮТ!

ПРАВИТЕЛЬСТВО ЛЖЕТ ВАМ!

ПРЕССА, КУРИРУЕМАЯ ВОЕННЫМИ СВИНЬЯМИ, ЛЖЕТ ВАМ!

АДМИНИСТРАЦИЯ УНИВЕРСИТЕТА ЛЖЕТ ВАМ, КАК ПО ЕЕ ПРИКАЗУ ЛГУТ И УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ВРАЧИ!

1. НИКАКОЙ ВАКЦИНЫ ПРОТИВ СУПЕРГРИППА НЕ СУЩЕСТВУЕТ!

2. СУПЕРГРИПП — ЭТО НЕ ТЯЖЕЛАЯ БОЛЕЗНЬ, ЭТО — СМЕРТЕЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ.

3. СМЕРТНОСТЬ МОЖЕТ ДОСТИЧЬ 75 %.

4. ВИРУС СУПЕРГРИППА БЫЛ СОЗДАН СВИНЬЯМИ ИЗ ЗАСЕКРЕЧЕННЫХ ВОЕНИЗИРОВАННЫХ ФОРМИРОВАНИЙ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ, И ЕГО УТЕЧКА ПРОИЗОШЛА В РЕЗУЛЬТАТЕ АВАРИИ.

5. ТЕПЕРЬ СВИНЬИ ИЗ ЗАСЕКРЕЧЕННЫХ ФОРМИРОВАНИЙ ПЫТАЮТСЯ СКРЫТЬ СВОЮ УБИЙСТВЕННУЮ ОШИБКУ ДАЖЕ ЦЕНОЙ ГИБЕЛИ 75 % НАСЕЛЕНИЯ!

ПРИВЕТСТВУЕМ ВСЕХ РЕВОЛЮЦИОННО НАСТРОЕННЫХ ЛЮДЕЙ!

ПРИШЛО ВРЕМЯ НАШЕЙ БОРЬБЫ!

ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ, БОРИТЕСЬ И ПОБЕЖДАЙТЕ!

В 19.00 В СПОРТИВНОМ ЗАЛЕ СОСТОИТСЯ МИТИНГ!

ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА!

ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА!

То, что случилось на телестанции Дабл-ю-би-зед в Бостоне, было задумано накануне ночью тремя ведущими новостей и шестью техническими работниками Студии-6. Пятеро из них регулярно играли вместе в покер, и шестеро из девяти были уже больны. Им нечего было терять. Они запаслись почти дюжиной револьверов, которые ведущий утреннего выпуска новостей Боб Палмер пронес наверх в небольшой дорожной сумке, куда обычно клал свои заметки, ручки и блокноты.

Помещение, из которого шло вещание, охранялось, как им было сказано, Национальной гвардией, но вчера вечером Палмер признался Джорджу Дикерсону, что впервые в жизни видит гвардейцев, которым перевалило за пятьдесят.

Утром, в 9.01, сразу после того, как Палмер начал читать невинный текст, переданный ему десять минут назад сержантом, произошел захват телестанции. Вдевятером они успешно осуществили свой план. Солдаты, не ожидавшие никаких серьезных угроз со стороны этой безобидной горстки штатских, которые к тому же привыкли бесстрастно сообщать о происходящих где-то далеко трагедиях, были захвачены врасплох и разоружены. Остальные работники станции присоединились к мятежникам, быстро очистили шестой этаж и заперли все двери. Лифты были вызваны на шестой этаж и там заблокированы до того, как солдаты в вестибюле догадались, что происходит. Трое солдат попытались проникнуть наверх по пожарной лестнице с восточной стороны, тогда вахтер по имени Чарльз Йоркин, вооружившись карабином армейского образца, выстрелил поверх их голов. Это был единственный произведенный выстрел.

Телезрители канала Дабл-ю-би-зед увидели, как Боб Палмер прервал свое сообщение на полуслове, а потом сказал:

— Порядок, все путем!

Слышался шум борьбы, хотя саму стычку камеры не показывали. Когда он затих, тысячи изумленных зрителей увидели Боба Палмера с короткоствольным пистолетом в руке.

Чей-то хриплый голос вдали от микрофона ликующе вопил:

— Мы взяли их, Боб! Мы захватили всех этих ублюдков! Всех!

— Отлично, хорошая работа, — сказал Палмер и повернулся лицом к камере. — Сограждане, бостонцы и остальные американцы, все, кто нас сейчас слышит. Только что в этой студии произошло нечто очень важное и серьезное. И я чрезвычайно рад, что случилось это раньше всего здесь, в Бостоне — колыбели независимости Америки. Последнюю неделю вся телевещательная служба находилась под контролем людей, якобы представляющих Национальную гвардию. Люди в хаки, с оружием в руках стояли рядом с нашими операторами, в аппаратных, возле телетайпов. Составляли ли они тексты новостей? К сожалению, так оно и было. Мне передавали подготовленный текст и заставляли читать буквально под дулом автомата. Тексты, которые мне приходилось читать, касались так называемой «эпидемии супергриппа» и были насквозь лживыми.

На распределительном щите начали мигать лампочки, но через пятнадцать секунд все они снова горели.

— Наши операторы вели съемку, но пленка была либо конфискована, либо умышленно испорчена. Все репортажи наших корреспондентов исчезли. Однако, дамы и господа, у нас все же есть, что вам продемонстрировать, и в студии сейчас находятся корреспонденты — не профессиональные репортеры, а непосредственные свидетели, быть может, самой страшной трагедии за всю историю нашей страны… И это не пустые слова. Мы собираемся сейчас показать вам некоторые киноматериалы. Съемки велись тайно, поэтому местами изображение будет низкого качества. Тем не менее мы, те, кто только что освободил от военных собственную телестанцию, думаем, что вы сможете увидеть достаточно. А не исключено, что и больше, чем вам хотелось бы.

Он посмотрел вверх, вынул из кармана своего спортивного пиджака носовой платок и высморкался. Те, у кого имелись первоклассные цветные телевизоры, по его пылающему, воспаленному лицу могли заметить, что у него был сильный жар.

— Если все готово, запускай, Джордж.

На экране появились кадры, отснятые в Главной больнице Бостона. Палаты и даже коридоры были переполнены. Люди лежали на полу. Многие медсестры, сновавшие взад-вперед по больнице, сами выглядели явно больными. Некоторые из них истерически рыдали. Другие были так потрясены, что находились в состоянии, близком к коме.

Потом пошли кадры с вооруженными патрульными на перекрестках, съемки зданий, подвергшихся взлому.

Снова появился Боб Палмер.

— Дамы и господа, если рядом с вами сейчас есть дети, — сказал он спокойно, — советуем вам попросить их покинуть комнату.

На фоне бесконечного мельтешения на экране появился огромный болотного цвета армейский грузовик. Он ехал по пирсу Бостонской гавани. В воде покачивалась стоявшая на якоре баржа, прикрытая брезентом. Двое солдат в противогазах выскочили из кабины грузовика. Изображение заплясало, потом снова стало устойчивым, когда они откинули брезентовый полог, служивший задней стенкой кузова, залезли внутрь, и оттуда на баржу посыпались тела — женщин, стариков, детей, полицейских, медсестер. Казалось, этому потоку не будет конца. На некоторых кадрах было ясно видно, что солдаты поддевают тела вилами.

Палмер вел передачу около двух часов, зачитывая своим охрипшим голосом газетные сообщения и сводки, расспрашивая остальных членов съемочной группы. Так продолжалось до тех пор, пока кто-то на нижнем этаже не догадался, что вовсе не обязательно захватывать шестой этаж, чтобы положить этому конец. В 11.16 передатчик станции Дабл-ю-би-зед был навсегда выведен из строя при помощи двадцати фунтов пластиковой взрывчатки.

Палмер и все, кто находился с ним на шестом этаже, были казнены по обвинению в измене государству — Соединенным Штатам Америки.

В одном маленьком городке, Дербине, что в Западной Виргинии, выходила еженедельная газета под названием «Громкий призыв», издателем которой был Джеймс Д. Хоглисс, адвокат в отставке. Газета имела хороший тираж, потому что в сороковые — пятидесятые годы Хоглисс прославился как горячий поборник права шахтеров на организацию своего союза, а еще потому, что его передовицы, направленные против властей, всегда были полны страстных выпадов против правительственных чиновников всех мастей — от городского до федерального уровня.

У Хоглисса всегда был постоянный штат мальчишек, распространявших еженедельник. Но нынешним ясным летним утром он взялся сам развозить газеты на своем «кадиллаке» 1948 года выпуска, шурша его внушительного вида колесами по улицам Дербина… А улицы были неестественно пустынны. Багажник и сиденья автомобиля были завалены газетами. Это был совсем неподходящий день для выхода «Громкого призыва», но сегодняшний выпуск состоял всего из одного листа большого формата, обведенного черной рамкой. Наверху крупными буквами было набрано: ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК. Это был первый экстренный выпуск после 1980 года, когда произошел трагический взрыв на шахте «Божья коровка», унесший жизни сразу сорока шахтеров.

Центральный заголовок гласил: ВЛАСТИ ПЫТАЮТСЯ СКРЫТЬ ВСПЫШКУ СТРАШНОЙ ЭПИДЕМИИ!

Далее шло: «Джеймс Д. Хоглисс специально для „Громкого призыва“.»

Еще ниже: «Как нам стало известно из достоверных источников, эпидемия гриппа (который здесь, в Западной Виргинии, окрестили как „кашель-душитель“ и „раздутая шея“) в действительности вызвана вирусом, полученным в результате мутации вируса обычного гриппа. Этот новый вид вируса был выведен по заказу правительства в военных целях в нарушение новых Женевских соглашений, касающихся бактериологического и химического оружия, соглашений, под которыми семь лет назад подписались и представители Соединенных Штатов. Наш информатор, который сейчас служит в Уилинге, также сказал, что все заявления о скором появлении противогриппозной вакцины — наглая ложь. Никакой вакцины, как он утверждает, до сих пор не создано.

Граждане, это выходит за рамки бедствия или трагедии, это крах доверия к нашему правительству. Если мы сами обрекаем себя на такое, то…»

Хоглесс был болен и очень слаб. Казалось, он истратил последний остаток сил на написание этой передовицы. Вся его энергия ушла в слова и не восстановилась. Его грудь была забита слизью, а дышал он так, словно бегом взбирался на высокий холм. Однако он методично двигался от дома к дому, оставляя возле каждого свои листы, не задумываясь, живы ли его обитатели, а если живы, в состоянии ли они выйти из дому, чтобы взять то, что он оставил.

Наконец он добрался до западной окраины города, где располагался квартал бедноты с его жалкими лачугами, грузовиками с прицепами и неистребимым, отвратительным запахом выгребных ям. Газеты остались лишь в багажнике, и он не стал закрывать его крышку, так что, когда на дороге попадались рытвины, она прыгала вверх-вниз. Он пытался справиться с чудовищной головной болью, от которой у него двоилось в глазах.

После того как он положил газету возле последнего домика, вернее, какой-то развалюхи, у него еще оставалась связка примерно из двадцати пяти экземпляров. Старым перочинным ножиком он перерезал бечевку, чтобы ветер понес их, куда ему вздумается. Хоглесс думал о своем «достоверном источнике» — майоре с темными, затравленными глазами, который всего три месяца назад был отстранен от работы над каким-то сверхсекретным проектом в Калифорнии под названием «проект „Блю“». Майор отвечал там за службу внешней охраны. Он все время ощупывал кобуру с пистолетом, висевшую у него на бедре, пока рассказывал Хоглессу все, что знал. Хоглесс подумал, что недалек тот час, когда майор воспользуется пистолетом, если уже не воспользовался.

Он снова сел за руль «кадиллака», единственного автомобиля, который он имел с тех пор, как ему исполнилось двадцать семь лет, и понял, что слишком устал, чтобы возвращаться в город. Тогда он сонно откинулся на спинку сиденья, прислушиваясь к булькающим звукам в груди и наблюдая, как ветер лениво гонит последние экземпляры экстренного выпуска его газеты к развилке дорог. Часть их застряла в низко склонившихся ветвях деревьев, свисая оттуда подобно неким диковинным плодам. Совсем рядом он слышал быстрое журчание речушки Дербин, в которой в детстве удил рыбу. Теперь рыба здесь не водилась — об этом позаботились угольные компании, — зато звуки были по-прежнему умиротворяющими. Он закрыл глаза и заснул, а полтора часа спустя умер.

«Лос-Анджелес таймс» успела выпустить только двадцать шесть тысяч экземпляров одностраничного экстренного выпуска до того, как осуществляющие контроль за прессой офицеры обнаружили, что, вопреки заявлению редакции, был отпечатан вовсе не рекламный проспект. Расправа была быстрой и кровавой. Согласно официальной версии ФБР, «революционеры-радикалы», это старое чудище, взорвали типографию «Лос-Анджелес таймс», что привело к гибели двадцати восьми рабочих. ФБР не понадобилось объяснять, каким образом взрыв загнал в каждую из двадцати восьми голов по пуле, поскольку тела погибших затерялись среди тысяч тел жертв эпидемии, которые сбрасывали в море.

Тем не менее было достаточно того, что десять тысяч экземпляров успели разойтись. Заголовок, набранный кеглем 36, кричал:

ЗАПАДНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ В ТИСКАХ ЭПИДЕМИИ!

Тысячи людей спасаются от смертельного супергриппа бегством!

Правительство скрывает правду!

«ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Часть солдат, якобы являющихся представителями Национальной гвардии, призванной помогать в ситуации разразившейся трагедии, на деле являются военными со стажем. У них на рукавах красуется по четыре звездочки, каждая из которых означает десять лет службы. Одна из их обязанностей состоит в том, чтобы убедить напуганных жителей Лос-Анджелеса в том, что супергрипп, который во многих регионах молодежь прозвала Капитаном Скороходом, „лишь чуть более опасен“, чем лондонский или гонконговский штаммы… Но все эти заверения делаются почему-то сквозь респираторы. На 18.00 по тихоокеанскому поясному времени запланировано выступление президента. Его пресс-секретарь Хьюберт Росс заклеймил все сообщения о том, что президент в действительности будет выступать не в Овальном кабинете, а лишь в искусно замаскированном под него помещении, находящемся глубоко под землей в бункере Белого дома, „истерическими, злонамеренными и совершенно необоснованными инсинуациями“. Попавшие к нам копии предположительной речи президента свидетельствуют о том, что он собирается „пожурить“ американский парод за чрезмерную нервозность и сравнить нынешнюю волну паники с реакцией на радиопостановку Орсона Уэллса „Война миров“ в начале тридцатых годов.

У „Таймс“ есть пять вопросов к президенту, на которые она хотела бы получить ответы во время его вечернего выступления:

1. Почему газете „Таймс“ в нарушение ее конституционного права головорезы в военной форме запретили печатать сводку новостей?

2. Почему федеральные трассы 5, 10 и 15 заблокированы бронетехникой?

3. Если это всего лишь „незначительная вспышка гриппа“, то почему в Лос-Анджелесе и прилегающих к нему регионах объявлено военное положение?

4. Если это всего лишь „незначительная вспышка гриппа“, то почему в Тихий океан были выведены караваны барж и там затоплены? Не вывозили ли на них тот страшный груз, о котором пишут средства массовой информации, — тела жертв эпидемии?

5. Наконец, если и в самом деле врачей и местные больницы собираются снабдить вакциной в начале следующей недели, то почему ни один из сорока шести врачей, к которым наша газета обратилась за подробными разъяснениями, ничего не слышал о планах ее поставки? Почему ни одна клиника не подготовлена для проведения противогриппозных прививок? Почему ни одна из десяти аптек, куда мы позвонили, не получила никакой документации или правительственных экспресс-извещений о предстоящих поставках вакцины?

Мы призываем президента ответить в своей речи на эти вопросы, а также отказаться от полицейских методов управления страной и безумных попыток скрыть правду…»

В Дулуте человек в шортах цвета хаки и сандалиях ходил взад-вперед по Пьемонт-авеню. Его лоб был покрыт сажей, а с костлявых плеч спереди и сзади свешивалось по плакату.

Передний гласил:

ВРЕМЯ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ПРИШЛО, ГОСПОДЬ

НАШ ИИСУС СКОРО ВЕРНЕТСЯ,

ГОТОВЬТЕСЬ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД СВОИМ БОГОМ!

На заднем было написано:

СМОТРИТЕ НА РАЗБИТЫЕ СЕРДЦА ГРЕШНИКОВ.

ВЕЛИКИЙ БУДЕТ УНИЖЕН,

А УНИЖЕННЫЙ ВОЗВЕЛИЧЕН.

ГРЯДУТ ВРЕМЕНА ЗЛА.

ГОРЕ ТЕБЕ, О СИОН!

Четверо юнцов в куртках мотоциклистов, все с сильным кашлем и насморком, подскочили к человеку в шортах и избили его до потери сознания его же собственными планшетами. Потом они бросились бежать, а один из них истерически орал через плечо:

— Будешь знать, как пугать людей! Будешь знать, как пугать людей, полоумный ублюдок!

Радиопрограммой, пользовавшейся наибольшей популярностью в Спрингфилде, штат Миссури, было утреннее телефонное шоу студии Кей-эл-эф-ти «Поговори со мной». Его ведущий Рей Флауэрз имел в своем распоряжении шесть телефонных линий, но утром 26 июня он был единственным явившимся на работу сотрудником Кей-эл-эф-ти. Он прекрасно представлял себе, что происходило вокруг, и это пугало его. Как показалось Рею, за последнюю неделю заболели абсолютно все, кого он знал. В Спрингфилде войск не было, но он слышал, что Канзас-Сити и Сент-Луис вызвали Национальную гвардию, чтобы остановить волну паники и предотвратить мародерство. Сам Рей Флауэрз чувствовал — себя хорошо. Он задумчиво разглядывал свое оснащение — телефоны, устройство, позволявшее прерывать эфир, когда кто-нибудь из позвонивших время от времени начинал сквернословить, подставка для кассет с коммерческой рекламой вроде Обращайтесь в пашу службу, коль течет ваш туалет, мы избавим вас от бед на ближайшие сто лет! и, конечно, неизменный микрофон.

Он закурил сигарету, подошел к двери студии и запер ее. Вошел в радиовещательную кабину и тоже запер ее. Вырубил звучавшую в эфире музыку, включил свою музыкальную заставку и уселся перед микрофоном.

— Всем привет, — сказал он. — Это Рей Флауэрз, ведущий передачи «Поговори со мной». Пожалуй, нынешним утром стоит говорить только об одной вещи, верно? Назовите это «раздутой шеей», «супергриппом» или «Капитаном Скороходом», суть дела от этого не изменится. До меня дошли разные ужасные истории о том, как армия захватила все вокруг. Если у вас есть что сказать по этому поводу, я готов выслушать вас. Ведь мы по-прежнему живем в свободной стране, правда? А поскольку сегодня утром я тут совсем один, мы все организуем немножко по-другому. Я отключу устройство, позволяющее прерывать эфир, и, думаю, мы прекрасно обойдемся без рекламы. Если тот Спрингфилд, который видите вы, похож на тот, что виден мне из окна студии, вряд ли кто-нибудь захочет отправиться сегодня за покупками. О’кей, если вы готовы к старту, как говаривала моя мамочка, поехали. Наши номера бесплатной связи: 555–8600 и 555–8601. Если они будут заняты, просто наберитесь терпения. Помните, сегодня у меня нет помощников, я все делаю один.

В Картидже, в пятидесяти милях от Спрингфилда, находилось военное подразделение. Оттуда был выслан патруль из двадцати человек, чтобы разобраться с Реем Флауэрзом. Двое отказались подчиниться приказу. Их расстреляли на месте.

За тот час, пока они добирались до Спрингфилда, Рею Флауэрзу успели позвонить: доктор, сообщивший, что люди мрут как мухи, и считавший, что правительство лжет насчет вакцины; медсестра больницы, подтвердившая, что из больниц Канзас-Сити трупы вывозят на грузовиках; женщина в бредовом состоянии, заявившая, что во всем виноваты «летающие тарелки» из космоса; фермер, рассказавший, что только что отряд военных двумя экскаваторами закончил копать чертовски длинный ров на поле возле шоссе 71 к югу от Канзас-Сити; и с полдюжины других слушателей, которым тоже было чем поделиться.

Потом кто-то начал взламывать дверь студии.

— Откройте! — донесся приглушенный крик. — Откройте именем Соединенных Штатов!

Рей посмотрел на часы. Четверть двенадцатого.

— Вот так, — сказал он. — Это похоже на высадку морского десанта. Но мы будем продолжать принимать звонки, лад…

Раздался треск автоматной очереди, и ручка двери студии отлетела в сторону. Из образовавшейся рваной дыры струился голубоватый дымок. Дверь распахнулась, и внутрь ворвались полдюжины солдат в противогазах и полной боевой экипировке.

— Только что несколько солдат вломились в помещение, — сказал Рей. — Они вооружены до зубов… и выглядят так, будто готовы провести операцию по очистке от противника захваченной им территории, как это было во Франции пятьдесят лет назад. Правда, на этот раз они еще и в противогазах…

— Заткнись! — завопил здоровенный тип с нашивками сержанта на рукаве. Он маячил за стеклянными стенами радиовещательной кабины и потрясал своей винтовкой.

— И не подумаю, — отрезал Рей. Его бил озноб, и когда он потянулся за лежавшей на краю пепельницы сигаретой, увидел, что пальцы его дрожат. — У нашей станции есть официальная лицензия Федеральной комиссии связи, и я…

— Считай, что твоя херовая лицензия мною аннулирована! Давай завязывай!

— Не дождетесь, — не сдавался Рей. Он снова повернулся к микрофону. — Дамы и господа, мне приказали прекратить передачу, но я не подчинился приказу. По-моему, я поступил совершенно правильно. Эти люди ведут себя как нацисты, а не как американские солдаты. Я не…

— Последнее предупреждение. — Сержант вскинул винтовку.

— Сержант, — сказал один из стоявших у дверей солдат. — Мне кажется, вы не можете так…

— Если этот молокосос произнесет еще хоть слово, прикончите его, — распорядился сержант.

— Похоже, они собираются пристрелить меня, — сказал Рей Флауэрз, и в следующее мгновение стекло его кабины превратилось в крошево, а сам он замертво упал на пульт управления. Откуда-то по линии обратной связи раздался душераздирающий вопль, который взмывал спиралью все выше и выше. Сержант разрядил в пульт всю обойму, и обратная связь оборвалась. Лампочки на распределительном щите продолжали мигать.

— Порядок, — сказал сержант, оборачиваясь. — Я хочу вернуться в Картидж к часу и не…

Трое из его подчиненных одновременно выстрелили в него. У одного из них была автоматическая винтовка, выпускавшая семьдесят пуль в секунду. Сержант исполнил замысловатый, лихорадочный танец смерти и упал на куски битого стекла в кабине ведущего. Одна его нога конвульсивно дернулась, и тяжелый армейский ботинок выбил из рамы остатки стекла.

Рядовой первого класса, на побледневшем лице которого отчетливо обозначились прыщи, разразился слезами. Остальные застыли в немом изумлении. В воздухе стоял тяжелый, тошнотворный запах кордита.

— Мы прикончили его! — истерически заорал прыщавый рядовой. — Слава Богу, мы прикончили сержанта Питерза!

Никто не отозвался. У солдат по-прежнему были ошарашенные, недоуменные лица, хотя потом они жалели, что не сделали этого раньше. Все это напоминало какую-то смертельную игру, но не они ее затеяли.

Телефон, который буквально за секунду до гибели Рей Флауэрз успел подключить к усилителю, издал серию пронзительных звуков.

— Рей? Ты там, Рей? — спрашивал чей-то усталый, гнусавый голос. — Мы с мужем все это время слушали твою программу и просто хотели сказать, чтобы ты продолжал это хорошее дело и не позволял им запугать тебя. Ладно, Рей? Рей?.. Рей?..

СООБЩЕНИЕ 234. ЗОНА 2. СЕКРЕТНЫЙ ШИФР

ОТ: ЛАНДОНА. ЗОНА 2. НЬЮ-ЙОРК

КОМУ: КОМАНДНЫЙ ПУНКТ. КРЕЙТОНУ

ТЕМА: ОПЕРАЦИЯ «КАРНАВАЛ»

ИНФОРМАЦИЯ: КОРДОНЫ ВОКРУГ НЬЮ-ЙОРКА ВСЕ ЕЩЕ ДЕЙСТВУЮТ. ПРОДОЛЖАЕТСЯ ВЫВОЗ ТЕЛ. В ГОРОДЕ ОТНОСИТЕЛЬНО СПОКОЙНАЯ ОБСТАНОВКА.

ОБНАРОДОВАННАЯ ВЕРСИЯ ПРОВАЛИЛАСЬ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ ОЖИДАЛОСЬ, НО ПОКА НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ СО СТОРОНЫ НАСЕЛЕНИЯ, С КОТОРЫМИ НАМ НЕ УДАЛОСЬ БЫ СПРАВИТЬСЯ, НЕ ПРЕДПРИНИМАЛОСЬ. ИЗ-ЗА СУПЕРГРИППА БОЛЬШИНСТВО ЖИТЕЛЕЙ СИДЯТ ПО ДОМАМ.

ПО ПОСЛЕДНИМ ПОДСЧЕТАМ, СЕЙЧАС БОЛЬНЫ 50 % ВОЕННЫХ, ОХРАНЯЮЩИХ БЛОКПОСТЫ У ВЪЕЗДОВ И ВЫЕЗДОВ В ПУНКТАХ: МОСТ ДЖОРДЖА ВАШИНГТОНА, БРУКЛИНСКИЙ МОСТ, ТУННЕЛИ ЛИНКОЛЬНА И ГОЛЛАНДСКИЙ ПЛЮС НА МАГИСТРАЛЯХ С ОГРАНИЧЕННЫМ ПРОЕЗДОМ В ПРИГОРОДАХ. БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ВОЙСК ПО-ПРЕЖНЕМУ ГОТОВА К АКТИВНЫМ ДЕЙСТВИЯМ И УСПЕШНОМУ ВЫПОЛНЕНИЮ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ.

ТРИ НЕПРЕДВИДЕННЫХ ВЫСТРЕЛА В ГАРЛЕМЕ НА СТАДИОНЕ ШЕЙ, 7-Я АВЕНЮ.

ДЕЗЕРТИРСТВО ПРЕВРАЩАЕТСЯ ВО ВСЕ БОЛЕЕ СЕРЬЕЗНУЮ ПРОБЛЕМУ. ПОЙМАННЫЕ ЗА ДЕЗЕРТИРСТВО РАССТРЕЛИВАЮТСЯ НА МЕСТЕ.

ЛИЧНЫЙ ВЫВОД: СИТУАЦИЮ ПОКА НЕЛЬЗЯ НАЗВАТЬ КАТАСТРОФИЧЕСКОЙ, НО ОНА МЕДЛЕННО УХУДШАЕТСЯ.

КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.

ЛАНДОН. ЗОНА 2. НЬЮ-ЙОРК

В Боулдере, штат Колорадо, начал распространяться слух, что Американский метеорологический центр в действительности занимался разработкой биологического оружия. Этот слух повторил в эфире находящийся в полубредовом состоянии диск-жокей радиостанции Денвера. Вечером 26 июня, в 23.00, начался массовый исход жителей Боулдера, напоминавший миграцию леммингов. Из военного округа Денвер-Арвада была выслана рота солдат с приказом остановить их, но это было все равно что отправлять кого-нибудь расчищать авгиевы конюшни веником. Их смяла одиннадцатитысячная толпа больных, напуганных горожан, одержимых единственным стремлением — оказаться как можно дальше от Метеорологического центра. Остальные жители Боулдера тоже устремились кто куда.

В четверть двенадцатого мощный взрыв озарил ночное небо над Бродвеем Боулдера, где располагалось здание злополучного центра. Молодой радикал по имени Десмонд Рамидж подложил в вестибюль центра больше шестнадцати фунтов пластиковой взрывчатки, первоначально предназначавшейся для различных муниципальных административных зданий и государственных законодательных учреждений на Среднем Западе. Взрыв был огромной силы. Таймер сработал раньше времени, и Рамидж взлетел на воздух вместе со всем безобидным метеорологическим оборудованием и приборами для определения степени и характера загрязнения воздуха.

Между тем исход из Боулдера продолжался.

СООБЩЕНИЕ 771. ЗОНА 6. СЕКРЕТНЫЙ ШИФР

ОТ: ГАРЕТА. ЗОНА 6. ЛИТЛ-РОК

КОМУ: КОМАНДНЫЙ ПУНКТ. КРЕЙТОНУ

ТЕМА: ОПЕРАЦИЯ «КАРНАВАЛ»

ИНФОРМАЦИЯ: БРОДСКИЙ НЕЙТРАЛИЗОВАН. ПОВТОРЯЮ: БРОДСКИЙ НЕЙТРАЛИЗОВАН. ОБНАРУЖИЛИ, ЧТО ОН РАБОТАЕТ В МЕСТНОЙ КЛИНИКЕ, ГДЕ ЕГО АРЕСТОВАЛИ, ПРИГОВОРИЛИ К СМЕРТНОЙ КАЗНИ ЗА ГОСУДАРСТВЕННУЮ ИЗМЕНУ И БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ ПРИВЕЛИ ПРИГОВОР В ИСПОЛНЕНИЕ. НЕКОТОРЫЕ ИЗ ЕГО ПАЦИЕНТОВ ПОПЫТАЛИСЬ ВМЕШАТЬСЯ. ИЗ ГРАЖДАНСКИХ 14 РАНЕНО, 6 УБИТО. 3 МОИХ ЛЮДЕЙ РАНЕНО, ВСЕ ЛЕГКО.

ВОЕННЫЕ СИЛЫ ЗОНЫ 6 СПОСОБНЫ ФУНКЦИОНИРОВАТЬ ЛИШЬ НА 40 %. 25 % ИЗ НАХОДЯЩИХСЯ НА БОЕВОМ ПОСТУ БОЛЬНЫ. 15 % ДЕЗЕРТИРОВАЛИ.

ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫЙ ИНЦИДЕНТ, ЗАКОДИРОВАННЫЙ В ПЛАНЕ НЕПРЕДВИДЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ПОД ШИФРОМ Ф — ФРАНКУ.

СЕРЖАНТ Т. Л. ПИТЕРЗ, СЛУЖИВШИЙ В КАРТИДЖЕ, ШТАТ МИССУРИ, ВЕРОЛОМНО УБИТ СОБСТВЕННЫМИ ЛЮДЬМИ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ВОЕННОГО ЗАДАНИЯ В СПРИНГФИЛДЕ, ШТАТ МИССУРИ.

В РЯДЕ МЕСТ, ВИДИМО, ПРОИЗОШЛИ АНАЛОГИЧНЫЕ ИНЦИДЕНТЫ, НО НЕОПРОВЕРЖИМЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ПОКА НЕТ.

СИТУАЦИЯ СТРЕМИТЕЛЬНО УХУДШАЕТСЯ. КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.

ГАРЕТ. ЗОНА 6. ЛИТЛ-РОК

Когда вечер распластался по небу, как пациент под наркозом на операционном столе, две тысячи студентов Кентского государственного университета, штат Огайо, вышли на тропу войны. Эти две тысячи мятежников состояли из слушателей летних мини-курсов первого цикла, из участников совещания о будущности университетской журналистики, ста двадцати ребят из театральной студии и двухсот членов огайского филиала общества «Будущие фермеры Америки», чей 3 съезд по чистой случайности совпал с молниеносно распространяющейся эпидемией супергриппа. Все они съехались в о студгородок к 22 июня, четыре дня назад. Что за этим последовало, можно узнать из записи переговоров нарядов полиции этого района в период с 19.16 до 19.22.

— Шестнадцатый, Шестнадцатый, как слышно? Прием.

— Слышу вас. Двадцатый. Прием.

— Шестнадцатый, группа юнцов примерно из семидесяти человек движется в сторону сквера и… Эй, Шестнадцатый, да тут еще одна группа, которая направляется в другую сторону… Господи, она состоит из двухсот, а то и больше человек. Прием.

— Двадцатый, говорит опорный пункт. Как слышно? Прием.

— Слышу вас, опорный пункт. Прием.

— Посылаю вам Чамма и Халлидея. Перекройте дорогу своей машиной. Больше ничего не предпринимайте. Если вас опрокинут, спокойно отдайтесь и наслаждайтесь. Вы слышите, никакого сопротивления! Прием.

— Слышу, опорный пункт, никакого сопротивления. А что там делают солдаты с восточной стороны сквера? Прием.

— Какие солдаты? Прием.

— Именно этот вопрос я задал вам, опорный пункт. Они…

— Опорный пункт, это Дадли Чамм. О черт, это Двенадцатый. Прошу прощения, опорный пункт. Тут толпа молодежи движется по проезду Барроуз. Человек сто пятьдесят. Направляются в сторону сквера. Поют или скандируют.

В общем, что-то в этом роде. Но, капитан, мы видим и солдат. Они, похоже, в противогазах и выстроились в стрелковую цепь. По крайней мере это так выглядит. Прием.

— Опорный пункт — Двенадцатому. Присоединяйтесь к Двадцатому у нижней границы сквера. Инструкции прежние. Никакого сопротивления. Прием.

— Есть, опорный пункт. Уже еду. Прием.

— Опорный пункт, говорит Семнадцатый. Это Холлидей, опорный пункт. Как слышите? Прием.

— Слышу вас, Семнадцатый. Прием.

— Следую за Чаммом. Тут еще двести студентов направляются с запада на восток в сторону сквера. Они несут плакаты, точно как в шестидесятых. На одном написано: СОЛДАТЫ, БРОСАЙТЕ ВАШИ РУЖЬЯ, на другом — ПРАВДУ, ТОЛЬКО ПРАВДУ И НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ. Они…

— Плевать мне на то, что там написано, Семнадцатый. Поезжайте туда вместе с Чаммом и Питером и преградите им путь. Такой шум, словно надвигается торнадо. Прием.

— Есть. Прием и отбой.

— Говорит начальник службы безопасности студгородка Ричард Берли. Я обращаюсь к начальнику вооруженных формирований, расположившихся в южной части студгородка. Повторяю: говорит начальник службы безопасности студгородка Берли. Я знаю, вы прослушиваете наши переговоры, так что не делайте из меня дурака и признайтесь. Прием.

— Говорит полковник армии США Альберт Филипс. Мы слушаем вас, начальник Берли. Прием.

— Опорный пункт, это Шестнадцатый. Студенты все вместе направляются к военному мемориалу. Похоже, они поворачивают к солдатам. Дело принимает опасный оборот. Прием.

— Полковник Филипс, говорит Берли. Пожалуйста, изложите свои намерения. Прием.

— Мои распоряжения состоят в том, чтобы удержать находящихся в городке на территории городка. Мое единственное намерение — обеспечить выполнение моих распоряжений. Если эти люди всего лишь демонстранты, на здоровье. Но если они попытаются прорвать оцепление, пусть пеняют на себя. Прием.

— Разумеется, это не означает, что…

— Это означает только то, что я сказал, начальник Берли. Прием и отбой.

— Филипс! Филипс! Ответьте мне, черт возьми! Они же не красные партизаны! Они дети! Американские дети! Они безоружны! Они…

— Тринадцатый — опорному пункту. Капитан, дети идут прямо на солдат. Они размахивают своими плакатами. Что-то поют. О! Проклятие! Один из них швыряет камни. Они… Господи! О Боже! Они не сделают этого!

— Опорный пункт — Тринадцатому. Что там происходит? Что случилось?

— Дик, это Чамм. Я скажу тебе, что происходит. Это бойня. Лучше бы мне быть слепым. Грязные ублюдки! Они… они буквально косят ребятишек. Кажется, из автоматов. Насколько мне представляется, они открыли огонь без единого предупреждения. Ребятишки, которые еще на ногах… Они разбегаются кто куда. Господи! Я только что видел девочку, разорванную огнем надвое! Кровь… Семьдесят — восемьдесят ребятишек лежат в траве. Они…

— Чамм! Отзовись! Двенадцатый, отзовись!

— Опорный пункт, говорит Семнадцатый. Как слышно? Прием.

— Я слышу тебя, а куда провалился этот хренов Чамм? Прием, мать твою.

— Чамм и… Халлидей, мне кажется… вылезли из машин, чтобы лучше видеть происходящее. Мы возвращаемся, Дик. Похоже, солдаты собираются перестрелять друг друга. Не знаю, чья возьмет, мне все равно. Кто бы это ни был, не исключено, что мы станем следующими, по кому они откроют огонь. Когда те из нас, кто сможет вернуться, вернутся, думаю, нам всем нужно будет спуститься в цоколь и просто отсидеться, пока они не израсходуют все свои патроны. Прием.

— Черт возьми…

— Мясорубка продолжается, Дик. Я не шучу. Прием. Отбой.

Все эти переговоры шли на фоне доносившегося издалека слабого потрескивания, напоминавшего звуки, которые издают, лопаясь на горячем огне, каштаны. Можно было различить отдельные вскрики… А секунд за сорок до окончания связи послышались тяжелые, бухающие звуки рвущихся минометных снарядов.

Нижеследующее представляет собой запись разговора по специальной высокочастотной радиолинии, состоявшегося в Южной Калифорнии в период с 19.17 до 19.20 по тихоокеанскому поясному времени.

— Массинджилл, Зона 10. Как слышите, база «Блю»? Код данного сообщения — «Энни Оукли», срочность — плюс 10. Отвечайте, если слышите нас. Прием.

— Дэвид, говорит Лен. Мы можем обойтись без этого птичьего языка. Никто нас не подслушивает.

— Все вышло из-под контроля, Лен. Все. Лос-Анджелес в огне. Весь чертов город и окрестности. Все мои люди либо больны, либо бунтуют, либо дезертировали, либо мародерствуют вместе с населением. Я нахожусь на верхнем этаже главного здания Американского банка. Около шестисот человек пытаются ворваться внутрь и схватить меня. Большинство из них — кадровые военные.

— Все распадается. Центр перестает быть связующим звеном.

— Повторите. Я не расслышал.

— Не имеет значения. Ты можешь выбраться?

— Нет, черт возьми. Но первым мерзавцам, вломившимся сюда, я подкину информацию к размышлению. У меня тут автоматическая винтовка. Мерзавцы. Грязные подонки!

— Удачи тебе, Дэвид!

— И тебе. Сохраняй общую координацию, пока сможешь.

— Постараюсь.

— Я не уверен…

В следующее мгновение разговор оборвался. Слышался лишь треск и грохот, скрежет раздираемого металла, звон бьющегося стекла. Потом многоголосый вопль. Стрельба из стрелкового оружия, а затем совсем рядом с радиопередатчиком, настолько рядом, что звук получился искаженным, раздались тяжелые, ухающие разрывы, по которым можно было безошибочно узнать автоматическую винтовку. Вопли и рев голосов стали ближе. Жалобный звук отлетевшей рикошетом нули, вскрик очень близко от радиопередатчика, глухой стук от падения чего-то тяжелого и молчание.

Далее приводится запись сеанса связи в Сан-Франциско по радиолинии регулярной армии в период с 19.28 до 19.30 по тихоокеанскому поясному времени.

— Солдаты и братья! Мы захватили радиостанцию и главный штаб! Ваши угнетатели мертвы! Я, брат Зено, еще несколько минут назад бывший сержантом первого класса Роландом Гиббзом, провозглашаю себя первым президентом Республики Северной Калифорнии! Власть в наших руках! Власть в наших руках! Если ваши офицеры попытаются отменить мои приказы, пристрелите их как бродячих собак. Как собак! Как сук, у которых к заднице присохло дерьмо! Записывайте имена, звания и номерные знаки дезертиров! Составьте список тех, кто призывает к бунту или измене Республике Северной Калифорнии! Зарождается заря нового дня! Время господства угнетателей прошло! Мы…

Треск автоматных очередей. Крики. Глухие удары и стук падения. Пистолетные выстрелы, снова крики, непрекращающийся автоматный огонь. Протяжный предсмертный стон. Три секунды мертвой тишины.

— Говорит майор армии США Альфред Нанн. Я взял на себя временное командование вооруженными силами США в районе Сан-Франциско. Мы разделались с горсткой предателей, захвативших главный штаб. Я исполняю функции командующего, повторяю, командующего. Операция по восстановлению порядка будет продолжена. Дезертиров и провокаторов постигнет прежняя участь: высшая мера, повторяю, высшая мера. Сейчас я…

Снова стрельба. Одиночный вскрик.

Откуда-то издалека:

— …всех их Кончай их всех! Смерть военным свиньям…

Массированный огонь. Затем молчание на линии.

В 21.16 по восточному поясному времени те жители Портленда, штат Мэн, и его окрестностей, кто еще был в состоянии смотреть телевизор, включив телеканал Дабл-ю-си-эс-эйч, с леденящим душу ужасом наблюдали за тем, как огромный, явно больной негр, на котором не было ничего, кроме набедренной повязки из розовой кожи и фуражки офицера морской пехоты, публично казнил шестьдесят двух приговоренных к смерти человек.

Его сподвижники, тоже все чернокожие, были, как и он, почти обнажены, если не считать набедренных повязок и знаков отличия, указывающих на их былую принадлежность к вооруженным силам США. У них было автоматическое и полуавтоматическое оружие. В помещении студии, где раньше проходили политические диспуты местного масштаба и шоу «Звони — получишь деньги», большая часть членов черной «хунты» держала под прицелом своих винтовок и пистолетов около двухсот согнанных туда солдат в хаки.

Рядом с большим стеклянным барабаном, некогда — с тех пор будто минула вечность — служившим в программе «Звони — получишь деньги» лототроном, в котором вращались кусочки разрезанного на номера телефонного справочника, стоял огромный негр, постоянно обнажавший в широкой ухмылке удивительно ровные зубы, казавшиеся ослепительно белыми на его угольно-черном лице. В руках он держал автоматический пистолет 45-го калибра.

Негр крутанул барабан, извлек оттуда водительские права и произнес:

— Рядовой первого класса Франклин Стерн, вперед и на середину, пж-ж-жалста!

Вооруженные люди, окружавшие своих заложников со всех сторон, стали всматриваться в бирки с именами, а оператор, определенно недавно освоивший эту профессию, как-то рывками водил камерой по зрительным рядам.

Наконец на сценическую площадку вытолкнули кричащего и сопротивляющегося светловолосого солдатика не старше девятнадцати лет. Два негра заставили его опуститься на колени.

Негр у барабана ухмыльнулся, чихнул, сплюнул комок слизи и приставил дуло своего пистолета 45-го калибра к виску рядового первого класса Стерна.

— Нет! — истерически завопил Стерн. — Я буду служить вам, Богом клянусь, буду! Я буду…

— Воимяотцасынаисвятогодуха, — усмехаясь, произнес нараспев негр и нажал на курок. Позади того места, куда рядового первого класса Стерна опустили на колени, уже образовалась огромная вязкая лужа из крови и мозгов — теперь и он внес туда свою лепту.

Плюх.

Негр снова чихнул и чуть не упал. Другой негр, сидевший в аппаратной (на нем была зеленая рабочая кепка с длинным козырьком и белоснежные жокейские шорты) нажал на кнопку АПЛОДИСМЕНТЫ, и на табло перед зрителями загорелся сигнал. Чернокожие, охранявшие зрителей, вернее заложников, угрожающе вскинули ружья, и пленные белые солдаты с лицами, блестевшими от пота и страха, дико зааплодировали.

— Следующий, — хрипло воскликнул негр в набедренной повязке и снова запустил руку в барабан. Он посмотрел на документ и объявил:

— Господин сержант Роджер Питерсен, вперед и на середину, пж-ж-жалста!

Кто-то в зрительном зале взвыл и рванулся к выходу. Несколько секунд спустя его уже втащили на сцену. В суматохе один парень в третьем ряду попытался сорвать прикрепленную к рубашке бирку с именем. Одного выстрела было достаточно, чтобы он тяжело обмяк на своем сиденье. Глаза его подернулись пеленой, словно от этого безвкусного, утомительного зрелища ему до смерти захотелось спать.

Это кровавое представление продолжалось почти до четверти одиннадцатого, когда четыре отделения регулярной армии в противогазах и с автоматами наперевес ворвались в студию. Две группы обреченных на смерть солдат тут же вступили в схватку.

Негр в набедренной повязке, изрешеченный пулями, упал одним из первых. Он вопил, истекал потом и в безумии палил автоматическим пистолетом в пол. Отступник, снимавший камерой номер 2, получил пулю в живот, и когда он наклонился вперед, зажимая руками распоротое брюхо, из которого полезли кишки, камера стала медленно поворачиваться, давая телезрителям возможность увидеть настоящую преисподнюю во всех подробностях. Полуголые чернокожие надзиратели снова открыли огонь, и солдаты в противогазах начали поливать свинцом весь зрительный зал. Студившиеся в его центре безоружные солдаты вместо освобождения нашли свою смерть, только быстрее, чем это могло быть от рук негров.

Рыжеволосый парень с перекошенным от панического ужаса лицом карабкался по спинкам кресел шестого ряда, напоминая акробата на ходулях, пока очередь, выпущенная из оружия 45-го калибра, не превратила его ноги в месиво. Другие ползли по ковровым покрытиям между зрительными рядами, почти уткнувшись носом в пол, так, как на тренировках их учили ползти под шквальным пулеметным огнем. Немолодой седой сержант встал и, широко раскинув руки, закричал во всю мощь своих легких: «ПРЕКРАТИ-И-ИТЫ» С обеих сторон на него обрушился мощный огонь, и он задергался под пулями как марионетка на веревочках. От грохота выстрелов, криков умирающих и раненых показатели уровня громкости в аппаратной подпрыгнули выше отметки 50 децибелов.

Оператор упал на ручку управления камерой, и на протяжении всей дальнейшей перестрелки на экранах телезрителей оставалось лишь милосердное зрелище студийного потолка. Через пять минут непрерывный огонь сменился отдельными выстрелами, а затем прекратился совсем. Слышались только крики.

В пять минут двенадцатого вместо потолка на телеэкранах появилась заставка с нарисованным человеком, смотревшим в нарисованный телевизор, на экране которого светилась надпись: ИЗВИНИТЕ, У НАС ВОЗНИКЛИ ПРОБЛЕМЫ!

На исходе минувшего дня то же самое можно было сказать практически обо всех.

В 23.30 по центральному поясному времени, по пустынным улицам центральной части города Де-Мойна неугомонно кружил старенький «бьюик», весь исписанный религиозными воззваниями типа ДАЙ ГУДОК, ЕСЛИ ЛЮБИШЬ ИИСУСА. Днем в Де-Мойне произошел пожар, от которого сгорели дотла почти вся южная сторона Халл-авеню и колледж Грандвью; остальная территория центра подверглась разрушению во время разгрома, учиненного тут после пожара.

На заходе солнца улицы центра заполнились толпами бесчинствующих молодчиков, в основном не старше двадцати пяти лет, многие из которых были на мотоциклах. Они били витрины, растаскивали телевизоры, наполняли свои бензобаки горючим на заправочных станциях, оглядываясь, как бы кто не открыл по ним огонь. Но теперь улицы опустели. Некоторые налетчики, главным образом мотоциклисты, чей воинственный пыл еще не угас, умчались по автостраде 80. Но когда сумерки окутали эту зеленую равнину, большинство из них заползли в свои жилища и заперлись там, изнемогая от супергриппа или одного лишь страха, что заболеют. Де-Мойн выглядел словно после жуткой новогодней попойки, когда последние участники оргии забылись пьяным сном. «Бьюик», под шинами которого хрустело битое стекло, свернул на Юклид-авеню, проехав мимо двух столкнувшихся носами автомобилей, теперь лежавших на боку, переплетясь своими бамперами, как любовники, совершившие двойное самоубийство. На крыше «бьюика» был установлен громкоговоритель, который вдруг начал издавать какие-то гулкие бухающие звуки, потом царапающие, как на старых грампластинках. Вслед за этим по призрачным, пустынным улицам Де-Мойна стало разливаться чудное размеренное пение Матушки Мейбелл Картер, исполнявшей «Держись солнечной стороны»:

Держись солнечной стороны,

Всегда солнечной стороны,

Жизни солнечной стороны.

И если много у тебя проблем,

Тебе покажется, что их нет совсем,

Коль держишься жизни солнечной стороны…

Старый «бьюик» все кружил и кружил, выписывая восьмерки, петли, иногда по три-четыре раза возвращаясь в один и тот же квартал. Когда он натыкался на что-нибудь или переезжал через чье-нибудь мертвое тело, громкоговоритель дергался, искажая звук.

В двадцать минут двенадцатого «бьюик» врезался в кромку тротуара и заурчал, а затем снова двинулся в путь. Через громкоговоритель неслась песня Элвиса Пресли «Старый тяжкий крест». Ночной ветер шелестел листвой и развеивал последние клубы дыма, поднимавшиеся над руинами колледжа.

Из речи президента, прозвучавшей в 21.00 по восточному поясному времени и не дошедшей до многих регионов:

«…такая великая нация должна сделать это. Мы не можем позволить себе шарахаться от тени в темной комнате, как маленькие дети; но мы также не можем отнестись беспечно к этой серьезной эпидемии гриппа. Мои соотечественники, я настоятельно советую вам оставаться дома. Если вы чувствуете недомогание, ложитесь в постель, примите аспирин и пейте побольше жидкости. Уверяю вас, самое позднее через неделю вам станет лучше. Позвольте мне повторить то, что я уже говорил в начале моего обращения к вам нынешним вечером. Это неправда, неправда, что данный вирус гриппа, как утверждают некоторые, является смертельно опасным. В подавляющем большинстве случаев больные скорее всего в течение недели встанут на ноги и будут чувствовать себя прекрасно. Далее… (приступ кашля)…далее, некоторые антиправительственные радикальные группы распространяют злобный слух о том, что этот вирус был выведен по указанию нынешнего правительства с военными целями. Соотечественники, это наглая ложь, о чем-я сейчас заявляю прямо и откровенно. Наша страна сознательно и честно подписала пересмотренные Женевские соглашения, касающиеся отравляющих и нервнопаралитических газов, а также бактериологического оружия. Ни сейчас, ни прежде мы… (чиханье)…мы не занимались тайным производством веществ, запрещенных Женевскими конвенциями. Это всего лишь сравнительно серьезная вспышка гриппа, ни больше ни меньше. Сегодня вечером мы получили сообщения о вспышках гриппа в ряде других стран, включая Россию и Красный Китай. В связи с этим… (приступ кашля и чиханье)…мы просим вас сохранять спокойствие, зная наверняка, что в конце этой или в начале следующей недели те из вас, кто не выздоровеет с помощью привычных средств, получат противогриппозную вакцину. В некоторые регионы были посланы отряды Национальной гвардии, чтобы защитить население от хулиганов, варваров и разжигателей паники, и откровенной ложью являются слухи о том, что отдельные города якобы оккупированы регулярной армией или будто новости выдумываются и искажаются. Мои соотечественники, все это наглая ложь, о чем я сейчас заявляю прямо и откровенно…»

На фасаде Первой баптистской церкви в Атланте красной краской из аэрозольного баллончика было написано:

Дорогой Иисус. Скоро увидимся.

Твой друг, Америка.

P.S. Надеюсь, к концу недели у тебя

еще останутся свободные места.

Глава 27

Утром 27 июня Ларри Андервуд сидел на скамейке в Центральном парке и смотрел на вольеры со зверями. У него за спиной тянулась Пятая авеню, до отказа запруженная машинами, в данный момент безмолвными и неподвижными. Их владельцы либо умерли, либо сбежали. Дальше, в конце Пятой авеню, виднелись клубящиеся развалины — это все, что осталось от некогда находившихся там шикарных магазинов.

Со своего места Ларри видел льва, антилопу, зебру и обезьяну. Все звери, кроме обезьяны, были мертвы. И, как подозревал Ларри, сдохли они вовсе не от гриппа, а оттого, что им Бог знает как давно не давали пищи и воды. Обезьяна была еще жива, но за те три часа, что Ларри провел на этой скамейке, она пошевелилась от силы раза три-четыре. Она была достаточно сообразительна, чтобы пока избегать гибели от голода и жажды, но ее, совершенно очевидно, поразил супергрипп. Это была как раз та обезьяна, которая «влипла». Таков старый жестокий мир.

Справа от него часы с фигурками животных пробили одиннадцать. Раньше эти забавные часы собирали возле себя кучу ребятишек, сейчас они старались лишь для пустынного парка. Медведь дудел в рожок, игрушечная обезьянка, которой была не страшна любая болезнь (правда, время от времени она ломалась), играла на тамбурине, слон бил хоботом в барабан. Тяжелые звуки, дети, чертовски тяжелые звуки. Сюита «Конец Мира» для зверей на парковых часах.

Когда часы смолкли, он снова услышал тот хриплый крик, только теперь, к счастью, слабый из-за расстояния. Провозвестник пришествия монстров орал этим прекрасным утром где-то слева от Ларри, возможно, на игровой площадке Гекшер. Хорошо бы он упал там в пруд и утонул.

— Монстры приближаются! — кричал в отдалении хриплый голос.

Облака рассеялись, день обещал быть ясным и жарким. Мимо носа Ларри пролетела пчела, покружила над одной из ближайших клумб и трижды присела на облюбованный пион. Со стороны вольеров доносилось монотонное, усыпляющее жужжание мух, облепивших трупы животных.

— Монстры приближаются! — не унимался крикун.

Это был высокий мужчина, на вид лет шестидесяти пяти. Впервые Ларри услышал его прошлой ночью, которую провел в «Шерри-Нидерленд». В погруженном во тьму, неестественно тихом городе этот слабый, завывающий голос казался звучным и зловещим, словно повторенный и искаженный эхом голос некоего помешанного Иеремии, блуждающего по улицам Манхэттена. Ларри лежал без сна на широченной двуспальной кровати, включив все находившиеся в номере лампы. Он был почему-то абсолютно уверен, что крикун, подобно существам из его дурных снов, искал его, шел к нему. Долгое время Ларри казалось, что голос звучит все ближе и ближе: «Монстры приближаются! Монстры уже в пути! Они подошли к самому городу!» Он ждал, что вот-вот дверь его номера, запертая на три замка, распахнется, и на пороге появится провозвестник пришествия монстров… и то будет не человек, а гигантский тролль с головой собаки, с выпуклыми, как у мухи, глазами размером с блюдца и оскаленными зубами.

Но сегодня рано утром Ларри увидел его в парке. Это был всего-навсего свихнувшийся старик в вельветовых штанах, японских сандалиях и очках в роговой оправе, одна дужка которой была обмотана клейкой лентой. Ларри попытался заговорить с ним, но тот в страхе побежал, крича через плечо, что монстры могут появиться на улицах города в любой момент. Он споткнулся о низенький проволочный бордюр и с громким смешным звуком «плюх» растянулся на велосипедной дорожке. Очки с него слетели, но не разбились. Ларри пошел было к нему, но старик, схватив очки, припустил в сторону тенистого сквера, не прекращая выкрикивать свое предупреждение. Теперь он вызывал у Ларри не смертельный ужас, а легкое раздражение и уже порядком надоел.

В парке были и другие люди. С некоторыми из них удалось поговорить. Они мало чем отличались друг от друга, как, впрочем, по мнению Ларри, и от него самого. Все они пережили потрясение, говорили бессвязно и, казалось, не могли удержаться от того, чтобы не цепляться все время за рукав собеседника. Им было что рассказать, но их истории практически повторяли друг друга. Их друзья и родственники либо умерли, либо были близки к смерти. На улицах велись перестрелки, на Пятой авеню творился просто ад. Правда ли, что магазина «Тиффани» больше нет? Как же так? Кто будет заниматься уборкой мусора и трупов? Стоит ли покидать Нью-Йорк? Ходят слухи, что все возможные пути бегства заблокированы войсками. Одна женщина боялась, что крысы вылезут из метро и заполонят землю. Это напомнило Ларри его собственные мысли в тот первый день его возвращения в Нью-Йорк. Парень, жующий извлекаемое из огромного пакета печенье, поведал Ларри, что собирается осуществить мечту всей своей жизни — пойти на стадион «Янки», голым обежать все игровое поле, а потом заняться мастурбацией в самом его центре. «Шанс, один на всю жизнь, приятель», — подмигнув, сказал он Ларри и побрел прочь, продолжая поглощать печенье.

Многие из посетителей парка были больны, но редко кто здесь же и умирал. Возможно, ни за что не желая оказаться поживой для животных, они заползали в свои дома, когда чувствовали приближение конца. Ларри наткнулся на труп только один раз, но и этого было вполне достаточно. Это произошло в общественном туалете возле перекрестка № 1. Он открыл дверь и увидел сидевшего на стульчаке мертвого мужчину. На его оскаленном лице кишмя кишели личинки. Руки лежали на голых бедрах, а запавшие глаза уставились прямо в глаза Ларри. В воздухе стоял тошнотворный сладковатый запах, словно мертвый мужчина был испортившейся конфетой, сладким угощением, которое по недоразумению досталось мухам. И, хотя Ларри быстро захлопнул дверь, это его не спасло: он изверг из себя все съеденные на завтрак кукурузные хлопья, а потом блевал всухую до тех пор, пока не испугался, что повредит себе внутренности. «Господи, если Ты слышишь меня, — молил он, ковыляя назад, к зверинцу, — если Ты нынче принимаешь просьбы, Большой Босс, избавь меня от подобных зрелищ, хотя бы на сегодня. С меня хватит и помешанных, а этого мне уже не вынести. Большое Тебе спасибо».

Теперь, сидя на скамейке (провозвестника монстров не стало слышно, по крайней мере на какое-то время), Ларри начал думать о пятилетней давности чемпионате США по бейсболу. Воспоминания эти были приятными, потому что тогда, как сейчас казалось Ларри, он в последний раз был по-настоящему счастлив, отлично себя чувствовал, находился в прекрасном настроении и не занимался самоедством.

Это было как раз после их ссоры с Руди. Вышла чертовски дрянная история, и если ему доведется когда-нибудь снова повстречать Руди (никогда этому не суждено случиться, подумал он со вздохом сожаления), он обязательно попросит у друга прощения. Он встанет на колени и поцелует ботинки Руди, если только это поможет восстановить их дружбу.

Они отправились в путь через всю страну на стареньком, 1968 года выпуска, тяжело дышащем «меркурии», у которого в Омахе полетела коробка передач. Им пришлось поработать пару недель, продвинуться автостопом чуть дальше на запад, снова поработать пару недель и проехать автостопом еще немного. Какое-то время они вкалывали на ферме в Западной Небраске, и однажды вечером Ларри проиграл в покер шестьдесят долларов. На следующий день он вынужден был попросить у Руди взаймы, чтобы как-то выпутаться из этой переделки. Месяц спустя они добрались до Лос-Анджелеса, и Ларри первым устроился на работу, если так можно назвать мытье посуды за ничтожную плату. Как-то вечером, недели через три, Руди напомнил о долге. Он сказал, что встретил парня, который порекомендовал ему одно действительно хорошее агентство по найму, беспроигрышный вариант, но взнос составлял двадцать пять баксов. Это была именно та сумма, которую он одолжил Ларри после неудачной игры в покер. Руди сказал, что не стал бы напоминать Ларри о деньгах, но сейчас…

Ларри возмущенно заявил, что уже вернул свой долг. У них полный расчет. Но, коли Руди хочет занять четвертак, ладно, только он надеется, Руди не потребует от него дважды выплачивать один и тот же долг.

Руди ответил, что пришел не за подарком, а за своими, данными взаймы деньгами, и ему дела нет до брехни Ларри. «Господи, — проговорил Ларри, пытаясь изобразить добродушную улыбку. — Вот уж не думал, Руди, что нужно брать с тебя расписку. Видно, я ошибался».

Разгорелся страшный спор, дело дошло чуть ли не до драки. Под конец Руди весь вспыхнул и закричал: «Таков ты и есть, Ларри! Весь тут, без остатка. Я наивно считал, что никогда не получу подобного урока, но теперь расплатился сполна за свою простоту. Пошел ты, Ларри!»

Руди направился к выходу. Ларри выскочил за ним на лестницу дешевого дома с меблированными комнатами, вытаскивая бумажник из заднего кармана. Там, в потайном отделении, за фотографиями лежали три аккуратно сложенные десятки, которые он достал и швырнул вслед Руди. «Давай, ты, жалкий, дешевый, лживый ублюдок! Бери! Бери эти проклятые деньги!»

Руди с шумом распахнул входную дверь и ушел в ночь, навстречу своей счастливой судьбе, на которую он, как и все Руди в этом мире, надеялся. Он ни разу не оглянулся. Тяжело дыша, Ларри стоял на верхней площадке лестницы. Минуту спустя он поискал взглядом свои десятидолларовые купюры, подобрал их и снова спрятал в бумажник.

Время от времени вспоминая этот неприятный случаи, Ларри все больше и больше убеждался, что Руди был прав. Точнее, он был просто в этом уверен. Даже если он и в самом деле вернул Руди долг, они все-таки были друзьями еще со школы, и теперь, оглядываясь назад, Ларри испытывал такое чувство, будто ему вечно не хватало на субботние утренники десяти центов, потому что по дороге к Руди он накупал лакричных пастилок и леденцов, или он стрелял пять центов, чтобы округлить сумму, выданную на школьный завтрак, или ему нужно было добавить семь центов, чтобы оплатить проезд. За долгие годы он получил от Руди мелочью, наверное, долларов пятьдесят, а то и сто. Когда Руди пришел за деньгами, у Ларри все внутри сжалось. Он до сих пор помнил об этом. Его мозг вычел из тридцати долларов двадцать пять и сообщил: «Останется всего пять баксов. Так что скорее всего ты уже заплатил ему. Не помню точно, когда это было, но ты вернул долг. И больше не в чем тут сомневаться». Ну он и не стал.

Но после разрыва с Руди он остался в городе совершенно один. У него не было друзей, и он даже не попытался завести их в том кафе, где работал. Дело в том, что он считал ничтожествами всех, кто там служил, начиная с шеф-повара, у которого был несносный характер, и кончая официантками, вихляющими задницами и жующими жвачку. Да, он был абсолютно убежден, что все — ничтожества, кроме него, Ларри Андервуда, избранника, которого вскоре ждет небывалый успех (и вам лучше бы поверить в это). Оказавшись один в мире ничтожеств, он чувствовал себя как побитый пес и тосковал по родным местам, словно человек, высаженный на необитаемом острове. Он начал все чаще подумывать о том, чтобы купить билет на автобус дальнего следования и притащиться назад, в Нью-Йорк.

Через месяц, а может, и через пару недель он, пожалуй, так бы и сделал… если бы не Ивонн.

Он познакомился с Ивонн Веттерлен в кинотеатре за два квартала от клуба, где она работала танцовщицей, обнажаясь до пояса. После киносеанса она в слезах искала под креслами и в проходе свою сумочку. В ней были ее водительское удостоверение, чековая книжка, профсоюзный билет, кредитная карточка, копия свидетельства о рождении и страховой полис. Хотя Ларри был уверен, что сумочку стащили, он, не говоря ни слова, помогал ей искать пропажу. Иногда человеку случается поверить, что он и правда живет в мире чудес: тремя рядами ниже он нашел ее сумочку, и именно тогда, когда они уже почти потеряли всякую надежду. Он подумал, что, вероятно, какой-нибудь ерзающий зритель, которому этот фильм совершенно справедливо показался скучным, непроизвольным пинком отбросил сумочку в сторону. Ивонн обняла его и благодарила сквозь слезы. Чувствуя себя Капитаном Америкой, Ларри сказал, что с радостью пригласил бы ее в кафе отпраздновать это событие, только у него в кармане одна мелочь. Ивонн сказала, что за все заплатит сама. Ларри, этот великолепный принц, не стал возражать.

Они начали встречаться, и меньше чем через две недели их свидания стали постоянными. Ларри нашел себе работу получше — клерком в книжном магазине, а вечерами от случая к случаю пел с группой под названием «Заводные ритмы бродяг и буги-бенд на все времена». Лучшее, что было у группы, — так это название, а еще там на ритм-гитаре играл Джонни Макколл, позже организовавший «Пережитки в лохмотьях», которые были уже по-настоящему замечательной группой.

Ларри и Ивонн поселились вместе, и для него все изменилось. Частично от того, что теперь у него был дом, собственный дом, за который он вносил половину арендной платы. Ивонн повесила шторы, им удалось дешево купить мебель. К ним начали заглядывать приятели Ларри по группе и знакомые Ивонн. Днем дом был наполнен светом, а вечерами в окна задувал ароматный калифорнийский бриз, который, казалось, приносил благоухание цветущих апельсиновых деревьев даже тогда, когда на самом деле пах одной лишь гарью. Когда гостей не было, они с Ивонн просто смотрели телевизор; она приносила Ларри банку пива и, сев на подлокотник кресла, ласкала ему шею. Это было его собственное жилище, его домашний очаг, черт возьми, и порой, проснувшись ночью и лежа рядом со спящей Ивонн, он удивлялся, до чего же ему хорошо. Затем он снова соскальзывал в сон. Сон его был спокойным и безмятежным, и о Руди Шварце он больше не вспоминал. По крайней мере не так часто.

Они прожили вместе четырнадцать месяцев, и все было прекрасно, за исключением последних недель шести, когда Ивонн повела себя как отъявленная стерва. А завершающим эпизодом этого отрезка его жизни стал чемпионат Америки по бейсболу.

В течение всего этого времени днем он работал в книжном магазине, потом шел домой к Джонни Макколлу, и вдвоем — в полном составе группа собиралась лишь по выходным, поскольку у двух других ребят была ночная работа, — они работали над какой-нибудь новой песней или переделывали знаменитые старые, которые Джонни называл «истинными сокрушителями преград», типа «Никто, кроме меня» или «Двойной выстрел от любви моей малышки».

После этого он шел домой, к себе домой. У Ивонн был уже готов обед. И не из того дерьма, что рекламируют по телевизору, а настоящая домашняя еда. У девочки это здорово получалось. Потом они шли в гостиную, включали телевизор и смотрели чемпионат по бейсболу. А позже занимались любовью. Все это казалось прекрасным, и все это казалось его миром. Не было ничего, что бередило бы ему душу. С той поры ему больше никогда не было так хорошо. Никогда.

Он обнаружил, что плачет, и сразу почувствовал отвращение к себе от того, что сидит на скамейке в Центральном парке и заливается на солнышке слезами, как какой-нибудь несчастный пенсионеришка. А потом он вдруг понял, что имеет право оплакивать то, что потерял, имеет право находиться в шоке от всего случившегося.

Его мать умерла три дня назад. Она умерла на койке в коридоре благотворительной больницы, набитой тысячами других умирающих. Когда она отходила, он стоял перед ней на коленях и думал, что сойдет с ума от того, что присутствует при кончине своей матери среди зловония мочи и испражнений, кошмарного бормотания бредящих, криков и причитаний тех, кто потерял близких, среди задыхающихся безумных людей. Перед смертью мать не узнала его, никакой последней вспышки просветления не случилось. Просто ее грудь замерла на полувздохе, а потом медленно опустилась, словно автомобиль, тяжело осевший на проколотой шине. Он пробыл возле матери еще минут десять, не зная, что делать дальше, смутно подозревая, что надо бы дождаться, пока выпишут свидетельство о смерти или кто-нибудь не подойдет узнать, что произошло. Но и так все было ясно, что произошло, на каждом шагу происходило одно и то же. Это было так же ясно, как и то, что больница превратилась в настоящий сумасшедший дом. Никакой сдержанный молодой доктор и не думал подходить, чтобы выразить сочувствие и запустить механизм смерти. Рано или поздно его мать вытащат отсюда как мешок овса, а он не хотел видеть этого. Он открыл ее сумочку. Там лежали ручка, заколка и чековая книжка. Он вырвал чистый бланк в конце книжки и написал на нем ее имя, адрес и после быстрых подсчетов возраст. Заколкой Ларри прикрепил листок к нагрудному карману ее блузки и заплакал. Он поцеловал ее в щеку и ушел, продолжая плакать. Он чувствовал себя дезертиром. На свежем воздухе ему стало немного лучше, хотя в тот день на улицах было полно сумасшедших и больных, а также военных патрулей. Теперь он сидел на скамейке и горевал по поводу более абстрактных вещей: о неосуществившемся уходе матери на пенсию, о крушении собственной карьеры, о том времени в Лос-Анджелесе, когда они вместе с Ивонн смотрели по телевизору чемпионат по бейсболу, зная, что позже лягут в кровать и будут заниматься любовью, и о Руди. Больше всего он тосковал о Руди и жалел, что не вернул тогда ему, улыбнувшись и пожав плечами, двадцать пять долларов, сохранив тем самым шесть лет их дружбы, которая по его вине распалась.

Обезьянка умерла в четверть двенадцатого.

Совершенно безучастная, она сидела на подставке, подперев мордочку лапками, вдруг веки ее затрепетали, она наклонилась вперед и с жутким, громким стуком рухнула на бетонный пол.

Ларри больше не хотелось оставаться там. Он встал и бесцельно побрел в сторону тенистого сквера, где находилась огромная раковина эстрадной площадки. Минут пятнадцать назад откуда-то издалека до него долетел голос провозвестника монстров, но сейчас единственными звуками, раздававшимися в парке, были клацанье его каблуков по асфальту да щебет птиц. Видимо, птицы не подвержены гриппу. Им повезло.

Подойдя к эстраде, он увидел женщину, сидевшую на одной из скамеек для зрителей. Ей, вероятно, было около пятидесяти, но она приложила немало усилий, чтобы выглядеть моложе. На ней были дорогие серо-зеленые слаксы и шелковая блузка в крестьянском стиле с открытыми плечами… хотя, насколько ему было известно, крестьянам шелк был не по карману. Она оглянулась на звук его шагов. В одной руке женщина держала таблетку и небрежно закинула ее в рот, как орешек арахиса.

— Привет, — сказал Ларри. У нее было спокойное лицо и голубые глаза, в которых светился острый ум. Она носила очки в золотой оправе. Ее сумочка была отделана мехом, очень похожим на настоящую норку, а на пальцах Ларри заметил четыре кольца: обручальное, два с бриллиантами и одно с изумрудом.

— Я не опасен, — проговорил он и почувствовал, как глупо прозвучала эта фраза, но ее украшения выглядели тысяч на двадцать долларов. Конечно, они могли быть и фальшивыми, но она не производила впечатления женщины, увлекающейся стразами и цирконами.

— Да, — сказала она. — У вас не опасный вид. И не больной. — На последнем слове ее голос стал чуть выше, превратив утверждение в вежливый полувопрос. Она была далеко не так спокойна, как могло показаться на первый взгляд: с одного боку мышцы ее шеи подергивались в легком тике, а сквозь живость умных голубых глаз проглядывал тот же тупой шок, который сегодня утром во время бритья Ларри увидел в собственных глазах.

— Мне кажется, я не болен. А вы?

— Ничуть. Вы знаете, что у вас к ботинку прилипла обертка от мороженого?

Он поглядел вниз и удостоверился, что так оно и было. Это заставило его покраснеть, потому что, как он подозревал, тем же топом она могла бы сообщить ему, что у него расстегнута ширинка. Стоя на одной ноге, он пытался отлепить обертку.

— Вы похожи на аиста, — сказала она. — Сядьте, так будет удобнее. Меня зовут Рита Блейкмур.

— Приятно познакомиться. Я Ларри Андервуд.

Он сел и легонько пожал протянутую ему руку, чувствуя под своими пальцами ее кольца. Потом он осторожно снял обертку с ботинка и бросил ее в стоявшую рядом урну с надписью ПАРК ВАШ, СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ! Вся проделанная операция показалась ему забавной. И, запрокинув голову, он расхохотался. Впервые с того дня, как он пришел домой и нашел свою мать лежащей на полу, Ларри смеялся от души. Он искренне обрадовался тому, что еще не разучился так смеяться, когда смех поднимается прямо из живота и буквально сотрясает тебя.

Рита Блейкмур тоже смеялась с ним и одновременно над ним. И его вновь поразила ее небрежная, но элегантная красота. Она была похожа на героиню романа Ирвина Шоу то ли «Ночной портье», то ли какого-то другого, киноверсию которого он видел по телевизору в детстве.

— Услышав ваши шаги, я захотела спрятаться, — призналась она. — Я подумала, что это человек в разбитых очках, у которого такая странная философия.

— Вы имеете в виду провозвестника пришествия монстров?

— Это вы его так называете или он сам себя?

— Так я его зову.

— Вы попали в самую точку, — сказала она, открывая свою отделанную норкой (возможно) сумочку и вынимая пачку ментоловых сигарет. — Мне он напоминает безумного Диогена.

— Да, ищущего настоящее чудовище, — согласился Ларри и снова рассмеялся.

Она затянулась и выдохнула дым.

— Но он тоже не болен, — сказал Ларри, — в отличие от подавляющего большинства других.

— Швейцар в моем доме производит впечатление вполне здорового человека, — проговорила Рита. — По-прежнему дежурит. Сегодня, выходя из дома, я дала ему пять долларов чаевых. Не знаю, то ли потому, что он не болен, то ли потому, что он продолжает работать. А вы как думаете?

— Я вас совсем не знаю, чтобы ответить.

— В самом деле. — Она убрала сигареты в сумочку, и он заметил внутри револьвер. Она поймала его взгляд. — Он принадлежал моему мужу, который был ответственным работником одного из крупных банков Нью-Йорка, как он представлялся, когда его спрашивали, чем он занимается. Я-ответственный-работник-одного-из-крупных-банков-Нью-Йорка. Он умер два года назад от сильнейшего удара во время делового обеда с одним из тех арабов с лоснящейся кожей, словно до блеска натертой каким-нибудь кремом. Он умер с галстуком на шее. Как вы считаете, не может ли эта фраза быть современным эквивалентом старого выражения «умер в ботинках», то есть на посту? Гарри Блейкмур умер с галстуком на шее. По-моему, здорово, Ларри.

Перед ними на дорожку села птичка и стала что-то клевать на земле.

— Он безумно боялся грабителей и потому купил этот револьвер. Ларри, револьверы всегда дергаются и создают ужасный грохот, когда из них стреляют?

Ларри, которому никогда в жизни не приходилось стрелять, ответил:

— Не думаю, что у такого револьвера сильная отдача. Он тридцать восьмого калибра?

— По-моему, тридцать второго. — Она вынула револьвер из сумочки, и он увидел, что в ней полным-полно пузырьков с таблетками. На этот раз она не следила за его взглядом. Она смотрела на карликовую китайскую вишню в пятнадцати шагах от них.

— Хочу проверить его. Как вы думаете, смогу я попасть в это дерево?

— Не знаю, сказал он встревоженно. — Не уверен, что…

Она нажала на курок, и раздался оглушительный выстрел. В дереве появилась маленькая дырочка.

— Точное попадание, — констатировала она и выдула дым из ствола, как бывалый стрелок.

— И правда здорово, — сказал Ларри, и, когда она положила револьвер назад в сумочку, его сердце снова забилось ровно.

— Я бы не смогла убить человека. Я в этом совершенно уверена. Да скоро тут и не в кого будет стрелять, ведь так?

— Я не знаю.

— Вы смотрели на мои кольца. Хотите какое-нибудь?

— Что? Нет! — Он снова покраснел.

— Как банкир, мой муж верил в бриллианты. Он верил в них так же, как баптисты верят в конец света. У меня очень много бриллиантов, и все они застрахованы. Иногда у меня возникало такое ощущение, что мы, я и мой Гарри, не просто владеем частью алмазных запасов, а держим под залогом их все. Но если кому-нибудь понадобились бы мои бриллианты, я с легкостью бы их отдала. В конце концов, они ведь, по сути, всего лишь камни, верно?

— Пожалуй, вы правы.

— Конечно, — сказала она, и мышцы ее шеи вновь задергались в тике. — И если бы за ними явился грабитель, я не только отдала бы свои, но также сообщила бы ему адрес Картье, чья коллекция этих камушков намного лучше моей.

— Что вы собираетесь сейчас делать? — спросил ее Ларри.

— А вы бы что предложили?

— Я просто не знаю, — со вздохом ответил он.

— И у меня в точности такой же ответ.

— Знаете что? Я сегодня утром встретил одного парня, который сказал, что собирается пойти на стадион «Янки» и дро… и заняться мастурбацией в центре поля. — Он почувствовал, что опять краснеет.

— Далеко же ему пришлось шагать, — сказала она. — Вы бы не могли подыскать что-нибудь поближе? — Она вздохнула, и вздох сменился дрожью. Она открыла сумочку, достала пузырек с таблетками и бросила в рот желатиновую капсулу.

— Что это? — поинтересовался Ларри.

— Витамин Е, — ответила она с ослепительной, фальшивой улыбкой. Шея еще пару раз дернулась, и тик прекратился. К ней снова вернулось спокойствие.

— В барах сейчас никого нет, — неожиданно сказал Ларри. — Я заглянул к Пэту на Сорок третью, внутри не было ни души. У них там великолепная, огромная стойка из красного дерева. Я зашел за нее и налил себе полный стакан «Джонни Уокера», но потом мне расхотелось оставаться там. Так что я поставил стакан и вышел.

Они одновременно вздохнули.

— С вами очень приятно проводить время, — проговорила она. — Вы мне очень нравитесь. И так чудесно, что вы не сумасшедший.

— Спасибо, миссис Блейкмур. — Он был удивлен и обрадован.

— Рита. Меня зовут Рита.

— Хорошо.

— Вы голодны, Ларри?

— Если честно, да.

— Может быть, вы пригласите леди на ленч?

— С удовольствием.

Она поднялась и протянула ему руку, как-то слегка просительно улыбаясь. Когда он взял ее под локоть, то уловил легкий аромат ее саше, одновременно успокаивающий и тревожащий, напоминающий о чем-то давно минувшем. Такими духами пользовалась его мать, отправляясь с ним в кино.

Но он забыл об этом, когда они вышли из парка и двинулись вверх по Пятой авеню, прочь от мертвой обезьянки, провозвестника монстров, зловещего сладкого лакомства, недвижно восседающего в общественном туалете возле перекрестка № 1. Она непрерывно болтала, и позже он не мог вспомнить ничего из ее щебета (разве что одну вещь: по ее словам, она всегда мечтала пройтись по Пятой авеню под руку с красивым молодым человеком, который по возрасту годился бы ей в сыновья, но сыном бы ей отнюдь не был), но в памяти часто воскресали, особенно после того как Рита стала распадаться как скверно сделанная кукла, ее прекрасная улыбка, легкая, откровенная, беспечная болтовня, шелест одежды.

Они зашли в кафе, и Ларри приготовил еду. И, хотя обед получился не слишком изысканным, Рита была в восторге от каждого блюда: бифштекса, жареного картофеля, растворимого кофе и пирога с клубникой и ревенем.

Глава 28

В холодильнике лежал клубничный пирог в фирменной обертке. Посмотрев на него некоторое время тоскливым, остолбеневшим взглядом, Фрэнни вынула его и, положив на стол, отрезала кусочек. Одна клубничка шлепнулась на стол, когда Фрэнни перекладывала отрезанный ломтик на тарелку. Она подобрала ягодку и съела. Салфеткой она вытерла оставшееся на столе маленькое пятнышко сока, затем накрыла оберткой пирог и снова положила его в холодильник.

Когда она поворачивалась, чтобы взять свой кусок пирога, ее внимание случайно привлек держатель для ножей рядом с буфетом. Его сделал отец из двух намагниченных пластинок. Ножи висели на них лезвиями вниз, сверкая на утреннем солнце. Она долго смотрела на ножи унылым, почти безучастным взглядом, беспрестанно разглаживая руками складки повязанного вокруг талии передника.

Наконец, минут пятнадцать спустя, она вспомнила, что собиралась что-то сделать. Но что? В памяти без всякой видимой причины всплыла парафраза библейского изречения: «Прежде чем вынуть сучок из глаза брата твоего, извлеки бревно из собственного». Она задумалась. Сучок? Бревно? Ее всегда особенно волновало последнее. Что за бревно? Столп лунного света? Деревянный столб? А еще есть огненный столп и остолбеневший взгляд, не говоря уже о песне, которую она когда-то выучила в церковной воскресной школе: «Я стану веры столпом».

«Прежде чем вынуть сучок из глаза брата твоего…»

Но это не сучок, а пирог. Она обернулась и увидела ползающую по нему муху. Фрэнни взмахнула рукой. До свидания, леди Муха, а не то схвачу за брюхо.

И она снова замерла, глядя на пирог. Ее мать и отец умерли. Мать — в санфордской больнице, а отец, чья мастерская всегда была гостеприимно открыта для одной маленькой девочки, лежал мертвый в кровати своей прямо над ней. Почему ее мысли складываются в рифму? Формулируются в виде каких-то безвкусных, дешевых рифмованных фраз вроде тех дурацких упражнений на тренировку памяти, напоминающих бред: у моего пса вошки, они кусают его за ножки…

Неожиданно она вышла из оцепенения, и ее охватил страх. Она почувствовала запах чада. Что-то горело.

Фрэнни судорожно огляделась и на включенной плите увидела сковородку, на которой жарила себе картофель в масле. Она совсем про него забыла. Над сковородкой вонючим облаком клубился дым. Масло с сердитым шипением выплескивалось на конфорку и разлеталось вокруг яркими, сверкающими брызгами, словно невидимая рука размахивала невидимой бутановой зажигалкой. Сковорода была вся черная.

Фрэнни дотронулась до ее ручки и, вскрикнув, отдернула пальцы. Слишком горячо. Она схватила кухонное полотенце, обернула им ручку, быстро вынесла шипевшую, как дракон, сковородку через заднюю дверь и поставила ее на верхнюю ступеньку крыльца. Со двора долетал запах жимолости и гудение слетевшихся на нее пчел, но Фрэнни этого почти не замечала. На мгновение в плотной, глухой пелене, окутывавшей последние четыре дня ее эмоциональное восприятие мира, образовалась брешь, и Фрэнни почувствовала острый страх. Страх? Нет — невероятный ужас, почти панику.

Она вспомнила, как нарезала картошку и положила ее в масло. Теперь вспомнила. Но на какое-то время она просто… Бывает же такое! Она просто об этом забыла.

Стоя на крыльце с полотенцем в руках, Фрэнни пыталась точно восстановить ход своих мыслей с того момента, как поставила картофель на огонь. Это казалось очень важным.

Ну сначала она подумала, что еда, состоящая из одной жареной картошки, не слишком питательна. Потом она стала фантазировать, что, если бы «Макдоналдс» на шоссе 1 был еще открыт, она не жарила бы картошку сама, а купила бы ее там и еще взяла бы гамбургер. Это же просто — сесть в машину и доехать до лотка у ресторана, где продают навынос уже готовую еду. Она взяла бы самый большой гамбургер и картофель крупной нарезки, тот, что продается в ярко-красных картонных упаковках, заляпанных изнутри мелкими жирными пятнышками. Безусловно, вредная для здоровья, но такая вкусная еда. А кроме того, у беременных женщин бывают свои причуды.

Так она добралась до следующего звена цепочки. Мысли о странных желаниях подвели ее к мыслям о клубничном пироге в холодильнике. Ей вдруг больше всего на свете захотелось этого пирога. Она отрезала себе кусочек, а потом в поле ее зрения попал держатель для ножей, который отец смастерил для матери (миссис Эдмонтон, жена доктора, так завистливо относилась к этому предмету, что Питер два года назад на Рождество подарил ей такой же), а потом в ее голове произошло… короткое замыкание. Сучки… бревна… мухи…

— Боже мой, — сказала Фрэнни пустынному двору и заросшему сорняками отцовскому саду. Потом она села и, закрыв лицо передником, заплакала.

Когда слезы высохли, ей стало немного легче… но страх не прошел. «Уж не выживаю ли я из ума? — спрашивала она себя. — Неужели это таким образом и происходит, когда ты страдаешь нервным расстройством или назовите это как угодно?»

Ее отец умер прошлым вечером в половине девятого, и с тех пор она утратила способность связно мыслить, а стала думать как-то обрывочно. Она забывала о том, что сделала раньше, ее мысли сбивались и путались. Она могла просто сидеть, вообще ни о чем не думая, осознавая окружающий мир не больше, чем безмозглый кочан капусты.

После смерти отца она долго просидела у его постели. Наконец она спустилась вниз и включила телевизор. Просто так, чтобы, как говорится, чем-нибудь себя занять. Работала только одна станция — Дабл-ю-си-эс-эйч, портлендское отделение Эн-би-си. Показывали какое-то безумное шоу, имитирующее публичную казнь. Негр, словно вырвавшийся из ночного кошмара куклуксклановца, которому снились африканские охотники за человеческими головами, делал вид, что убивает из пистолета белых людей под аплодисменты зрителей. Конечно, это инсценировка — по телевизору никогда не показали бы ничего подобного, если бы это происходило на самом деле, но выглядело это слишком уж реалистично. Она почему-то вспомнила «Алису в Стране чудес», только здесь «Головы долой!» кричала не Червонная Королева, а… что? кто? Черный Принц, подумала она. Хотя эта туша в набедренной повязке мало походила на Принца.

Позже (но через какое время, она не могла бы сказать) в студию ворвались другие люди. Завязалась перестрелка, которая была поставлена еще более реалистично, чем публичная казнь. Она видела людей, которым пули крупного калибра чуть напрочь не снесли головы и которые валялись на полу, истекая кровью, яркими фонтанами хлеставшей из их распоротых шей. Она рассеянно подумала, что время от времени телевизионщикам следовало бы давать заставку, предупреждающую родителей, что нужно вывести детей из комнаты или переключиться на другой канал. Студия может вообще лишиться лицензии на трансляцию за показ этой невероятно кровавой программы.

Когда камера стала показывать лишь прожекторы студийного потолка, Фрэнни выключила телевизор, легла на кушетку и уставилась в свой собственный потолок. Там она и уснула, а утром была почти уверена, что этот ужас ей лишь приснился. В том-то и было дело: начиная со смерти матери, все происходящее стало казаться ей одним сплошным ночным кошмаром, наполненным тревогой и страхами. Смерть отца лишь усугубила то смятение, в котором она уже пребывала. Как и в «Алисе», вещи становились все более и более странными.

В городе устроили специальное собрание. И отец, несмотря на плохое самочувствие, пошел на него. Фрэнни, находившаяся в сомнамбулическом состоянии, утратившая ощущение реальности, но физически по-прежнему здоровая, отправилась вместе с ним.

Городской зал был переполнен. В нем собралось гораздо больше людей, чем на традиционных городских собраниях в конце февраля — начале марта. Многие кашляли, чихали и утирались носовыми платками. Жители были напуганы и готовы взорваться по малейшему поводу. Они говорили громкими хриплыми голосами, вскакивали с мест, потрясали кулаками, некоторые пускались в демагогию. Многие — и не только женщины — плакали.

В результате было принято решение о закрытии города. Въезд будет запрещен. Если кто-нибудь захочет покинуть город — ради Бога, но только назад он вернуться уже не сможет. Дороги, ведущие в город и из города, в первую очередь шоссе 1, предполагалось перекрыть машинами (после получасовых препирательств постановили использовать для этих целей общегородской грузовой транспорт). Вооруженные добровольцы будут следить за порядком на этих блокпостах. Желающим ехать по шоссе 1 на север, дадут указания двигаться к Уэлсу, а тем, кто захочет попасть по шоссе 1 на юг, — к Йорку, откуда они доберутся до сквозной межштатовской магистрали 95 и, таким образом, объедут Оганкуит стороной. Любой, кто все-таки попытается проникнуть в город, будет застрелен на месте. «Насмерть?» — спросил кто-то. «А как же», — хором ответили несколько других.

Маленькая группа, примерно из двадцати человек, заявила, что больных нужно немедленно выдворить из города. Их предложение было отвергнуто подавляющим большинством голосов, поскольку к вечеру 24 июня, когда проходило собрание, почти каждый горожанин, если не был болен сам, имел заболевших друзей или родственников. Многие верили сообщениям о скором появлении вакцины. «Как потом мы сможем смотреть друг другу в глаза, — горячились они, — если со временем окажется, что, преувеличив от страха опасность, мы проявили малодушие и прогнали своих же как бродячих собак?»

Тогда предложили выслать из города лишь больных отдыхающих.

Приезжие, которых было довольно много, угрюмо напомнили, что уже долгие годы городские школы, дороги, благотворительные учреждения и общественные пляжи существуют за счет тех налогов, которые они платят за свои коттеджи. Даже те заведения, которые продолжают работать в период с середины сентября до середины июня, держатся благодаря их летним денежкам. И, если с ними обойдутся так бесцеремонно, жители Оганкуита могут быть уверены, что они никогда больше сюда не вернутся. Так что горожанам придется снова заняться ловлей омаров и моллюсков, чтобы прокормиться. Предложение об изгнании из города летних отдыхающих отклонили подавляющим большинством голосов.

К полуночи установили заграждения, а к раннему утру 25-го возле них лежали трое — четверо убитых и несколько раненых. Большинство прибывших двигались из Бостона на север. Они совершенно обезумели от панического страха. Некоторые безропотно поворачивали назад, к Йорку, чтобы там выехать на главную магистраль, другие были настолько невменяемыми, что ничего не соображали и пытались либо протаранить заграждения, либо объехать их по обочине. С ними разделались.

К вечеру большинство добровольных охранников и сами заболели. Они горели от жара и постоянно опускали ружья на землю, чтобы высморкаться. Некоторые, как Фредди Деланси и Кертис Бичамп, просто падали без сознания. Потом их отвозили в передвижной лазарет, сооруженный возле городского зала собраний, где они и умирали.

А вчера утром отец Фрэнни, который выступал против этой затея с заграждениями, слег, и Фрэнни стала ухаживать за ним. Он не разрешил ей отвезти его в больницу и сказал, что, коли ему суждено умереть, он хочет, чтобы это произошло в достойной обстановке, в его собственном доме.

К полудню 25 июня движение на дорогах прекратилось. Гас Динзмор, смотритель автостоянки у общественного пляжа, сказал, что, судя по всему, на трассе скопилось столько автомобилей, что даже те мужчины (или женщины), которые еще были в состоянии вести машину, не смогли бы выбраться из этой «мертвой» пробки. Вообще-то это и к лучшему, потому что к тому времени следить за порядком на блокпостах способны были от силы человек тридцать. У Гаса, который до вчерашнего дня чувствовал себя хорошо, начался насморк. Фактически единственным здоровым жителем города, кроме самой Фрэнни, был Гарольд, шестнадцатилетнии брат Эми Лодер. Эми же умерла как раз накануне первого городского собрания. Ее свадебное платье так и осталось висеть в шкафу, ни разу не надетое.

Сегодня Фрэн из дому не выходила. Она никого не видела с середины вчерашнего дня, когда ее приходил проведать Гас. Утром она несколько раз слышала шум моторов, один раз двойной выстрел из ружья и больше ни звука. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина усиливала возникшее у нее чувство нереальности происходящего.

А теперь нужно было разобраться с этими вопросами. Мухи… бревна… пироги. Фрэнни вдруг поймала себя на том, что прислушивается к холодильнику. Он был снабжен автоматическим устройством для изготовления льда, и примерно каждые двадцать секунд откуда-то изнутри раздавался глухой стук, когда получался очередной кубик.

Фрэнни сидела перед тарелкой с пирогом вот уже почти час. На ее лице застыло тупое полувопросительное выражение. Мало-помалу в ее сознании стала вырисовываться еще одна мысль, вернее, две мысли, которые одновременно были и связаны между собой, и абсолютно самостоятельны. Может быть, они были обрывками одной большой мысли? Продолжая прислушиваться к стуку кубиков льда в холодильнике, она стала анализировать свои мысли.

Первая состояла в том, что ее отец умер. Он умер дома, как и хотел.

Вторая мысль касалась нынешнего дня. Стоял чудесный безветренный летний день, один из тех дней, ради которых туристы приезжали на побережье штата Мэн. Конечно, до, купания дело не доходило — вода здесь никогда достаточно не прогревалась, но люди просто наслаждались дурманящей красотой самого дня.

Ярко светило солнце. Фрэнни посмотрела на термометр — за окном кухни. Он показывал двадцать семь градусов. Стоял чудесный день, а отец был мертв. Есть ли между этими двумя мыслями какая-то связь, кроме той, что от них хочется плакать?

Фрэнни сосредоточилась. Взгляд ее оставался отсутствующим и безучастным. Ее сознание пыталось разрешить эту проблему, потом вдруг переключалось на другие предметы, но все-таки неизменно возвращалось к исходной точке.

Стоял чудесный теплый день, а ее отец был мертв.

Это сразу привело ее в чувство, и она зажмурила глаза как от удара.

В тот же момент она непроизвольно ухватилась за скатерть и потянула ее на себя. Тарелка полетела вниз и разбилась со звуком разорвавшейся бомбы. Фрэнни закричала, прижав руки к лицу с такой силой, что на щеках остались следы от пальцев. Ее взгляд, до этого блуждающий и рассеянный, неожиданно стал острым и ясным. Словно ей дали сильную пощечину или поднесли к носу пузырек с нашатырем.

Нельзя держать в доме труп. Особенно в разгар лета.

К Фрэнни снова начала возвращаться апатия, размывая четкие очертания мысли. Ее жуткий смысл стал затуманиваться, приглушаться. Фрэнни опять прислушивалась к падению кубиков льда…

Но ей удалось собраться. Она встала, подошла к раковине, открыла на всю мощь кран с холодной водой и стала брызгать ею себе в лицо, освежая слегка вспотевшую кожу.

Она может махнуть рукой на все, но прежде обязательно нужно решить одну проблему. Обязательно. Она не может оставить его лежать в постели на исходе июня. Это будет слишком похоже на известный рассказ Фолкнера «Роза для Эмили», который включен во все антологии для студентов колледжей. Отцы города не знали, откуда взялся этот ужасный запах, но через какое-то время он исчез. Он… Он…

— Нет! — громко крикнула Фрэнни в залитой солнцем кухне. Она начала ходить из угла в угол, размышляя, что делать. Первым делом она подумала о местном похоронном бюро. Но кто будет… кто будет…

— Прекрати увиливать! — яростно крикнула она в пустой кухне. — Кто же будет его хоронить?

И при звуке собственною голоса сразу пришел ответ.

Это же совершенно ясно. Она и будет. Конечно. Кто же еще? Только она.

В половине третьего дня Фрэнни услышала, что к их дому свернула машина. Ее мощный мотор, работавший в данный момент далеко не во всю свою силу, благодушно тарахтел. Фрэнни, слегка напуганная, положила лопату на край ямы, которую копала в саду между грядками помидоров и салата, и обернулась.

Машина была новой моделью «кадиллака» — «куп де вилль» — бутылочного, темно-зеленого цвета. Из нее вышел толстый шестнадцатилетний Гарольд Лодер. Фрэнни вдруг почувствовала приступ отвращения. Гарольд не нравился ей, как, насколько ей было известно, и всем другим, в том числе и его покойной родной сестре. Может, только его мать была единственным исключением. Надо же было такому случиться, что по какой-то невероятной иронии судьбы единственным устоявшим перед болезнью человеком в Оганкуите, кроме нее, оказался один из тех немногих местных жителей, к которым Фрэнни испытывала искреннюю неприязнь.

Гарольд издавал литературный журнал оганкуитской средней школы и писал странные рассказы, в которых повествование велось в настоящем времени или от второго лица, а порой оба этих приема использовались одновременно. «Ты проходишь по коридору бреда, проталкиваешься сквозь разбитую дверь и смотришь на гонки звезд…» — таков был стиль Гарольда.

— Он занимается мастурбацией, не снимая штанов, — однажды сообщила Эмми по секрету Фрэнни. — Разве это не мерзко? Мастурбирует в штанах и не меняет трусы до тех пор, пока они не начинают стоять колом.

У Гарольда были черные жирные волосы. При довольно высоком росте — около шести футов, он весил почти двести сорок фунтов. Он обожал остроносые ковбойские сапоги, широкие кожаные ремни, которые ему приходилось постоянно подтягивать, потому что талия у него была шире задницы, а еще он любил просторные цветастые рубашки, развевающиеся на нем как паруса. Фрэнни было все равно, часто ли он занимается мастурбацией, сколько он весит и кому на этой неделе он подражает — Райту Моррису или Хьюберту Селби-младшему. Но, глядя на него, она всегда испытывала неловкость и легкое отвращение, словно на уровне примитивной телепатии ощущала, как каждую мысль Гарольда обволакивает сперма. Она не думала, даже в нынешней ситуации, что он станет опасным, но он может быть таким же неприятным, как всегда, а то и больше.

Он не заметил ее, потому что смотрел на дом.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул он, потом просунул руку в окно «кадиллака» и посигналил. Звук полоснул Фрэнни по нервам. Она не откликнулась бы, но только, когда Гарольд будет садиться в машину, он ведь увидит яму и ее саму, сидящую на краю ямы. Она чуть было не поддалась минутному искушению уползти поглубже в сад, лечь среди гороха и бобов и затаиться, пока, устав ждать, он наконец не уедет.

«Прекрати, — сказала она самой себе. — Прекрати немедленно. Как бы то ни было, это еще один живой человек».

— Я здесь, Гарольд, — отозвалась Фрэнни.

Гарольд подпрыгнул; его жирные ягодицы, обтянутые тугими штанами, заколыхались. Очевидно, он просто совершал объезд, вовсе не надеясь кого-нибудь встретить. Он оглянулся. Фрэнни вышла из сада, стряхивая землю с ног, смирившись с тем, что придется предстать перед ним и спортивных шортах и открытой майке. Глаза направлявшегося к ней Гарольда жадно скользнули по ее телу.

— Привет, Фрэн, — сказал он счастливым голосом.

— Привет, Гарольд.

— Я слышал, что ты с успехом сопротивляешься смертельной болезни. Поэтому первым делом решил заехать к тебе. Я обследую город, — он улыбнулся ей, обнажая зубы, к которым зубная щетка за всю его жизнь прикасалась в лучшем случае пару раз.

— Меня ужасно расстроило известие о смерти Эми, Гарольд. А твои родители?..

— Увы, да, — ответил Гарольд. Он на мгновение опустил голову, а потом так резко поднял ее, что его слипшиеся волосы разлетелись в разные стороны. — Но жизнь, несмотря ни на что, продолжается, верно?

— Наверное, да, — подавленно произнесла Фрэнни. Он снова взглядом обшарил ее грудь, и она пожалела, что не надела свитер.

— Как тебе моя машина?

— Она, кажется, принадлежала мистеру Браннигану? — Рой Бранниган был местным агентом по продаже недвижимости.

— В прошлом, — безразличным тоном проговорил Гарольд. — Раньше я считал, что в наши трудные времена всякого, кто разъезжает на таком гигантском чудовище, следует повесить на первом же столбе, но теперь все изменилось. Меньше людей — больше бензина. И всего остального тоже. — В его глазах блеснули огоньки, когда он бросил взгляд на ее пупок, потом резко перевел его на лицо, затем на шорты и снова на лицо. Он улыбался одновременно и весело, и смущенно.

— Гарольд, прости, но я…

— Но какие у тебя могут быть дела, дитя мое?

Ощущение нереальности происходящего вновь начало охватывать ее, и она подумала, сколько может вынести человеческий мозг, прежде чем лопнуть, как непомерно раздутый резиновый круг. «Мои родители умерли, но я пережила это. Какая-то невероятная, непостижимая болезнь завладела всей страной, а может, и миром, выкашивая подряд и праведных, и неправедных. Я и это вынесла. Я копаю яму в том саду, который мой отец пропалывал еще только неделю назад, и когда яма станет достаточно глубокой, я собираюсь положить его туда и, думаю, смогу справиться и с этим. Но Гарольд Лодер, восседающий в „кадиллаке“ Роя Браннигана, ощупывающий меня глазами с головы до ног и называющий „дитя мое“? Я не знаю, Господи. Я просто не знаю».

— Гарольд, — сказала она сдержанно. — Я не твое дитя. Я старше тебя на пять лет. Я по законам физиологии не могла бы быть твоим ребенком.

— Это же такое выражение, — попытался оправдаться Гарольд и заморгал, угадывая в ее словах скрытый гнев. — Но все же, что это за яма? Вон там?

— Это могила. Для моего отца.

— А-а, — протянул Гарольд тихо и смущенно.

— Я иду в дом, чтобы выпить воды, прежде чем закончить работу. Если говорить напрямик, я хочу, чтобы ты поскорее уехал. Мне сейчас не до разговоров.

— Понимаю, — сказал он натянуто. — Но, Фрэн… в саду?

Она уже направлялась к дому, но после его слов обернулась в ярости.

— А что ты, собственно, предлагаешь? Чтобы я положила его в гроб и дотащила до кладбища? Господи, ради чего? Он любил свой сад! И вообще тебе-то какое до всего этого дело? Тебе какая разница?

Она заплакала, потом повернулась и побежала на кухню, чуть не ударившись о передний бампер «кадиллака». Она была уверена, что Гарольд смотрит на ее подрагивающие ягодицы, включая это зрелище в бесконечно прокручивающийся у него в голове порнофильм. От этого она еще больше разозлилась, расстроилась и заплакала горше, чем когда-либо в жизни.

Входная дверь с шумом захлопнулась за ней. Она подошла к раковине и залпом выпила подряд три стакана воды. Тут же ее пронзила до самой макушки серебряная игла острой боли. Потрясенный желудок Фрэнни свело судорогой, и на мгновение она склонилась над раковиной, полуприкрыв глаза, ожидая, что сейчас ее начнет выворачивать наизнанку. Но желудок дал понять, что принимает холодную воду по крайней мере в качестве эксперимента.

— Фрэн? — Голос Гарольда звучал тихо и неуверенно.

Она обернулась и увидела его за прозрачной входной дверью, с бессильно опущенными руками. Он выглядел обеспокоенным и несчастным, и Фрэнни неожиданно стало его жалко. Гарольда Лодера, который объезжал печальный, вымерший город на «кадиллаке» Роя Браннигана, Гарольда Лодера, у которого, вероятно, никогда в жизни не было ни одного любовного свидания и которого разъедало чувство, возможно, определяемое им самим как «мировое презрение». К свиданиям, девушкам, друзьям, абсолютно ко всему. И очень может быть, к самому себе в том числе.

— Прости, Гарольд.

— Нет, я не имел права ничего говорить. Послушай, если ты не против, я бы помог тебе.

— Спасибо, но лучше я сделаю это сама. Потому что это…

— Очень личное. Конечно, я понимаю.

Она могла бы достать свитер из шкафа на кухне, но он, конечно, сразу догадался бы о причине, а ей не хотелось снова смущать его. Гарольд очень старался быть хорошим парнем, что отчасти напоминало ситуацию, когда ты говоришь на иностранном языке. Она вышла на крыльцо, и с минуту они оба смотрели оттуда на сад, на яму с раскиданной вокруг землей. А полдень успокаивающе, дремотно гудел вокруг, словно ничего в жизни не изменилось.

— А что ты собираешься делать? — спросила она Гарольда.

— Не знаю, — ответил он. — Понимаешь… — Он замолчал.

— Что?

— Ну, мне трудно об этом говорить. Меня не слишком-то любили на этом пятачке Новой Англии. И я сомневаюсь, что мне поставили бы здесь памятник, даже если бы я стал, как когда-то надеялся, знаменитым писателем. Между прочим, я думаю, что, может быть, стану уже глубоким стариком с бородой до пояса, пока дождусь появления какого-нибудь нового выдающегося писателя.

Она молча продолжала смотреть на него.

— Вот! — воскликнул Гарольд, и его тело дернулось, как будто слово пулей прошло через него навылет. — Вот я и вынужден был задуматься над этой несправедливостью. Она кажется, по крайней мере мне, такой чудовищной, что легче поверить, будто хамам, посещающим нашу местную цитадель знаний, наконец удалось свести меня с ума.

Он поправил на носу очки, и она с сочувствием отметила, какая у него серьезная проблема с прыщами. Неужели, удивилась она, ему никогда не говорили, что мыло и вода в какой-то степени помогли бы бороться с ними? Или его родители были слишком заняты тем, что следили за невероятным взлетом хорошенькой маленькой Эми, которая, имея средний балл 3,8, окончила Мэнский университет двадцать третьей на курсе, где обучалось больше тысячи студентов? Хорошенькая Эми, такая ослепительная и живая там, где Гарольд был просто жалким.

— Свести с ума, — мягко повторил он. — Я разъезжаю с ученическими правами по городу на «кадиллаке». А теперь взгляни на эти сапоги. — Он слегка приподнял штанины джинсов, открывая сверкающие, затейливо простроченные ковбойские сапоги. — Восемьдесят шесть долларов. Я просто зашел в обувной магазин и подобрал свой размер. Я чувство вал себя жуликом. Актером в пьесе. Сегодня были такие моменты, когда мне казалось, что я в самом деле сошел с ума.

— Нет, — сказала Фрэнни. От него пахло так, словно он три-четыре дня вообще не мылся, но это больше не вызывало у нее отвращения. — Откуда эта строчка? «Я приду в твои сны, если ты придешь в мои». Мы не сумасшедшие, Гарольд.

— Может, было бы лучше сойти с ума.

— Кто-нибудь придет, — сказала Фрэнни. — Через некоторое время. Когда эта болезнь, какова бы она ни была, изживет сама себя.

— Кто?

— Представитель власти, — неуверенно проговорила она. — Кто-то, кто… ну… снова наведет порядок.

Он горько рассмеялся:

— Мое милое дитя… Прости, Фрэн. Фрэн, но ведь именно представители власти все это и совершили. Они преуспели в наведении порядка. Они разом решили все проблемы: экономического спада, загрязнения окружающей среды, топливного кризиса и «холодной войны». Да, они действительно навели порядок. Они поступили со всем так же, как Александр с гордиевым узлом — разрубив его мечом пополам.

— Но это же просто какой-то неизвестный вирус гриппа, Гарольд. Я слышала по радио, что…

— Мать Природа не работает таким образом Фрэн. Твои представители власти имели кучу бактериологов, вирусологов, эпидемиологов, которые сидели все вместе в каком-нибудь правительственном учреждении и соображали, какое множество неизвестных, странных букашек они смогут изобрести. Бактерий. Вирусов. Микробной протоплазмы, насколько мне известно. И однажды какой-то хорошо оплачиваемый холоп сказал: «Посмотрите, что я создал. Это убьет почти всех. Разве это не гениально?» И они наградили его медалью и повысили зарплату, а потом кто-то расплескал это… Что ты собираешься делать, Фрэн?

— Похоронить отца, — мягко ответила она.

— Ох… Конечно. — Он с минуту поглядел на нее, а потом быстро проговорил: — Послушай, я собираюсь уехать отсюда. Из Оганкуита. Если я пробуду здесь еще немного, я точно сойду с ума. Фрэн, почему бы тебе не поехать со мной?

— Куда?

— Я не знаю. Пока.

— Ладно, когда решишь куда, приди еще раз.

Гарольд просиял.

— Хорошо, я приду. Это… Понимаешь, это вопрос… — Он прервался на полуслове и стал спускаться с крыльца нетвердым шагом, словно человек, только что испытавший потрясение. Его новые ковбойские сапоги сверкали на солнце. Фрэнни наблюдала за ним с грустным удивлением.

Прежде чем сесть за руль, он помахал на прощание. Фрэн в ответ тоже подняла руку. Машина дернулась, когда он неумело дал задний ход, и рывками поехала по подъездной дорожке, потом вильнула влево, раздавив несколько цветов Карлы, и чуть не угодила в кювет, когда Гарольд выруливал на шоссе. Он просигналил два раза и уехал. Фрэнни смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, а затем вернулась в сад своего отца.

Где-то после четырех часов дня она заставила себя дотащиться до спальни отца. От жары, физического и нервного перенапряжения у нее ломило лоб и виски. Можно отложить это до завтра, но тогда будет еще тяжелее. Под мышкой она несла лучшую камчатную скатерть матери, приберегаемую только для гостей.

Все вышло не так хорошо, как она надеялась, но и не так плохо, как она боялась. На лицо его садились мухи, потирали свои ворсистые лапки и снова поднимались в воздух. Кожа его потемнела до смуглости, но он так загорел, работая в саду, что это было почти незаметно… особенно если настроиться не замечать этого. Запаха не было, а он-то как раз больше всего и пугал Фрэнни.

Отец умер на двуспальной кровати, которую столько лет делил с Карлой. Фрэнни расстелила скатерть на половине матери, подложив ее край под бок отца, и, с трудом проглотив комок (в висках у нее стучало, как никогда), приготовилась перекатить отца на его саван.

На Питере Голдсмите была полосатая пижама, которая покоробила Фрэнни своим нелепым несоответствием данному случаю, но ничего не поделаешь. Она не могла даже подумать о том, чтобы переодеть его.

Собравшись с силами, она ухватила его за левую руку — та была как дерево жесткой и неподатливой, — и, подтолкнув, перекатила на скатерть. Как только она проделала это, откуда-то из глубины его груди раздался жуткий рыгающий, тягучий звук, долгая скрежещущая отрыжка, словно в его горло заползла цикада и, очнувшись в темноте, застрекотала.

Фрэнни пронзительно закричала, отшатнулась назад и опрокинула прикроватный столик. На пол со звоном полетели его расчески, щетки, будильник, несколько монеток, булавки для галстука, запонки. Теперь она почувствовала запах, гнилостный запах разложения. Исчез последний защитный покров, и ей открылась вся правда. Фрэнни упала на колени, обхватила голову руками и зарыдала. Она хоронила не манекен в натуральную величину. Она хоронила своего отца, и то последнее, самое последнее, что осталось в нем от человека, был этот густой, удушливый запах, пропитавший воздух. Но скоро и он исчезнет.

Мир затуманился, а звуки ее плача, громкого и нестихающего, долетали до нее самой словно издалека, как будто их издавал кто-то другой, например, одна из тех измученных маленьких темнокожих женщин, которых показывали в телерепортажах. Прошло какое-то время, она не могла сказать сколько. Постепенно она пришла в себя и осознала все, что ей предстояло сделать. Те вещи, которые она не в силах была заставить себя сделать раньше.

Она снова подошла к отцу и перевернула его на спину, вновь исторгнув из него рыгающий звук, на этот раз слабый и тающий. Она поцеловала его в лоб.

— Я люблю тебя, папочка, — сказала она. — Я люблю тебя. Фрэнни любит тебя.

Ее слезы капали вниз и блестели у него на лице. Она сняла с него пижаму и переодела в лучший костюм, не обращая внимания на дрожь и ноющую боль в спине, руках и шее, когда приподнимала то одну, то другую часть его отяжелевшего тела, облачая его в костюм. Она положила ему под голову два тома «Книги знаний», чтобы красиво завязать галстук. В нижнем ящичке, под носками, она нашла его армейские награды — «Пурпурное сердце», медали за успешные операции, знаки отличия… и «Бронзовую звезду», которую он заслужил в Корее. Она приколола их к лацкану пиджака. В ванной она взяла пудру «Джонсонз Бэби» и припудрила ему лицо, шею и руки. Запах пудры, сладкий и ностальгический, снова заставил ее плакать. Тело ее покрылось потом, а под глазами от переутомления залегли темные круги.

Она обернула его скатертью, достала швейный набор матери и сделала один шов, потом сложила его вдвое и прошила еще раз. Всхлипывая и тяжело, с присвистом дыша, она умудрилась опустить тело на пол, не уронив его. Потом она передохнула, потому что находилась в полуобморочном состоянии. Когда Фрэнни почувствовала, что может продолжить, она, приподняв верхнюю часть его тела, волоком оттащила его к лестнице и осторожно, как только могла, спустила вниз. Затем вновь сделала передышку. Ее частое дыхание перемежалось жалобными стонами. Головная боль стала острой, словно череп разламывали изнутри быстрые, тяжелые взрывы.

Фрэнни потащила тело через холл и кухню на крыльцо. Вниз по ступенькам. Снова передохнула. Землю окутывал золотистый свет раннего вечера. Силы покинули ее. Она села рядом с ним, уткнув голову в колени, и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Вокруг щебетали птицы. Наконец она почувствовала, что в состоянии положить его в могилу.

И вот все было сделано. Было уже четверть девятого, когда последние кусочки дерна заняли свое место (она тщательно складывала их, стоя на коленях, будто собирала картинку-загадку). Она вся перепачкалась. Только под глазами кожа осталась белой, потому что там ее непрерывно омывали слезы. Она шаталась от усталости. Волосы висели спутанными прядями.

— Пожалуйста, покойся с миром, папочка, — пробормотала она. — Пожалуйста.

Фрэнни оттащила лопату обратно в отцовскую мастерскую и небрежно бросила там. Ей пришлось дважды сделать передышку, преодолевая каких-то шесть ступенек заднего крыльца. Не включая света, она прошла через кухню и у входа в гостиную сбросила свои легкие спортивные туфли. Она рухнула на кушетку и мгновенно уснула.

Во сне она вновь карабкалась по лестнице, поднимаясь к отцу, чтобы выполнить свой долг, и, как подобает, придать его тело земле. Но, войдя в спальню, она увидела, что его тело уже завернуто в скатерть, тогда ее горе и боль утраты сменились совсем другим чувством… чем-то вроде страха. Против воли она пересекла окутанную мраком комнату, ощутив острое желание выбежать из нее, но не в силах повернуть назад. Скатерть призрачно, жутко мерцала во тьме, и вдруг она поняла: под ней лежит вовсе не ее отец. Там притаилось нечто живое.

Нечто (некто), наполненное темной жизненной силой и кошмарным весельем. Она отдала бы больше, чем собственную жизнь, только бы не видеть того, что скрывалось под скатертью… но она не могла… остановиться.

Ее рука вытянулась, зависла над скатертью… и сорвала ее.

Он усмехался, но лица его она не видела. От этой ужасной усмешки ее захлестнула волна мертвящего холода. Она не могла разглядеть его лица, но видела подарок, который этот жуткий призрак преподносил ее неродившемуся ребенку — крюк от вешалки.[3] Она бросилась вон из комнаты, вон из сна, возвращаясь в реальность, ненадолго выныривая на поверхность…

Вот так, ненадолго, она вынырнула на поверхность в три часа ночи. Ее тело парило в тумане уже разбитого, расчлененного сна, от которого осталось только предчувствие смерти — так после испорченной пищи во рту долго ощущается привкус тухлятины. Она подумала в это мгновение полусна-полубодрствования: он, это он, Праздный Гуляка, человек без лица.

Потом она снова заснула, на этот раз без сновидений, а, проснувшись, утром ничего из своего ночного кошмара уже не помнила. Но, когда она подумала о ребенке, существующем в ее животе, ее мгновенно охватило горячее желание защитить его, оно было таким сильным и глубоким что она даже слегка испугалась и растерялась.

Глава 29

Вечером того дня, когда Ларри Андервуд спал с Ритой Блейкмур, а Фрэнни Голдсмит спала одна и видела свой зловещий сон, Стюарт Редман ждал Элдера. Он ждал его уже три дня и в этот раз не напрасно.

Во второй половине дня 24-го Элдер пришел с двумя санитарами, чтобы забрать телевизор. Пока санитары выносили его, Элдер стоял, направив на Стю пистолет, как обычно, в пластиковом чехле. Но к этому времени Стю уже не нуждался в телевизоре, по которому несли какую-то несуразную чушь. Единственное, чего ему хотелось, так это стоять у зарешеченного окна и смотреть на город у реки. Кто-то сказал, что вовсе не обязательно слушать прогноз погоды, чтобы узнать направление ветра.

Грубы текстильной фабрики больше не дымили. Течение унесло цветные пятна краски, и вода стала чистой и прозрачной. Большинство машин, припаркованных на фабричной стоянке и казавшихся игрушечными с такого расстояния, уехали и назад не вернулись. За вчерашний день, 26-го, по автомагистрали проехало лишь несколько машин, да и тем пришлось лавировать между заторами, как слаломистам на лыжной трассе. Ни одна машина техпомощи не появилась, чтобы оттащить в сторону брошенные автомобили.

Центр города расстилался перед ним как географическая карта и выглядел совершенно пустынным. Городские часы, отсчитывавшие время его заключения, сегодня в девять утра пробили в последний раз. Мелодия, предшествующая бою, прозвучала как-то замедленно и глухо, словно переливы утонувшей музыкальной шкатулки из-под толщи воды. Он видел, как на окраине города горело какое-то здание — то ли придорожное кафе, то ли универмаг. Оно горело весь день, окутанное клубами черного дыма, устремлявшегося прямо в голубое небо, но ни одна пожарная машина не примчалась по тревоге. Стю подумал, что, если бы площадка вокруг здания не была заасфальтирована, полгорода могло бы запросто сгореть дотла. Развалины и сейчас еще дымились, несмотря на прошедший днем дождь.

Стю предполагал, что Элдер получил приказ убить его — почему бы и нет? Просто одним трупом станет больше, а он знал их маленький секрет. Они так и не смогли найти способ лечения, как не смогли понять, чем его организм отличается от организма погибших людей. Вряд ли они хоть раз задумались над тем, найдется ли кто-нибудь, кому он сможет рассказать их секрет. Волею случая он оказался заложником горстки засранных ублюдков, свободной нитью, случайно угодившей в туго смотанный клубок мерзавцев.

Стю был уверен, что герой телесериала или романа непременно разработал бы план побега, да такие, черт возьми, нашлись бы и в реальной жизни, жаль только, он не из их числа. В итоге он решил покорно, хотя на самом деле находился на грани паники, ждать прихода Элдера и быть готовым ко всему.

По Элдеру можно было безошибочно судить, что в это учреждение прорвалось то, что персонал называл «Блю», а иногда «супергриппом». Медсестры называли Элдера доктором, но никаким доктором он не являлся. У этого пятидесятилетнего человека был тяжелый взгляд и полностью отсутствовало чувство юмора. До Элдера никто из докторов не наставлял на Стю оружие. Стю боялся Элдера, потому что такой человек не внемлет ни уговорам, ни мольбам. Элдер подчинялся только приказам. Получив их, он немедленно приступал к исполнению. Он был человеком-автоматом, эдаким армейским вариантом исполнителя, который на языке мафии зовется «человеком-кнопкой». Такому никогда в голову не придет оспаривать приказ с учетом изменившейся ситуации.

Три года назад Стю приобрел для своего племянника, живущего в Уэйко, книгу «Холм Уотершип». Он уже припас коробку, чтобы переслать книгу, а потом, поскольку ненавидел заниматься упаковкой еще больше, чем чтением, открыл первую страницу, чтобы просто узнать, о чем она. Он прочел первую страницу, затем вторую… и увлекся. Он не спал всю ночь, пил кофе, курил сигареты и пробивался сквозь страницы, как человек, который не привык читать просто ради удовольствия. Книга была всего-навсего о кроликах, глупейших, самых трусливых на земле созданиях… Да только тот парень, что написал книгу, представил их в другом свете. Вы и правда начинали переживать за них. Это была чертовски занятная книжка, и Стю, который обычно читал с черепашьей скоростью, одолел ее за два дня.

Больше всего ему запомнилась фраза «впасть в оцепенение» или просто «оцепенеть». Он сразу понял, о чем идет речь, потому что немало повидал оцепеневших животных, в частности, a магистралях. Впавшая в оцепенение тварь просто замирает на середине дороги, прижав уши, глядя-на стремительно приближающуюся машину и не предпринимая ничего, чтобы избежать неминуемой гибели. Олень может оцепенеть, если посветить ему в глаза фонариком. Енот приходит в такое состояние от громкой музыки, а попугай — от непрерывного постукивания по его клетке.

На Стю так воздействовал Элдер. Стю глядел в непроницаемые голубые глаза «доктора» и чувствовал, как из него уходит вся воля. Возможно, Элдер запросто обошелся бы и без пистолета. Наверняка он обучался карате, французскому боксу и всяким разным грязным приемчикам. Что Стю может сделать против такого человека, если даже одна мысль об Элдере парализует всю его волю? Оцепенение. Хорошее определение для подобного состояния.

Ровно в десять вечера над дверью зажглась красная лампочка, и Стю почувствовал, как у него слегка вспотели лицо и руки. Такое случалось с ним всегда, когда вспыхивала красная лампочка, потому что однажды Элдер должен был прийти один. А один он будет потому, что ему не нужны свидетели. Здесь наверняка имеется печь для кремирования жертв чумы. Элдер затолкает его туда. Как удобно. Никаких следов.

Вошел Элдер. Один.

Стю сидел на больничной койке, опираясь одной рукой о спинку стула. При виде Элдера у него, как всегда, болезненно сжался желудок. Он почувствовал знакомое острое желание обратиться к нему со словами мольбы, хотя знал, что это совершенно бесполезно. Лицу, находившемуся за прозрачным экраном белого скафандра, была неведома жалость.

Теперь действительность обрела необыкновенную яркость и четкость, но все происходило словно в замедленном темпе. Стю почти слышал, как поворачиваются его глаза, наблюдая за перемещением Элдера по комнате. Это был крупный, коренастый мужчина, и белый скафандр был ему немного тесноват. Диаметр ствола, который он наставил на Стю, показался размером с зев туннеля.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Элдер, и даже переговорное устройство не помешало расслышать некоторую гнусавость его голоса. Элдер был болен.

— Все так же, — ответил Стю и удивился, каким ровным тоном произнес он эти слова. — Скажите, когда я смогу отсюда выйти?

— Теперь уже скоро, — сказал Элдер. Его пистолет был направлен в сторону Стю не то чтобы прицельно, но и не мимо. Он приглушенно чихнул. — Вы ведь не слишком разговорчивы?

Стю пожал плечами.

— Мне это нравится в людях, — признался Элдер. — Все эти болтуны вечно хнычут, скулят и ноют. Двадцать минут назад я получил распоряжение относительно вас, мистер Редман. Это не самый срочный приказ, но, думаю, с вами все будет в порядке.

— Что за приказ?

— Хорошо. Мне приказали…

Взгляд Стю метнулся через плечо Элдера к высокому, порогу заклепанной двери.

— Господи Иисусе! — воскликнул он. — Там чертова крыса. Что же это за заведение, коли тут свободно крысы бегают?

Элдер оглянулся, а Стю был так поражен неожиданным; успехом своей уловки, что на мгновение остолбенел. Но в тот момент, когда Элдер стал поворачиваться к нему, Стю успел соскользнуть с кровати и схватить обеими руками спинку стула. Глаза Элдера расширились, в них неожиданно появилась тревога. Стю поднял стул над головой, шагнул вперед и замахнулся, вложив в это движение каждую унцию своих ста восьмидесяти фунтов.

— Назад! — закричал Элдер. — Не…

Удар пришелся на его правую руку. Пистолет выпал, и пуля со свистом чиркнула по полу. Пистолет отлетел на ковер и там снова разрядился.

Стю решил, что может рассчитывать еще только на один удар, прежде чем Элдер окончательно придет в себя. Поэтому он собрал все свои силы, чтобы удар получился сокрушительным. Он занес стул высоко над головой, и «Дом Генри Эрона» со всего размаха полетел вниз. Элдер попытался прикрыться сломанной рукой, но не смог. Ножки стула пробили шлем скафандра. Осколки треснувшего пластикового экрана полетели в лицо и глаза Элдера. Он закричал и упал навзничь.

Потом он перекатился на четвереньки и попытался дотянуться до лежавшего на ковре пистолета. Стю замахнулся последний раз и опустил стул на затылок Элдера. Тот рухнул. Тяжело дыша, Стю наклонился и схватил пистолет. Потом отступил назад, направив его на распростертое тело, но Элдер не двигался.

На мгновение его обожгла кошмарная мысль: а что, если Элдеру приказали не убить, а освободить его? Но разве в этом есть хоть какой-то смысл? Если Элдеру приказали освободить его, к чему тогда все эти разговоры о хныканье и нытье? Почему он назвал приказ «не самым срочным»?

Нет, Элдера послали убить его.

Стю, дрожа с ног до головы, смотрел на распластанное тело. Он подумал, что если Элдер сейчас встал бы, то он, выпуская в «доктора» практически в упор все пять пуль, наверняка промахнулся бы. Но, похоже, Элдер уже не встанет. Ни сейчас, ни вообще когда-либо.

Неожиданно потребность выбраться отсюда стала такой сильной, что Стю чуть было слепо не бросился в дверной проем, не задумываясь, что его ждет за порогом. Его продержали взаперти больше недели, и все, что ему сейчас хотелось, так это вдохнуть свежего воздуха и бежать, бежать как можно дальше от этого ужасного места.

Но он должен быть осторожен.

Стю шагнул в широкий проем и нажал кнопку ЦИКЛ. Воздушный насос заработал, и наружная дверь отворилась. За ней находилась маленькая комната, в которой из мебели был один лишь стол. На нем лежала тоненькая стопка медицинских карт… и его одежда. Именно та, что была на нем, когда он летел из Брейнтри в Атланту. Страх вновь коснулся его своими ледяными пальцами. Без сомнения, все это должно было отправиться вместе с ним в печь крематория. Его карты и его одежда. Прощай, Стюарт Редман. Стюарт Редман должен был перестать существовать. В самом деле…

Он услышал у себя за спиной легкий шум и быстро оглянулся. На него, шатаясь, надвигался Элдер. Его спина была согнута, а руки безжизненно повисли как плети. Из вытекшего глаза торчал острый осколок пластика. Элдер улыбался.

— Не двигаться, — скомандовал Стю и поднял пистолет, сжав его обеими руками, но ствол все равно плясал.

Элдер словно и не слышал его. Он продолжал идти.

Вздрогнув, Стю нажал на курок. Пистолет дернулся в его руке, и Элдер остановился. Улыбка превратилась в гримасу, словно он вдруг почувствовал резь в желудке от скопления газов. На груди его белого скафандра появилась маленькая дырочка. Мгновение он, покачиваясь, стоял на ногах, а затем повалился вперед. Пару секунд Стю остолбенело глядел на него, потом, спотыкаясь, поплелся назад, в комнату, где на столе лежали его личные вещи.

Он толкнул дверь в дальнем конце помещения, и она открылась. За ней был коридор, освещенный приглушенным светом флюоресцентных ламп. Недалеко от лифтов он увидел брошенную каталку, которая, похоже, стояла возле дежурного поста медсестры. До него донесся слабый стон. Кто-то кашлял. Казалось, этот резкий, хриплый звук никогда не кончится.

Он вернулся в комнату, собрал одежду и сунул ее под мышку. Потом вышел, закрыл за собой дверь и двинулся по коридору. Рука, сжимавшая рукоятку пистолета Элдера, взмокла. Поравнявшись с каталкой, он обернулся назад, напуганный тишиной и пустынностью здания. Кашель прекратился. Стю все еще боялся, что увидит крадущегося или ползущего за ним Элдера, намеревающегося выполнить свой последний приказ. Он вдруг почувствовал тоску по замкнутому, обозримому пространству своей палаты.

Снова послышался стон, но на этот раз он был громче. За лифтами оказался другой коридор, перпендикулярный этому. Стю увидел привалившегося к стене человека, в котором узнал одного из своих санитаров. Его лицо распухло и почернело, а грудь судорожно вздымалась и опадала.; Когда Стю посмотрел на него, он снова застонал. Позади него, скрючившись, лежал покойник. Дальше по коридору он увидел еще три трупа, один из них женский. Санитар, которого, как вспомнил Стю, звали Вик, снова закашлялся.

— Господи, — сказал Вик. — Господи, что ты тут делаешь? Тебе же нельзя выходить.

— Элдер пришел позаботиться обо мне, а вместо этого я позаботился о нем, — сообщил Стю. — Мне повезло, что он был болен.

— Господи, ты даже не догадываешься, как тебе повезло, — проговорил Вик и снова зашелся в приступе кашля правда, на этот раз не таком сильном. — Это так больно, парень, ты даже не представляешь себе, как больно. Каким же дерьмом все это обернулось. Боже милостивый!

— Послушай, могу я чем-нибудь тебе помочь? — несмело спросил Стю.

— Если ты серьезно, то сунь мне в ухо дуло пистолета и спусти курок. У меня внутри все на части разрывается. — Он снова начал кашлять, а потом беспомощно застонал.

Этого Стю сделать не мог. Глухие стоны Вика не умолкали, и нервы Стю не выдержали. Он бросился к лифтам, прочь от этого почерневшего лица, похожего на луну во время частичного затмения, ожидая, что Вик позовет его тем скрипучим и беспомощно-требовательным голосом, каким больные, кажется, всегда просят о чем-нибудь здоровых. Но Вик лишь продолжат стонать, а это было еще хуже.

Двери лифта закрылись, и он уже пошел вниз, когда Стю осенило, что это может быть ловушкой. Они мастера по этой части. Возьмут и напустят отравляющего газа или отключат механизм, управляющий движением, и лифт полетит на дно шахты. Он шагнул в центр лифта и нервно огляделся в поисках потайных выходов или других лазеек. Клаустрофобия погладила его своей шершавой рукой, и вдруг лифт стал казаться не больше телефонной будки, а потом не больше гроба. Преждевременное погребение, что ли?

Он уже протянул палец, чтобы нажать кнопку СТОП, но тут подумал, много ли будет проку, если он застрянет между этажами. И еще до того как он нашел ответ на вопрос, лифт сам мягко остановился.

«А что, если снаружи окажутся вооруженные люди?»

Но единственным охранником, которого он увидел, когда дверь лифта открылась, была мертвая женщина в форме медсестры. Она скорчившись лежала возле двери с табличкой ДЛЯ ДАМ.

Стю глядел на нее из лифта так долго, что двери вновь начали закрываться. Он сунул руку между створками, и они послушно скользнули в обратную сторону. Он вышел. Коридор вел к Т-образному стыку проходов, и он двинулся туда, обходя мертвую медсестру стороной.

Он услышал у себя за спиной какой-то шум и обернулся, держа пистолет наготове, но это просто закрывались двери лифта. Стю с минуту неподвижно смотрел на них, потом с трудом проглотил подступивший к горлу комок и продолжил путь. Шершавая рука вновь прикоснулась к нему, наигрывая мелодии на его позвоночнике, призывая покончить к черту с этим прогулочным шагом и дать деру, пока кто-нибудь… или что-нибудь… не попытается помешать ему. Эхо его шагов в полутемном коридоре административного крыла было очень похоже на какого-то жуткого спутника: «Пришел поиграть, Стюарт? Очень хорошо». Он шел мимо дверей с матовыми стеклами, каждой из которых было что ему сказать: ДОКТОР СЛОУН. ЗАПИСИ И РАСШИФРОВКИ. МИСТЕР БАЛЛИНДЖЕР. МИКРОФИЛЬМЫ. КАРТОТЕКА. МИССИС УИГГЗ.

На стыке проходов бил фонтанчик с питьевой водой, но от теплой хлорированной воды его чуть не стошнило. Слева выхода не было; на кафельной стене виднелась, оранжевая стрелка, а над ней — надпись: БИБЛИОТЕЧНЫЙ СЕКТОР. Казалось, коридор в ту сторону тянется на многие мили. Неподалеку валялось тело человека в белом скафандре, похожее на какое-то странное животное, выброшенное на голый берег.

Он стал терять самообладание. Здание оказалось намного-намного больше, чем он поначалу предполагал. Впрочем, мог ли он составить верное представление на основании того, что видел, когда его сюда поместили, — двух коридоров, лифта и палаты. Теперь он подумал, что оно, пожалуй, размером с огромный муниципальный госпиталь. Он может блуждать тут часами, гулко шагая по бесконечным коридорам и все время натыкаясь на трупы, которые торчали повсюду, как бывает в фильмах об охоте за сокровищами. Он вспомнил большую больницу в Хьюстоне, куда отвез свою жену Норму и где ей поставили диагноз — рак. Там стены были увешаны маленькими картами с планом здания, на которых стрелками с надписью ВЫ ЗДЕСЬ указывалось то место, где человек в данный момент находился. Это было сделано, чтобы посетители не заблудились. Как он сейчас. Заблудился. О Боже, дело дрянь. Просто дрянь.

— Не впадай в оцепенение, ты почти свободен, — приказал он самому себе, и возвращенный эхом собственный голос показался ему чужим и безжизненным. Он вовсе не собирался произносить это вслух. А так получилось еще хуже.

Стю пошел направо, повернувшись спиной к библиотечному сектору. Миновав ряд других кабинетов, он добрался до следующего коридора и свернул в него. Он все время оглядывался назад, чтобы убедиться, что никто — Элдер, например — не преследует его, не веря, что никакой погони за ним нет. Коридор упирался в закрытую дверь с надписью РАДИОЛОГИЯ На ней висела от руки написанная табличка: ЗАКРЫТО ДО ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ. РЭНДАЛЛ.

Стю вернулся назад и, дойдя до угла, посмотрел еще раз туда, откуда только что пришел. Тело человека в белом скафандре на таком расстоянии казалось крошечным, не больше пятнышка, но видеть его навсегда застывшим в одном положении было настолько жутко, что ему захотелось со всех ног бежать прочь, отсюда.

Он повернул направо, спиной к трупу. Через двадцать-ярдов коридор привел к другому Т-образному стыку. Стю снова пошел направо, минуя следующий ряд кабинетов. Коридор заканчивался лабораторией микробиологии. В одном из ее отсеков на своем рабочем столе распластался молодой человек в шортах. Он находился в состоянии комы, изо рта и из носа у него шла кровь. Воздух входил и выходил из него с таким грохотом и треском, как будто октябрьский ветер гонял по кукурузному полю мертвые сухие листья.

И тогда Стю побежал из коридора в коридор, все больше и больше убеждаясь, что выхода ему не найти, по крайней мере на этом этаже. Его преследовало эхо собственных шагов, словно Элдер или Вик успели перед смертью отправить в погоню за ним взвод призрачной военной полиции. Потом эти видения оттеснило другое, то, что приходило ему в его странных снах несколько последних ночей. Мысль о нем так сильно овладела Стю, что он боялся оглянуться, чтобы не увидеть идущее за ним по пятам существо в белом скафандре, существо без лица, у которого за плексигласовым экраном шлема чернела пустота. Какой-то кошмарный призрак, безжалостный убийца из иного измерения.

Тяжело дыша, Стю свернул за угол, пробежал футов десять, не замечая, что коридор заканчивается тупиком, и налетел на дверь с табличкой. На табличке было написано: ВЫХОД.

Он повернул замок, уверенный, что тот не сдвинется с места, но замок поддался, и дверь легко открылась. По четырем ступенькам он спустился к следующей двери. С левой стороны площадки была еще одна лестница, уходящая вниз, в густую тьму. Верхняя половина этой второй двери была сделана из стекла, укрепленного металлической решеткой. Только этот последний барьер отделял его от царствующей снаружи ночи, роскошной, бархатной летней ночи и всей свободы, о которой когда-либо мечтал человек.

Стю, не двигаясь с места, все еще завороженно смотрел туда, когда из темноты уходящей вниз лестницы протянулась рука и схватила его за лодыжку. Застрявший вдох, как шипами, оцарапал горло Стю. Его живот сковало льдом. Он резко обернулся и увидел выплывшее из темноты окровавленное, ухмыляющееся лицо.

— Иди же, поешь со мной цыпленка, красавчик, — прошептало оно надтреснутым, умирающим голосом. — Здесь так темно-о-о-о…

Стю закричал и попытался вырваться. Усмехающееся существо из темноты продолжало держать его, бормоча, скалясь и хохоча. С уголков его рта стекала кровь или желчь. Стю пнул вцепившуюся в него руку, а потом наступил на нее. Лицо, маячившее в темноте, исчезло. Раздалась серия глухих ударов… а потом крики. Боли или ярости, Стю не разобрал. Его это не волновало. Он ударил наружную дверь плечом. Она с грохотом отлетела в сторону, и он вывалился наружу, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

Но это ему не удалось, и он упал на асфальт.

Медленно, даже опасливо он сел. Крики за его спиной прекратились. Прохладный ночной ветер коснулся его лица, осушая мокрый от пота лоб. С чувством, близким к удивлению, он смотрел на траву и цветочные клумбы. Никогда ночь не казалась ему такой упоительно ароматной. На небе светил месяц. Стю благодарно посмотрел на него и пошел через газон к дороге, ведущей в раскинувшийся внизу Стовингтон. Трава была покрыта росой. Он слышал шепот ветра в соснах.

— Я жив, — сказал Стю ночи и заплакал. — Я жив, благодарю Тебя, Боже, я жив, благодарю Тебя, благодарю Тебя, Боже, благодарю…

Слегка пошатываясь, он двинулся в путь.

Глава 30

Пыль неслась прямо через заросли кустарника, густо устилавшего землю Техаса, и в сумерках накрыла городок Арнетт полупрозрачным занавесом, придав ему призрачный вид и окрасив в цвет сепии. Вывеску станции «Тексако» Билла Хэпскомба сорвало, и она лежала посреди дороги. Кто-то оставил включенным газ в доме Норма Брюетта, и вчера вечером искра из кондиционера взорвала все строение, взметнув столб огня до самого неба и разбросав ошметки досок, бревен и детских игрушек по всей Лаурел-стрит. В сточной канаве на Главной улице вперемежку валялись мертвые собаки и солдаты. В магазинчике Рэнди мужчина в спецовке перекинулся через мясной прилавок, свесив обе руки вниз. Одна из лежащих теперь в канаве собак успела поработать над его лицом, прежде чем окончательно потеряла аппетит. Кошки не заразились гриппом, и целые дюжины их бродили в сумерках как серые тени. Из нескольких домов непрерывно раздавались звуки включенных телевизоров — просто шумовой фон. Красный фургон, старый, ржавый и блеклый, с едва видной надписью СКОРОСТНОЙ ЭКСПРЕСС по бокам, стоял посреди Дергин-стрит перед таверной «Голова индейца». В фургоне валялось несколько опрокинутых бутылок из-под пива и соды. На Лоуган-лейн, в лучшем районе Арнетта, на крыльце дома Тони Леоминстера звякали на ветру колокольчики «Скаут» Тони стоял с опущенными стеклами на подъездной дорожке у дома. На его заднем сиденье обосновалось семейство белок. Солнце покинуло Арнетт; город темнел под крылом опускающейся ночи. И в городе было тихо, не считая шуршания маленьких зверьков и позвякивания колокольчиков на крыльце Тони Леоминстера. Очень тихо. Ужасающе тихо.

Глава 31

Кристофер Брадентон боролся с бредом, как борются с зыбучими песками. Его всего раздирала боль. Лицо воспринималось как инородное тело, словно кто-то вкатил в него множество силиконовых инъекций, и оно стало размером с бочку. Горло терзала адская боль, и, что еще страшнее, дыхательный путь из нормального, казалось, превратился в отверстие не больше дула детского пневматического пистолетика. Воздух со свистом входил и выходил через эту крошечную дырочку, необходимую ему, чтобы поддерживать минимальную связь с миром. Но все равно этого было недостаточно, и ощущение, будто он тонет, мучило его еще больше, чем неотступная пульсирующая боль. Однако страшнее всего был жар. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему было так жарко — даже два года назад, когда он перевозил из Техаса в Лос-Анджелес двух политических заключенных, которые не явились в суд согласно поручительству. Их древний «понтиак-темпест» сдох на шоссе 190 в Долине Смерти, и ему тогда было здорово жарко, но все же не так, как сейчас. Этот жар был хуже. Жар мучил изнутри, словно он проглотил солнце.

Он застонал и попытался скинуть одеяла, но у него не хватило сил. Он что, сам улегся в постель? Вряд ли. Кто-то был в доме вместе с ним. Кто-то или что-то… Он должен был припомнить, но не мог. Брадентон смог вспомнить только свой страх еще до того, как заболел, ибо знал, что кто-то (или что-то) должен появиться, и тогда ему придется… Что придется?

Он снова застонал и, мотая головой из стороны в сторону, заметался на подушке. Он помнил лишь горячечный бред. Фантомы с жуткими глазами. Его мать приходила в эту простую бревенчатую спальню — его мать, умершая в 1969-м, — и разговаривала с ним: «Кит, ох, Кит, говорила я тебе, не связывайся с этими людьми. Говорила я: „Плевать мне на политику, но эти мужики, с которыми ты возишься, безумны как бешеные псы, а эти девки просто шлюхи и ничего больше“. Говорила я тебе, Кит…» А потом ее лицо развалилось на куски, из щелей на коже, похожей на потрескавшийся желтый пергамент, ринулся рой могильных жуков, и он стал орать и орал, пока все не поглотила тьма и не раздались раздраженные окрики и топот кожаных башмаков бегущих людей… потом появились огни, вспышки огнен, запах газа, и он оказался снова в Чикаго 1968 года. Где-то распевали голоса: «Следит за нами целый мир! Следит за нами целый мир! Следит…» — а в канаве у самого входа в парк валялась девчонка в закатанных джинсах, с босыми ногами, в ее длинных волосах было полно осколков стекла, а лицо превратилось в блестящую маску из крови, кажущуюся совсем черной в безжалостном белом свете уличных фонарей, маску раздавленного насекомого. Он помог ей подняться на ноги, и она завопила и прижалась к нему, потому что из струящегося газа вынырнул и приближался к ним космический монстр — существо в сверкающих черных сапогах, защитной куртке и пучеглазом противогазе, держащее в одной руке полицейский жезл, в другой — банку пива и ухмыляющееся. А когда космический монстр скинул свой противогаз, обнажив ухмыляющуюся физиономию, они оба завопили, потому что это был тот или то, кого или что он ожидал, — человек, которого Кит Брадентон всегда жутко боялся. Это был Праздный Гуляка.

Вопли Брадентона покоробили ткань сна, как высокая температура коробит хороший хрусталь, и вот он уже в Боулдере, штат Колорадо, в квартире на Каньон-бульваре, жарким летом, таким жарким, что даже в одних трусах твое тело просто исходит потом, а прямо напротив тебя — самый красивый парень на всем белом свете, высокий, стройный, загорелый, на нем желто-лимонные трусики-бикини, чудесно облегающие каждую впадинку и линию его великолепных ягодиц, и ты знаешь, что его лицо, когда он обернется, будет подобно рафаэлевскому ангелу, и он станет похож на коня Одинокого Странника. Точно, это Хайо Силвер. Где ты его подцепил? На митинге против расизма в университетском кампусе или в кафе? Или он голосовал на шоссе? А вообще, разве это имеет значение? Ох, как жарко, но есть вода, чаша с водой, кубок с водой, украшенный странными резными фигурками, а рядом лежит таблетка, нет — ТАБЛЕТКА! Та, что пошлет его в страну, которую этот ангел в бикини называет Хакслиленд — место, где двигающийся палец пишет, но не двигается, место, где на мертвом дубе расцветают цветы. Но, парень, какая эрекция распирает твои трусы! Разве когда-нибудь Кит Брадентон так заводился и был столь готов к любви? «Пошли в койку, — говоришь ты этой гладкой коричневой спине, — пойдем в койку, и ты трахнешь меня, а потом я трахну тебя. Так, как ты любишь». — «Сначала прими свою таблетку, — говорит он не оборачиваясь, — а потом мы посмотрим». Ты принимаешь таблетку, и мало-помалу с твоим зрением происходят какие-то странные, фантастические превращения, разворачивающие каждый угол в помещении чуть больше или чуть меньше девяноста градусов. В определенный момент ты, ловишь себя на том, что разглядываешь веер на дешевом комоде «Гранд-Рапидс», а потом ты смотришь на собственное отражение в волнистом зеркале над комодом. Твое лицо выглядит черным и распухшим, но ты не разрешаешь себе волноваться по этому поводу, потому что все дело в таблетке, только в ТАБЛЕТКЕ!!! «Скороход, — бормочешь ты, — ох, мамочка, это же Капитан Скороход, а я так завелся…» Он пускается бежать, и сначала тебе приходится смотреть на эти гладкие ляжки, на которые так низко натянуты его эластичные трусики, а потом твой взгляд скользит вверх по его ровному загорелому животу к красивой безволосой груди и, наконец, по стройной шее к лицу, и… это его лицо с впалыми щеками, и с торжествующей, свирепой ухмылкой — лицо вовсе не рафаэлевского ангела, а дьявола Гойи, из каждой пустой глазницы которого выглядывает ящероподобная морда гадюки; он подходит к тебе, пока ты вопишь, и шепчет: «Скороход, крошка. Капитан Скороход…»

Потом — тьма, лица и голоса, которые он не запомнил, и наконец он вынырнул здесь, в маленьком доме, построенном его собственными руками на окраине Маунтин-Сити. Потому что сейчас — это сейчас, а огромная волна протеста, захлестнувшая страну, давным-давно откатилась, и те молодые педики в большинстве своем теперь превратились в старых пердунов с седыми бородами и пустыми выжженными дырами в тех местах, где когда-то была их сперма, от прошлого остались лишь одни обломки, крошка. Мальчишка в желтых трусиках жил давным-давно, а тогда в Боулдере Кит Брадентон был и сам почти подростком.

«Мой Бог, неужели я умираю?»

Он боролся с этой мыслью в приступе панического ужаса, жара билась и металась в его голове как самум. И неожиданно его быстрое короткое дыхание замерло, как только из-за двери спальни, откуда-то снизу, начал доноситься звук.

Сначала Брадентон подумал, что это пожарная или полицейская сирена. Приближаясь, звук становился громче; на его фоне он слышал чей-то неровный тяжелый топот в холле внизу, затем в гостиной, а потом на лестнице, словно надвигалась орда варваров.

Он откинулся на подушку, его лицо исказилось от ужаса, глаза дико расширились на распухшем, почерневшем лице, а звук все приближался. Нет, то была не сирена, а вопль, высокий и улюлюкающий, вопль, который явно не могла исторгнуть ни одна человеческая глотка, наверняка вопль какого-то ловца душ или черного Харона, пришедшего, чтобы забрать его и перевезти через реку, отделяющую страну живых от страны мертвых.

Теперь звук бегущих шагов устремился прямо с нему вдоль по верхнему холлу, доски трещали и жалобно стонали под весом этих безжалостных сбитых каблуков, и вдруг Кит Брадентон понял, кто это, и издал пронзительный вскрик, когда дверь распахнулась внутрь и в спальню вбежал мужчина в вылинявшей джинсовой куртке, с улыбкой убийцы, вспыхивающей; словно вертящийся белый круг ножей на его лице, радостном, как у полоумного Деда Мороза. На правом плече он держал оцинкованное стальное ведро.

— ИИИИИИИИОООООООООУУУУУУУУУУУ УУУУУУ!

— Нет! — завопил Брадентон и прикрыл слабеющими руками лицо. — Нет! Нееет!..

Ведро подалось вперед, и выплеснувшаяся из него вода, казалось, на мгновение комком зависла в желтом свете лампы, словно величайший во вселенной неограненный алмаз. И сквозь воду он увидел лицо темного человека, превратившееся в физиономию широко ухмыляющегося тролля, который только что выбрался из самой темной, заполненной дерьмом ямы в аду, чтобы неистовствовать на земле. Потом вода обрушилась на него — такая ледяная, что его распухшая глотка моментально снова расширилась, кровь от ее стенок отлила большими каплями, и ворвавшийся в него воздух заставил его сбросить одеяла к самым ногам одним конвульсивным движением, так что его тело теперь могло беспрепятственно корчиться и извиваться, пока дикие судороги, вызванные этой внезапной мукой, раздирали его, как кусающиеся на бегу борзые.

Он издал вопль. Еще один. А потом умолк, сотрясаемый мелкой дрожью, вымокший с головы до ног, с мотающейся головой и вытаращенными глазами. Его глотка сузилась до маленькой щелочки, и он снова принялся сражаться за каждый глоток воздуха. Тело его начало лихорадочно вздрагивать.

— Я знал, что это приведет тебя в чувство! — радостно вскричал человек, которого он знал под именем Ричарда Фрая, и со звоном поставил ведро на пол. — А я знал, а я знал, что мой фокус пройдет, а, Царь-Рыба? Твой черед говорить мне спасибо, мой добрый друг, давай же, я жду от тебя спасибо в свой адрес. Ты благодарен мне? Не можешь говорить? Нет? И все же я знаю, в душе ты благодаришь меня.

— ИИИИЯЯЯЯАААААААААААА!

Он подпрыгнул вверх, как Брюс Ли в саге о кунфу, с расставленными коленями и на секунду, казалось, завис прямо над Китом Брадентоном, как раньше зависла вода, — его тень накрыла грудь Брадентона, укутанную в вымокшую пижаму, и тот слабо вскрикнул. Потом его колени опустились по обе стороны грудной клетки Брадентона, и джинсовая мошонка Ричарда Фрая, ставшая основанием вилки, застыла в дюйме от груди Брадентона, а лицо Фрая полыхало над Брадентоном как фонарь в погребе в готическом романе.

— Пришлось разбудить тебя, приятель, — сказал Фрай. — Не хотел, чтобы ты отрубился, так и не поболтав чуток со мной.

— Слезь… Слезь… Слезь… с меня…

— Проснись, приятель, я же не на тебе. Я просто слегка вишу над тобой. Как прекрасный невидимый мир.

В паническом ужасе Брадентон мог лишь пыхтеть, трястись и отводить свои вытаращенные глаза в сторону от этого радостного, пылающего лица.

— Нам надо поговорить об анальном сексе, и о мужских причиндалах, и о том, есть ли они у пчел. А еще о документах, которые ты должен был для меня приготовить, и о машине, и о ключах от машины. Пока же все, что я вижу в твоем гуру-же, это «шевроле»-пикап, а мне известно, что он твой, ну так как же насчет этого, а, киска?

— …Они… Бумаги… Не могу… не могу говорить… — Он судорожно ловил ртом воздух, а дробное клацанье его зубов напоминало трескотню маленьких птичек на дереве.

— Ты лучше смоги говорить, — сказал Фрай и выставил вперед большие пальцы. Они у него были с двумя суставами (как и все остальные). И принялся вертеть ими взад и вперед под углами, казалось, отрицавшими все законы физики и биологии. — Потому что, если не сможешь, я поставлю эти твои голубенькие глазки-шарики у себя на кухне, а тебе придется трусить по преисподней с собакой-поводырем. — Он приставил свои большие пальцы к глазам Брадентона, и тот беспомощно вжался в подушку.

— Ты мне расскажешь, — проговорил Фрай, — и я оставлю тебе нужные таблетки. Я даже подержу тебя так, чтобы ты смог их проглотить. Тебе станет лучше, приятель. От таблеток все пройдет.

Брадентон, дрожа от страха не меньше, чем от холода, выдавил сквозь клацающие зубы:

— Бумаги… На имя Рэндалла Флагга. Внизу, в уэльсском комоде. Под… филенкой.

— Машина?

Брадентон отчаянно напряг мозги. Достал он тачку этому человеку? Все это было очень далеко, за бушующим пламенем бреда, а бред, казалось, что-то сделал с его сознанием, спалил целые куски памяти. Целые отрезки его прошлого стали выжженными комнатами с дымящимися проводами и обгорелыми контактами. Вместо машины, про которую хотел узнать этот ужасный человек, выплыл образ его самой первой собственной тачки, остроносого «студебекера», который он выкрасил в розовый цвет.

Фрай мягко положил одну ладонь на рот Брадентона, а другой рукой зажал ему ноздри. Кит начал дергаться под ним. Отчаянные стоны вырвались из-под ладони Фрая. Он убрал обе руки и спросил:

— Это помогает тебе вспомнить?

Как ни странно, помогло.

— Машина… — произнес он и стал задыхаться как собака. Мир завертелся, потом успокоился, встал на место, и он смог продолжать: — Машина стоит… за станцией «Коноко»… прямо на выезде из города. Шоссе 51.

— На северном конце города или на южном?

— Ю… ю…

— Ага, ю! Понял. Продолжай.

— Накрыта брезентом. Бу… Буо… «Бьюик». Документы на приборном щитке. Выписаны на… Рэндалла Флагга. — Он снова стал задыхаться и не мог больше произнести ни слова, лишь смотрел на Фрая с тусклой надеждой.

— Ключи?

— Коврик на полу. Под…

Задница Фрая пресекла дальнейшее словоизвержение, опустившись на грудь Брадентона. Он устроился там, как мог бы развалиться на удобной подушечке в квартире у друга, и неожиданно Брадентон оказался не в состоянии сделать даже слабый вдох.

Он потратил последний остаток воздуха в легких на одно-единственное слово:

— …Пожалуйста…

— И спасибо тебе, — сказал Ричард Фрай — Рэндалл Флагг с жеманной ухмылкой. — Скажи спокойной ночи, Кит.

Не в силах вымолвить ни слова, Кит Брадентон лишь бешено вращал глазами в распухших глазницах.

— Не думай обо мне плохо, — мягко произнес темный человек, глядя на него сверху вниз. — Просто нам уже надо поторапливаться. Карнавал начнется очень скоро. Открываются все аттракционы — и «Бросай-пока-не-выиграешь», и «Колесо фортуны». Это моя счастливая ночь, Кит. Я чувствую. Я чувствую это со страшной силой. Поэтому нам нужно спешить.

До станции «Коноко» было полторы мили, и он добрался туда только в четверть четвертого утра. По улице носился легкий ветерок. На своем пути он видел трупы трех собак и одного мужчины. Мужчина был одет в какую-то униформу. Над головой ярко и равнодушно светили звезды — искорки на темной шкуре вселенной.

Брезент, накрывавший «бьюик», был аккуратно прикреплен к земле и хлопал на ветру. Когда Флагг развязал веревки, брезент скользнул в ночь как огромный коричневый призрак и, подхваченный ветром, устремился на восток. А в каком направлении отправиться ему — вот вопрос.

Он стоял возле «бьюика» модели 1975-го в хорошем состоянии (тачки хорошо сохранялись здесь: при небольшой влажности ржавчина брала их нескоро) и принюхивался, как койот, к летнему ночному воздуху. В нем ощущался запах пустыни, который можно учуять лишь ночью. «Бьюик» был единственной целой машиной на кладбище разрозненных автомобильных частей, глыб, неподвижно застывших среди ветра и тишины. Мотор. Карданный вал, похожий на штангу какого-то атлета. Груда шин, в которой от ветра рождались странные звуки. Треснутое ветровое стекло. И много чего другого.

Лучше всего ему думалось в обстановке вроде этой. В такой обстановке любой человек мог стать Яго.

Он отошел от «бьюика» и провел рукой по дырявой крыше того, что когда-то, вероятно, было «мустангом». «Маленькая Змейка, а Маленькая Змейка, разве ты не знаешь, что мы всех прикончим…» — тихонько пропел он. Пыльным сапогом он ткнул в вогнутую решетку радиатора, и целая россыпь драгоценных камней подмигнула ему тусклым огнем. Рубины, изумруды, жемчужины величиной с гусиное яйцо, бриллианты, затмевающие звезды. Он щелкнул пальцем. Они исчезли. Куда же ему двинуться?

Ветер с воем ворвался сквозь разбитое ветровое стекло внутрь старого «плимута», и крошечные живые существа завозились в нем.

Что-то еще зашевелилось позади Флагга. Он обернулся. Это был Кит Брадентон, одетый лишь в нелепые желтые подштанники, его брюхо поэта свисало над поясом, как готовая вот-вот сорваться снежная лавина. Брадентон шел по направлению к нему через разбросанные останки детройтского железного лома на колесах. Острая пружина проткнула его ногу как гвоздь распятия, но ранка не кровоточила. Из пупка Брадентона смотрел черный глаз.

Темный человек щелкнул пальцами, и Брадентон пропал.

Он усмехнулся, вернулся к «бьюику» и прижался лбом к крыше машины со стороны пассажирского сиденья. Шло время. Наконец он выпрямился, по-прежнему усмехаясь.

Теперь он знал.

Он скользнул за руль «бьюика» и несколько раз газанул, чтобы прочистить карбюратор. Двигатель ожил, и стрелка показателя топлива метнулась к отметке, обозначающей, что бак полный. Он тронулся с места и объехал заправочную станцию; передние фары на мгновение выхватили из темноты еще одну пару изумрудов — кошачьи глаза, осторожно сверкнувшие из высокой травы возле женского туалета на станции «Коноко». Изо рта у кошки торчало маленькое мягкое тельце мыши. При виде его ухмыляющегося луноподобного лица, уставившегося на нее из окна автомобиля, кошка выронила добычу и убежала. Флагг громко и от души расхохотался смехом человека, у которого нет и тени плохих мыслей. Там, где дорога от станции «Коноко» переходила в скоростное шоссе, он свернул направо и покатил на юг.

Глава 32

Кто-то оставил открытой дверь между комнатой охраны и соседствующим с ней отделением. Стальная обшивка стен коридора служила естественным усилителем, превращая монотонные крики, раздававшиеся все утро, в чудовищные, кошмарные вопли, отдающиеся бесконечным эхом. Ллойду Хенриду пришло в голову, что от этих выкриков и совершенно естественного страха, который он испытывал, он может полностью и окончательно рехнуться.

— Мама, — раздавался жуткий, отдающийся эхом вопль, — Мааа-мааа!

Ллойд сидел, скрестив ноги, на полу своей камеры. Обе его ладони были содраны до крови; они выглядели так, словно он натянул пару красных перчаток. Светло-голубая рубаха его арестантской униформы была вся выпачкана в крови, потому что он все время вытирал об нее руки, чтобы они не скользили. Было десять часов утра 29 Июня. Около семи утра он заметил, что правая передняя ножка его койки качается, и с тех пор пытался вытащить болты, которыми она крепилась к полу и к нижней части своего каркаса. Он старался сделать это голыми руками, и ему уже удалось выковырять пять из шести болтов. В результате его пальцы напоминали теперь пористую поверхность сырого гамбургера. Шестой болт оказался сучьим упрямцем, но ему уже начало казаться, что он в конце концов сумеет вытащить и его. О том, что будет дальше, он себе думать не разрешал. Единственный способ справиться с жутким паническим страхом — не думать.

— Мамаа…

Он поднялся на ноги — капли крови с его пораненных, дергающихся от боли пальцев стекали на пол, — ухватился руками за решетку и, яростно вытаращив глаза, высунул лицо в коридор так далеко, как только смог.

— Заткнись, выблядок! — заорал он. — Заткнись, ты мне все мозги вы…шь!

Последовала долгая пауза. Ллойд смаковал тишину, как однажды смаковал четвертьфунтовый чизбургер из «Макдоналдса». Он всегда считал дурацкой поговорку «Молчание — золото», но, конечно, в ней был свой резон.

— МАМААААА… — снова поплыл крик по стальной глотке отделения, мрачный и тяжкий, как сигнальный гори в тумане.

— Господи Иисусе, — пробормотал Ллойд. — Святой Боже… ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ТЫ, Ё…Я СВОЛОЧЬ!

— МАМААААААА…

Ллойд снова вернулся к ножке своей койки и с яростью набросился на нее, жалея, что в камере нет ничего, чем можно было бы ее поддеть, и стараясь не обращать внимание на боль в пальцах и панический страх в мозгу. Он постарался точно вспомнить, когда в последний раз видел своего адвоката, — такие вещи очень быстро затуманивались в голове Ллойда, которая была способна хранить хронологию прошедших событий не лучше, чем решето — воду. Три дня назад. Да. Через день после того, как этот придурок Мадерз врезал ему по яйцам. Двое охранников снова отвели его в комнату свиданий, и в дверях, как прежде, стоял Шокли, приветствующий его:

«Ба, опять здесь этот пиз…к, ну и дела, эй, пиз…к, хочешь сказать что-нибудь умное?» А потом Шокли раскрыл свою пасть и чихнул прямо в лицо Ллойду, окатив его густой слюной. «Вот тебе немного холодных соплей, пиз…к, мы все подцепили это, включая начальника тюрьмы, а я считаю, богатство надо распределять поровну. В Америке даже такие выблядки, как ты, должны иметь право подхватить простуду». Потом его провели внутрь. Девинз сидел там с видом человека, пытающегося скрыть кое-какие хорошие вести на тот случай, если они, в конце концов, обернутся дурными. Судья, который должен был слушать дело Ллойда, лежал в лежку с гриппом. Двое других судей тоже захворали — или гриппом, свирепствующим в округе, или чем-то еще, так что оставшиеся лавкопротиратели были загружены по уши. Может быть, они сумеют добиться отсрочки. «Держи пальцы крестиком», — сказал ему адвокат. Ллойд спросил, когда это выяснится. «Наверное, в самую последнюю минуту, — ответил адвокат, — не волнуйся, я дам тебе знать». Но с тех пор Ллойд его больше не видел, и теперь, думая про тот эпизод, он вспомнил, что у адвоката самого текло из носа и…

— Оооогосподии!

Он засунул пальцы правой руки в рот и ощутил вкус крови. Но этот застывший болт все же чуть-чуть сдвинулся, а значит, в конечном счете он наверняка его вытащит. Даже мамкозватель там, в конце коридора, уже больше не раздражал его… по крайней мере не так сильно. Он его вытащит. А потом ему придется лишь подождать и посмотреть, что будет дальше. Он сидел, засунув пальцы в рот, давая им отдохнуть. Когда он закончит с болтом, то разорвет рубаху на полосы и перевяжет их.

— Мама?

— Да знаю я, что ты можешь сделать со своей мамой, — пробормотал Ллойд.

Вечером, после того как Ллойд поговорил в последний раз с адвокатом, больных заключенных стали выводить из камер, точнее, вытаскивать без особых церемоний, поскольку брали только тех, кто был уже в полном отрубе. Траск, мужик в камере справа от Ллойда, заметил, что охранники сами были все сопливые. «Может, нам чего-то выгорит от этого», — сказал Траск. «Что?» — спросил Ллойд. «А черт его знает», — ответил Траск, костлявый мужик с длинной физиономией ищейки, находящийся в предварилке в ожидании суда по обвинению в грабеже и вооруженном нападении. «Может, отсрочка, — сказал он, — не знаю».

Под тонким матрасом у Траска было спрятано шесть самокруток с «травкой», четыре из них он отдал одному из охранников, который казался еще достаточно бодрым, чтобы сообщить, что делается на воле. Охранник сказал, что все линяют из Финикса лишь бы куда. Больных навалом, и люди подыхают быстрее загнанных лошадей. Правительство заявляет, что скоро удастся получить вакцину, но большинство людей считают это уткой. Многие радиостанции в Калифорнии передают жуткие вещи про чрезвычайное положение, военные заставы, местных психопатов, орудующих автоматическим оружием, и слухи о десятках тысяч умерших. Охранник сказал, что не удивится, если выяснится, что все устроили длинноволосые приспешники коммуняк, подсыпав чего-то в воду.

Охранник признался, что сам он чувствует себя нормально, но собирается рвать когти, как только закончится его смена. Он слышал, что к завтрашнему утру армия заблокирует шоссе 17, 80 и I-10, поэтому он заберет жену, ребенка и столько жратвы, сколько сумеет увезти, и отсидится в горах, пока все тут не утрясется. У него там есть лачуга, сказал он, и если кто-нибудь приблизится к ней на тридцать ярдов, он всадит ему пулю прямо в лоб.

На следующее утро у Траска потекло из носа, и он сообщил, что чувствует жар. Посасывая пальцы, Ллойд вспомнил, что тот буквально заговаривался от панического страха. Каждому проходящему мимо охраннику Траск орал, чтобы его забрали отсюда к е…не матери, пока он по-настоящему не разболелся или с ним не случилось чего-нибудь похуже. Охранники даже не глядели в его сторону, как, впрочем, и на остальных узников, которые стали беспокойными, как недокормленные львы в зоопарке. И вот тогда Ллойд испугался. Обычно в любое время на этаже бывало никак не меньше двадцати мордоворотов. Так почему же теперь он видел лишь четыре или пять разных лиц по ту сторону решетки?

С того дня, 27-го, Ллойд начал есть лишь по половине каждой порции, которую ему совали сквозь решетку, сберегая вторую половину — чуть меньшую — под матрасом своей койки.

Вчера Траск неожиданно забился в судорогах. Его лицо почернело, как туз пик, и он умер. Ллойд долго смотрел на недоеденный ленч Траска, но дотянуться до него было невозможно. Вчера днем на этаже все еще оставалось несколько охранников, но они никого больше не таскали в лазарет, как бы погано зек себя ни чувствовал. Очевидно, в лазарете тоже умирали, и начальник тюрьмы решил не тратить силы попусту. Никто так и не удосужился забрать тело Траска.

После полудня Ллойд задремал. Когда он проснулся, коридоры были пусты: Ужин никто не принес. Теперь по звукам помещение действительно напоминало вольер голодных львов в зоопарке. Ллойду не хватало воображения, чтобы представить себе, насколько яростнее были бы звуки, если бы тюрьма была полна под завязку. Он понятия не имел, сколько узников осталось в живых и сколько из них были в состоянии вопить про ужин, но из-за эха их казалось больше. Что Ллойд знал наверняка, так это то, что справа от него кормил мух Траск, а камера слева пустовала. Ее прежнего постояльца, молодого черномазого, треплющего на жаргоне лабухов, который — пытался ограбить пожилую женщину, а вместо этого кокнул ее, два дня назад оттащили в лазарет. Прямо напротив ему были видны две пустые камеры и болтающиеся нога парня, сидевшего за убийство своей жены и шурина во время грошовой игры в покер. Покерный Убийца, как его тут называли, явно свел счеты с жизнью с помощью ремня или, если его отобрали, собственных порток.

Вечером, когда автоматически зажегся свет, Ллойд съел часть бобов, которые он припрятал два дня назад. Они были ужасны на вкус, но он все равно их сожрал, запил водой из бачка унитаза, а потом заполз на свою койку и свернулся там, прижав колени к груди и проклиная Шпока за то, что тот втянул его в такую заваруху. Во всем виноват был Шпок. Сам Ллойд никогда не был так тщеславен, чтобы пойти на что-то большее, чем какая-нибудь мелочевка.

Мало-помалу вопли принести пищу стихли, и Ллойд заподозрил, что не он один по-беличьи утаивал еду про запас. Но еды у него было не много. Если бы он и впрямь верил, что такое может случиться, он отложил бы побольше. Где-то в тайниках его сознания пряталось нечто такое, что видеть ему не хотелось, — словно там, в глубине его мозга, колыхались шторы, за которыми что-то скрывалось, и снизу из-под штор виднелись лишь костлявые, скелетообразные ноги этого предмета. Больше ничего видеть не хотелось, поскольку ноги принадлежали истощенному кивающему мертвецу, имя которому — ГОЛОДНАЯ СМЕРТЬ.

— Ох нет, — произнес Ллойд. — Кто-нибудь должен прийти. Конечно, они придут. Иначе… иначе просто быть не может. Это так же верно, как то, что дерьмо не тонет.

Но он все время вспоминал про кролика. Он ничего не мог с этим поделать. Когда-то еще мальчишкой он выиграл в школьной лотерее кролика с клеткой. Его папаша не желал, чтобы Ллойд держал у себя кролика, но Ллойду как-то удалось убедить отца, что он будет держать и кормить его на свои собственные сбережения. Он любил этого кролика и действительно заботился о нем. Поначалу. Но вся беда была в том, что ничего не застревало у него в голове надолго. Так было всегда, и в один прекрасный день, безмятежно раскачиваясь в надутой камере от автомобильного колеса, подвешенной на засохшем клене, позади их маленького ветхого домика в Марафоне, штат Пенсильвания, он неожиданно выпрямился и застыл, вспомнив про кролика. Он не вспоминал про него уже… ну по меньшей мере недели две. Это просто выскочило у него из головы.

Он побежал к маленькому сараю, примыкавшему к коровнику, — стояло жаркое лето, как и теперь, и когда он зашел в сарайчик, запах от кролика ударил ему в лицо как увесистая оплеуха. Шерстка, которую он так любил гладить, вся свалялась и потускнела. Белые личинки резво копошились в глазницах, в которых когда-то светились симпатичные розовые глазки кролика. Его разодранные передние лапки были все в крови. Ллойд пытался убедить себя в том, что лапки в крови, потому что кролик пытался выбраться из клетки, как оно, несомненно, и было на самом деле, но какая-то темная и болезненная часть его рассудка стала нашептывать, что, быть может, кролик в последнем жутком приступе голода пытался есть самого себя.

Ллойд вынес кролика из сарая, выкопал глубокую яму и зарыл его вместе с клеткой. Его отец никогда не спрашивал про кролика и скорее всего вообще забыл, что у сына был кролик, — Ллойд не отличался большим умом, но по сравнению со своим папашей мог считаться просто гигантом мысли. Сам же Ллойд так никогда и не смог забыть этого случая. Часто снившаяся ему смерть кролика порождала множество, жутких ночных кошмаров. И теперь, когда он сидел на своей, койке, подтянув колени к груди, и твердил себе, что кто-то придет, что кто-то обязательно придет и выпустит его на свободу, он снова видел перед собой кролика. Он не подцепил этот грипп — Капитан Скороход; он был просто голоден. Просто голоден — так, как был голоден его кролик. Именно так.

Где-то после полуночи он уснул, а сегодня утром начал возиться с ножкой койки. И теперь, глядя на свои окровавленные пальцы, он с ужасом думал про лапки того давным-давно умершего кролика, которому он совсем не хотел причинить никакого зла.

К часу дня 29 июня ему удалось вытащить ножку кровати. В конце концов болт вывернулся с идиотской легкостью, ножка покатилась по полу его камеры, а он сидел, тупо уставившись на нее, и раздумывал, за каким чертом она ему вообще понадобилась. Она была около трех футов длиной.

Он подтащил ее к двери камеры и начал яростно молотить ею по стальным прутьям решетки.

— Эй! — заорал он, когда стих низкий, похожий на гонг звон решетки. — Эй, я хочу выйти! Хочу убраться отсюда к е…не матери, понятно? Эй, черт бы вас побрал, эй!

Он умолк и прислушался к затихающему эхо. На мгновение наступила полная тишина, а потом с другого конца коридора донесся восторженный хриплый ответ:

— Мама! Сюда, мама! Я здесь!

— Гооосподиии! — закричал Ллойд и швырнул ножку от койки в угол. Он мучился столько часов, содрал себе пальцы, и все только затем, чтобы разбудить этого осла.

Он уселся на койку, приподнял матрас и вытащил оттуда кусок черствою хлеба. Поколебавшись, он добавил к нему пригоршню фиников, говоря себе, что должен сберечь их, но тем не менее вытряхивая их себе на ладонь. Он съел их все, один за другим, оставив хлеб напоследок, чтобы избавиться от гнилого фруктового привкуса во рту.

Покончив с этим жалким подобием пищи, он рассеянно подошел к правой стороне своей камеры, поглядел вниз, и издал вопль отвращения. Туловище Траска лежало на койке, а ноги свешивались на пол. Штаны слегка задрались, обнажив щиколотки над тюремными тапочками. Большая лоснящаяся крыса закусывала ногой Траска. Ее отвратительный розоватый хвост аккуратно обвивался вокруг серого туловища.

Ллойд побрел в противоположный угол своей камеры и подобрал ножку от койки. Потом он вернулся назад и постоял секунду, опасаясь, не заметит ли его крыса и не решит ли отправиться туда, где общество не такое оживленное. Но крыса сидела к нему спиной и, насколько Ллойд мог судить, даже не подозревала о его существовании. Ллойд прикинул на глаз расстояние и решил, что ножка прекрасно дотянется.

— Ух! — рыкнул Ллойд и замахнулся ножкой. Ножка придавила крысу к ноге Траска, и тот с глухим стуком упал со своей койки. Крыса лежала на боку, оглушенная, и едва дышала. Капельки крови появились на ее усиках. Ее задние лапки шевелились, словно маленький крысиный мозг велел им убегать, но сигналы, идущие по позвоночнику, все перепутались. Ллойд нанес ей еще один смертельный удар.

— Вот тебе, гнусная тварь, — произнес он и, положив ножку на пол, побрел к своей койке. Ему было жарко, он испытывал страх и чувствовал, что вот-вот расплачется. Он обернулся через плечо и крикнул:

— Ну каково тебе в крысином аду, ты, трупоед вонючий?

— Мама! — радостно вскричал в ответ знакомый голос. — Мамааа!

— Заткнись! — заорал Ллойд. — Я не твоя мама! Твоя мама дрючится сейчас в бардаке в Сраной Жопе, штат Индиана!

— Мама? — произнес голос с некоторым сомнением, а потом умолк.

Ллойд начал всхлипывать. Он плакал и как мальчишка тер глаза кулаками. Ему хотелось съесть сандвич со стейком, хотелось поговорить со своим адвокатом, хотелось выбраться отсюда.

Наконец он улегся на койку, прикрыл одной рукой глаза и принялся мастурбировать. Способ уснуть — ничуть не хуже любого другого.

Когда он проснулся, было пять часов вечера, и в коридоре царила мертвая тишина. Словно в тумане Ллойд слез с койки, которая теперь накренилась как пьяная на тот бок, откуда была выдернута одна опора. Он подобрал валявшуюся на полу ножку, приготовился к крикам «Мамааа!» и начал колотить по решетке, как повар в поле, созывающий поденщиков на большой сельский ужин. Ужин. Могло ли быть слово прекраснее этого? Поджаренная ветчина, картошка с красноватой подливкой, свежие груши, молоко с плавающим в нем шоколадным сиропом «Херши». И огромное старое блюдо с клубничным мороженым на десерт. Нет, никакое слово не могло сравниться со словом «ужин».

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — срывающимся голосом крикнул Ллойд.

Никакого ответа. Нет даже крика: — «Мамааа!» Сейчас он, пожалуй, обрадовался бы ему. Даже общество психа все-таки лучше, чем компания одних мертвецов.

Ллойд со звоном уронил ножку кровати, вернулся к койке, перевернул матрас и провел ревизию своих-запасов. Оставалось еще два куска хлеба, две пригоршни фиников, полупротухшая свиная отбивная и кусочек болонской копченой колбасы. Он разломал колбасу надвое и съел большую часть, но это только раздразнило его аппетит.

— Больше нельзя, — прошептал он, а потом обглодал остаток свинины с косточки, обзывая себя разными словами и плача. Он умрет здесь, как умер кролик в своей клетке, как умер Траск в своей камере.

Траск.

Он долго и задумчиво смотрел в камеру Траска, наблюдая, как кружатся над ним мухи, взлетая и снова садясь. На физиономии старины Траска образовался целый международный аэропорт Лос-Анджелеса. В конце концов Ллойд взял ножку от койки, подошел к решетке и просунул ножку между прутьями. Встав на цыпочки, он сумел дотянуться ножкой до тела крысы и подтащить его к своей камере.

Когда крыса очутилась достаточно близко, Ллойд встал на колени и перетащил крысу на свою сторону. Он поднял ее за хвост и долго держал ее раскачивающееся тело у себя перед глазами. Потом он сунул ее под матрас, куда не могли добраться мухи, положив ее мягкое тело отдельно от остатков своих запасов. Он долго и пристально смотрел на крысу, прежде чем дал матрасу опуститься на место и милосердно скрыть ее от его глаз.

— На всякий случай, — прошептал в тишине Ллойд Хенрид. — На всякий случай, только и всего.

Потом он забрался на другой конец койки, подтянул колени к подбородку и застыл.

Глава 33

Без двадцати двух минут девять по часам, висящим перед кабинетом шерифа, погас свет.

Ник Андрос читал книгу в бумажной обложке, которую нашел на полке в аптеке, — готический роман про испуганную гувернантку, думающую, что в пустынном замке, где она должна была учить сыновей красивого хозяина, живет призрак. Хотя он не дочитал книгу даже до половины, Ник уже знал, что призраком была жена красивого хозяина, по всей видимости, запертая в мансарде и окончательно спятившая.

Когда погас свет, он ощутил сильный толчок сердца в груди, и где-то в глубине его рассудка — оттуда, где притаились в ожидании кошмары, мучившие его теперь всякий раз, стоило ему только заснуть, — зашептал голосок: «Он идет за тобой… Он уже близко, на ночном шоссе… Там, в темноте, на шоссе… Темный человек…»

Он положил книжку на стол и вышел на улицу. В небе еще догорал последний дневной луч, но сумерки почти совсем сгустились. Ни один уличный фонарь не светился. Флюоресцентные лампы в аптеке, горевшие день и ночь, тоже погасли. Глухой рокот за дверцами распределительных щитов затих — Ник удостоверился в этом, положив ладонь на один из щитов и не ощутив ничего, кроме неподвижного дерева. Вибрация, бывшая для него своего рода слуховым ощущением, исчезла.

В подсобке возле кабинета шерифа хранились свечи, целая коробка, но мысль о них не принесла Нику успокоения. Исчезновение огней выбило его из колеи, и теперь он стоял, глядя на запад, и молча молился, чтобы свет не покидал его, не оставлял одного на этом темном кладбище.

Но свет исчез. В десять минут десятого Ник уже не мог больше надеяться, что в небе осталось хоть одно пятнышко света. Он вернулся в контору шерифа и пошел в подсобку за свечами. Он шарил на одной из полок в поисках нужной коробки, когда дверь за его спиной распахнулась, и в комнату с черным опухшим лицом и перстнем, по-прежнему блестевшем на пальце, ввалился Рей Буд. Он целую неделю отсиживался в лесу неподалеку от городка с той самой ночи на 22 июня. К утру 24-го он почувствовал себя больным, и наконец сегодня вечером голод и страх за свою жизнь привели его в город, где он не застал никого, кроме этого немого придурка, который втянул его во всю эту заваруху. Немой шел по городской площади с таким видом, словно весь город, где Рей прожил большую часть своей жизни, принадлежал лично ему, пистолет шерифа торчал из кобуры, пристегнутой к его правому бедру. Может, он и впрямь думал, что завладел этим городом. Рей подозревал, что ему придется умереть от того самого, что унесло всех остальных, но прежде он покажет этому придурку, кто тут хозяин.

Ник стоял к нему спиной и знать не знал, что он уже не один в конторе шерифа Бейкера, пока шею ему не сдавили чьи-то руки. Коробка, которую он только что достал, вывалилась у него из рук, и восковые свечи рассыпались по всему полу. Он уже был полузадушен, когда справился с первым приступом ужаса и неожиданно явственно почувствовал, что черное существо из его снов все-таки ожило: какой-то демон из самых глубин ада подобрался к нему сзади и сдавил шею своими острыми когтями, как только прекратилась подача электричества.

Потом он инстинктивно и судорожно схватился за душившие его ладони и попытался разнять их хватку. Кто-то горячо дышал ему в правое ухо, выдувая поток воздуха, который он ощущал, но не мог слышать. Он ухитрился сделать один короткий вдох, прежде чем руки снова крепко сомкнулись на его шее.

Вдвоем они раскачивались в темноте, словно чернокожие танцоры. Рей Буд чувствовал, как с сопротивлением мальчишки его самого покидают силы. Голова у него тряслась. Если он не прикончит немого быстро, он не прикончит его никогда. И, собрав весь остаток сил, он сдавил тощую шею парня.

Ник почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Боль в глотке, в первые секунды острая, теперь стала далекой и приглушенной, почти приятной. Он с силой опустил каблук своего башмака на ногу Буда и одновременна всем весом откинулся назад. Буду пришлось отступить на шаг. Одна его нога пришлась прямо на свечу, та крутанулась под ним, и он рухнул на пол, увлекая за собой Ника. Его хватка ослабла, ладони разомкнулись.

Судорожно ловя ртом воздух, Ник откатился в сторону. Все плыло у него перед глазами и казалось зыбким и далеким, кроме боли в горле, возвращавшейся медленными, пульсирующими толчками. На нёбе он ощущал привкус крови.

Огромная горбатая тень того, кто набросился на него сзади, поднималась на ноги. Ник вспомнил про пистолет и потянулся к нему. Тот был на месте, но не вытаскивался, Каким-то образом он застрял в кобуре. В приступе паники Ник сильно дернул его, и пистолет выстрелил. Пуля, оцарапав ему ногу, ушла в пол.

Тень ринулась на него как призрак смерти.

У Ника перехватило дыхание. Огромные белые руки, очутились у самого его лица, большие пальцы полезли, прямо в глаза. В слабом лунном свете ник увидал пурпурный блеск на одной из этих рук, и его искривившийся в изумлении рот сложился в темноте в беззвучное слово «Буд!». Его правая рука продолжала дергать и тащить пистолет. В страхе он едва чувствовал горячую волну боли вдоль всего бедра.

Один из больших пальцев Рея Буда вжался в правый глаз Ника. Жуткая боль ослепительной вспышкой взорвалась у него в голове. Наконец ему удалось выдернуть пистолет. Большой палец Буда вертелся то в одну сторону, то в другую, выдавливая глазное яблоко Ника.

Ник издал едва слышный вопль — не сильнее слабого шороха струи воздуха — и ткнул пистолетом в отвислый бок Буда. Он нажал на спусковой крючок, пистолет издал приглушенное «умп», которое Ник ощутил лишь как сильную отдачу в руке; выстрел продырявил рубаху Буда. Ник увидал вспышку, а через мгновение до него донесся запах пороха и тлеющей рубахи Буда. Рей Буд обмяк и рухнул на него.

Всхлипывая от боли и ужаса, Ник напрягся под тяжестью, придавившей его к полу, и тело Буда наполовину соскользнуло с него. Ник выполз из-под него, прижимая ладонь к раненому глазу. Он долго лежал на полу; горло его горело огнем, а в виски словно вонзались гигантские кронциркули.

Наконец он поднялся на ноги, пошарил рядом с собой, нашел свечу и зажег ее настольной зажигалкой. При ее слабом желтом пламени он сумел разглядеть Рея Буда, лежащего ничком на полу. Тот выглядел как дохлый кит, выброшенный на сушу. Пуля оставила черный круг размером с лепешку на его рубахе сбоку. Все было Залито кровью. Тень Буда от слабенького колышущегося пламени свечи простиралась к дальней стене — огромная и бесформенная.

Постанывая и все еще прикрывая глаз ладонью, Ник поплелся в маленькую ванную комнату и там взглянул на себя в зеркало. Он увидел кровь, сочившуюся у него между пальцами, и усилием воли отнял руку от лица. Он не был точно уверен, но ему показалось, что теперь он будет не только немым и глухим, но еще и одноглазым.

Он вернулся в кабинет и пнул ногой мягкое тело Буда.

«Ты изувечил меня, — сказал он мертвецу. — Сначала мои зубы, а теперь глаз. Ты доволен? Ты бы вышиб мне оба глаза, если бы смог, верно? Выбил бы мне глаза и оставил немым, глухим и слепым в этом мире мертвецов. Тебе бы это понравилось, а, тихоня?»

Он еще раз пнул Буда, и от того, как его ботинок вмялся в это дохлое мясо, ему стало дурно. Через некоторое время он вернулся к койке, уселся на нее и положил голову на руки. Снаружи царила полная мгла. Гасли все огни в мире.

Глава 34

Долгое время, несколько дней (сколько — кто знает, только не Мусорщик, это уж точно) Дональд Мервин Элберт, известный среди своих приятелей по тусклым и противным школьным годам под кличкой «Мусорщик», бродил туда-сюда по улочкам Поутэнвилла, штат Индиана, съеживаясь от голосов, звучавших в его голове, и заслоняясь ладонями от камней, которые швыряли в него призраки.

«Эй, Мусорщик!»

«Эй, Мусорный Бак… Слышь, Мусорщик! Поджигал чего-нибудь стоящее на этой недельке?»

«Что тебе сказала старуха Семпл, когда ты поджег ее пенсионный чек, а, Мусор?»

«Эй, Крошка-Мусор, не купишь немного керосину?»

«Как тебе понравилась шокотерапия там, в Терре-Хоте, а, Мусорок?»

«Мусор…»

«…Эй, Мусорщик…»

Иногда он понимал, что голоса эти ненастоящие, но порой он громко кричал, прося их перестать, лишь затем, чтобы убедиться, что единственный голос, отлетающий обратно к нему от домов и фасадов магазинов, отскакивающий рикошетом от шлакоблочной стены мойки машин «Скрубба-Дубба», где он когда-то работал и где сидел теперь утром 30 июня и ел большой, неумело приготовленный сандвич с арахисовым маслом, желе, томатами и горчицей «Гульденс Диабло», — это его собственный. Один лишь его голос бился в дома и магазины, откуда его словно бы прогоняли как незваного гостя, и тот возвращался к его собственным ушам. Каким-то образом Поутэнвилл оказался безлюдным. Все исчезли… Или нет? Ему всегда говорили, что он сумасшедший, а это как раз та мысль, которая овладевает безумцем, что в его родном городе никого нет, кроме него самого. Но взгляд его все время возвращался к нефтяным цистернам на горизонте, громадным и белым, как низкие облака. Они стояли между Поутэнвиллом и дорогой к Гэри и Чикаго, и он точно знал, что ему хотелось сделать, и это не было бредом. Это была очень плохая вещь, но отнюдь не бред, и он ничего не мог с собой поделать.

«Обжег пальчики, Мусор?»

«Эй, Мусорщик, разве ты не знаешь, что из-за игры огнем ты писаешь в постель?»

Ему показалось, будто что-то просвистело мимо него; он всхлипнул и, выронив сандвич, втянул голову в плечи; но ничего не увидел. И никого. За шлакоблочной стеной мойки машин «Скрубба-Дубба» проходило индианское шоссе 130, ведущее к Гэри, но прежде — к громадным цистернам компании «Чири ойл». Тихонько всхлипывая, он подобрал свой сандвич, стряхнул, как мог, серую грязь с белого хлеба и стал снова жевать его.

А может, и они — бред? Когда-то его отец был жив, и шериф прикончил его прямо на улице, перед методистской церковью, и ему пришлось прожить с этим всю свою жизнь.

«Эй, Мусор, шериф Грили пристрелил твоего старика как бешеного пса, тебе это известно, ты, придурок ё…й?»

Его отец сидел у «О’Тулса», и там случилась какая-то перебранка, а у Уэнделла Элберта был при себе пистолет, и он застрелил из него бармена, а потом пошел домой и застрелил из него двоих старших братьев и сестренку Мусорщика — о да, Уэнделл Элберт был парень с причудами и наисквернейшим характером, это вам сказали бы все в Поутэнвилле и еще сказали бы, что яблочко от яблони недалеко падает. Он застрелил бы и мать Мусорщика, только Салли Элберт, вопя, выбежала на ночную улицу с пятилетним Дональдом (впоследствии известным под кличкой «Мусорщик») на руках. Пока они метались по улице, Уэнделл Элберт стоял на ступеньках крыльца и стрелял в них; пули свистели и чиркали об асфальт, а при последнем выстреле дешевый пистолет, купленный Уэнделлом у какого-то черномазого в баре на Чикаго-Стейт-стрит, взорвался у него в руке. Осколки разворотили ему почти все лицо. Он двинулся вверх по улице с залитыми кровью глазами, крича и размахивая остатками дешевого пистолета, изувеченный и сплющенный ствол которого был похож на огрызок взорвавшейся сигары «с сюрпризом», а когда он приблизился к методистской церкви, подъехал шериф Грили на единственной патрульной машине Поутэнвилла и приказал ему бросить пистолет и не двигаться. Вместо этого Уэнделл Элберт наставил остаток своей игрушки на шерифа, а Грили или не заметил, что ствол игрушки покорежен, или сделал вид, что не заметил, но так или иначе, результат был однозначен. Он выдал Уэнделлу Элберту из обоих стволов своей пушки.

«Эй, Мусор, ты еще не спалил себе ХЕР?»

Он огляделся в поисках того, кто проорал это, по голосу похоже на Карли Йейтса или одного из мальчишек, что всегда вертелись возле него, но Карли уже больше не был мальчишкой, как, впрочем, и он сам.

Может, теперь он станет снова просто Доном Элбертом, а не Мусорщиком, точь-в-точь как Карли Йейтс стал просто Карлом Йейтсом, торгующим машинами в конторе «Стаут-Крайслер-Плимут» здесь, в городе. Вот только Карл Йейтс исчез, исчезли все, и, наверное, для него было уже слишком поздно становиться вообще хоть кем-то.

И он уже больше не сидел у стены «Скрубба-Дубба»; он был примерно в миле к северо-западу от города, шагая по шоссе 130, и Поутэнвилл простирался под ним как городок из кубиков на столике с детской железной дорогой. Цистерны находились всего в полумиле от него. В одной руке он нес сумку с инструментами, а в другой — пятигаллонную канистру с бензином.

«Ох, плохое это дело, но…»

Итак, когда Уэнделл Элберт лег в сырую землю, Салли Элберт устроилась в поутэнвиллское кафе, а через некоторое время единственный оставшийся из ее выводка цыпленок, Дональд Мервин Элберт, учась в первом или во втором классе, начал разводить костры в чужих мусорных баках и убегать.

«Осторожней, девчонки, вон идет Мусорщик, он спалит вам платья!»

«Атас, народ! Идет урод!»

Лишь когда он перешел уже в третий класс, взрослые дознались, кто это делал, и тогда у них дома объявился шериф, добряк шериф Грили, и как Дональд подозревал, так оно и вышло: мужик, пристреливший его отца перед методистской церковью, стал его отчимом.

«Эй, Карли, отгадай загадку: как может твой отец укокошить твоего папашу?»

«Не знаю, Пити. А как?»

«Да, я тоже не знаю, это Мусорщику виднее!»

«Ааа-ха-ха-хаааа!»

Он стоял у гравийной дорожки, ведущей к калитке; плечи у него ныли от тяжести инструментов и канистры. Табличка на калитке гласила: КОМПАНИЯ ЧИРИ ПЕТРОЛЕУМ, ИНК. ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕЧАТЬСЯ В ОФИСЕ! СПАСИБО!

На стоянке было припарковано несколько машин — многие стояли на платформах. Мусорщик пошел по дорожке и проскользнул в открытую калитку. Взгляд его странных голубых глаз не отрывался от паутинообразной лестницы, поднимающейся по спирали вокруг ближайшей цистерны до самого верха. Перед основанием лестницы была натянута цепь, — с которой свисала еще одна табличка с надписью ХОДА НЕТ! НАСОСНАЯ СТАНЦИЯ ЗАКРЫТА! Он перешагнул через цепь и стал карабкаться вверх по лестнице.

Напрасно его мать вышла замуж за этого шерифа Грили.

Когда Мусорщик перешел в четвертый класс, он начал поджигать почтовые ящики; в тот год он спалил пенсионный чек старой миссис Семпл, и его опять поймали. Салли Элберт-Грили устроила истерику, когда ее новый муж однажды предложил отослать мальчика в то заведение в Терре-Хоте («Ты считаешь его сумасшедшим! Как может быть безумным десятилетний мальчишка? По-моему, ты просто хочешь избавиться от него! Ты угробил его отца, а теперь хочешь избавиться от него самого!»). Единственное, что мог еще сделать Грили, — это взять мальчика на поруки, потому что нельзя отправлять ребенка в исправительную школу, если вы не хотите, чтобы он вышел оттуда с дыркой в заднице одиннадцатого калибра и чтобы ваша новая жена развелась с вами.

Вверх по лестнице — все выше и выше. Под его ногами тихонько позвякивали стальные ступеньки. Все голоса он оставил внизу, и никто не мог зашвырнуть камень так высоко; машины на стоянке были похожи отсюда на сверкающие игрушечные автомобильчики «корги». Здесь лишь ветер низко гудел у него в ушах и завывал в какой-то трубе да еще издалека доносился птичий щебет. Вокруг сплошной зеленой пеленой, чуть-чуть подернутой сонно-голубоватым утренним туманом, простирались перелески и поля. Теперь Мусорщик улыбался от счастья, взбираясь по стальной спирали кругами все выше и выше.

Когда он добрался до плоского круглого верха цистерны, ему показалось, что он стоит прямо под крышей мира и что если он потянется вверх, то сможет соскрести голубую побелку купола неба ногтями. Он поставил канистру с бензином и инструменты рядом с собой и огляделся. Отсюда был ясно виден Гэри, поскольку дым, обычно тянувшийся из фабричных труб, исчез и воздух в той стороне был так же чист и прозрачен, как здесь. Чикаго был окутан летним туманом, а далеко на севере виднелось слабое голубоватое мерцание — или озеро Мичиган, или просто мираж, рожденный игрой воображения. Воздух был пропитан мягким золотым ароматом, навевавшим мысли о теплом завтраке в хорошо освещенной кухне. Скоро день уже полностью вступит в свои права.

Оставив канистру на месте, он подошел с инструментами к насосному устройству и стал прикидывать, как оно работает. Он обладал интуитивным пониманием техники, мог управляться с ней точно так же, как некоторые слабоумные умеют делить и умножать в уме семизначные цифры. Это шло не от разума и не от каких-то познаний; он просто шарил глазами тут и там, а потом его руки начинали двигаться — легко и умело.

«Эй, Мусорщик, чего это тебе взбрело в голову поджигать церковь? Почему ты не спалил ШКОЛУ?»

Когда он учился в пятом классе, он разжег костер в комнате безлюдного дома в близлежащем городке Седли, и дом сгорел дотла. Его отчиму, шерифу Грили, пришлось запереть его в карцере, поскольку если раньше его нередко избивали стайки ребятишек, то теперь за дело захотели взяться взрослые («Черт, да если бы не дождь, мы могли бы недосчитаться половины города из-за этого проклятого сучонка-поджигателя!»). Грили сказал Салли, что Дональду придется поехать в это заведение в Терре-Хоте и пройти тестирование. Салли заявила, что уйдет от него, если он сделает такое с ее ребенком, единственным оставшимся у нее цыпленочком, но Грили настоял на своем — заставил судью подписать постановление, и, таким образом, Мусорщик отбыл из Поутэнвилла на некоторое время — на два года, — а его мать развелась с шерифом. В тот же год избиратели прокатили его на выборах, и Грили в результате отправился в Гэри — работать на автосборочном конвейере. Салли навещала Мусорщика каждую неделю, и глаза ее не просыхали от слез.

— Вот это да, ё… твою мать, — прошептал Мусорщик и тут же украдкой оглянулся, чтобы посмотреть, не услыхал ли кто-нибудь, как он произнес это плохое ругательство. Разумеется, его никто не слышал, потому что он находился на крыше цистерны № 1 «Чири ойл», но, даже если бы он стоял на земле, все равно никого здесь не осталось. Кроме призраков. И лишь пузатые белые облака медленно проплывали над ним.

Огромная труба диаметром больше двух футов, с резьбой на конце для присоединения того, что нефтяники называют «муфтой», высовывалась из клубка механизмов насосной установки. Она использовалась только при переливе или утечке, но сейчас цистерна была полна неочищенного бензина, и часть его, около пинты, выплеснулась наружу, оставив блестящие следы на тусклой, покрытой пылью поверхности. С горящими глазами Мусорщик отступил на шаг, по-прежнему держа в одной руке гаечный ключ, а в другой — молоток. Он разжал руки, и инструменты со звоном выпали из них.

Ему вообще не понадобится бензин, который он притащил с собой. Он поднял канистру, с криком «бомбим!» швырнул ее вниз и стал с интересом смотреть за ее сверкающим полетом. Проделав треть пути, она ударилась о лестницу, хрустнула и полетела к земле, вертясь и разбрызгивая янтарный бензин из трещины, образовавшейся от удара о стальные ступеньки.

Он повернулся обратно к отводной трубе. Взглянул на сверкающие лужицы бензина. Достал из нагрудного кармана коробок спичек и виновато уставился на них со смешанным чувством трепета и восторга. На коробке была наклейка, сообщавшая, что вы можете получить практически любое нужное вам образование в заочной школе «Ла Салль корреспонденс» в Чикаго. «Я стою на бомбе», — подумал он и закрыл глаза. Он весь дрожал от страха и экстаза — того хорошо знакомого холодного возбуждения, от которого у него немели пальцы рук и ног.

«Эй, Мусор, придурок, поджигатель ты ё…й!»

Из заведения в Терре-Хоте его отпустили, когда ему исполнилось тринадцать. Вылечили его или нет, там не знали, но утверждали, что вылечили. Просто его комната понадобилась для какого-то другого сумасшедшего ребенка на очередные несколько лет, и Мусорщик отправился домой. Он здорово отстал от школьной программы и, похоже, уже не мог наверстать упущенное. В Терре-Хоте его лечили шоковой терапией, и он вернулся домой с нарушениями памяти. Он мог готовиться к очередному экзамену, а потом забыть половину выученного и при аттестации получить всего лишь 60 или 40 баллов.

Однако на какое-то время он перестал устраивать поджоги — хоть этого по крайней мере им удалось добиться. Казалось, все вновь встало на свои места. Убийца его отца, шериф, исчез: он торчал в Гэри, ставил фары на «доджи» (приделывал колеса к «выкидышам», как иногда говорила мать). Его мать снова работала в поутэнвиллском кафе. Все было в порядке. Конечно, существовала еще «Чири ойл» с высящимися на горизонте белыми цистернами, похожими на громадные, отмытые добела консервные жестянки, за которыми виднелись клубы фабричного дыма в Гэри, словно город, где жил убийца отца — шериф, уже полыхал огнем. Он часто прикидывал, как взорвутся цистерны «Чири ойл». Три отдельных взрыва, таких громких, что барабанные перепонки лопнут, как воздушные шарики, и таких ярких, что глаза поджарятся в глазницах, как на сковородках? Три столпа огня (отец, сын и святой отцеубийца-шериф), горящих дни и ночи напролет много месяцев? Или они вообще не загорятся?

Он это выяснит. Мягкий летний ветерок задул первые две зажженные им спички, и он выронил их почерневшие останки на заклепанную сталь. Справа от себя, возле невысокой, до колена, ограды, окаймлявшей крышу цистерны, он увидел жука, слабо барахтающегося в лужице бензина. «Я точно как этот жук», — подумал он и подивился, что же это за мир такой, где Господь не только допускает, чтобы ты очутился в большой вонючей помойной яме, как жук в луже бензина, но еще оставляет тебя там живьем барахтаться часы, быть может, дни… А в его случае — долгие годы. Это был мир, заслуживающий огня, — вот что это было такое. Он стоял с опущенной головой, и когда приготовился чиркнуть третьей спичкой, — ветерок стих.

Какое-то время после того, как он вернулся домой, его обзывали и психом, и полудурком, и чокнутым, но Карли Йейтс, который к тому времени учился уже на три класса выше, вспомнил про мусорные баки, и из всех остальных прочнее всего прилепилась кличка «Мусорщик». Когда ему исполнилось шестнадцать, он с разрешения матери бросил школу («А чего вы ждали? Они искалечили его там, в Терре-Хоте. Я бы подала на них в суд, если бы у меня водились деньги. Сеансы шоковой терапии — так они это называют. Проклятый электрический стул — вот что это по моим понятиям!») и стал работать на мойке машин «Скрубба-Дубба»: мыл фары, протирал молдинги, пристегивал щетки, чистил зеркала — эй, мистер, хотите, пройдусь полировочкой? И вскоре все пошло так, как и должно было. Люди окликали его с тротуаров и из проезжавших мимо машин, желая узнать, что сказала старуха Семпл (она уже четыре года как почила), когда он спалил ее пенсионный чек, или напрудил ли он в кровать после того, как поджег тот дом в Седли; и они перебрасывались обидными для Мусорщика словечками, ошиваясь возле кондитерской или торча в дверях «О’Тулса»; они окликали друг друга — дескать, не забудь спрятать спички подальше и потушить свой бычок, а то вдруг повстречаешь Мусорщика. Все эти голоса со временем превратились в шепот призраков, но невозможно было отмахнуться от камней, со свистом летевших из темных аллей или с противоположной стороны улицы, Однажды кто-то швырнул недопитую жестянку с пивом из проезжавшей мимо машины, и жестянка ударила его в лоб так, что он рухнул на колени.

Такова была жизнь: голоса, то и дело свистящие камни, «Скрубба-Дубба». В обеденные перерывы он усаживался там, где сидел сегодня, ел приготовленные матерью сандвичи и смотрел на цистерны «Чири Ойл», прикидывая, как это все будет.

Такова была жизнь, что бы там ни происходило, пока однажды ночью он не обнаружил себя в вестибюле методистской церкви с пятигаллонной канистрой бензина, из которой он разбрызгивал горючую жидкость повсюду, особенно на груду старых молитвенников в углу, — и тут он застыл и подумал:

«Это очень плохо, и, хуже того, это ГЛУПО, они узнают кто это сделал, они знали бы, кто это сделал, даже если бы это вытворил кто-то другой, и они „ушлют тебя подальше“.» Он размышлял обо всем этом, вдыхая запах бензина, пока голоса мелькали и кружились у него в голове, как летучие мыши, на заброшенной колокольне. Потом на его лице медленно за играла улыбка, и он поднял канистру с бензином, и он побежал с ней прямо по центральному проходу, выплескивая бензин; весь путь от вестибюля к алтарю пробежал он как жених, опаздывающий на собственную свадьбу, и такая в нем горела страсть, что он даже начал аккуратнее расплескивать повсюду горючую жидкость, словно готовил себе брачное ложе.

Потом он побежал обратно в вестибюль, вытащил из нагрудного кармана одну-единственную деревянную спичку, чиркнул ею о «молнию» на своих джинсах, швырнул спичку на груду мокрых молитвенников — точное попадание, у-у-уххх! — и на следующий день уже проезжал мимо черных дымящихся останков методистской церкви, направляясь в Исправительный центр для подростков в Северной Индиане.

И стоял Карли Йейтс, прислонясь к фонарному столбу напротив «Скрубба-Дубба», с сигаретой «Лаки Страйк», зажатой в уголке рта, и проорал Карли свою эпитафию, свой клич, свое прощальное напутствие:

«Эй, Мусорщик, чего это тебе вздумалось спалить церковь? Почему ж ты не спалил ШКОЛУ?»

Ему было семнадцать, когда он прибыл в тюрьму для подростков, а когда ему стукнуло восемнадцать, его перевели в тюрьму штата. И сколько же он пробыл там? Кто знает? Только не Мусорщик, эта уж точно. Никому в тюряге не было дела до того, что он спалил дотла методистскую церковь. Там сидели люди, совершившие кое-что и похуже. Убийство. Изнасилование. Пролом черепа старушкам-библиотекаршам. Некоторые заключенные желали делать с ним кое-что, другие хотели, чтобы он делал с ними что-то. Он не противился. Это происходило, когда гас свет. Один мужик с лысой головой говорил, что любит его: «Я люблю тебя, Дональд!» — и это было, уж конечно лучше, чем свистящие вокруг него камни. Порой он думал, что хорошо было бы остаться здесь навсегда. Но иногда по ночам ему снилась компания «Чири ойл», и в этих снах всегда раздавался первый громоподобный взрыв, а за ним — еще два и звук БУХ!..

…БУХ! БУХ! Громадные, оглушительные взрывы ворвутся в яркий свет дня и сомнут этот свет, как тяжелый молот сминает тонкую медь. И все в городе оторвутся от своих дел и посмотрят на север, в сторону Гэри, туда, где три цистерны вздымаются в небо как огромные, отмытые добела консервные банки. Карли Йейтс, старающийся всучить «плимут» двухлетней давности молодой паре с ребенком, застынет посреди торга и взглянет туда. Завсегдатаи «О’Тулса» и кондитерской сгрудятся снаружи, оставив на столиках свое пиво и горячий шоколад. В кафе его мать замрет перед кассовым аппаратом. Новенький парнишка в «Скрубба-Дубба» оторвется от фар, которые он протирал, и, забыв о резиновой перчатке на руке, будет неотрывно смотреть на север, когда этот жуткий, зловещий звук молотом обрушится на тонкую медь обычной дневной рутины: БУ-У-УХ! Вот что ему снилось.

Со временем он вошел в доверие, стал пользоваться кое-какими привилегиями, и, когда пришла эта странная болезнь, его послали работать в изолятор, а несколько дней назад больных уже не осталось, потому что все, кто болел, умерли. А те, что не умерли, сбежали, кроме молодого охранника Джейсона Деббинза, который уселся за руль тюремного прачечного фургона и застрелился.

И куда еще было ему идти, кроме как домой?

Ветерок легонько потрепал его по щеке, а потом затих.

Он чиркнул другой спичкой и уронил ее. Она приземлилась в маленькую лужицу бензина, и бензин загорелся. Язычки пламени были голубые. Они образовали аккуратный кружок наподобие короны вокруг обуглившейся спички в центре. Какое-то мгновение Мусорщик стоял и смотрел, застыв от восхищения, а потом быстро зашагал к лестнице, спиралью обматывавшей цистерну, оглядываясь через плечо. Насосная установка теперь виднелась сквозь волны поднимавшегося жара, она качалась из стороны в сторону как мираж. Голубые огоньки высотой не больше двух дюймов расширяющимся полукругом устремились к установке и открытой трубе. Страдания жука закончились. Он превратился в черный пепел.

«Я мог сделать это и с собой».

Но ему вроде бы не хотелось этого. Ему смутно казалось, что теперь в его жизни могли появиться какие-то иные цель и смысл, что-то огромное и величественное. Поэтому он ощутил приступ страха и начал бегом спускаться по ступенькам, грохоча ботинками и быстро скользя рукой по крутому, покрытому ржавчиной поручню.

Все дальше вниз, кругами, прикидывая, через какое время займутся испарения, поднимающиеся из зева трубы, и жар, достигший такой силы, чтобы все вспыхнуло, ринется по жерлу трубы в брюхо цистерны.

Волосы отбросило со лба назад, по его лицу блуждала испуганная ухмылка, ветер ревел в ушах — он летел вниз. Он уже миновал полпути, несясь мимо букв СН двадцати футов высотой, светло-зеленых на фоне белоснежных цистерн. Вниз, скорее вниз! Стоило его мелькавшим ногам оступиться или зацепиться за что-нибудь, он полетел бы кувырком, как канистра с бензином, и кости его с треском ломались бы будто сухие ветки.

Земля — белые круги гравия вокруг цистерн и зеленая трава за ними — приближалась. Машины на парковочной стоянке обретали нормальные размеры. А он, казалось, все еще плывет, плывет во сне и никогда не спустится вниз — лишь бежит и бежит в никуда. Он был рядом с бомбой, у которой уже горел запал.

Высоко над его головой вдруг раздался хлопок, словно, от пятидюймовой петарды, запущенной на Четвертое июля. Послышался слабый звон, и что-то просвистело мимо него. С приступом острого и почти восторженного страха он увидел, что это кусок трубы, весь черный и искореженный до неузнаваемости от жара.

Он ухватился одной рукой за поручень и перекувырнулся через него, услышав, как что-то хрустнуло в запястье. Дикая боль пронзила руку до самого локтя. Он пролетел последние двадцать пять футов, приземлился на гравий и пополз. Гравий сдирал кожу с локтей, но он почти не чувствовал этого. Его переполнял стоном рвущийся наружу ликующий страх, и день казался удивительно ясным.

Мусорщик поднялся на ноги и, пустившись бежать, ухитрился повернуть голову назад и взглянуть наверх. Верхушка средней цистерны обзавелась желтой гривой волос, и грива эта росла с дикой быстротой. Все могло взорваться в любую секунду.

Он бежал изо всех сил. Сломанная в запястье правая рука безжизненно болталась. Он перескочил через бордюр парковочной стоянки, и его ноги зашлепали по асфальту.

Он пересек стоянку, его тень следовала за ним по пятам, и вот он уже понесся прямо по гравийной дорожке, протиснулся в полузакрытую калитку и снова оказался на шоссе 130. Он перебежал через шоссе и бросился в канаву на противоположной стороне, приземлившись на мягкую постель из опавших листьев и мокрого мха. Руки инстинктивно обхватили голову, а воздух, врываясь в легкие и вырываясь наружу, раздирал грудь словно острыми ножами.

Цистерна с бензином взорвалась. Не БУХ! а КА-УАП! — звук столь громкий и вместе с тем такой короткий и низкий, что он почувствовал, как его барабанные перепонки вдавливаются внутрь, а глазные яблоки выкатываются наружу от перепада атмосферного давления. Раздался второй взрыв, за ним третий; Мусорщик стал кататься по опавшим листьям, ухмыляясь и заходясь в беззвучном крике. Потом он сел, зажимая уши руками, и вдруг порыв ветра опрокинул его с такой силой, словно он был просто горсткой мусора.

Молодые деревца за ним гнулись до самой земли, их листья издавали свистящий шорох, как развевающиеся флажки в ветреный день. Одно или два переломились с легким треском, похожим на выстрел из духового пистолета. Обгоревшие куски цистерны начали падать по другую сторону шоссе, а некоторые угодили прямо на дорогу. Эти грохочущие куски металла со свисающими заклепками были такими же черными и искореженными, как первый кусок трубы.

КА-УАПППП!

Мусорщик снова уселся и увидал за парковочной стоянкой «Чири ойл» гигантский столп огня. Черный дым струился с его верхушки, поднимаясь на такую громадную высоту, на какой ветер был уже бессилен разорвать его и унести прочь. На огонь можно было смотреть, только почти полностью прикрыв глаза, а с противоположной стороны шоссе до него начал доходить жар, стягивающий кожу. Его глаза в знак протеста заслезились. Еще один горящий кусок металла, на сей раз больше семи футов в поперечнике, формой напоминавший алмаз, рухнул с неба, приземлившись в канаву футах в двадцати слева от него, и сухие листья на сыром мху мгновенно охватил огонь.

КА-УАППП-КА-УАППП!

Останься он здесь, он очень скоро превратился бы в скачущий и воющий клубок огня. Он поднялся на ноги и пустился бежать вдоль изгиба шоссе по направлению к Гэри; врывающийся в его легкие воздух становился все горячее и горячее. В нем появился привкус тяжелого металла. Время от времени Мусорщик щупал волосы, проверяя, не загорелись ли они. Сладковатый аромат бензина, казалось, окутывающий его с головы до ног, заполонил все вокруг. Обжигающий ветер рвал на нем одежду. Он чувствовал себя каким-то зверьком, пытавшимся вырваться из микроволновой печи. Дорога двоилась и троилась в его слезящихся глазах.

Раздался еще один громовой раскат, когда возрастающее давление воздуха разрушило здание офиса компании «Чири ойл». В воздухе зазвенели осколки стекла. Куски бетона и блочных панелей дождем посыпались с неба на дорогу. Свистящий кусок стали размером с четвертак и толщиной с брикет мороженого скользнул по рукаву рубахи Мусорщика, слегка оцарапав кожу. Этот кусок, которого хватило бы, чтобы превратить его голову во фруктовое желе, упал к самым его ногам и откатился в сторону, оставив после себя на шоссе приличную выбоину. Наконец Мусорщик очутился за пределами зоны «града» но продолжал бежать, и кровь стучала у него в голове, словно сам мозг облили бензином и подожгли.

КА-УАПП!

Взорвалась еще одна цистерна; сопротивление воздуха впереди него, казалось, исчезло, и громадная теплая рука мягко толкнула его в спину — рука, плотно облегающая каждую линию его тела с головы до пят; она несла его вперед так, что ноги его едва касались дороги, и на лице у него появилась испуганная ухмылка замочившего штаны мальчугана, которого привязали на ветру к самому большому на свете бумажному змею и отпустили полетать — «Лети, лети, детка, в небеса, пока не стихнет ветер», — оставив беспомощно барахтаться и вопить в полете.

Сзади раздалась целая серия взрывов; снаряды Господа взлетали вверх в пламени праведности, сатана штурмовал рай, а капитаном его артиллерии был яростно ухмыляющийся дурачок с красными пылающими щеками по имени Мусорщик, которому никогда уже снова не стать Дональдом Мервином Элбертом.

Перед глазами мелькали машины, сметенные с дороги, голубой почтовый ящик мистера Стрэнга с флажком наверху, дохлый пес, задравший вверх лапы, оборванная линия электропередачи в кукурузном поле.

Рука уже не толкала его в спину с такой силой. Спереди снова возникло сопротивление воздуха. Мусорщик рискнул оглянуться и увидел, что холм, где стояли цистерны, был весь охвачен огнем. Горело все. Казалось, там горела сама дорога, и он видел, как цветущие деревца пылали словно факелы.

Он пробежал еще четверть мили, а потом, задыхаясь, перешел на шаркающий шаг. Еще через милю он остановился отдохнуть и посмотрел назад, вдыхая приятный запах гари. Без пожарных машин и пожарников огонь пойдет туда, куда понесет его ветер. Он может пылать месяцами. Сгорит Поутэнвилл, и полоса огня ринется на юг, уничтожая дома, деревни, фермы, посевы, луга и леса. Огонь может добраться до Терре-Хота и спалить то заведение, где он когда-то был. Он может жечь и дальше! По сути дела, он…

Его взгляд снова устремился на север, к Гэри. Теперь ему был виден город с его огромными, безмятежно застывшими фабричными трубами, похожими на черточки мела на светло-голубой классной доске. За ним раскинулся Чикаго. Сколько там цистерн с бензином? Сколько бензоколонок? Сколько составов молча стоят на боковых ветках, полные бензина и легковоспламеняющихся удобрений? Сколько сухих, как поленья для растопки, трущоб? Сколько еще городов за Гэри и Чикаго?

Под летним солнцем лежала целая страна, созревшая для костра.

Ухмыляясь, Мусорщик поднялся на ноги и пошел вперед. Кожа у него уже покраснела как у рака. Но сейчас он не чувствовал этого, хотя ночью она не даст ему сомкнуть глаз и заставит бодрствовать в каком-то странном возбуждении до рассвета. Впереди его ждали костры побольше и получше. Его взгляд был мягким, радостным и совершенно безумным. То был взгляд человека, открывшего для себя главную ось своей судьбы и ухватившегося за нее обеими руками.

Глава 35

Я хочу убраться из города, — не оборачиваясь, сказала Рита. Она стояла на маленьком балконе, утренний ветерок подхватывал полы ее прозрачного халатика, задувая целые ярды ткани в распахнутые двери.

— Ладно, — сказал Ларри. Он сидел за столом и ел сандвич с жареным яйцом.

Она повернула к нему изможденное лицо. Если в тот день, когда он встретил ее в парке, ей можно было дать элегантные сорок, то теперь она выглядела женщиной, балансирующей на острие черты, отделяющей шестьдесят с хвостиком от почти семидесяти. Между пальцами у нее была зажата сигарета, и кончик ее трясся, выпуская дрожащие струйки дыма, когда она подносила сигарету ко рту и курила не затягиваясь.

— Я не шучу. Я серьезно.

— Я знаю, — сказал он и утерся своей салфеткой, — и вполне тебя понимаю. Нам надо уходить отсюда.

Мышцы ее лица расслабились, изображая что-то вроде облегчения, и с почти (но не совсем) подсознательным отвращением Ларри подумал, что это делает ее еще старше.

— Когда?

— Почему бы не сегодня?

— Ты чудный мальчик, — сказала она. — Хочешь еще кофе?

— Я могу сам налить.

— Ерунда. Сиди, где сидишь. Я всегда подавала своему мужу вторую чашку. Так он требовал. Хотя за завтраком я вечно видела лишь его макушку. Все остальное скрывалось за «Уолл-стрит джорнэл» или еще каким-нибудь кошмарным солидным чтивом. Чем-то не просто важным и значительным, а буквально нашпигованным важностью. Бёлль, Камю… О Господи, Мильтон! Ты — как свежая струя. — Она оглянулась через плечо на кухню с плутоватой усмешкой. — Было бы просто позором прятать твое лицо за газетой.

Он рассеянно улыбнулся. С утра ее остроумие казалось натужным, как, впрочем, и весь вчерашний день. Он вспомнил, как впервые встретился с ней в парке и как подумал тогда, что ее разговор похож на небрежную россыпь алмазов по зеленому сукну бильярдного стола. Со вчерашнего дня ее речь стала больше походить на блеск цирконов — почти совершенных копий бриллиантов, которые, в конце концов, все же были обыкновенными стекляшками.

— Прошу. — Она стала ставить чашку на стол, и из-за того, что ее рука все еще дрожала, горячий кофе выплеснулся ему на локоть. Он отпрянул от нее, зашипев от боли.

— Ох, прости… — На ее лице отразилось не просто огорчение, а почти неприкрытый ужас.

— Ничего страшного…

— Нет, я сейчас… холодный компресс… не… не вставай… неуклюжая я дура… тупица…

Она издала хриплый стон и разрыдалась так, словно не обожгла его немножко, а стала свидетелем кровавой смерти своего лучшего друга.

Он встал, обнял ее и не особо обрадовался тому, как конвульсивно она обняла его в ответ. Сжала как в тисках… «Космическая хватка» — новый альбом Ларри Андервуда; невесело подумал он. А, черт. Никакой ты не славный парень. Снова здорово.

— Прости, я не знаю, что со мной, такого никогда не; бывало, прости, пожалуйста…

— Все в порядке, ничего страшного, — продолжал он механически утешать Риту, водя ладонью по ее волосам цвета соли с перцем, которые выглядели гораздо лучше (кстати, вся она выглядела куда лучше) после того, как она долгое время провела в ванной комнате.

Конечно, он понимал, в чем проблема. Она была одновременно и объективной, и личной. Все происходящее действовало и на него тоже, но не столь глубоко и стремительно. Что же касается ее, то за последние часов двадцать в ней, казалось, сломался какой-то внутренний стержень.

Объективно, он полагал, дело было в запахе. Он просачивался с балкона на кухню и в комнату вместе с холодным утренним ветерком, который позже уступит место неподвижной устойчивой жаре, если нынешний день будет походить на три или четыре предыдущих. Трудно было найти этому запаху определение, которое звучало бы точно и вместе с тем менее болезненно, чем голая правда. Можно было сказать, что он похож на запах гнилых апельсинов, или протухшей рыбы, или на тот, что иногда чувствуешь в туннеле метро, когда в поезде открыты окна, но… Все это не совсем верно. То был запах гниющей плоти — тысяч трупов, разлагающихся в жару за закрытыми дверьми домов и квартир, — вот что это было, если называть вещи своими именами, но от этого хотелось как-то увильнуть.

Энергоснабжение еще работало в Манхэттене, но Ларри сомневался, что это продлится долго. Большинство других районов уже были обесточены. Прошлой ночью, когда Рита заснула, он стоял на балконе и сверху обнаружил, что огни потухли в доброй половине Бруклина и во всем Куинсе. От 110-й и до самого острова Манхэттен тянулся черный карман. Глядя в другую сторону, можно было видеть яркие огни Юнион-Сити и, возможно, Бейонна, но в Нью-Джерси было темным-темно.

Тьма означала не просто выключенные огни, не просто отсутствие света. Помимо всего прочего, она означала отключение кондиционеров — современного удобства, дающего возможность жить, в частности, в этом громадном железобетонном городском муравейнике в конце июня. Она означала, что все те, кто тихо умер в своих квартирах и домах, теперь гнили в духовках, и стоило ему подумать об этом, как его мысли возвращались к тому, что он видел в общественном туалете на перекрестке № 1. Ему часто снилось это, и во сне черное сладкое угощение оживало и манило его к себе.

Чисто же субъективно, по его мнению, ее угнетало то, что они обнаружили, гуляя вчера по парку. Выходя на прогулку, она была весела и радостно болтала, но, вернувшись, начала стареть прямо на глазах.

На одной из дорожек в огромной луже собственной крови лежал провозвестник пришествия монстров. Очки с разбитыми линзами валялись рядом с его вытянутой окоченевшей левой рукой. Какой-то монстр все-таки явно побывал здесь. Человека проткнули не один раз. При виде его у Ларри вместе с подступающей дурнотой мелькнула мысль о схожести трупа с подушечкой для иголок.

Она вопила без остановки, а когда ее истерика наконец стихла, потребовала, чтобы они похоронили его. Что они и сделали. А по дороге домой она стала превращаться в женщину, которую он увидел сегодня утром.

— Ничего страшного, — повторил он, — обыкновенный легкий ожог. Кожа почти не покраснела.

— Я принесу мазь. Там есть, в аптечке.

Она повернулась и хотела было пойти в ванную, но он мягко взял ее за плечи и заставил сесть. Она подняла на него глаза, и он увидел под ними темные круги.

— Что ты сейчас сделаешь, так это поешь, — сказал он. — Яичницу, тосты, кофе. Потом мы раздобудем какие-нибудь карты и посмотрим, как лучше выбраться из Манхэттена. Видишь ли, нам придется идти пешком.

— Да… Наверное, так.

Не желая больше видеть немую мольбу в ее глазах, он прошел на кухню, достал два последних яйца из холодильника, разбил их в миску, выбросил скорлупу в мусоропровод и стал взбивать яйца.

— Куда ты хочешь идти? — спросил он.

— Что? Я не…

— В какую сторону? — нетерпеливо перебил он, добавляя молоко в яйца и ставя сковородку на плиту. — На север? Там — Новая Англия. На юг? Вряд ли в этом есть, смысл. Мы могли бы отправиться…

Сдавленный стон. Он повернулся и увидел, что она смотрит на него блестящими глазами, стиснув руки на коленям Она старалась взять себя в руки, но у нее плохо получалось.

— Что случилось? — спросил он, подходя к ней. — В чем дело?

— Вряд ли я смогу есть, — всхлипывая, выдавила она. Я знаю, ты хочешь, чтобы я поела и… Я постараюсь, но… Этот запах…

Он пересек гостиную, дернул раздвижные балконные; двери и плотно закрыл их.

— Вот так, — небрежно произнес он, надеясь, что раздражите, которое она вызывала у него, незаметно. — Лучше?

— Да, — с готовностью согласилась она. — Намного. Теперь я смогу поесть.

Он вернулся в кухню и помешал уже начавший пузыриться на сковородке омлет. В ящике среди кухонной утвари он нашел терку и потер кусок американского сыра; получившуюся небольшую горку он высыпал в омлет. За его спиной Рита что-то делала, и через мгновение квартиру заполнил Дебюсси, слишком легкий и слащавый, на взгляд Ларри. Ему не нравилась легкая классическая музыка. Если уж хотите слушать классическую бодягу, идите до конца и упивайтесь своим Бетховеном, или Вагнером, или кем-нибудь в этом роде. Зачем придуриваться?

Она уже спрашивала его небрежным тоном, чем он зарабатывает на жизнь… несколько задевшим его тоном человека, который никогда не был озабочен такой простой вещью, как «зарабатывать на жизнь». Я был рок-певцом, сказал он ей, слегка поразившись тому, как безболезненно прозвучало это в прошедшем времени. Пел то с одной группой, то с другой. Иногда делал студийные записи. Она кивнула, и на этом все закончилось. Он не хотел рассказывать ей про «Детку» — теперь это уже отошло в прошлое. Разрыв между прежней и нынешней жизнью был так велик, что он еще до конца не осознал его. В той жизни он убегал от кокаинового дельца, в этой — мог похоронить человека в Центральном парке и принять это (более или менее) как данность.

Он положил омлет на тарелку, соорудил чашку растворимого кофе, щедро сдобренного сливками и сахаром, как она любила (сам Ларри был приверженцем шоферского кредо: «Если хотите чашку сливок с сахаром, зачем портить кофе?»), и поставил все на стол. Она сидела на пуфике, скрестив руки и повернувшись лицом к проигрывателю. Дебюсси растекался из колонок как тающее масло.

— Кушать подано, — позвал он.

Со слабой улыбкой она уселась за стол, посмотрела на омлет, как участник марафона по пересеченной местности взглянул бы на ряды частоколов, и начала есть.

— Вкусно, — пробормотала она. — Ты был прав. Спасибо.

— Рад стараться, — сказал он. — А теперь слушай. Вот что я предлагаю. Мы идем по Пятой до Тридцать девятой и поворачиваем на запад. Попадаем в Нью-Джерси по туннелю Линкольна. Дальше можем двинуться по четыреста девяносто пятой на северо-запад до Пассейика и… Яйца свежие? Не испортились?

— Чудесные. — Она улыбнулась, отправила в рот еще один кусочек омлета и запила глотком кофе. — Как раз то, что мне было нужно. Продолжай, я слушаю.

— Из Пассейика мы пойдем своим ходом на запад до тех пор, пока дорога не освободятся настолько, что можно будет ехать на машине. Потом, я думаю, мы повернем на северо-восток и направимся к Новой Англии. Мы делаем крюк, понимаешь, что я имею в виду? На вид получается дальше, но, по-моему, это в конечном счете избавит нас от многих неприятностей. Может, найдем домик на берегу океана в штате Мэн. Например, в Киттери, Йорке, Уэлсе, Оганкуите, или в Скарборо, или в Будбей-Харборе. Как тебе это?

Говоря, он задумчиво смотрел в окно, а теперь повернулся к ней. Открывшееся его взору зрелище на какое-то мгновение жутко испугало его — ему показалось, что она рехнулась. Она улыбалась, но это была гримаса боли и ужаса. Пот выступил на ее лице крупными каплями.

— Рита? О Господи, Рита, что…

— Прости… — Она вскочила, опрокинув стул, и ринулась вон из комнаты. Ногой она зацепилась за пуфик, на котором раньше сидела, он упал и покатился по полу. Она сама едва не свалилась.

— Рита?

Но она уже была в ванной, и до него донеся резкий рыгающий звук, с которым ее завтрак выходил наружу. В раздражении он стукнул ладонью по столу, встал и пошел за ней. Черт, он терпеть не мог, когда люди блевали. От этого всегда появляется чувство, словно тебя самого рвет. От запаха побывавшего в человеческой утробе американского сыра его чуть не стошнило. Рита сидела на голубом кафельном полу, поджав под себя ноги и безвольно склонив голову над унитазом.

Она вытерла рот куском туалетной бумаги и подняла на него умоляющие глаза. Лицо ее было белым как бумага.

— Прости, Ларри, я просто не могла есть. Правда… Прости меня.

— Но, Господи, если ты знала, что этим кончится, зачем же ты пыталась?

— Потому что ты так хотел. А я не хотела, чтобы ты рассердился на меня. Но теперь ты сердишься, да? Ты злишься на меня…

Он мысленно вернулся к прошлой ночи. Она занималась с ним любовью с такой бешеной энергией, что впервые он поймал себя на мысли о ее возрасте и испытал легкое отвращение. Это было все равно что очутиться привязанным к какому-то тренажеру. Он быстро кончил, словно в целях самообороны, а она лишь значительно позже откинулась на спину, запыхавшаяся и ненасытившаяся. Потому когда он уже засыпал, она тесно прижалась к нему, и он снова ощутил запах ее саше — более дорогой вариант духов которыми всегда пользовалась его мать, когда они отправлялись в кино. Она пробормотала слова, выдернувшие его из сна и не давшие заснуть еще часа два: «Ты ведь не оставишь меня, правда? Не оставишь меня одну?»

До этого она была хороша в постели, так хороша, что просто ошеломила его. Она повела его к себе после лен в тот день, когда они встретились, и все, что случило: потом, произошло совершенно естественно. Он вспомнил свое мгновенное отвращение, когда увидел ее отвисшие груди и выступающие на них голубые прожилки (это заставило его подумать о варикозных венах матери), но он забыл про все на свете, когда ее ноги поднялись и с поразительной силой прижались к его бедрам.

«Тише, — засмеялась она, — последний будет первым, а первый — последним».

Он уже был на подходе, когда она оттолкнула его и достала сигареты.

«Какого черта? Что ты делаешь?» — изумленно спросил он, глядя, как его «старик Джон Томас» негодующе покачивается в воздухе и пульсирует.

Она улыбнулась. «У тебя же одна рука свободна, верно? И у меня тоже».

И они занимались этим, пока курили, и она небрежно болтала о всякой всячине, хотя щеки у нее раскраснелись, а дыхание вскоре участилось, и речь начала становиться бессвязной.

«А сейчас, — сказала она потушив его и свою сигарету, — давай посмотрим, сможешь ли ты закончить то, что начал. Если не сумеешь, я, наверное, разорву тебя на части».

Он закончил, и вполне удовлетворительно для них обоих, а потом они плавно скользнули в сон. Где-то после четырех он проснулся и, глядя на нее, спящую, подумал, что опыт в конечном счете чего-нибудь да стоит. За последние десять или около того лет он перетрахал многих, но то, что произошло здесь, было не просто траханьем. Это было гораздо лучше, хотя и со слегка декадентским привкусом.

«Ну у нее, конечно, были любовники».

От этого у него опять вспыхнуло желание, и он разбудил ее.

Так продолжалось, пока они вчера вечером не нашли провозвестника пришествия монстров мертвым. Кое-что беспокоило его и раньше, до этого, но он не обращал внимания, принимал все как есть — дескать, если хочешь немного посходить с ума, валяй, действуй.

Позавчера ночью он проснулся где-то после двух и услышал, как она наливает в ванной стакан воды. Он понимал, что она, наверное, принимает еще одну таблетку снотворного. У нее были большие желто-красные желатиновые капсулы с нембуталом, которые на Западном побережье называли «желтыми рубашками». Убойные таблетки. Он сказал себе, что она скорее всего начала принимать их задолго до начала эпидемии супергриппа.

И еще эта ее манера неотступно следовать за ним по пятам по квартире. Она даже стояла в дверях ванной и болтала с ним, пока он принимал душ или облегчался. Он был из тех, кто предпочитает оставаться в ванной в одиночестве, хотя и признавал, что другие могут быть устроены иначе. Все зависит от воспитания. Он поговорит с ней об этом… как-нибудь.

Но сейчас…

Ему что, придется тащить ее на закорках? Господи, только не это. Она казалась сильной, во всяком случае, поначалу. Так вот почему она так здорово привязалась к нему в тот день в парке… Вот в чем главная причина. Не верь рекламе, подумал он горько. Как, интересно, прикажете ему нянчиться с ней, если он и о себе-то толком позаботиться не умеет? Это он продемонстрировал достаточно убедительно после того, как появилась та фонограмма. И кстати, Уэйн Стаки не постеснялся прямо высказать ему это.

— Нет, — сказал он ей, — я не сержусь. Просто… Понимаешь, я ведь не твой босс. И если тебе не хочется есть, так и скажи.

— Я говорила тебе… Я сказала, что вряд ли смогу…

— Говорила, мать твою, — злобно выпалил он и сам испугался своей злости.

Она опустила голову, уставясь на свои ладони, и он знал, что она удерживается от всхлипываний, потому что ему бы это не понравилось. На мгновение его охватила еще большая злоба, и он почти заорал:

— Я тебе не отец и не твой жирный кот — муж! Я не собираюсь нянчиться с тобой! Черт возьми, ты на тридцать лет старше меня!

Потом он ощутил знакомый приступ раскаяния и подивился, что это на него вдруг накатило.

— Извини, — сказал он. — Я бесчувственная скотина.

— Вовсе нет, — пробормотала она и чихнула, — просто… все это стало на меня так действовать. Это… тот бедняга — вчера в парке… Я подумала: никто никогда не поймает тех, кто сделал это с ним, и не посадит их в тюрьму. Они так и будут продолжать делать это снова и снова. Как дикие звери в джунглях. И все это стало казаться абсолютно реальным. Ты понимаешь, Ларри? Понимаешь, о чем я?

И она подняла на него свои заплаканные глаза.

— Да, — сказал он, все еще испытывая раздражение к которому примешивалась некоторая доля презрения. Конечно, все это реально происходило, а как могло быть, иначе? Они очутились в самой гуще событий, которые развивались прямо у них на глазах. Его мать мертва; он видел как та умирала. Она что же, пытается доказать, что более чувствительна ко всему этому, чем он? Он потерял мать, а она потеряла мужика, который возил ее на «мерседесе», но теперь, видите ли, выходит, что ее утрата оказалась горше. Ну это чушь. Чушь собачья.

— Постарайся не злиться на меня, — попросила она. — А я постараюсь вести себя лучше.

«Я надеюсь. Очень надеюсь на это».

— Ты прелесть, — сказал он вслух и помог ей подняться. — А теперь пошли. Что скажешь? Нам нужно сделать кучу дел. Ты готова?

— Да, — ответила она, но с тем же выражением лица, какое было у нее, когда он предлагал ей яичницу.

— Стоит нам выбраться из города, и ты почувствуешь себя лучше.

— Правда? — по-детски наивно спросила она.

— Конечно, — тепло произнес Ларри. — Конечно, правда.

Они отправились в первоклассный магазин.

«Манхэттенские спортивные товары» были заперты, но Ларри разбил витрину длинным куском железной трубы, валявшимся неподалеку. Охранная сигнализация огласила бессмысленным воем пустынную улицу. Он выбрал для себя большой рюкзак и еще один, поменьше — для Риты. Дома она упаковала по две смены одежды на каждого — это все, что он позволил ей взять, — и он нес их вместе с зубными щетками в фирменной дорожной сумке «Пан-Америкэн», которую она отыскала в своей кладовке. Зубные щетки казались ему несколько абсурдными. Для пешей прогулки Рита разоделась слишком шикарно. Она вырядилась в белые шелковые бриджи и плотную блузку без рукавов. На Ларри были вылинявшие джинсы и белая рубаха с закатанными рукавами.

В рюкзаки они напихали только морожено-сушеную снедь и ничего больше. Нет никакого резона, пояснил ей Ларри, загружать себя всякой всячиной, включая и одежду, когда они запросто смогут взять все, что им нужно, на другой стороне реки. Она вяло согласилась, эта ее безучастность вызвала у него очередную волну раздражения.

После короткого внутреннего спора с самим собой он присовокупил ёще двустволку 30-го калибра и двести комплектов патронов. Это была красивая винтовка; на ценнике, который он сорвал с предохранителя и равнодушно швырнул на пол, стояло четыреста пятьдесят долларов.

— Ты и вправду считаешь, что нам это понадобится? — испуганно спросила она, хотя у нее самой в сумочке по-прежнему лежал револьвер 32-го калибра.

— Я считаю, нам лучше иметь ее под рукой, — буркнул он, не желая говорить большего, но вспоминая ужасную кончину провозвестника пришествия монстров.

— О-о, — тихо произнесла она, и по ее глазам он догадался, что она думает о том же.

— Тебе не очень тяжело нести этот рюкзак, а?

— О нет. Нет-нет, правда.

— Но чем дольше идешь, тем он обычно начинает казаться тяжелее. Ты мне только скажи, и я возьму его у тебя ненадолго, чтобы ты могла передохнуть.

— Со мной все будет отлично, — улыбнулась она. А когда они вышли из магазина на улицу, она огляделась по сторонам и сказала: — Мы оставляем Нью-Йорк.

— Да.

Она повернулась к нему.

— Ты знаешь, я рада. Я чувствую себя… гм, словно я маленькая девочка и мой отец объявляет: «Сегодня мы идем в поход». А у тебя так бывало? Ты помнишь?

Ларри чуть улыбнулся, вспомнив, как по вечерам его мать говорила: «Ларри, тот вестерн, который ты хотел посмотреть, идет в „Кресте“. С Клинтом Иствудом. Что скажешь?»

— Да, вроде помню, — ответил он.

Она приподнялась на цыпочки, поправила рюкзак на плечах и сказала:

— Путешествие начинается, — а потом пробормотала так тихонько, что он едва расслышал: — «Путь в бесконечность нас ведет…»

— Что-что?

— Это строчка из Толкиена, — пояснила она. — Из «Властелина колец». Я всегда воспринимала это как своего рода мостик к приключениям.

— Чем меньше приключений, тем лучше, — буркнул Ларри, но инстинктивно понял, что она хочет сказать.

Рита все еще не отрывала взгляд от улицы. Возле этого перекрестка она тянулась узкой щелью между высокими каменными домами с витринами из солнцезащитного стекла и была, насколько хватало глаз, вся забита машинами, словно все жители Нью-Йорка решили одновременно припарковать тут свои тачки.

— Я бывала на Бермудах и в Англии, на Ямайке и в Монреале, в Сайгоне и в Москве, — задумчиво произнесла она. — Но я не была в походе с тех пор, как отец водил меня с сестрой Бесс в зоопарк. Пошли, Ларри.

Это была прогулка, которую Ларри Андервуд запомнил навсегда. Он поймал себя на мысли, что она, в общем-то, к месту процитировала Толкиена, с его мифическими землями, видимыми сквозь призму времени и полубезумного, полуволшебного воображения, населенными эльфами, гномами, троллями и великанами-людоедами. Ничего подобного, конечно, в Нью-Йорке не было, но столько изменилось, столько выбилось из привычной колеи, что невозможно было думать об этом иначе, чем в плоскости фантастики. Так все сюрреалистически переплелось. Мужчина, висящий на фонаре в когда-то деловом районе, на углу Пятой и Восточной Пятьдесят четвертой, как раз позади парка, с табличкой на шее, на которой было выведено одно-единственное слово — ГРАБИТЕЛЬ. Кошка, лежащая на верхушке мусорного бака (наклеенные по его бокам рекламные плакаты какого-то бродвейского шоу все еще сохраняли свежий вид), кормящая котят и наслаждающаяся утренним солнышком. Широко улыбающийся молодой человек с саквояжем, подбежавший к ним и сказавший Ларри, что он заплатит миллион долларов, если тот даст ему пятнадцать минут попользоваться женщиной. Миллион, вероятно, был у него в саквояже. Ларри наставил на него винтовку и велел убираться со своим миллионом подальше.

— Конечно, парень. Только опусти ствол, слышишь? Я ведь только предложил — что тут такого? Удачи тебе. Будь здоров.

Вскоре после встречи с этим парнем (Рита с истеричным юмором упорно называла его Джоном Берсфордом Типтоном, ничего не говорящим Ларри именем) они добрались до угла Пятой и Восточной Тридцать девятой. Был уже почти полдень, и Ларри предложил перекусить. Прямо на углу стоял магазин деликатесов, но стоило ему отворить дверь, как вырвавшийся оттуда запах гниющего мяса заставил ее отпрянуть.

— Мне лучше туда не входить, а то я совсем потеряю аппетит, — извиняющимся тоном сказала она.

Ларри полагал, что сумел бы отыскать там какие-нибудь копчености — салями, пепперони или что-то в этом роде, но после встречи с Джоном Берсфордом Типтоном за четыре квартала отсюда ему не хотелось оставлять ее одну даже на то короткое время, которое потребовалось бы ему, чтобы зайти в магазин деликатесов и поискать съестного. Поэтому через полквартала они нашли скамейку и поели там сушеных фруктов с вяленой ветчиной. Закончили они крекерами «Риц» с сыром, передавая друг другу по очереди термос с холодным кофе.

— На этот раз я и вправду была голодна, — гордо объявила она.

Он улыбнулся, почувствовав себя лучше. Главное — находиться в движении, постоянно что-то делать, и все будет в порядке. Говорил же он, что ей станет лучше, как только они выберутся из Нью-Йорка. Тогда ему просто надо было хоть что-то сказать. Теперь же, ощущая душевный подъем, он верил в искренность произнесенных им в тот момент слов. Находиться в Нью-Йорке — все равно что торчать на кладбище, где мертвецы еще не совсем успокоились. И чем быстрее они выберутся отсюда, тем лучше. Может, она снова станет такой же, какой была в день их первой встречи в парке. Окружными дорогами они доберутся до Мэна и займут один из тех летних домиков, что держали для себя богатые сучки. Сейчас надо двигаться на север, а в сентябре или октябре — на юг. Летом — Будбей-Харбор, а зимой — Кей-Бискейн. Неплохой маршрут. Занятый своими мыслями, Ларри не заметил на ее лице гримасу боли, когда он поднялся и вскинул на плечо винтовку.

Теперь они шли на запад, и тени их двигались следом — сначала сплющенные, как лягушки, но вытягивающиеся по мере убывания дня. Они миновали Американскую авеню, Седьмую авеню, Восьмую, Девятую, Десятую. Улицы застыли в тишине. Они были похожи на скованные льдом реки машин всех цветов радуги с доминирующим желтым — цветом такси. Многие автомобили превратились в катафалки с разлагающимися водителями, склонившимися над рулем, и полулежащими пассажирами, словно их, утомленных дорожной пробкой, сморил сон. Ларри стал подумывать, не взять ли им парочку мотоциклов, как только они выберутся из города. Это даст им возможность двигаться быстрее и позволит объехать самые большие пробки из мертвых экипажей, забивших, вероятно, все дороги.

При условии, если она умеет ездить хотя бы на велосипеде, осек он себя. А судя по тому, как идут дела, конечно, выяснится, что нет. Жизнь с Ритой оборачивалась настоящей морокой, по крайней мере в некоторых аспектах. Впрочем, он надеялся, что в случае необходимости она может ехать на заднем сиденье.

На перекрестке Тридцать девятой и Седьмой они увидели молодого человека в одних хлопчатобумажных шортах, лежащего на крыше такси «динг-донг».

— Он мертвый? — спросила Рита, и при звуке ее голоса молодой человек сел, огляделся, увидел их и помахал им рукой. Они помахали в ответ. Парень снова принял прежнюю позу.

Было два часа с небольшим, когда они пересекли Одиннадцатую авеню. Ларри услыхал позади себя сдавленный крик боли и заметил, что Рита уже не шагает слева от него.

Она, опустившись на одно колено, держалась за ногу. Почти с ужасом Ларри впервые обратил внимание на то, что на ней были дорогие открытые сандалии, наверное, долларов за восемьдесят, подходящие для короткого променажа по Пятой авеню мимо витрин, но для далекой прогулки вроде их теперешней, по сути дела, похода…

Ремешки на щиколотках сильно натерли ей кожу, и кровь стекала по ногам.

— Ларри, я так…

Он рывком поднял ее на ноги и крикнул прямо в лицо:

— О чем же ты думала?

Когда она испуганно отпрянула, он на мгновение он ощутил прилив стыда, но вместе с тем и какое-то злорадна удовольствие.

— Ты что, рассчитывала вернуться на такси обратно домой и переобуться, если у тебя ножки устанут?

— Я не предполагала…

— О Господи! — Он вцепился руками себе в волосы; — Конечно, нет. Рита, у тебя течет кровь. Давно они стали тереть?

Она ответила таким тихим шепотом, что даже в мертвой тишине, нависшей над городом, он с трудом расслышал ее..

— Где-то… Наверное, с пересечения Пятой и Сорок девятой.

— Твою мать, тебе стало больно двадцать кварталов назад, и ты молчала?

— Я думала… может, это… пройдет… Поболит и перестанет… Я не хотела… Мы так хорошо шли… Выбирались из города… Я просто думала…

— Ты вообще ни о чем не думала, — сердито сказал он. — Сколько, по-твоему, мы сможем пройти с такими вот… Твои ё…е ноги выглядят так, будто тебя сняли с ё…го креста.

— Не ругай меня, Ларри, — сказала она и начала всхлипывать. — Пожалуйста, не надо… Мне так плохо, когда ты… Пожалуйста, не ругайся.

Он пришел в настоящую ярость и позже даже не мог понять, почему от вида ее кровоточащих ног сорвался с тормозов. Но в тот момент это не имело никакого значения.

— Е…я дура, дура, дура! — заорал он ей прямо в лицо, и крик отозвался мрачным, бессмысленным эхом, отскочившим от высоких домов.

Она прикрыла лицо ладонями, наклонилась и расплакалась. Это разозлило его еще больше. Он догадывался, что отчасти причиной тому действительно было ее нежелание видеть: она всегда охотно закроет лицо ладонями и даст ему вести ее, а почему бы и нет, ведь всегда кто-то был рядом, чтобы заботиться о Нашей Героине, крошке Рите. Кто-то водил машину, ездил за продуктами, мыл унитаз, платил налоги. Так давайте же заведем слащавенького Дебюсси, прикроем глазки нашими наманикюренными ручками и взвалим это все на Ларри. «Позаботься обо мне, Ларри. Увидев, что случилось с тем провозвестником монстров, я решила, что не хочу больше ничего видеть. Все это так, фи, кошмарно и, фи, грязно для человека моего воспитания и происхождения».

Он отдернул ее руки от лица. Она съежилась и попыталась снова заслонить глаза.

— Посмотри на меня.

Она помотала головой.

— А черт! Рита, посмотри на меня.

В конце концов она послушалась и посмотрела на него, но как-то странно, опасливо моргая, словно думая, что сейчас он пустит в ход не только слова, но и кулаки. И какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что теперь это было бы очень кстати.

— Я хочу растолковать тебе реальное положение вещей, потому что ты, кажется, просто ничего не понимаешь. Первое: возможно, нам придется идти еще двадцать-тридцать миль пешком. Второе: если в твои царапины попадет инфекция, ты можешь получить заражение крови и умереть. Третье: ты должна наконец прекратить ковыряться в заднице и начать помогать мне.

Все это время он держал ее за плечи и теперь заметил, что его большие пальцы почти утонули в ее плоти. Стоило ему увидеть красные вмятины, появившиеся на ее руках, когда он отпустил ее, как его злоба растаяла. Он сделал шаг назад, снова чувствуя неуверенность и с удручающей отчетливостью понимая, что сорвался. Ларри Андервуд в своем репертуаре. Если он такой ушлый, отчего же не проверил ее обувь, когда они выходили из дома?

«Потому что это — ее трудности», — давая грубый отпор, объявила какая-то часть его сознания.

Нет, это не правда. Это были его трудности. Потому что она не знала. Если уж он решил взять ее с собой (а ему только сегодня начало приходить в голову, насколько проще было бы жить, не сделай он этого), он должен был нести за нее ответственность.

«Черта с два я стану это делать», — произнес все тот-же грубый внутренний голос.

Его мать: «Ты умеешь только брать, Ларри».

Специалистка по оральной гигиене из Фордэма, кричащая из окна ему вслед: «Я думала, ты славный парень! А ты никакой не славный!»

«Чего-то в тебе не хватает, Ларри. Ты только берешь».

«Это ложь! Поганая ЛОЖЬ!»

— Рита, — сказал он, — прости меня.

Она уселась на мостовой в своей блузке без рукавов и белых бриджах, волосы ее как будто разом посерели и постарели. Склонив голову, она поддерживала раненую ногу. На него она не смотрела.

— Прости меня, — повторил он. — Я… Послушай, я не имел права так говорить. — Да, он так сказал, но ничего страшного. Ведь извинившись, можно все уладить. Так уж устроен мир.

— Иди, Ларри, — сказала она. Не стоит задерживаться из-за меня.

— Я же сказал, что прошу прощения. — В его голосе послышалось легкое раздражение. — Мы отыщем тебе какие-нибудь новые туфли и белые носки. Мы…

— Никаких «мы». Иди.

— Рита, извини меня…

— Если ты еще раз скажешь это, я закричу. Ты дерьмо, и твои извинения не принимаются. А теперь иди.

— Я же сказал, что я…

Она откинула голову и закричала. Он сделал шаг назад; и огляделся вокруг, не слышит ли ее кто-нибудь и не бежит: ли сюда полицейский посмотреть, что там за ужасы вытворяет этот молодой человек с пожилой дамой, сидящей на тротуаре со снятыми сандалиями. Ошметки цивилизации ну не смешно ли, с отвращением подумал он.

Она перестала кричать, взглянула на него и махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Лучше прекрати, — сказал он, — а не то я и вправду брошу тебя.

Она продолжала молча смотреть на него. Не в силах вынести ее взгляда, он опустил глаза, ненавидя ее за это.

— Ладно, — сказал он, — пускай тебя изнасилуют и убьют.

Он вскинул винтовку на плечо и пошел прочь, свернув налево, на забитое машинами шоссе 495, ведущее к туннелю, и начал спускаться по нему. Возле пасти туннеля он увидел следы жуткой аварии. Шофер фургона «мейфлауэр» пытался пробиться в основной ряд, и машины утыкали фургон, как подушечку для булавок. Полностью выгоревший «пинто» лежал почти под брюхом фургона. Водитель фургона наполовину вывалился из окошка кабины, свесив вниз голову и руки. На дверце под ним остался веер засохшей крови и внутренностей.

Ларри оглянулся, уверенный, что она идет за ним следом или стоит и смотрит укоризненным взглядом. Но Рита исчезла.

— Твою мать, — негодующе произнес он, — я же пытался извиниться.

Какое-то мгновение он не мог двинуться с места, чувствуя, как его пронзают сотни злобных мертвых глаз, уставившихся из всех этих машин. Ему вспомнились слова песенки Дилана: «В застывшем потоке машин я ждал тебя там внутри… А ты думала, я вдали… Но где же ты сейчас, крошка Мари?»

Впереди ему были видны четыре дорожные полосы, исчезавшие в черной арке туннеля, и уже с настоящим ужасом он обнаружил, что верхние флюоресцентные лампы-трубки в туннеле Линкольна не горят. Это все равно что очутиться на автомобильном кладбище. Они дадут ему пройти полпути, а потом начнут шевелиться… оживать… он услышит щелчки открывающихся дверей, а потом мягкое хлопанье закрывающихся… их шаркающие шаги…

Он весь покрылся холодным потом. Над головой резко крикнула какая-то птица, и он подпрыгнул. «Ты просто тупица, — вразумлял он себя. — Детская чушь — вот что это такое. Тебе нужно только не сходить с пешеходной дорожки, и уже совсем скоро ты будешь… удавлен ходячими мертвецами».

Он облизал губы и попытался рассмеяться. Это у него получилось плохо. Он сделал пять шагов к зеву туннеля и снова остановился. Слева от него стоял «кадиллак-эльдорадо», и оттуда на него смотрела женщина с почерневшим лицом тролля. Ее прижатый к стеклу нос напоминал луковицу. Стекло было забрызгано кровью и соплями. Мужчина, управлявший «кадиллаком», перегнулся через руль так, словно что-то искал на полу. Все стекла машины были подняты; внутри там, наверное, как в теплице. Если он откроет дверцу, женщина вывалится наружу и рассыплется по мостовой, как мешок с гнилыми дынями, и запах будет теплый, густой, влажный и весь пропитанный разложением.

Такой же запах будет и в туннеле.

Ларри резко повернулся и рысцой потрусил назад, туда, откуда пришел, чувствуя, как поднятый его бегом ветерок осушает мокрый от пота лоб.

— Рита! Послушай, Рита! Я хочу…

Слова замерли у него на языке, когда он добрался до начала спуска. Риты по-прежнему нигде не было. Тридцать девятая улица уходила вдаль, покуда не превращалась в крошечную точку. Он перебежал с южного тротуара на северный, протискиваясь между бамперами и перелезая через капоты, такие горячие, что вполне могли опалить кожу. Однако северный тротуар был тоже пуст.

Он приставил сложенные рупором ладони ко рту и закричал:

— Рита! Рита!

Ему ответило лишь мертвое эхо: «Рита… ита… ита… ита…»

К четырем часам темные тучи начали сгущаться вокруг Манхэттена и громовые раскаты загрохотали среди городских каменных глыб. Над зданиями засверкали молнии, словно Господь старался запугать немногих оставшихся в живых людей. Свет стал желтым и каким-то нереальным, что Ларри совсем не понравилось. Под ложечкой у него засосало, и, когда он закурил сигарету, она задрожала в его руке, как дрожала этим утром чашка кофе в руке Риты.

Он сидел в самом конце идущей под уклон улицы, привалившись спиной к нижней перекладине ограды тротуара. Рюкзак он держал на коленях, а винтовку прислонил к ограде рядом с собой. Он надеялся, что Рита вскоре испугается и вернется, но ее не было. Пятнадцать минут назад он прекратил выкрикивать ее имя. Эхо действовало ему на нервы.

Снова прогрохотал гром, на этот раз уже близко. Прохладный ветер сунул свою лапу ему под рубашку, от пота прилипшую к спине. Ему придется забраться в какое-ни будь укрытие или перестать валять дурака и пройти через туннель. Если у него не хватит духу сделать это, он вынужден будет провести еще одну ночь в городе, а утром переться сто сорок кварталов на север, к мосту Джорджа Вашингтона..

Он попытался отнестись разумно к мысли, о туннеле. Никто и ничто его там не укусит. Он забыл запастись большим мощным фонарем — Господи, никогда не упомнишь всего, — но у него была газовая биковская зажигалка, а пешеходную дорожку в туннеле отделяла от проезжей части ограда. Все остальное… например, мысли обо всех этих мертвецах в машинах… Это просто паника… обыкновенная ерунда из комиксов и ужастиков, которая не страшнее рассказов о домовом в шкафу. «Если это все, о чем ты можешь сейчас думать, Ларри, — увещевал он себя, — тогда тебе не уцелеть в это дивном новом мире. Никаких шансов. Тогда тебе…»

Молния прорезала небо почти у него над головой, застав его вздрогнуть. Вслед за ней раздался тяжелый громовой раскат. Первое июля, неожиданно подумал он, это день, когда стоит свозить свою крошку на Кони-Айленд и наесться до отвала горячих сосисок. Сбить три деревянные кегли одним шаром и выиграть куклу Кьюпи. Вечером фейерверки…

Холодные дождинки плеснули ему в лицо и затылок, стекая за воротник рубахи. Крупные капли застучали по мостовой. Он встал, закинул за плечи рюкзак и взял винтовку. Он все еще колебался, в какую сторону идти — назад, к Тридцать девятой, или в туннель Линкольна. Но в любом случае нужно было где-то укрыться, потому что вот-вот хлынет как из ведра.

Невероятной силы громовой раскат ударил прямо над головой, и из глотки Ларри вырвался вой ужаса, мало чем отличающийся от воя кроманьонца пару миллионов лет назад.

— Трус ты ё…й, — пробормотал он и рысцой припустил вниз по склону к разверстой пасти туннеля, пригнув голову из-за усилившегося дождя. Вода ручьем стекала с его волос. Он миновал женщину, прижавшую нос к стеклу «эльдорадо», стараясь не смотреть в ее сторону, но все равно ловя ее почерневшее лицо уголком глаза. Дождь барабанил по крышам автомобилей, как ударные в джазе. Капли летели вниз с такой силой, что отскакивали от крыш фонтанчиками, застилая все легким туманом водяных брызг.

На мгновение Ларри вновь охватили страх и нерешительность, и он застыл прямо перед туннелем. Потом пошел град, и это сдвинуло его с места. Градины были большими и колющими, как осиные жала. Вновь раздался удар грома.

«Ладно, — подумал он. — Ладно, ладно, ладно, я решился». Он шагнул в туннель Линкольна.

Внутри было намного темнее, чем он себе представлял. Поначалу тусклый белый свет от входа за его спиной освещал дорогу впереди, и он мог разглядеть еще большее скопище машин, притиснутых бампер к бамперу (должно быть, паршиво было умирать здесь, подумал он, когда клаустрофобия любовно обхватила своими скользкими пальцами его голову и начала сперва гладить, а потом сдавливать ему виски, это, вероятно, было действительно паршиво, просто хрен знает как кошмарно), и зеленовато-белые плитки, которыми были выложены своды стен. Справа виднелся поручень уходящей вдаль пешеходной дорожки, а слева через каждые 30–40 футов — мощные несущие опоры. Дорожный знак посоветовал ему НЕ МЕНЯТЬ РЯД. С потолка туннеля смотрели темные флюоресцентные лампы и пустые стеклянные глаза телевизионных камер. Как только он преодолел первый еле заметный изгиб трассы, потихоньку забирая вправо, свет стал тускнеть, пока почти совсем не исчез, лишь изредка слабо вспыхивая на хромированных частях машин. А потом и вовсе пропал.

Он вытащил зажигалку, поднял ее кверху и крутанул колесико. Свет от нее был жалким и скорее не уменьшил, а усилил у него ощущение беспомощности. Даже с открытым до предела клапаном круг видимости ограничивался шестью футами в диаметре.

Он сунул зажигалку в карман и пошел вперед, держась рукой за поручень. Здесь тоже звучало эхо, и оно нравилось ему еще меньше, чем снаружи. Из-за эха казалось, что кто-то идет позади него… крадется за ним. Несколько раз он останавливался, склонял голову набок и с широко открытыми (но невидящими) глазами прислушивался, пока эхо его шагов не стихало. Вскоре он стал шаркать ногами, не отрывая пяток от бетона, чтобы эхо не возвращалось.

Еще через какое-то время он снова остановился и щелкнул зажигалкой возле своих наручных часов. Часы показывали двадцать минут пятого, но он плохо понимал, что это означало. В такой темноте время казалось лишенным своего объективного смысла. Как, впрочем, и расстояние. И все-таки интересно, какой же длины туннель Линкольна? Миля? Две? Конечно, две мили под Гудзоном быть не могло. Предположим, что миля. Но если бы весь путь занимал одну милю, он уже должен был оказаться на другой стороне. Если в среднем человек проходит четыре мили в час, он мог пройти одну милю за пятнадцать минут, а он провел в этой вонючей дыре уже на целых пять минут больше.

— Просто я иду намного медленнее, — произнес он и подпрыгнул от звука собственного голоса. Зажигалка выпала из его руки и со стуком упала на пешеходную дорожку. Издевательски-насмешливым голосом приближающегося лунатика отозвалось эхо: «…много медленнее… медленнее… медленнее…»

— Господи Иисусе, — пробормотал Ларри, и эхо возвратило шепотом: «…сусе… сусе… сусе…»

Он провел ладонью по лицу, борясь с паникой и страстным желанием, не думая ни о чем, слепо ринуться вперед. Вместо этого он рухнул на колени (колени бухнулись о дорожку с грохотом пистолетных выстрелов, снова испугав его до смерти) и стал шарить пальцами по бетонному покрытию дорожки, натыкаясь на маленькие выбоины, старый окурок сигареты, скомканную фольгу, пока наконец не нашел зажигалку. Облегченно вздохнув, он крепко зажал ее в руке, поднялся на ноги и пошел дальше.

Ларри уже начинал потихоньку успокаиваться, когда его нога ударилась о какой-то твердый предмет, чуть сдвинув его с места. Он издал хриплый, сдавленный вопль и сделал два нетвердых шага назад. Заставив себя твердо держаться на ногах, он вытащил из кармана зажигалку и чиркнул ею. Пламя заметалось как безумное в его дрожащей руке.

Он наступил на руку солдата. Тот сидел, приваливший спиной к стене туннеля, вытянув ноги поперек дорожки, жуткий часовой, оставленный здесь сторожить проход. Его остекленевшие глаза уставились вверх, прямо на Ларри; губы отвисли, обнажая ряд зубов; казалось, он ухмыляется. Из его глотки изящно торчал нож с выкидным лезвием.

Зажигалка, нагревшись, жгла ладонь Ларри, и он погасил ее. Он облизнул губы и, крепко вцепившись в поручень, заставил себя двигаться вперед до тех пор, пока носок его ботинка снова не наткнулся на руку солдата. Тогда он комично высоко задрал ногу, перешагивая через препятствие, и вдруг его охватила кошмарная уверенность: сейчас он услышит шорох ботинок поднимающегося солдата, а потом тот вытянет руку и холодной мертвой хваткой сдавит его ногу.

Торопливо шаркая ногами, Ларри сделал еще десять шагов, а потом заставил себя остановиться, понимая, что, если он не остановится, паника возьмет верх и он слепо ринется вперед, преследуемый жутким многократным эхом.

Когда он почувствовал, что вновь владеет собой, он опять зашагал вперед. Но теперь все стало хуже: пальцы его ног съежились внутри ботинок от страха, что в любую секунду они могут соприкоснуться еще с одним телом, распростертым на дорожке, и… вскоре так и случилось.

Он застонал и снова чиркнул зажигалкой. На этот раз все оказалось куда ужаснее. Он наткнулся на тело старика в голубом костюме. Черная шелковая шапочка свалилась с его лысеющей головы на колени. На лацкане пиджака тускло сияла серебряная шестиконечная звезда. За ним лежало еще с полдюжины трупов: две женщины, мужчина средних лет, пожилая дама лет семидесяти и двое мальчишек-подростков.

Зажигалка раскалилась так, что ее уже нельзя было удержать в руке, он погасил ее и сунул в карман брюк, где она прижалась к его ноге, как теплый уголек. Эту группу уничтожил не Капитан Скороход, как и того солдата позади. Он видел кровь, разодранную одежду, битую плитку, пулевые отверстия. Их застрелили. Ларри вспомнил слухи о солдатах, перекрывших выезды с острова Манхэттен. Раньше он не знал, верить или не верить этим слухам; слишком много он всего слышал за последнюю неделю, когда все трещало, ломалось и шло прахом.

Было нетрудно представить себе и восстановить то, что здесь произошло. Они застряли здесь, в этом туннеле, но еще были в состоянии идти пешком. Они вылезли из своих машин и начали пробираться в сторону Джерси по той же самой пешеходной дорожке, что и он сам. А впереди был командный пост с пулеметной установкой или еще чем-нибудь.

Был? Или он и сейчас там?

Ларри стоял, обливаясь потом, пытаясь сосредоточиться. Кромешная мгла была отличной театральной сценой, где мозг мог дать волю своим фантазиям. Он видел: вот солдаты с суровыми лицами в пуленепробиваемых жилетах сгрудились за пулеметом с инфракрасным прицелом; их задача — пристрелить всех пешеходов, пытающихся пройти через туннель; в туннеле оставлен один солдат, доброволец-смертник в инфракрасных очках, он ползет к нему, зажав в зубах нож; двое других спокойно заряжают базуку баллоном с отравляющим газом.

И все равно он не мог заставить себя повернуть назад. Он был уверен, что все эти сцены наверняка лишь беспочвенная игра воображения, а сама мысль о возвращении по собственным следам была невыносима. Несомненно, солдат больше нет. Тот мертвец, через которого он перешагнул, казалось, служил исчерпывающим доказательством, но…

Что его по-настоящему тревожило, так это тела впереди. Они распростерлись впритык друг к другу футов на восемь или девять. И он не мог перешагнуть через них так же просто, как переступил через того солдатика. А если он сойдет с дорожки и потащится в обход, то рискует сломать себе ногу. Если уж двигаться вперед, то идти придется… ну… идти придется прямо по ним.

Позади него в темноте что-то шевельнулось.

Ларри круто развернулся, от страха мгновенно покрывшись холодным потом при этом одном-единственном шаркающем звуке… чьих-то шагов.

— Кто там? — крикнул он, сдернув с плеча винтовку.

Ни звука в ответ, только эхо. Когда оно затихло, он услышал — или ему показалось, что услышал, — чье-то дыхание. Вытаращенными глазами он вперился во тьму, от ужаса у него на затылке волосы встали дыбом. Он задержал дыхание. Ниоткуда не доносилось ни звука. Он уже готов был приписать это своему больному воображению, как звук послышался вновь… скользящие тихие шаги.

Словно безумный, он стал лихорадочно шарить по карманам в поисках зажигалки. Ему даже не пришла в голову мысль, что свет превратит его в мишень. Когда он вытаскивал ее из кармана, колесико зацепилось за подкладку, и… зажигалка выпала у него из рук. Он услыхал, как она звякнула о поручень, а потом с мягким звуком «бонк» ударилась о крышу или капот какой-то машины внизу.

Снова раздались скользящие шаги, уже чуть ближе, но невозможно было определить, насколько. Кто-то шел его убивать, и скованный ужасом мозг мгновенно выдал ему картинку: солдат с ножом в горле медленно движется к нему в темноте…

Снова тихий шорох шагов.

Ларри вспомнил про винтовку. Он прижал приклад к плечу и начал стрелять. В замкнутом пространстве выстрелы производили оглушительный грохот; вслед за каждым он испускал вопль, но его крики тонули в этом грохоте. Лентой черно-белых снимков вспыхивали и мелькали одна за другой картинки с кусками облицовочного кафеля на стенах туннеля, и вереницей застывших машин. Это происходило всякий раз, когда огонь вырывался из дула двустволки. Отлетающие рикошетом пули издавали леденящий душу вой. Винтовка снова и снова билась ему в плечо, пока оно не онемело и пока до Ларри не дошло, что сила отдачи развернула его и теперь он обстреливает вместо пешеходной дорожки проезжую часть. И все равно он не в силах был остановиться. Палец, лежавший на спусковом крючке, не слушайся разума и продолжал автоматически нажимать на курок, пока он с сухим треском не начал щелкать вхолостую.

Эхо отдавалось по всему туннелю и возвращалось назад. Яркие вспышки-картинки двоились и троились у него перед глазами. Словно из неведомого далека до него стал доноситься удушливый запах кордита и хриплые звуки, рождавшиеся где-то глубоко у него в груди.

Все еще сжимая в руках винтовку, он снова развернулся, и на внутреннем экране его воображения появились уже не солдаты в защитных, как в «Штамме Андромеды»,[4] костюмах, а морлоки из комикса по роману Г. Д. Уэллса «Машина времени» горбатые слепые существа, вылезающие из своих нор, где глубоко под землей безостановочно работают их машины.

Он начал карабкаться по мягкой, но холодной баррикаде из тел, спотыкаясь, чуть не падая и цепляясь за поручень. Его нога въехала во что-то омерзительно вязкое, а вокруг стоял густой запах разложения, но он едва замечал это. Тяжело дыша, он пробирался дальше.

И тогда позади него в темноте раздался вопль, пригвоздивший его к месту. Это был отчаянный, хриплый крик, звучащий где-то на грани безумия:

— Ларри! О, Ларри, ради Бога…

Это была Рита Блейкмур.

Он обернулся. Теперь раздавались рыдания, дикие рыдания, заполнившие пространство грохотом своего эха. На одно жуткое мгновение ему пришла в голову мысль плюнуть на все и уйти, оставив ее. В конце концов, она найдет выход отсюда, зачем снова взваливать на себя такую обузу? Потом он пришел в себя и закричал:

— Рита! Стой там, где стоишь! Ты слышишь меня?

Рыдания продолжались.

Стараясь не дышать, с гримасой отвращения на лице он двинулся обратно по трупам, потом побежал по направлению к ней, из-за сбивающего с толку эха не зная, какое расстояние ему предстоит преодолеть. В результате он едва не налетел на нее.

— Ларри… — Она припала к нему и повисла у него на шее. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце под блузкой. — Ларри, Ларри, не оставляй меня здесь одну, не оставляй меня одну в темноте, не оставляй…

— Нет. — Он крепко стиснул ее. — Я не задел тебя? Тебя не… не ранило?

— Нет… Я чувствовала ветер… Одна из пуль пролетела так близко, что я почувствовала ветер… и кусочки… осколки плитки, по-моему… на лице… задели лицо…

— О Господи, Рита, я же не знал. Я едва не рехнулся тут. Эта тьма. И я еще потерял зажигалку… Тебе надо было крикнуть. Я же мог убить тебя. — Теперь до него дошло. — Я мог убить тебя, — повторил он, ошеломленный этим открытием.

— Я не была уверена, что это ты. Когда ты стал спускаться к туннелю, я зашла в жилой дом. Ты вернулся, стал звать меня, и я чуть было, но я не могла… а потом, когда пошел дождь, появились двое… Я думала, они ищут нас… или меня. Поэтому я осталась там, а когда они ушли, я подумала, может быть, они еще где-то здесь — спрятались и поджидают меня, и я не осмеливалась выйти, пока не подумала, что ты уйдешь на другую сторону и я никогда тебя больше не увижу… Вот я и… я… Ларри, ты ведь больше не бросишь меня, правда? Ты не уйдешь?

— Нет, — сказал он.

— Я была не права… То, что я сказала, это неверно — ты был прав, я должна была сказать тебе про туфли, то есть про сандалии, и… Я буду есть, когда ты скажешь… Я… я… о-ооо-оо…

— Ш-ш-ш, — прошептал он, прижимая ее к себе, — теперь все хорошо. Все хорошо. — Но мысленно он видел, — как в приступе паники стрелял в нее, и думал, как легко одна из тех пуль могла раздробить ей руку или разворотить живот. Неожиданно ему здорово захотелось в туалет, а зубы-мелко застучали. — Мы двинемся, как только ты почувствуешь, что можешь идти. Не торопись.

— Там был человек… По-моему, мужчина… Ларри, я наступила на него. — Она глотнула, и в горле у нее что-то щелкнуло. — О, я чуть не закричала, но удержалась, потому что подумала… Там, впереди, мог быть не ты, а один из тех двоих. А когда ты крикнул: «Кто там?»… эхо… Я не знала, наверняка, ты это или… или…

— Впереди на дороге еще много мертвецов. Ты выдержишь это?

— Если ты будешь со мной. Пожалуйста… Если ты только будешь рядом.

— Буду.

— Тогда пойдем. Я хочу выбраться отсюда. — Она судорожно прижалась к нему. — Никогда ничего так не хотела, за всю свою жизнь.

Он нашарил губами ее лицо и стал целовать — сначала нос, глаза, а потом губы.

— Спасибо тебе, — пробормотал он, совершенно не отдавая себе отчета в том, что он имеет в виду. — Спасибо. Спасибо.

— Спасибо тебе, — повторила она. — Ох, Ларри, дорогой… Ты ведь не бросишь меня, правда?

— Нет, — сказал он. — Я не брошу тебя, Рита. Ты только скажи, когда почувствуешь, что можешь идти, и мы продолжим путь.

Когда она сказала, они пошли.

Они перебирались через тела, обняв друг друга за плечи, словно пара подвыпивших дружков, возвращавшихся домой из кабачка по соседству. Потом они наткнулись на какое-то препятствие. Разглядеть, что это, было невозможно, но, ощупав преграду руками, Рита сказала, что это, похоже, стоящая на боку кровать. Вдвоем им удалось перебросить ее через ограду пешеходной дорожки, и она свалилась на крышу стоявшей внизу машины с оглушительным грохотом, заставившим их вздрогнуть и прижаться друг к другу. За тем местом, где она стояла, валялось еще три распростертых тела, и Ларри решил, что это были солдаты, застрелившие еврейскую семью. Они перебрались через трупы и, держась за руки, двинулись дальше.

Вскоре после этого Рита резко остановилась.

— Что случилось? — спросил Ларри. — Там, на дороге, что-то есть?

— Нет. Ларри, я вижу! Это конец туннеля!

Он поморгал и понял, что тоже видит. Свет был такой тусклый и слабый, что он не замечал его, пока Рита не сказала. Теперь он различал слабые отблески на плитках и размытые контуры лица Риты. Взглянув налево, он увидел застывший поток машин.

— Пошли, — радостно воскликнул он.

Шестьдесят шагов спустя им опять пришлось переступать через распростертые тела на дорожке — одни, солдаты.

— Почему они заблокировали только Нью-Йорк? — спросила Рита. — Если только… Ларри, а вдруг это произошло лишь в Нью-Йорке!

— Не думаю, — ответил он, но тем не менее ощутил слабый прилив необъяснимой надежды.

Они пошли быстрее. Теперь выход из туннеля был прямо перед ними, перекрытый двумя огромными армейскими грузовиками, стоявшими нос к носу. Грузовики загораживали свет; если бы их не было, Ларри и Рита заметили бы его гораздо раньше. Там, где пешеходная дорожка переходила в скат, ведущий наружу, валялось еще несколько тел. Они стали протискиваться между грузовиками, перелезая через сдвинутые бамперы. Рита не заглядывала внутрь машин, но Ларри заглянул. Там были полусобранный пулемет на треножнике, ящики с патронами и канистры с чем-то похожим на слезоточивый газ. И еще три трупа.

Когда они вышли наружу, им в лица дунул влажный ветерок, и, казалось, ради одного его чудесного свежего дыхания стоило проделать весь путь. Он сказал об этом Рите, она кивнула и на мгновение склонила голову ему на плечо.

— Хотя я не согласилась бы пройти этот путь еще раз даже за миллион долларов, — пробормотала она.

— Через несколько лет ты будешь использовать деньги вместо туалетной бумаги, — сказал он. — Так что не переоценивай зелененькие.

— Но ты уверен, что…

— Что это случилось не только в Нью-Йорке? — Он ткнул пальцем вперед. — Посмотри.

Будки сбора пошлины были пусты. Вокруг средней валялось битое стекло. А за ними, насколько хватало глаз, тянулись пустынные полосы шоссе, ведущие на запад. Но ряды на восток, устремленные в туннель и в город, который они только что покинули, были забиты мертвыми тачками. Беспорядочная груда тел высилась в ремонтном ряду, и несколько чаек неподалеку стерегли их.

— О Господи, — слабо пробормотала она.

— Столько же людей пыталось попасть в Нью-Йорк, сколько стремилось вырваться отсюда. Понятия не имею, зачем им понадобилось блокировать туннель на выезде из Джерси. Наверное, они и сами этого не знали. Просто кого-то осенила светлая мысль, нужно было чем-то заняться…

Но она уже сидела на дороге и плакала.

— Не надо, — сказал он, опускаясь рядом с ней на колени. Впечатления от прохода по туннелю были еще слишком свежими, чтобы сейчас злиться на нее. — Все хорошо, Рита.

— Что хорошо? — всхлипнула она. — Что? Ну скажи, что?

— Как бы там ни было, а мы выбрались. Это уже кое-что. И еще — свежий воздух. По-моему, в Нью-Джерси еще никогда так хорошо не пахло.

Это вызвало у нее слабый проблеск улыбки. Ларри взглянул на царапины на ее щеке и виске, оставленные осколками плитки.

— Нам с тобой надо отыскать аптеку и смазать перекисью твои порезы, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Да. — Она посмотрела на него с немой благодарностью, и он ощутил какую-то неловкость. — Я раздобуду себе новую обувь. Вроде кроссовок. Ларри, я буду делать все, что ты скажешь. Я сама так хочу.

— Я кричал на тебя, потому что был расстроен, — негромко произнес он и, откинув у нее волосы со лба, поцеловал одну из царапин над ее правым глазом. — Не такая уж я дрянь, — тихо добавил он.

— Ты только не бросай меня.

Он помог ей встать на ноги, обнял за талию, и они медленно миновали будки сбора пошлины, оставив Нью-Йорк позади, за рекой.

Глава 36

В центре Оганкуита располагался маленький парк с пушкой времен Гражданской войны и мемориалом. После того как Гас Динзмор умер, Фрэнни Голдсмит отправилась прямо туда, уселась возле пруда с утками и стала рассеянно бросать в него камешки, наблюдая, как круги от них расходятся по водной глади, добираются до зарослей лилий по краям пруда и там исчезают.

Позавчера она отвела Гаса в дом Хансона на пляже, опасаясь, что, если она прождет дольше, Гас не сможет идти и ему придется провести свой «последний час», как неуклюже, но вполне точно выразились бы ее предки, в крохотной жаркой каморке возле стоянки машин у общественного пляжа.

Она думала, что Гас умрет в ту ночь. Температура у него поднялась, он впал в горячечный бред, дважды скатывался с кровати и даже метался по спальне старого мистера Хансона, сшибая предметы, падая на колени и вновь поднимаясь. Он звал людей, которых там не было, разговаривал с ними и разглядывал их то с восторгом, то с отчаянием до тех пор, пока Фрэнни не почувствовала, что невидимые собеседники Гаса были настоящими, а она — призраком. Она умоляла Гаса лечь обратно в постель, но для Гаса она не существовала. Ей приходилось все время быть начеку, чтобы не оказаться у него на дороге, а не то он сбил бы ее с ног и прошелся прямо по ней.

Наконец, тяжело дыша, он рухнул на кровать. Буйный бред сменился бессознательным состоянием, которое Фрэн сочла предсмертной комой. Но, когда она заглянула к нему на следующее утро, Гас сидел на кровати и читал вестерн в бумажной обложке, который нашел на одной из книжных полок. Он поблагодарил ее за заботу и сказал, что искренно надеется, что прошлой ночью не наговорил и не наделал ничего предосудительного.

Когда она сказала, что ничего такого не было, Гас с сомнением оглядел царивший в спальне беспорядок и пробормотал, что в любом случае с ее стороны очень любезно так говорить.

Она сварила немного супа, который он с аппетитом съел, и когда он пожаловался на то, как тяжело ему читать без очков, разбившихся неделю назад во время его дежурства на заставе в южном конце города, она взяла у него книжку (невзирая на его слабые протесты) и прочла ему четыре главы вестерна, написанного той женщиной, что жила на севере, в Хейвене. Он назывался «Огненное Рождество». У шерифа Джона Стонера возникли трудности с хулиганствующими элементами в городке Ревущие Скалы, кажется, в штате Вайоминг, но что еще хуже, он никак не мог придумать подходящего рождественского подарка для своей красивой молодой жены.

Фрэн ушла с надеждой, что Гас, быть может, поправится. Но прошлой ночью ему опять стало хуже, и на следующее утро, без четверти восемь, он умер. Это случилось всего полчаса назад. Умер он в сознании, хотя до самого конца не понимал, насколько серьезно его положение. Он долго твердил ей, что хотел бы съесть содового мороженого, каким его папочка угощал их с братьями каждый праздник Четвертого июля и в День труда, когда в Бангоре открывалась ярмарка. Но к тому времени электричество в Оганкуите уже пропало — его отключили 28 июня, ровно в 9.17 вечера по электрическим часам, — и мороженого в городе было не достать. Она стала прикидывать, нет ли у кого в городе морозилки с бензиновым генератором на случай аварий, и даже хотела было отловить Гарольда Лодера, чтобы спросить его, но тут Гас начал испускать последние прерывистые и совершенно безнадежные вздохи. Это продолжалось пять минут, пока она одной рукой поддерживала ему голову, а другой — салфетку возле его рта, на которую выплескивалась густая слизь. Потом все кончилось.

Фрэнни накрыла его чистой простыней и оставила на кровати старого Джека Хансона, стоявшей у окна, выходящего к океану. Потом она пришла сюда и с той поры сидела и швыряла камешки в пруд, почти ни о чем не думая. Но подсознательно она чувствовала, что у нынешнего ниочемнедумания была здоровая природа. Оно было совсем не похоже на странную апатию, охватившую ее после смерти отца. С тех пор она все больше и больше приходила в себя. Она взяла розовый куст в цветочном магазине Натана и аккуратно посадила его у подножия могилы Питера. Ей показалось, что он, говоря словами ее отца, хорошо примется. Отсутствие всяких мыслей теперь было чем-то вроде отдыха после того, как она высидела с Гасом до конца. И это совершенно не походило на прелюдию к безумию, к которому она подступила так близко. То было все равно что пройти сквозь какой-то серый, грязный туннель, весь набитый тенями, которые скорее чувствуешь, чем видишь; никогда больше не хотела она вновь очутиться в этом туннеле.

Но скоро ей нужно будет решать, что делать дальше, и, как она подозревала, в своих раздумьях придется взять в расчет и Гарольда Лодера. Не только из-за того, что она и Гарольд были теперь последними оставшимися в живых людьми во всей округе, но и потому, что она представить себе не могла, что станется с Гарольдом, если кто-то не присмотрит за ним. Она не считала себя самой практичной особой на свете, но раз уж она здесь, заняться этим предстоит ей. Он по-прежнему не слишком-то нравился ей, но он по крайней мере старался соблюдать такт и, как оказалось, имел некоторое, пусть даже ограниченное, понятие о вежливости, хотя и проявлял ее весьма своеобразно, на свой странноватый манер.

Гарольд не навещал ее со времени их последней встречи четыре дня назад, по-видимому, с уважением относясь к ее скорби о родителях. Но порой она видела, как он бесцельно колесит по улицам на «кадиллаке» Роя Браннигана. И дважды, когда ветер дул в ее сторону, до окна ее спальни доносился стук его пишущей машинки. Тот факт, что тишина позволяла расслышать этот звук, хотя дом Лодеров находился в полутора милях, казалось, подчеркивал реальность всего происшедшего. Ее приятно удивило то, что, хотя Гарольд и пересел на «кадиллак», он и не подумал поменять свою механическую машинку на какого-нибудь тихо урчащего электрического монстра.

Впрочем, сейчас он и не смог бы им пользоваться, подумала она, вставая и отряхивая свои шорты. Мороженое и электрические пишущие машинки остались в прошлом. Это вызвало у нее ностальгию, и она снова поймала себя на том, что никак не может отделаться от ощущения жуткой растерянности и не перестает удивляться, как мог подобный катаклизм случиться всего лишь за пару недель.

Что бы там Гарольд ни болтал, наверняка остались другие люди — должны остаться. Если вся система власти временно вышла из строя, им просто придется найти этих разбросанных повсюду других и восстановить ее. Она мало задумывалась о том, почему власть казалась ей столь важной и необходимой, так же, как не задавалась вопросом, почему она автоматически взяла на себя ответственность за Гарольда. Просто так было нужно. Система — вещь необходимая.

Она вышла из парка и медленно побрела вниз по Главной улице к дому Лодеров. Воздух уже успел прогреться, но его освежал ветерок с моря. Ей вдруг захотелось спуститься к пляжу, найти аппетитный кусочек бурой водоросли и пожевать его.

— Господи, как же ты отвратительна, — громко произнесла она. Конечно, она была не отвратительна, она просто была беременна. И в этом все дело. Через неделю наступит черед сандвичей с бермудским луком. И с хреном.

Фрэнни остановилась на углу, за квартал от дома Гарольда, пораженная тем, как много времени прошло с тех пор, как она последний раз задумывалась о своем «интересном положении». Раньше она постоянно натыкалась на мысли про «я-беременна» в самых укромных уголках сознания, как на какой-то противный мусор, который она забыла выкинуть: «Мне надо не забыть отнести то голубое платье в чистку до пятницы (через пару месяцев я могу убрать его в кладовку, потому что я-беременна)»; «Пожалуй, я приму душ прямо сейчас (через пару месяцев голышом я буду похожа на кита, потому что я-беременна)»; «Надо поменять масло в машине, пока не полетели клапана или как там это называется (интересно, что сказал бы Джонни из мастерской, если бы узнал, что я-беременна)». Но, видно, теперь она уже привыкла к этой мысли. В конце концов, прошло уже почти три месяца — почти треть всего срока.

И в первый раз она с беспокойством подумала о том, кто же поможет ей родить ребенка.

Из-за дома Лодеров раздавался ровный стрекот ручной газонокосилки, и когда Фрэн завернула за угол, ее взору предстала такая странная картина, что лишь непостижимое удивление удержало ее от взрыва хохота.

Гарольд, в одних лишь обтягивающих узких голубых плавках, стриг лужайку. Его белая кожа вся блестела от пота; длинные волосы прилипли к шее (хотя надо отдать Гарольду должное — голову он помыл в не столь отдаленном прошлом). Складки жира на боках и ляжках бешено тряслись. Ноги по щиколотку были зелеными от травы, спина покраснела, хотя трудно было сказать — от усилий или от солнца.

Но Гарольд не просто косил; он делал это бегом. Задняя лужайка Лодеров примыкала к живописно увитой зеленью каменной стене, а в середине ее стоял восьмиугольный летний домик. Они с Эми, вдруг вспомнила Фрэнни с неожиданно болезненным приступом ностальгии, обычно устраивали там свои «чаепития» в детстве, в те давние времена, когда они могли еще плакать над концом «Паутинки Шарлотты» и радостно кудахтать о Чакки Майо, самом симпатичном мальчике в школе. Своей зеленью и покоем лужайка напоминала английский пейзаж, но теперь в эту пасторальную картинку ворвался дервиш в голубых плавках. До нее донеслось пыхтение Гарольда, когда он повернул к северо-восточному углу, где ряд кустов шелковицы отделял лужайку Лодеров от земли Уилсонов. В этих звуках было что-то пугающее. Он ринулся вниз по склону лужайки, сгорбившись над Т-образной ручкой косилки. Лезвия свистели. Трава вылетала зеленой струей, закрывая ступни Гарольда. Он скосил примерно половину лужайки; остался лишь неровный квадрат с летним домиком посередине. Он развернулся у подножия холма, а потом ринулся назад, на мгновение пропав из виду за летним домиком, и вновь появился, склонившись над своей машиной, как участник гонок «Формула-1». На полдороге вверх он заметил ее. В ту же самую секунду Фрэнни робко произнесла: «Гарольд?» — и увидела, что он весь в слезах.

— Ай! — сказал, а вернее, просипел Гарольд.

Она выдернула его из какого-то внутреннего мирка и на мгновение испугалась, что из-за этого ее резкого вторжения в момент его высшего возбуждения с ним случится сердечный приступ.

Он побежал к дому, расшвыривая ногами кучи скошенной травы. Фрэнни почти неосознанно уловила в горячем летнем воздухе ее сладкий запах.

Она шагнула за ним.

— Гарольд, что случилось?

Он уже мчался по ступенькам крыльца. Задняя дверь открылась, Гарольд вбежал внутрь, и она захлопнулась за ним со страшным грохотом. Наступившую после этого тишину разорвал резкий крик сойки, да еще какой-то маленький зверек завозился в кустах за каменной стеной. Косилка была брошена на границе между подстриженной частью лужайки и островком нетронутой высокой травы неподалеку от летнего домика, где они с Эми когда-то пили сок из игрушечных чашечек куклы Барби, элегантно отставляя в сторону свои маленькие мизинчики. Фрэнни немного постояла в нерешительности, потом подошла к двери и постучалась. Ответа не последовало, но она слышала плач Гарольда откуда-то изнутри.

— Гарольд?

Никакого ответа. Плач продолжался.

Она заглянула в задний холл Лодеров, темный, прохладный и ароматный. Холодная кладовая миссис Лодер выходила в холл, и, сколько Фрэнни себя помнила, оттуда всегда приятно пахло сушеными яблоками и корицей, словно будущие пироги мечтали, чтобы их наконец испекли.

— Гарольд?

Она прошла через холл на кухню и увидела Гарольда. Он сидел за столом, запустив обе пятерни в волосы, а его вымазанные зеленью ноги устроились на потертом линолеуме, который при миссис Лодер всегда был без единого пятнышка.

— Гарольд, что случилось?

— Катись отсюда! — слезливо заорал он. — Убирайся, я не нравлюсь тебе!

— Нравишься. С тобой все в порядке, Гарольд. Может, ты и не высший класс, но вполне ничего. — Она помолчала и затем произнесла: — Вообще-то, учитывая все обстоятельства и прочее, я бы сказала, что в данный момент ты — один из самых дорогих мне людей на всем белом свете.

Кажется, это заставило Гарольда заплакать еще горше.

— У тебя есть что-нибудь попить?

— Растворимый сок, — сказал он, чихнул, вытер нос и, все еще глядя в стол, добавил: — Только он теплый.

— Ну, разумеется, теплый. Ты брал воду на городской колонке?

Как и во многих маленьких городках, в Оганкуите все еще сохранилась общая колонка позади городской ратуши, хотя за последние сорок лет она воспринималась скорее как предмет старины. Иногда ее фотографировали туристы: «А вот колонка в маленьком приморском городке, где мы провели свой отпуск. Разве не прелесть?»

— Да, там.

Она налила каждому по стакану и села. «Нам надо было бы пить сок в летнем домике, — подумала она. — Мы могли бы пить, отставляя мизинчики».

— Гарольд, что случилось?

Гарольд издал странный истерический смешок и поднес стакан с соком ко рту. Он залпом осушил стакан и поставил его на место.

— Случилось? Что еще могло случиться?

— Я хочу сказать, что-нибудь особенное? — Она отпила глоток и подавила гримасу отвращения. Сок был не такой уж теплый — Гарольд, должно быть, недавно набирал воду, — но он забыл положить сахар.

Он наконец поглядел на нее. Его залитое слезами лицо было готово в любой момент вновь исказиться от плача.

— Я хочу к маме, — просто сказал он.

— О Гарольд…

— Когда все случилось… Когда она умерла, я подумал: «Ну, все не так уж плохо». — Сжимая стакан, он смотрел на нее напряженно-измученным взглядом, который слегка пугал ее. — Я понимаю, как ужасно это должно звучать для тебя, но… Я ведь не знал, каково мне будет, когда их не станет. Я очень чувствительный. Потому-то меня так всегда донимали разные кретины в этом доме кошмаров, который отцы города привыкли называть средней школой. Я думал раньше, что сойду с ума от горя, когда потеряю родителей, или впаду в прострацию на целый год… Как говорится, солнце у меня внутри погаснет… и… А когда это случилось, моя мама… Эми… отец… я сказал себе: «Ну, все не так уж плохо». Я… Они… — Он стукнул кулаком по столу, заставив ее вздрогнуть. — Почему я никак не могу выразить то, что хочу? — крикнул он. — Я всегда мог высказать все, что думал! Это же дело писателя — справляться с языком, извлекать самую соль, так почему же я не могу передать словами свои чувства?

— Гарольд, не надо. Я знаю, каково тебе.

Он изумленно уставился на нее.

— Ты знаешь?.. — Он помотал головой. — Нет. Ты не, можешь знать.

— Помнишь, когда ты пришел ко мне домой? Я копала могилу. Я тогда чуть с ума не сошла. Даже не могла вспомнить половину того, что делала. Я попыталась приготовить жарко и едва не спалила дом. Так что если тебе хочется покосить траву, ну и отлично. Хотя если ты будешь делать это в купальных трусиках, то весь обгоришь на солнце. Ты и так уже немного обгорел, — заметила она, критически оглядев его плечи и отпив из вежливости еще глоток мерзкого сока.

Он вытер рот ладонями.

— Я никогда, в общем, особо и не любил их, — пробормотал он, — но я думал, что в любом случае буду страдать. Ну, как если пузырь полный, надо пописать. А если умирают близкие родственники, ты должен быть убит горем.

Она кивнула, подумав, что это странно, но в целом верно.

— Моя мать вечно носилась с Эми. Она была подружкой Эми, — выпалил он с бессознательной и почти жалкой инфантильностью. — А отца я боялся.

Фрэн легко представила себе это. Брэд Лодер, здоровенный, мускулистый мужик, работал мастером на ткацкой фабрике в Кеннебанке. Он и понятия не имел, на что пригоден его странноватый толстый сынок, появившийся из его семени.

— Однажды он отвел меня в сторону, — продолжал говорить Гарольд, — и спросил, не педик ли я. Именно так и сказал. Я так испугался, что заплакал, а он ударил меня по лицу и сказал, что если я и впредь собираюсь оставаться таким слюнтяем, мне лучше убраться из города. А Эми… Думаю, если честно, Эми было на меня наплевать. Она только стеснялась меня, когда приводила домой своих друзей. Она обращалась со мной так, словно я был просто… неубранной комнатой.

Фрэн с усилием допила свой сок.

— И вот когда их не стало, а я при этом почти ничего не почувствовал, я решил, что ошибался. «Горе вовсе не такой рефлекс, как дерганье ноги в ответ на удар по коленке», — сказал я себе. Но я просчитался. Я скучал по ним с каждым днем все больше. Особенно по маме. Если бы я только мог повидаться с ней… Много раз, когда она была нужна мне… когда я хотел побыть с ней, ее не было рядом… она была слишком занята — что-то делала для Эми или с Эми, но она никогда не относилась ко мне плохо. И вот сегодня утром, когда я стал думать про это, я сказал себе: «Я скошу траву. Тогда я не буду об этом думать». Но я все равно думал. И я стал косить все быстрее и быстрее… словно я мог обогнать свои мысли… и, наверное, тогда ты и пришла. Скажи, Фрэн, я выглядел таким же психом, каким себя чувствовал, а?

Она потянулась через стол и дотронулась до его ладони.

— Гарольд, в твоих чувствах нет ничего странного.

— Ты уверена? — Он снова уставился на нее по-детски вытаращенными глазами.

— Да.

— И ты станешь мне другом?

— Да.

— Слава Богу, — выдохнул Гарольд. — Слава Богу, что так. — Его ладонь была потной, и стоило ей подумать об этом, как он, казалось, прочитал ее мысли и быстро отдернул руку. — Хочешь еще сока? — робко спросил он.

— Может быть, попозже, — сказала она, изобразив на лице самую дипломатичную свою улыбку.

Они устроили ленч на природе, в парке: сандвичи с арахисовым маслом и желе, биг-маки и по большой бутылке кока-колы на каждого. Кола стала отличной после того, как они охладили ее в пруду.

Я думал о том, что мне теперь делать, — сказал Гарольд. — Ты будешь доедать биг-мак?

— Нет. Я наелась.

Ее биг-мак в одно мгновение исчез во рту Гарольда. Его запоздалое горе никак не отразилось на аппетите, отметила про себя Фрэнни, но тут же сочла эту мысль несправедливой.

— Так что же? — спросила она.

— Я думал отправиться в Вермонт, — неуверенно объявил он. — Ты составишь мне компанию?

— Почему в Вермонт?

— Там в городке под названием Стовинггон есть правительственный центр по борьбе с чумой и заразными болезнями. Он не такой большой, как в Атланте, но зато намного ближе. Я подумал, что, если еще какие-то люди остались в живых и занимаются этим гриппом, многие из них должны быть там.

— Почему ты веришь, что они не умерли?

— Ну, они могли, конечно, умереть, — довольно небрежно отмахнулся Гарольд. — Но в местах вроде Стовингтона, где привыкли иметь дело с заразными болезнями, наверняка принимают меры предосторожности. И если центр все еще действует, мне кажется, они ищут людей вроде нас. Тех, у кого есть иммунитет.

— Откуда ты все это знаешь, Гарольд? — Она смотрела на него с нескрываемым восхищением, и Гарольд радостно вспыхнул.

— Я много читаю. Ни одно из этих мест не засекречено. Так что ты скажешь, Фрэн?

Фрэнни сочла эту идею просто чудесной. Она полностью отвечала ее потребности в системе и власти. Фрэнни тут же отвергла отступническое предположение Гарольда что люди, управляющие подобным заведением, тоже все могли умереть. Они доберутся до Стовингтона, их примут, сделают анализы и выяснят, в чем же отличие, в чем разница между ними и всеми теми, кто заболел и умер. В тот момент ей не пришел в голову вопрос: а что реально могла дать вакцина на данной стадии?

— Я думаю, нам надо было еще вчера найти дорожный атлас и посмотреть, как туда добраться, — сказала она.

Его лицо засветилось. На мгновение ей показалось, что он сейчас поцелует ее, и в этот один-единственный восторженный момент она, быть может, позволила бы ему сделать это, но момент миновал. Позднее она была рада, что этого не произошло.

На дорожном атласе, где все расстояния не превышали длины пальца, все выглядело довольно просто. По федеральному шоссе 1 к 1–95, по 1–95 к 302-му, а потом на северо-восток по 302-му через приозерные городишки Западного Мэна, мимо трубы Нью-Хэмпшира на том же шоссе — и в Вермонт. Стовинггон находился лишь в тридцати милях к западу от Бэрра, добраться туда можно было или по вермонтскому шоссе 61, или по 1–89.

— Сколько получается всего? — спросила Фрэн.

Гарольд достал линейку, измерил расстояние и сверился с масштабом.

— Ты не поверишь, — хмуро сказал он.

— Ну сколько? Сотня миль?

— Больше трехсот.

— О Господи, — вздохнула Фрэнни, — это рушит весь мой замысел. А я где-то читала, что можно пройти через большинство штатов Новой Англии за один день.

— Это такая уловка, — объяснил Гарольд своим самым менторским тоном. — Можно пройти через четыре штата — Коннектикут, Род-Айленд, Массачусетс и пересечь границу штата Вермонт, уложившись в двадцать четыре часа, если знать правильный путь. Это все равно как решать загадку с двумя сцепленными гвоздиками — легко, если знаешь, как это делается, и невозможно, если нет.

— Откуда ты все это взял? — пораженно спросила она.

— Книга рекордов Гиннесса, — презрительно буркнул он, — известная еще как Библия средней школы Оганкуита. Вообще-то я думал о велосипедах. Или… не знаю… может быть, мотоциклах.

— Гарольд, — торжественно произнесла она, — ты — гений.

Гарольд кашлянул и снова покраснел, жутко польщенный.

— Мы можем доехать на великах до Уэлса завтра утром. Там есть салон фирмы «Хонда»… Фрэн, ты сможешь вести «хонду»?

— Я могу научиться, если первое время мы будем ехать медленно.

— О, по-моему, будет очень неразумно гнать, — серьезно заметил Гарольд. — Никогда не знаешь, где можешь, проскочив крутой поворот, врезаться в две-три смятые тачки, перекрывшие дорогу.

— Да, это верно, но… Зачем ждать до завтра? Почему бы нам не двинуться сегодня?

— Ну сейчас уже два с лишним, — сказал он. — Дальше Уэлса мы все равно не доберемся, а нам надо еще собраться, запастись всем необходимым. Это легче сделать здесь, в Оганкуите, потому что мы знаем, где что находится. И еще нам, конечно, понадобится оружие.

Странное дело, как только он произнес это слово, она подумала о ребенке.

— Зачем нам оружие?

Он на мгновение уставился на нее, а потом опустил глаза. Его шею стала заливать краска.

— Потому что судов и полицейских теперь нет, а ты женщина, и хорошенькая, и некоторые люди… некоторые мужчины… могут повести себя… не по-джентльменски. Вот зачем.

Он так покраснел, что стал почти пунцовым.

«Он говорит об изнасиловании, — подумала она. — Изнасиловании. Но как кто-то может захотеть меня изнасиловать, если я-беременна. Хотя ведь об этом никто не знает, даже Гарольд. И даже если я откроюсь, скажу предполагаемому насильнику: „Пожалуйста, не надо этого делать, ведь я-беременна“, — стоит ли ожидать, что насильник ответит: „О Боже, мадам, прошу прощения, пойду-ка я изнасилую какую-нибудь другую пташку“?»

— Ладно, — сказала она. — Оружие. Но все равно мы можем добраться до Уэлса уже сегодня.

— Я хочу еще кое-что сделать здесь, — ответил Гарольд.

На чердаке сарая Мозеса Ричардсона было ужасно жарко. Когда они наконец очутились на сеновале и взобрались по шаткой лестнице, ведущей с сеновала под самую крышу, она была вся в поту и блузка ее прилипла к груди.

— Гарольд, ты считаешь, это действительно необходимо?

— Не знаю. — Он тащил банку белой краски и толстую кисть, обернутую в целлофан. — Но сарай выходит прямо на шоссе 1, а я думаю, большинство людей могут приехать именно с этой стороны. В любом случае хуже от этого не будет.

— Будет хуже, если ты свалишься оттуда и переломаешь себе кости. — От жары у нее разболелась голова, а кола, выпитая за ленчем, тошнотворно плескалась и булькала в животе. — Ты же можешь разбиться насмерть.

— Я не упаду, — нервно сказал Гарольд. Он взглянул на нее и добавил: — Фрэн, ты выглядишь больной.

— Это от жары, — вяло пробормотала она.

— Тогда, ради Бога, спускайся вниз. Приляг под деревом. И понаблюдай, как человек-муха делает смертельный трюк на отвесном скате крыши сарая Мозеса Ричардсона.

— Не шути. По-моему, это глупо. И опасно.

— Да, но я буду чувствовать себя лучше, если доведу это до конца. Иди, Фрэн.

«Ага, — подумала она, — он старается для меня».

Он стоял там, потный, испуганный, со старыми паутинками, приставшими к его голым, обгоревшим плечам. Над поясом его тесных джинсов нависал живот. Гарольд был полон решимости не отступать и сделать все по правилам.

Она привстала на цыпочки и легонько поцеловала его в губы.

— Будь осторожен, — сказала она и торопливо спустилась вниз по лестнице с плещущейся в желудке — вверх-вниз, вверх-вниз, у-у-у-ух — колой; спустилась быстро, но не настолько, чтобы не заметить ошеломленное, счастливое выражение его глаз. По сколоченным гвоздями перекладинам, ведущим с сеновала на покрытый соломой пол сарая, она спустилась еще быстрее, так как чувствовала, что ее сейчас вырвет, и хотя она-то знала, что виной тому жара, кола и беременность, но что бы подумал Гарольд, если бы услышал? Поэтому она хотела поскорее выбраться наружу, откуда бы он ничего не услышал. И ей это удалось. Как раз вовремя.

Гарольд спустился вниз без четверти четыре, обгорелый теперь уже докрасна. Его руки были заляпаны белой краской. Пока он работал, Фрэн беспокойно дремала под вязом во дворике Ричардсона, так и не сумев как следует заснуть, все время ожидая треска ломающихся дранок и отчаянного крика бедного толстого Гарольда, падающего с девяностофутовой высоты с крыши сарая на жесткую землю. Но этого так и не произошло, слава Богу, и теперь он гордо стоял перед ней — с зелеными ногами, белыми руками и красными плечами.

— Зачем тебе понадобилось тащить краску вниз? — с любопытством спросила она.

— Мне не хотелось оставлять ее там, наверху. А вдруг бы она растеклась по крыше и залила нашу надпись, — ответил он, и она снова подумала, как же он стремится ничего не упустить. В этом было что-то слегка пугающее.

Они оба поглядели вверх, на крышу сарая. Свежая краска ярко блестела, выделяясь на фоне выцветших зеленых Досок, и слова, написанные там, напомнили Фрэн надписи, которые иногда можно встретить на крышах сараев в южных штатах: ИИСУС, СПАСИ или СМЕРТЬ КРАСНОКОЖИМ. Надпись Гарольда гласила:

УЕХАЛИ В СТОВИНГГОН

В ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ

ПО ШОССЕ 1 ДО УЭЛСА

ПО РЕГИОНАЛЬНОМУ 95 ДО ПОРТЛЕНДА

ПО ШОССЕ 302 ДО БЭРРА

ПО РЕГИОНАЛЬНОМУ 89 ДО СТОВИНГТОНА.

ВЫЕХАЛИ ИЗ ОГАНКУИТА 2 ИЮЛЯ, 1990.

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР

ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ

— Я не знал твоего второго имени, — извиняющимся тоном произнес Гарольд.

— Здорово получилось, — сказала Фрэнни, глядя на надпись. Первая строчка была написана под чердачным окном, последняя — с ее именем — прямо над желобком для стока дождевой воды. — Как тебе удалась последняя строка?

— Это было нетрудно, — застенчиво сказал он. — Мне пришлось лишь немного поболтать в воздухе ногами, только и всего.

— О Гарольд, почему ты не мог написать лишь свое имя?

— Потому что мы — одна команда, — сказал он и поглядел на нее с некоторой опаской, — разве не так?

— Наверное, так… пока ты не сорвешься откуда-нибудь и не убьешься насмерть. Ты голоден?

Он просиял:

— Как медведь.

— Тогда пойдем перекусим. И я намажу твои ожоги детским кремом. Тебе придется надеть рубашку, Гарольд. Сегодня ночью ты вряд ли заснешь.

— Отлично засну, — сказал он и улыбнулся ей. Фрэнни улыбнулась в ответ. Они поужинали консервами и растворимым соком (его сделала Фрэнни, не забыв положить туда сахар), а позже, когда стало темнеть, Гарольд пришел к дому Фрэн, таща что-то под мышкой.

— Это принадлежало Эми, — сказал он. — Я нашел его на чердаке. По-моему, мама и отец подарили ей его, когда она закончила восьмой класс. Я даже не знаю, работает ли он, но я взял в магазине несколько батареек. — И он похлопал себя по оттопыривавшимся карманам.

Это был портативный фонограф в пластиковом корпусе, придуманный специально для тринадцати-четырнадцатилетних девчонок, чтобы они могли брать его с собой на пляж или пикничок на лужайке. Такие фонографы хранили в своей памяти сорок пять песен из репертуара «Озмондз», Лейфа Гарретта, Джона Траволты, Шона Кассиди. Она неотрывно смотрела на него и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Что ж, — сказала она, — давай проверим, работает ли он.

Фонограф работал. И без малого четыре часа они просидели на разных краях дивана перед стоявшим на кофейном столике фонографом. Лица их светились тихой грустью, когда они зачарованно слушали, как музыка мертвого мира заполняет летнюю ночь.

Глава 37

Поначалу Стю принял этот звук как должное, он был совершенно естественным для ясного летнего утра. Стю только что миновал городок Саут-Райгит, штат Нью-Хэмпшир, и теперь дорога пролегала по чудной местности, поросшей вязами; сквозь их листву солнце пробивалось на дорогу веселой россыпью ярких дрожащих монеток. По обеим сторонам шоссе рос густой кустарник: яркий сумах, серо-голубой можжевельник и еще полным-полно других кустов, названий которых он просто не знал. Их обилие все еще поражало его глаз, привыкший к скудному ландшафту Восточного Техаса, где придорожная растительность и близко не баловала подобным разнообразием. Слева то выныривала, то пряталась в зарослях древняя каменная стена, а справа весело журчал ручеек. То и дело в кустах шевелились маленькие зверьки (вчера же он буквально остолбенел при виде крупной оленихи, стоявшей на белой разделительной линии шоссе 302 и принюхивавшейся к утреннему воздуху), раздавались хриплые крики птиц. И на всем этом фоне лай собаки звучал как самая обычная и естественная вещь на свете.

Он прошагал почти милю, прежде чем ему пришло в голову, что собака, судя по звуку, лающая уже ближе, могла оказаться не такой уж обычной. С тех пор как он выбрался из Стовингтона, ему встречалось великое множество дохлых собак, но ни одной живой. Что ж, подумал он, грипп убил большинство, но не всех людей. Стало быть, он точно так же убил большинство, но не всех собак. А эта, наверное, теперь здорово боится людей. Почуяв его, она скорее всего заползет обратно в кусты и станет истерически облаивать его, пока он не уберется с ее территории.

Стю поправил лямки своего рюкзака и получше свернул подложенные под каждую из них носовые платки. За три дня ходьбы с его ботинок «Джорджиа Джайентс» слетел весь лоск новизны. На голове у него была легкомысленная красная фетровая шляпа с широкими полями, а за плечами висел армейский карабин. Он сомневался, что нарвется на мародеров, но все же в голове крутилась смутная мысль, что неплохо иметь при себе ружье. Может быть, посчастливится разжиться свежим мясом. Правда, вчера он повстречал свежее мясо, причем разгуливавшее на собственных ногах, но был слишком поражен и восхищен этим зрелищем, чтобы даже подумать о выстреле.

Устроив рюкзак поудобнее, он двинулся дальше. Собачий лай раздавался уже совсем близко, словно пес был за ближайшим поворотом. «Может, я все-таки увижу его», — предположил Стю.

Он выбрал путь на восток по 302-му шоссе, поскольку полагал, что рано или поздно оно выведет его к океану. Он заключил с собой своего рода сделку: «Когда я доберусь до океана, я решу, что делать дальше. А до того я вообще не стану думать о будущем». Его пешая прогулка — он шел уже четвертый день — сделалась чем-то вроде оздоровительной процедуры. Он размышлял о том, как бы раздобыть десятискоростной велосипед или мотоцикл, на котором он смог бы пробираться сквозь возможные завалы на дорогах, но вместо этого решил идти пешком. Он всегда обожал ходьбу, и все его тело молило о физической нагрузке. До побега из Стовингтона он просидел взаперти около двух недель и теперь чувствовал себя явно не в форме. Он полагал, что через некоторое время такое медленное продвижение станет раздражать его, и он достанет велосипед или мотоцикл, но сейчас ему хотелось просто идти на восток по этой дороге, разглядывая все, что заблагорассудится, делая привалы, когда пожелается, и ложась подремать в полдень — самое жаркое время дня. Это шло ему на пользу. Мало-помалу безумные метания в поисках выхода тускнели в его памяти, превращаясь из жуткого кошмара, от которого кожа покрывалась холодным потом, в нечто уже прошедшее. Труднее всего было стряхнуть с себя воспоминания об ощущении, что его кто-то преследует. В первые две ночи пути ему все время снилась последняя схватка с Элдером, когда тот явился выполнить данный ему приказ. В этих снах Стю каждый раз запаздывал со стулом. Элдер уворачивался от удара, нажимал спусковой крючок своего пистолета, и Стю чувствовал тяжелый, хотя и безболезненный удар в грудь начиненной свинцом боксерской перчатки. Сон повторялся снова и снова, пока он не просыпался утром весь разбитый, хотя даже не замечал этого, радуясь, что жив. В последнюю ночь кошмаров не было. Он надеялся, что ходьба понемногу выведет эту отраву из организма, и тогда он сумеет лучше обдумать планы на будущее, независимо от того, доберется он к тому времени до океана или нет.

Он прошел поворот шоссе и увидел собаку — рыжеватого ирландского сеттера. При виде Стю пес радостно залаял и бросился вверх по дороге, клацая когтями по асфальту и бешено виляя хвостом. Он подпрыгнул и уперся передними лапами в живот Стю с такой силой, что заставил того сделать шаг назад.

— Здорово, малый, — ухмыльнулся Стю.

Пес залился радостным лаем при звуке его голоса и снова подпрыгнул.

— Коджак! — раздался строгий голос, и Стю, вздрогнув, оглянулся. — Отстань! Оставь человека в покое! Ты измажешь ему всю рубашку! Глупая собака!

Коджак снова встал на все четыре лапы и обошел Стю вокруг, поджав хвост. Однако хвост продолжал радостно подергиваться, и Стю решил, что собачьего артиста из этого пса не получится.

Теперь Стю заметил владельца голоса и, похоже, Коджака. Мужчину лет шестидесяти, в потрепанном свитере, старых серых штанах и… берете. Тот сидел на вертящемся стуле и держал в руке палитру с красками. Перед ним стоял мольберт с натянутым холстом.

Он встал, положил палитру на вертящийся стул (Стю расслышал, как он пробормотал себе под нос: «Не забыть бы про нее и не сесть на краски») и пошел к Стю, протягивая руку. Его пушистые седеющие волосы, выбивающиеся из-под берета, слегка развевал слабый ласковый ветерок.

— Надеюсь, вы не станете выкидывать дурацкие фокусы с этим ружьем, сэр. Глен Бейтман, к вашим услугам.

Стю сделал шаг вперед и пожал протянутую руку (Коджак опять разыгрался и стал скакать вокруг Стю, но не отваживался вновь прыгнуть на него).

— Стюарт Редман. Не беспокойтесь о ружье. Я еще не повстречал таких людей, чтобы мне захотелось стрелять в них. По правде говоря, я пока никого и не встретил, кроме вас.

— Вы любите икру?

— Никогда не ел.

— Тогда пришла пора попробовать. А если она вам не понравится, тут полно всякой всячины. Коджак, не прыгай. Знаю, ты уже хочешь снова приняться за свои безумные скачки — вижу тебя насквозь, но нужно сдерживать себя. Никогда не забывай, Коджак: контроль над собой — вот что отличает высших существ от низших. Контроль!

Вняв лучшему в себе, к чему, собственно, и была адресована эта речь, Коджак присел на задние лапы и тяжело задышал. Его собачья морда растянулась в широкой ухмылке. Стю по своему опыту знал, что усмехающаяся собака — или кусачая, или чертовски добродушная. А эта не была похожа на кусачую.

— Приглашаю вас на ленч, — сказал Бейтман. — Вы — первое человеческое существо, которое я встретил за последнюю неделю. Останетесь?

— С удовольствием.

— Вы — южанин, верно?

— Восточный Техас.

— А, востокчанин. Промашка вышла. — Бейтман хихикнул над собственной остротой и снова повернулся к своей картине — посредственной акварели с изображением леса на противоположной стороне шоссе.

— На вашем месте я не стал бы садиться на этот стул, — сказал Стю.

— Ах ты черт! Вообще никогда, верно? — Он сменил курс и направился к краю маленькой полянки. Стю приметил оранжево-белую дверцу морозильника, стоявшего в тени и накрытого сверху чем-то похожим на сложенную белую скатерть для пикника. Когда Бейтман снял ее, Стю разглядел, что это и на самом деле была скатерть.

— Когда-то принадлежала общине баптистской церкви в Вудсвилле, — сообщил Бейтман. — Я позаимствовал ее. Не думаю, что баптисты станут скучать по ней. Они все возвратились домой, к Иисусу. По крайней мере все баптисты Вудсвилла. Теперь они могут причащаться лично. Хотя я допускаю, что рай покажется баптистам весьма унылым местечком, если только тамошняя администрация не снабдит их телевидением — или, может, там, наверху, это называется раевидением, — чтобы они могли смотреть Джерри Фолуэлла и Джека ван Импа. Нам же здесь вместо этого осталось лишь старое языческое поклонение природе. Коджак, не наступай на скатерть. Контроль, никогда не забывай об этом, Коджак. Что бы ты ни делал, следи за собой. Не перейти ли нам через дорогу, чтобы умыться, мистер Редман?

— Зовите меня Стю.

— Ладно, так и буду.

Они спустились с насыпи шоссе и умылись холодной чистой водой. Стю почувствовал себя счастливым. Встретить именно этого человека именно в это время казалось чем-то совершенно закономерным и правильным. Коджак лакал воду ниже по ручью, а потом с радостным лаем кинулся в лес. Он вспугнул лесного фазана; Стю глянул, как тот сорвался с куста, и с некоторым удивлением подумал, что, может быть, все будет в порядке, все как-нибудь да образуется.

Ему не очень понравилась икра — по вкусу она напоминала холодное рыбное желе, но у Бейтмана еще имелись две банки сардин, пепперони, салями, немного мягковатых яблок и большая коробка киблерских фиг. Фиги — чудесное средство для кишечника, сказал Бейтман. Кишечник совершенно не беспокоил Стю с тех пор, как он выбрался из Стовингтона и пошел пешком, но тем не менее ему очень понравились фиги, и он съел не меньше полдюжины. Что не помешало ему отведать как следует и всего остального.

За едой Бейтман рассказал Стю, что он работал профессором социологии в Общественном колледже Вудсвилла. Вудсвилл, по его словам, был маленьким городком (знаменитым своим общественным колледжем и четырьмя бензоколонками, как он сообщил Стю), находящимся милях в шести вниз по шоссе. Его жена умерла десять лет назад. Детей у них не было. Большинство коллег его недолюбливали, и он платил им полной взаимностью. «Они считали меня психом, — заметил он, — и высокая вероятность того, что они были правы, тем не менее не могла улучшить наши отношения». Эпидемию супергриппа он, по собственному признанию, воспринял довольно спокойно, потому что на-конец-то получил возможность уйти на пенсию и целиком отдаться рисованию, о чем всегда мечтал.

Разрезая десерт — сырный пирог — и вручая Стю его половину на бумажной тарелке, он сказал:

— Я отвратительный художник, просто кошмарный. Но я просто говорю себе, что в этот июль никто на свете не рисует пейзажи лучше, чем Глендон Пекуод Бейтман, ВА,[5] МА,[6] MFA.[7] Дешевый способ самоутверждения, но зато мой собственный.

— Коджак и раньше был вашей собакой?

— Нет… Это было бы уж совсем поразительным совпадением, верно? Я полагаю, Коджак принадлежал кому-то из горожан. Я видел его несколько раз раньше, но, поскольку не знал, как его зовут, взял на себя смелость перекрестить его. Кажется, он не возражает. Простите, Стю, я на минутку отлучусь.

Он рысью устремился через дорогу, и Стю услыхал, как он зашлепал по воде. Вскоре он вернулся с закатанными до колен штанами. В каждой руке он нес упаковку из шести банок пива «Наррагансетт».

— Это следовало подать к еде. Моя оплошность.

— Оно ничуть не хуже и после еды, — сказал Стю, вытаскивая банку из упаковки. — Спасибо.

Они потянули за жестяные колечки, и Бейтман поднял свою банку.

— За нас, Стю. Чтобы у нас были счастливые денечки, хорошее настроение и поменьше болели поясницы.

— Аминь.

Они чокнулись банками и выпили. Стю подумал, что никогда еще глоток пива не казался ему таким вкусным и, наверное, уже никогда больше не покажется.

— Вы — человек немногословный, — сказал Бейтман. — Надеюсь, вам не кажется, что я пляшу, так сказать, на могиле всего мира.

— Нет, — ответил Стю.

— Я всегда имел предубеждения против этого мира, — сказал Бейтман, — и признаюсь в этом открыто. В последнюю четверть двадцатого века этот мир — во всяком случае, на мой взгляд — обрел всю прелесть восьмидесятилетнего старика, умирающего от рака прямой кишки. Говорят, какой-нибудь недуг неизменно охватывал весь западный мир на исходе каждого века. Мы вечно рядились в страдальческие одежды и бродили повсюду, плача: «Горе тебе, о Иерусалим»… или Кливленд в данном случае. Бубонная чума — черная смерть — казнила каждого десятого в Европе в конце четырнадцатого. Пляска Святого Витта буйствовала в конце пятнадцатого столетия. Коклюшный кашель — в конце семнадцатого, а первый всплеск гриппа был замечен в конце девятнадцатого. Мы так привыкли к мысли о гриппе — он кажется нам обычной простудой, не так ли? — что уже никто, кроме историков, не помнит, что сто лет назад его просто не существовало. В последние три десятилетия каждого века непременно появлялись разные религиозные маньяки с фактами и цифрами, свидетельствующими о том, что наконец-то близится армагеддон. Такие люди, конечно, есть всегда, но в конце века их вопли становятся особенно истеричными, и… большое число людей принимает их всерьез. Рождаются монстры. Гунн Аттила, Чингисхан, Джек Потрошитель, Лиззи Борден. Если хотите, Чарльз Мансон, Ричард Спек и Тед Банди — в наши времена Некоторые мои коллеги с еще большими причудами, чем у меня, полагают, что западному миру время от времени нужно слабительное, то есть очищение, и происходит это в конце каждого столетия для того, чтобы он мог встретить новый век чистым и полным оптимизма. А в данном случае нам поставили суперклизму, и если задуматься, то в этом есть резон. Ведь, в конце концов, мы не просто вступаем в новый век. Мы подходим к новому тысячелетию.

Бейтман помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

— Теперь, хорошенько задумавшись над этим, я полагаю, что все же пляшу на могиле человечества. Еще пива?

Стю, взяв новую банку, переваривал то, что сказал Бейтман.

— Это все-таки не конец, — сказал Стю. — По крайней мере я так не думаю. Просто… ну, антракт, что ли.

— Довольно точно. Неплохо сказано. Если вы не возражаете, я вернусь к своей картине.

— Валяйте.

— Вы не видели других собак? — спросил Бейтман, когда Коджак радостно выскочил на дорогу.

— Нет.

— Я тоже. Вы единственный человек, которого я встретил, но Коджак, похоже, исключение в своем роде.

— Раз он уцелел, должны быть и другие.

— Не очень научный подход, — мягко возразил Бейтман. — Что вы за американец? Покажите мне вторую собаку, желательно суку, и я буду готов согласиться с вашим утверждением, что где-то должна быть третья. Но нельзя по одной делать вывод, что есть вторая. Так не пойдет.

— Я видел коров, — задумчиво проговорил Стю.

— Коровы — да. И олени. Но лошади все сдохли.

— А знаете, верно, — согласился Стю. Ему попадались на пути дохлые лошади. А коровы порой паслись неподалеку от их раздувшихся туш. — Но почему?

— Понятия не имею. Все мы дышим примерно одинаково, а это похоже на болезнь дыхательной системы. Но интересно, нет ли здесь еще какого-нибудь фактора? Люди, собаки и лошади заражаются. Коровы и олени — нет. А крысы на какое-то время исчезли, но теперь, кажется, вновь появляются. — Бейтман рассеянно смешивал краски на своей палитре. — Кошки — повсюду, их везде полным-полно, и, насколько я могу судить, насекомые ведут себя как обычно. Конечно, небольшие выходки, которые совершает человечество, редко задевают их… Мысли о комаре, заболевшем гриппом, слишком уж смехотворны, чтобы всерьез принимать и обсуждать их. Во всех этих фактах нет ни капли логики. Все кажется сплошным безумием.

— Это точно, — кивнул Стю и открыл следующую банку пива. В голове у него приятно шумело.

— Мы можем наблюдать некоторые интересные сдвиги в экологии, — продолжал Бейтман. Он делал чудовищную ошибку, пытаясь запечатлеть на своей картине Коджака. — Предстоит выяснить, сумеет ли в результате всего этого воспроизвести себя homo sapiens — и еще как предстоит, — но мы по крайней мере хоть можем собраться вместе и попробовать. А вот найдет ли подругу Коджак? И станет ли он когда-нибудь счастливым отцом?

— О Господи, наверное, может и не найти.

Бейтман встал, положил палитру на свой вертящийся стул и достал банку пива.

— Думаю, вы правы, — сказал он. — Вероятно, остались еще люди, остались собаки и лошади. Но многие животные могут сдохнуть, так и не воспроизведя себе подобных. Могут, конечно, оставаться какие-то животные из тех любвеобильных пород, что были беременны, когда разразился грипп. В Соединенных Штатах могут найтись дюжины здоровых женщин, у которых, прошу прощения за грубость, в духовках сейчас выпекается пирог. Но некоторые животные могут исчезнуть безвозвратно. Если вы уберете со сцены собак, то олени, кажется, обладающие иммунитетом, одичают. А оставшихся людей, разумеется, не хватит, чтобы снизить их численность — охотничий сезон, похоже, отменен на ближайшие несколько лет.

— Но если их станет слишком много, они просто будут подыхать с голоду, — заметил Стю.

— Не будут. Не все и даже не большая часть. Во всяком случае, не здесь. Не знаю, как там в Восточном Техасе, но в Новой Англии все сады были прекрасно ухожены, когда разразился этот грипп. Для оленей будет полно еды и в этом году, и в следующем. Даже позже наши урожаи могут созревать без возделывания. Еще лет семь не будет никаких голодающих оленей. Стю, если через несколько лет вы решите вернуться сюда, вам придется отпихивать оленей с дороги локтями, чтобы пройти по шоссе.

Стю долго думал над этим и в конце концов спросил:

— А вы не преувеличиваете?

— Сознательно — нет. Может существовать какой-то фактор или несколько факторов, которые я не учел, но, честно говоря, я в этом сомневаюсь. И мы вполне можем принять мою гипотезу относительно влияния полного или почти полного исчезновения собак на численность оленей и применить ее к взаимоотношениям между другими видами. Кошки плодятся без всякого ограничения. Что это значит? Я уже говорил, что популяция крыс на какое-то время снизилась в экологическом обмене, но постепенно она снова приходит в норму. Однако при неимоверном количестве кошек это положение может измениться. На первый взгляд мир без крыс — звучит неплохо, но неизвестно, как это будет в натуре.

— Что вы имели в виду, когда говорили про людей: мол, это еще большой вопрос, смогут ли они воспроизвести себя?

— Существуют две возможности, — сказал Бейтман. — По крайней мере те, которые я сейчас вижу. Первая: дети могут не обладать иммунитетом.

— Вы хотите сказать, они будут умирать, как только появятся на свет?

— Да, а возможно, и в утробе. Менее вероятно, но все же возможно и другое: супергрипп может оказать своего рода стерилизующий эффект на тех из нас, кто остался в живых.

— Это безумие, — сказал Стю.

— Не большее, чем свинка, — сухо возразил Бейтман.

— Но если матери детей, которые… которые еще в утробе… если у них есть иммунитет…

— Да, в некоторых случаях иммунитет может передаваться от матери к младенцу, как в сообщающихся сосудах. Но не во всех. Полностью полагаться на это не приходится. Я думаю, что будущее младенцев, находящихся сейчас в материнской утробе, весьма неопределенно. Их матери обладают иммунитетом, это верно, но по статистической вероятности большинство их отцов — нет, они заболели и сейчас уже мертвы.

— А другая возможность?

— Она заключается в том, что мы сами можем закончить работу по уничтожению собственного вида, — спокойно сказал Бейтман. — Это, на мой взгляд, весьма вероятно. Не сразу, поскольку мы сейчас слишком разрозненны. Человек — существо общительное, социальное, и рано или поздно мы вновь соберемся вместе хотя бы для того, чтобы рассказывать друг другу разные истории о том, как мы пережили великую чуму 1990-го. Большинство сформировавшихся заново сообществ, если только нам уж очень не повезет, окажутся примитивными диктатурами, возглавляемыми маленькими цезарями. Возможно, возникнет несколько немногочисленных просвещенных демократических сообществ, и я могу вам точно рассказать, что потребуется для образования подобного сообщества в 90-х и ранних 2000-х: достаточное число людей, владеющих техникой, чтобы вновь зажечь электрические лампочки. Это можно сделать, причем сделать очень легко. Мы ведь имеем дело не с ядерной войной, после которой не остается практически ничего. Вся техника стоит на своих местах и ждет, когда появится кто-то — нужный, знающий, как зачистить контакты и заменить несколько перегоревших деталей, чтобы запустить ее снова. Весь вопрос лишь в том, сколько людей среди оставшихся в живых разбирается в технологии, которую все мы воспринимаем просто как данность.

— Вы так полагаете? — отхлебнув пива, спросил Стю.

— Именно. — Бейтман сделал глоток из своей банки, подался вперед и мрачно ухмыльнулся Стю. — А теперь позвольте я приведу вам один гипотетический пример, мистер Стюарт Редман из Восточного Техаса. Предположим, у нас есть сообщество А в Бостоне и сообщество Б в Ютике. Им известно о существовании друг друга, и в каждом сообществе знают об условиях жизни соседнего лагеря. Сообщество А в прекрасном состоянии. Его члены живут на Бикон-Хилл и купаются в роскоши, потому что один из них оказался специалистом по ремонту технического оборудования. Этот парень знает ровно столько, сколько нужно, чтобы снова запустить электростанцию, обслуживающую Бикон-Хилл. Скорее всего ему необходимо будет определить, какие нажимать кнопки, чтобы вывести станцию из режима автоматической аварийной остановки. Как только она будет запущена, почти все на ней станет работать автоматически. Техник сможет спокойно учить других членов сообщества А, какие надо нажимать кнопки и за какими агрегатами наблюдать. Турбины работают на нефти, которой вокруг навалом, потому что все, кто раньше пользовался ею, теперь мертвее старой отцовской шляпы. Итак, в Бостоне текут молочные реки. Есть тепло для защиты от холодов, есть свет, чтобы читать по ночам, есть холодильные установки, и вы можете пить свой скотч как цивилизованный человек. Жизнь, по сути дела, близка к идиллии. Никаких промышленных отходов. Никаких наркотиков. Никаких расовых беспорядков. Никаких банкротств. Никаких денег и материальных проблем, поскольку если не все услуги, то уж все товары доступны каждому, и их вполне достаточно для изрядно поредевшего человечества на три века вперед. С социологической точки зрения, подобная группа скорее всего станет коммуной совершенно естественным путем. Здесь не будет никакой диктатуры. Необходимая почва для диктатуры — нужда, дефицит, нестабильность, разрозненность… Всего этого там просто не существует. Вполне возможно, что Бостон снова придет к городскому собранию как форме правления.

Но… Но есть сообщество Б в Ютике. Там некому запустить энергетическую станцию. Техники все мертвы. Им понадобится много времени, чтобы сообразить, как все запустить снова. Пока же они мерзнут по ночам (а зима на носу), едят из консервных банок, они несчастны. Появляется и берет верх сильный мужик. Они ему рады, потому что все растерянны, мерзнут и болеют. Пускай он принимает решения. Что он, конечно, и, делает. Он посылает кого-то в Бостон с просьбой, не пришлют ли они своего домашнего техника сюда, в Ютику, чтобы он помог им снова запустить станцию. В противном случае им придется отправиться в долгое и опасное путешествие на юг — зимовать. Итак, что делает сообщество А, когда получает это послание?

— Посылают парня? — предположил Стю.

— Боже Праведный, нет! Его могут удерживать там насильно — скорее всего так оно и случится. В постгриппозном мире технологические знания заменят золото как самое совершенное средство взаиморасчета. И, по новым меркам, сообщество А будет богато, а сообщество Б бедно. Так что же делает сообщество Б?

— Наверное, отправляется на юг, — сказал Стю, а потом добавил с ухмылкой: — Может, даже в Восточный Техас.

— Может быть. Или, может, они угрожают людям в Бостоне ядерной боеголовкой.

— Верно, — сказал Стю. — Они не могут запустить свою станцию, но могут выстрелить ядерной ракетой по Бинтауну.

— Что касается меня, то я не стал бы возиться с ракетой, — сказал Бейтман. — Я бы просто постарался выяснить, как открепить боеголовку, а потом подвез бы ее к Бостону на фургоне. Думаете, это не сработало бы?

— А пес его знает.

— Даже если и нет, то повсюду валяется полным-полно; обычного оружия. В том-то и дело, что любое подобное дерьмо валяется повсюду и ждет, когда его подберут. А если у обоих сообществ имеются в распоряжении техники, они могут затеять своего рода ядерную потасовку по поводу религий, или территорий, или мелких идеологических разногласий. Вы только представьте, что вместо шести или семя обладателей ядерного оружия во всем мире мы можем прийти к шестидесяти или семидесяти только здесь, в Со, единенных Штатах. Сложись все иначе, я уверен, люди дрались бы камнями и копьями. Но суть в том, что прежние военные исчезли, оставив после себя все свои игрушки. Это мрачные мысли, особенно после всего случившегося, но… Боюсь, в принципе это вполне возможно.

Они оба помолчали. Издалека до них доносился лай — Коджака в лесу. Наступал полдень.

— Знаете, — наконец сказал Бейтман, — я, в общем, оптимист. Быть может, потому, что я неприхотлив. Оттого-то меня так здорово недолюбливали окружающие. У меня есть свои недостатки: как вы уже успели убедиться, я слишком много болтаю, и я отвратительный художник, а кроме того, всегда был крайне безалаберным в обращении с деньгами. Иногда последние три дня перед зарплатой сидел на одних сандвичах с ореховым маслом. В Вудсвилле был известен тем, что открывал депозитные счета, а потом закрывал их через неделю. Но я никогда не разрешал себе унывать по этому поводу, Стю. Эксцентричный оптимист — вот кто я. Единственным проклятием моей жизни были сны. С самого детства меня мучили удивительно яркие сны. В большинстве своем отвратительные. В детстве это были тролли, притаившиеся под мостами и хватавшие меня за ноги, или ведьмы, превращавшие меня в птицу… Я открывал рот, чтобы закричать, но оттуда вырывалось лишь хриплое карканье. Вам когда-нибудь снились плохие сны, Стю?

— Случалось, — ответил Стю, вспоминая про Элдера, преследовавшего его в кошмарных снах, про нескончаемые коридоры лабиринтов, освещенные холодным светом флюоресцентных ламп и наполненные эхом.

— Тогда вы поймете. Будучи подростком, я прошел через стандартную дозу обычных сексуальных снов, и сухих, и влажных, но порой они перемежались со снами, в которых бывшая со мной девчонка превращалась в жабу, змею или даже разлагающийся труп. С возрастом мне стали сниться сны о крахе карьеры, о деградации, о самоубийстве, сны о страшной случайной смерти. Самым частым был тот, где меня медленно раздавливал насмерть подъемник бензоколонки. Я полагаю, все это — обычные вариации детских кошмаров с троллями. Я действительно считаю, что подобные сны — обыкновенная психологическая разрядка, и они скорее дарованы людям из милости, чем из проклятия.

— Если вы умеете избавляться от них и они не накапливаются.

— Точно. Существуют разные толкования снов и их роли — самые интересные у Фрейда, но я всегда считал, что у них простая функция рвотного, и не более того: сны — это способ психики время от времени как следует разгружаться. И те люди, которым не снятся сны или которые просто не могут их вспомнить, когда просыпаются, страдают своего рода умственным запором. Ведь в конечном счете единственным ощутимым вознаграждением за пережитый ночной кошмар является пробуждение и осознание, что это был всего лишь сон.

Стю улыбнулся.

— Но недавно мне приснился очень плохой сон. Он повторяется, как и тот, в котором меня давит подъемник, но тот по сравнению с теперешним просто сладкий леденец. Он не похож ни на один из снов, которые мне когда-либо снились, но каким-то странным образом он напоминает все их сразу. Это словно… Словно слияние всех плохих снов в один. И, просыпаясь, я чувствую себя отвратительно — как будто это был вовсе не сон, а видение наяву. Я понимаю, каким безумием это может показаться, но…

— А что это?

— Это человек, — тихо сказал Бейтман. — По крайней мере я думаю, что человек. Он стоит на крыше высокого здания, а может, на вершине какого-то утеса. Чем бы это ни было, но оно такое высокое, что уходит вниз в туман на тысячи футов. Близится закат, но он смотрит в другую сторону — на восток. Иногда на нем что-то вроде голубых джинсов и куртки из грубой ткани, но чаще он в какой-то хламиде с капюшоном. Мне никогда не видно его лица, но я вижу его глаза. Они красные. И у меня такое чувство, будто он ищет меня — и рано или поздно он меня найдет или силой заставит прийти к нему, и… Это будет моя смерть. Я пытаюсь закричать и… — Смущенно передернув плечами, он умолк.

— И тогда вы просыпаетесь?

— Да.

Они посмотрели на Коджака, трусящего к ним, и Бейтман погладил его, когда тот сунул нос в алюминиевую миску и прикончил остаток пирога.

— Ну, я думаю, это всего лишь сон, — сказал Бейтман, вставая и морщась от хруста в коленях. — Если бы я пошел; к психоаналитику, наверное, тот сказал бы, что в данном сне выражается мой неосознанный страх перед лидером или лидерами, которые закрутят все заново. Быть может, страх перед техникой в целом. Потому что я и впрямь считаю, что все заново возникшие сообщества, по крайней мере в западном мире, опять сделают технику краеугольным камнем. Жаль, да это вовсе и не нужно, но так будет, потому что мы все попались на эту удочку. Они не вспомнят или не захотят вспомнить, в какую ловушку мы сами себя загнали. Грязные реки, с озоновые дыры, атомные бомбы, изгаженная атмосфера… Они будут помнить только то, что когда-то могли проводить ночи в тепле, не прилагая больших усилий. Как видите, помимо всех остальных моих недостатков, я еще и луддит. Но это сон… Он давит на меня, Стю.

Стю ничего не ответил.

— Ладно, мне пора возвращаться, — бодро произнес Бейтман. — Я уже слегка пьян, и, по-моему, скоро хлынет дождь. — Он зашел за кусты на краю поляны и завозил там с чем-то. Через несколько секунд он появился с тележкой, закрутил стул в самое низкое положение, поставил его на тележку, положил на нее свою палитру, переносной морозильник, а поверх всего рискованным образом устроил свой посредственный рисунок.

— Вы катили все это аж досюда? — спросил Стю.

— Я качу ее до тех пор, пока не увижу что-нибудь, что мне хочется зарисовать. Каждый день я отправляюсь в разные стороны. Это неплохая зарядка. Если вы идете на восток, почему бы вам не вернуться в Вудсвилл и не переночевать в моем доме? Мы будем толкать тележку по очереди, а в ручье у меня есть еще коробка с шестью банками пива. Так мы прекрасно доберемся до дому.

— Согласен, — сказал Стю.

— Молодец. Я, наверное, буду болтать всю дорогу. Вы попали в лапы Болтливого Профессора, мистер Восточный Техас. Когда я вам надоем, вы просто скажите, чтобы я заткнулся. Я не обижусь.

— Я люблю слушать, — сказал Стю.

— Тогда вы посланы мне самим Богом. Пошли.

Они двинулись вниз по 302-му, и пока один катил тележку, другой пил пиво. Независимо от этой очередности Бейтман произносил нескончаемый монолог, перепрыгивая с предмета на предмет и почти не делая пауз. Коджак трусил рядом. Стю то слушал его, то уносился мыслями куда-то вдаль, чтобы потом опять вернуться. Его беспокоила картина, нарисованная Бейтманом, с сотней маленьких людских поселений в стране, где тысячи смертоносных игрушек разбросаны повсюду, как кубики после детских игр. Но, стланное дело, его мысли упорно возвращались к сну Глена Бейтмана, к человеку без лица, стоявшему на самом верху высокого здания или утеса, к человеку с красными глазами, повернувшемуся спиной к заходящему солнцу и неотрывно смотревшему на восток.

Он проснулся незадолго до полуночи, весь в поту, в страхе, что кричал. Но из соседней комнаты доносилось медленное и ровное дыхание Глена Бейтмана, а в передней ему был виден Коджак, который мирно спал, положив голову на лапы. Все вокруг заливал лунный свет, такой яркий, что казался нереальным.

Пробудившись, Стю приподнялся на локтях, а потом снова откинулся на влажную простыню и прикрыл глаза рукой, не желая вспоминать свой сон, но не в силах отделаться от него.

Он снова очутился в Стовингтоне. Элдер был мертв. Все были мертвы. Место походило на склеп, наполненный эхом. Он остался единственным, кто уцелел, и не мог отыскать выхода. Поначалу попытался взять себя в руки. «Не беги, а иди», — снова и снова повторял он самому себе, но скоро ему все равно пришлось бежать. Его шаги убыстрялись, а желание оглянуться через плечо назад и убедиться, что там никого нет, кроме эха, становилось непреодолимым.

Он шел мимо закрытых дверей офисов с названиями, выведенными черными буквами на молочно-матовых стеклах. Мимо перевернутой плевательницы. Мимо тела медсестры в белой юбке, задравшейся до бедер, своим почерневшим, искаженным лицом уставившейся на холодные белые флюоресцентные лампы на потолке, похожие на перевернутые подносы со льдом.

В конце концов он пустился бежать. Все быстрее и быстрее.

Двери мелькали перед ним и пропадали из виду, а ноги бешено молотили по линолеуму. Оранжевые стрелки, намалеванные на белых блочных плитах. Таблички. Поначалу они казались самыми обычными: РАДИОЛОГИЯ, КОРИДОР «Б» В ЛАБОРАТОРИИ, БЕЗ СПЕЦПРОПУСКА ДАЛЬШЕ ПРОХОДА НЕТ. Но потом он очутился в другой части здания — той части, которую он никогда раньше не видел и которая, по-видимому, не предназначалась для глаз посторонних. Здесь краска на стенах уже начинала тускнеть и осыпаться. Большинство ламп не горело, некоторые жужжали, как запутавшиеся в сетке мухи. Многие стекла в дверях были расколоты, и через неровные дыры ему были видны следы разгрома в офисах и тела, застывшие в скрюченных от боли позах. Повсюду была кровь. Эти люди умерли не от гриппа. Эти люди были убиты. Тела изуродованы порезами, пулевыми отверстиями и рваными ранами, которые могли быть нанесены лишь какими-то тупыми инструментами. Глаза выкатились из орбит.

Он сбежал вниз по остановившемуся эскалатору и нырнул в длинный темный туннель, облицованный плиткой. На другом конце туннеля тоже находились офисы, но с дверьми, выкрашенными в совершенно черный цвет. Стрелки на стенах были ярко-красные. Флюоресцентные лампы мигали и жужжали. Таблички гласили: К КОБАЛЬТОВЫМ УРНАМ, ЛАЗЕРНЫЙ АРСЕНАЛ, ГАЗОВЫЕ РАКЕТЫ и КОМНАТА ЧУМЫ. Потом, облегченно всхлипнув, он увидел стрелку, указывающую направо, с одним-единственным благословенным словом над ней: ВЫХОД.

Он свернул за угол и очутился перед распахнутой дверью, за которой была сладкая, благоухающая ароматом ночь. Устремился к двери, и тогда в ней возник, загораживая проход, человек в голубых джинсах и куртке из грубой ткани. Стю резко затормозил, застыл на месте, и в глотке у него, словно заевший запор в ржавом замке, застрял крик. Когда этот человек вышел под тусклый свет мерцающих флюоресцентных ламп, Стю увидел лишь холодную черную тень на том месте, где у человека должно было быть лица и в черноте этой — два бездушных красных глаза. В них не было души, одна лишь насмешка. Да, что-то вроде пляшущего, безумного ликования.

Темный человек выставил вперед ладони, и Стю увидел, что с них капает кровь.

— Земля и небеса, — прошептал человек из пустой дыры на том месте, где должно было быть его лицо. — Вся земля и все небеса — здесь.

И Стю проснулся.

Коджак заскулил и тихонько зарычал в холле. Его лапы задергались во сне, и Стю подумал, что даже собакам снятся сны. Сон — вполне естественное явление, даже если это кошмар.

Но прошло долгое время, прежде чем он сумел снова заснуть.

Глава 38

После того как волна эпидемии супергриппа схлынула, началась вторая эпидемия, длившаяся около двух недель, большее распространение эта эпидемия получила в сообществах с высокоразвитой технологией, таких, как Соединенные Штаты, и наименьшее — в слаборазвитых странах вроде Перу или Сенегала. В Соединенных Штатах вторая эпидемия унесла около шестнадцати процентов уцелевших от супергриппа. В местах, подобных Перу и Сенегалу, — не более трех процентов. У второй эпидемии не было названия, поскольку симптомы в каждом случае сильно отличались друг от друга. Социолог типа Глена Бейтмана мог бы назвать вторую эпидемию «естественным отбором» или «старыми добрыми несчастными случаями». В строго дарвиновском смысле это был последний удар и, можно сказать, самый жестокий.

Сэму Тоберу было пять с половиной. Его мать умерла 24 июня в Мерфрисборо, штат Джорджия, в Центральной больнице. 25-го умер его отец и младшая сестренка — двухгодовалая Эйприл. 27 июня умер его старший брат, Майк, бросив Сэма на произвол судьбы.

Сэм находился в шоке с момента смерти матери. Он бессмысленно слонялся по улицам Мерфрисборо, ел, когда был голоден, и порой плакал. Плакать он вскоре перестал, поскольку это не приводило ни к чему хорошему. Не возвращало людей. По ночам его спокойный сон прерывали жуткие кошмары, в которых папа, Эйприл и Майк умирали снова и снова — их лица чернели, и из груди раздавался жуткий скрежещущий звук, когда они захлебывались в собственных соплях.

2 июля без четверти десять утра Сэм забрел в кусты дикой ежевики за домом Хэтти Рейнольдз. Расстроенный, ничего не видя перед собой, он бродил среди кустов, которые были почти в два раза выше его, рвал ягоды и ел их, пока губы и подбородок совершенно не почернели. Колючки рвали на нем одежду, а порой царапали и голое тело, но он почти не ощущал этого. Вокруг него сонно гудели пчелы. Он не заметил старую, сгнившую крышку колодца, наполовину скрытую травой и ветками ежевики. С хрустящим треском она провалилась под его весом, и Сэм, пролетев двадцать футов каменной шахты, упал на дно пересохшего колодца, сломав обе ноги. Он умер двадцать часов спустя от шока, вызванного отчаянным страхом, равно как и от голода и обезвоживания организма.

Ирма Фейетт жила в Лодае, штат Калифорния. Это была дама двадцати шести лет, девственница, панически боявшаяся изнасилования. С 23 июня, когда в городе началось мародерство и не стало полиции, чтобы остановить бандитов, ее жизнь превратилась в один нескончаемый кошмар.

У Ирмы был маленький домик на тихой улочке, где она жила со своей матерью, пока та не умерла от инфаркта в 1985-м. Когда город наполнился стрельбой и жуткими криками пьяных мужиков, носившихся взад и вперед по деловому кварталу на мотоциклах, Ирма заперла все двери спряталась в пустой комнате на нижнем этаже. С того времени она лишь изредка тихо, как мышка, пробиралась наверх, чтобы немного поесть и облегчиться.

Ирма не любила людей. Если бы на свете умерли все, кроме нее, она была бы вполне довольна и счастлива. Но случилось иначе. Только вчера, когда у нее появилась робкая надежда, что в Лодае не осталось никого, кроме нее, она увидела грязного пьяницу, хиппи в майке с надписью Я БРОСИЛ ПИТЬ И ЗАНИМАТЬСЯ ЛЮБОВЬЮ ТО БЫЛИ САМЫЕ ПОГАНЫЕ 20 МИНУТ В МОЕЙ — ЖИЗНИ, бредущего по улице с бутылкой виски в руке. У него были длинные светлые волосы, выбивавшиеся из-под кепки и разметавшиеся по плечам, а из-за пояса тесных джинсов торчал пистолет. Ирма как завороженная следила за ним из-за занавески в спальне, пока он не скрылся из виду, а потом ринулась вниз в забаррикадированную пустую комнату, словно стряхнув с себя злые чары.

Умерли не все. Раз остался один хиппи, значит, есть и другие. И все они, разумеется, насильники. Они изнасилуют ее. Рано или поздно они отыщут ее и изнасилуют.

Нынешним утром еще до рассвета она проползла на чердак, где в картонных коробках хранились вещи, оставшиеся от ее отца. Отец был моряком торгового судна. Он бросил мать Ирмы в конце 60-х — та сама все рассказала дочери, ничего не скрывая. Ее отец был животным; он напивался и жаждал ее изнасиловать. Они все одинаковы. Стоит тебе выйти замуж, как мужчина получит право насиловать тебя, когда ему только захочется. Даже днем. Мать Ирмы характеризовала уход своего мужа двумя словами — теми самыми, которые Ирма могла бы отнести к смерти почти всех — мужчин, женщин и детей на свете: «Невелика потеря».

В большинстве коробок не было ничего, кроме дешевых безделушек, купленных в заграничных портах: сувенир из Гонконга, сувенир из Сайгона, сувенир из Копенгагена. Был альбом с фотографиями; почти на всех был запечатлен ее отец на корабле, иногда улыбающийся прямо в объектив и обнимающий за плечи парочку своих дружков — таких же животных, как он сам. Что ж, возможно, та зараза, которую здесь называли «Капитан Скороход», настигла его там, куда он сбежал, где бы это ни было. Невелика потеря.

Но на чердаке стояла еще одна деревянная коробка с маленькими золочеными петельками, и в ней хранился пистолет 45-го калибра. Он лежал на красной бархатной подушечке, а в потайном отделении под бархатной подушечкой были патроны. Они все позеленели и будто заплесневели, но Ирма решила, что они сгодятся. Патроны делают из металла. Это вам не сыр и не молоко, чтобы портиться.

Стоя под чердачной паутиной, она зарядила пистолет и спустилась вниз, чтобы позавтракать за своим кухонным столом. Больше она не станет прятаться, словно мышка в норе. Теперь она вооружена. И пускай насильники пеняют на себя.

Днем она вышла на переднее крыльцо почитать книжку. Эта книга называлась «Дьявол жив и здравствует на планете Земля». Довольно жуткая и в то же время веселая вещица. И вполне соответствующая моменту. Неблагодарные грешники получили по заслугам, о чем и предупреждала книга. Они все исчезли. Кроме нескольких насильников-хиппи, а с ними она, пожалуй, сумеет справиться. Пистолет все время был при ней.

В два часа вернулся мужик со светлыми волосами. Он был так пьян, что еле держался на ногах. При виде Ирмы его лицо просветлело — наверняка от мысли: до чего же ему повезло, что он в конце концов отыскал хоть одну «телку».

— Эй, крошка! — заорал он. — Остались лишь ты да я!

Как же долго я… — Он осекся, и ужас затуманил его лицо, когда он увидел, что Ирма отложила книгу и подняла пистолет 45-го калибра. — Эй, послушай, убери эту штуку… Он… он заряжен? Эй!..

Ирма нажала на спуск. Пистолет разорвался, убив ее на месте. Невелика потеря.

Джордж Макдугалл жил в Ньяке, штат Нью-Йорк. Он преподавал математику в средней школе, специализируясь на работе с отстающими. Они с женой были ревностными католиками, и Харриетт Макдугалл родила ему одиннадцать детей — девятерых мальчиков и двух девочек. Итак, начиная с 22 июня, когда его девятилетний сын Джефф свалился с диагнозом «гриппозное воспаление легких», и до 29 июня, когда его шестнадцатилетняя дочь Патриция (о Господи, до чего же она была юная и такая трогательно-прекрасная!) умерла от того, что оставшиеся в живых уже называли «горловой заразой», на его глазах скончались двенадцать человек, которых он любил больше всего на свете, в то время как сам он оставался здоровым и чувствовал себя превосходно. Он, бывало, шутил в школе, что никак не может запомнить всех своих детей по именам, но зато очередность их смертей навсегда отпечаталась у него в памяти: Джефф — 22-го, Марти и Хелен — 23-го, его жена Харриетт, Билл, Джордж-младший, Роберт и Стэн — 24-го, Ричард — 25-го, Дэнни — 27-го, трехлетний Фрэнк — 28-го, и последняя — Пат, которой как раз перед самым концом, казалось, начало становиться лучше.

Джордж думал, что сойдет с ума.

Десять лет назад он по совету врача начал бегать трусцой. Он не играл ни в теннис, ни в гандбол, платил мальчишке (конечно, одному из своих собственных), чтобы тот косил лужайку возле дома, а когда Харриетт просила его купить хлеба, садился в машину и ехал до ближайшего магазинчика на углу их квартала. «Ты набираешь вес, — сказал доктор Уорнер. — Сидячий образ жизни. Вредно для сердца. Попробуй бегать трусцой».

Он купил спортивный костюм и стал бегать каждый вечер — сначала понемногу, а потом все дольше и дольше. Первое время он стеснялся, уверенный, что все соседи таращатся ему вслед и крутят пальцем у виска, но потом к нему подошли несколько мужчин, которым он до этого лишь махал рукой издали, когда они поливали свои лужайки, и спросили, можно ли им присоединиться к нему — наверное, группа привлекала их своей надежностью. К этому времени двое старших мальчиков Джорджа тоже примкнули к нему. Это превратилось в своего рода соседский клуб, и хотя членство в нем постоянно менялось — кто-то выбывал, кто-то появлялся, — клуб оставался клубом.

Теперь, когда все умерли, он по-прежнему продолжал бегать. Каждый день. Часами. Только когда он бежал трусцой, сосредоточившись исключительно на мягком шарканье своих кроссовок по тротуару, взмахах рук и ровных, хрипловатых вдохах-выдохах, он переставал испытывать жуткое чувство подступающего безумия. Покончить с собой он не мог, поскольку, будучи ревностным католиком, знал, что самоубийство — смертный грех и Господь спас его не просто так, а для чего-то, поэтому он бегал. Вчера он бегал почти шесть часов, пока совершенно не выбился из сил и его едва не стошнило от усталости. Ему был пятьдесят один год — уже далеко не юношеский возраст, и, вероятно, такая нагрузка не шла ему на пользу, но в другом, гораздо более важном смысле это была единственная вещь, которая приносила хоть какое-то облегчение.

Вот и сегодня утром он поднялся с первыми лучами солнца после почти бессонной ночи (в голове вертелась одна и та же бесконечная мысль: Джефф-Мартн-Хелен-Харрнетт-Билл-Джордж-младший-Роберт-Стэнли-Ричард-Дэнни-Фрэнк-Патти-а-я-то-думал-она-идет-на-поправку) и надел свой спортивный костюм. Он вышел из дома и принялся бегать вверх и вниз по пустынным улочкам Ньяка; иногда его нога крошили битое стекло, один раз они в прыжке перелетели через валявшийся на мостовой разбитый телевизор и понесли его дальше, мимо витрин с закрытыми жалюзями, мимо остатков жуткой аварии, где сразу три машины столкнулись на перекрестке Главной улицы, мимо…

Сначала он бежал трусцой, но потом, чтобы оставить позади все мысли, ему пришлось бежать все быстрее и быстрее. Он перешел на рысь, потом на легкий галоп и, наконец, пустился во весь опор — пятидесятилетний человек с седыми волосами, в сером спортивном костюме и белых кроссовках мчался по пустынным улочкам так, словно за ним гнались все черти из преисподней. В четверть двенадцатого с ним случился обширный инфаркт миокарда, и он рухнул замертво на углу Дубовой и Сосновой аллей, возле пожарного крана. На лице его застыло выражение, очень похожее на благодарность.

Миссис Эйлин Драммонд из Кльюистона, штат Флорида, жутко накачалась мятным ликером «Де-Кайпер» днем 2 июля. Она хотела напиться, потому что, опьянев, перестала бы думать о своей семье, а единственным видом алкоголя, который она выносила, был мятный ликер. Накануне она нашла в своей комнате среди старых вещей, принадлежавших ей, когда она была еще шестнадцатилетней девчонкой, пакетик марихуаны и успешно одурманилась, но в состоянии дурмана все показалось еще хуже. Она просидела весь день в гостиной в трансе, обливаясь слезами над фотографиями из семейного альбома.

А сегодня днем она выпила целую бутылку мятного ликера, и ей стало плохо; она проблевалась в ванной, а потом легла в постель, закурила сигарету, заснула и спалила весь дом дотла, и больше ей уже никогда не пришлось думать обо всем этом. Поднялся ветер, и в результате вместе с ее домом выгорел почти весь Кльюистон. Невелика потеря.

Артур Стимсон жил в Рено, штат Невада. Днем 29-го, искупавшись в озере Тахо, он наступил на ржавый гвоздь. Началась гангрена. Он определил ее по запаху и попытался ампутировать себе ступню. Потерял сознание и умер от шока и потери крови в холле казино Тоби Харраха, где он пытался себя прооперировать.

В Суоннвилле, штат Мэн, десятилетняя девчушка по имени Кандайси Моран свалилась со своего велосипеда и скончалась от черепной травмы.

Милтона Краслоу, владельца ранчо в округе Хардинг, штат Нью-Мексико, укусила гремучая змея, и он умер полчаса спустя.

В Миллтауне, штат Кентукки, Джуди Хортон была вполне довольна ходом событий. Джуди было семнадцать лет, и она была хорошенькой. Два года назад она совершила две серьезные ошибки: позволила себе забеременеть и позволила своим родителям уговорить себя выйти замуж за паренька, виновного в этом, студента-очкарика технического факультета университета штата. В пятнадцать лет ей просто польстило приглашение на свидание от студента (пускай всего лишь первокурсника), и, хоть убей, не могла припомнить, почему разрешила Вальдо (до чего же дурацкое имя — Вальдо Хортон) проделать «все до конца». И если уж ей суждено было залететь, почему случилось так, что именно от него? Джуди точно так же разрешала проделывать «все до конца» Стиву Филлипсу и Марку Коллинзу; они оба играли в школьной футбольной команде Миллтауна (точнее, за «Мидлтаунских Пум» — «А ну веселей, за бело-голубых поболей!»), а она была активной болельщицей. Если бы не этот вонючий козел Вальдо Хортон, она с легкостью бы стала заводилой болельщиков уже в восьмом классе. А кроме того, из Стива или Марка получились бы куда более подходящие мужья — у обоих были широкие плечи, а у Марка — еще и потрясные светлые волосы до плеч. Но так уж вышло, что подвернулся Вальдо, и не на кого было грешить, кроме Вальдо, стоило лишь заглянуть в календарь и посчитать числа. А когда родился ребенок, стало ясно, что можно было обойтись и без этого. Он был точной его копией. Придурок.

Итак, два долгих года она мучилась на разных паршивых работенках в забегаловках и мотелях, пока Вальдо учился. В результате она возненавидела учебу Вальдо больше всего на свете — даже больше, чем ребенка и самого Вальдо. Если он так хотел заиметь семью, почему бы ему было не бросить учебу и не пойти работать? Она-то работала. Но и ее, и его родители этого не допустили бы. Наедине Джуди могла бы уговорить его (заставила бы его пообещать, прежде чем позволила дотронуться до себя в постели), но все четверо предков постоянно совали нос в их дела. О Джуди, все станет намного лучше, когда Вальдо получит хорошую работу. О Джуди, жизнь казалась бы тебе светлей, если бы ты чаще ходила в церковь. О Джуди, жри дерьмо и улыбайся, пока не проглотишь. Пока все не проглотишь.

Потом разразилась эпидемия супергриппа и решила все ее проблемы. Умерли ее родители, умер ее маленький мальчик Пит (это было грустно, но через пару дней она оправилась), потом умерли родители Вальдо и, наконец, сам Вальдо, и она осталась свободной. Мысль о том, что она сама может умереть, никогда не приходила ей в голову, и, конечно же, она не умерла.

Они снимали квартиру в большом и нелепом доме в центре Миллтауна. Одна из особенностей этого дома, привлекшая Вальдо (Джуди, разумеется, слова никто не давал), заключалась в огромной морозильной камере, оборудованной в подвале. Они поселились в квартире на третьем этаже в сентябре 1988-го, и кто, скажите на милость, вечно коченел, таская мясо и гамбургеры вниз, в морозильник? Угадайте с третьего раза — первые две попытки не в счет. Вальдо и Пит умерли дома. К этому времени вызвать «скорую» могли только большие шишки, а морги были все битком забиты (до чего же поганые местечки — в любом случае Джуди никогда бы и близко не подошла к ним, даже на пари), но электричество все еще работало. Вот она и стащила их вниз и засунула в морозильник.

Электричество вырубилось в Миллтауне три дня назад, но там, внизу, было по-прежнему прохладно. Джуди это знала, потому что три-четыре раза в день спускалась вниз взглянуть на их тела. Она говорила себе, что просто проверяет, все ли в порядке. Зачем же еще ей было спускаться? Ну, разумеется, не для того, чтобы позлорадствовать, верно?

Днем 2 мюля она спустилась вниз и забыла подложить резиновый коврик под дверь морозильной камеры. Дверь захлопнулась за ней, и замок защелкнулся. Лишь тогда, и это после двух лет походов в морозильник, она заметила, что с внутренней стороны у дверцы камеры нет ручки. К тому времени там было уже достаточно тепло, чтобы умереть не от переохлаждения, а от голода. Итак, в конце концов Джуди умерла в обществе своего мужа и сына.

Джим Ли из Хаттисбурга, штаг Миссисипи, подсоединил всю электрическую проводку в своем доме к бензиновому генератору и умер от удара током, когда попытался запустить его.

Ричард Хоггинз, молодой негр, всю свою жизнь прожил в Детройте, штат Мичиган. Последние пять лет он сидел на чудной белой пудре, которую называл «херраин». Во время эпидемии супергриппа он остался на мели, поскольку все толкачи и клиенты, которых он знал, или умерли, или слиняли.

В этот солнечный летний полдень он сидел на замусоренном крыльце, пил теплую колу и мечтал об укольчике — хотя бы малюсеньком подкожном тычке.

Он стал думать об Элли Макфарлине и о том, что он слышал про Элли на улицах как раз перед тем, как началась вся эта говенная заваруха. Ребята говорили, что Элли, примерно третий по значимости толкач в Детройте, только что получил отличный товар. Скоро все будут довольны. И не какое-нибудь там коричневое дерьмо — китайский беляк всех сортов, на выбор.

Ричи точно не знал, где Макфарлин стал бы держать такую большую партию — знать про такие вещи было небезопасно для здоровья, но он не раз слышал сплетни о том, что если легавым когда-нибудь удастся заполучить ордер на шмон в доме на Гросс-Пойнте, который Элли купил своему дядюшке, Элли будет сидеть до второго пришествия.

Ричи решил прогуляться до Гросс-Пойнта. Собственно, делать больше было нечего.

Он нашел адрес Эрина Д. Макфарлина на Лейк-Шор-драйв в детройтском телефонном справочнике и отправился туда. Почти совсем стемнело, когда он добрался до места, и у него ныли ноги. Он уже перестал себя уговаривать, что это обыкновенная прогулка — просто от нечего делать; ему нужен был укол, причем нужен позарез.

Дом был обнесен серой каменной стеной, и Ричи перебрался через нее, как черная тень, порезав себе ладони об осколки стекла, которыми была усеяна верхушка стены. Когда он разбил окно, чтобы залезть внутрь, завыла сигнализация, заставив его промчаться до середины лужайки, прежде чем он вспомнил, что не осталось легавых, которые могли бы услышать этот вой. Он вернулся, дрожащий и мокрый от пота.

Электричество вырубилось, а в этом ё…м доме было не меньше двадцати комнат. Ему придется дождаться утра, чтобы начать поиски, и понадобится недели три, чтобы как следует обшарить весь дом. А товар, вполне возможно, вовсе и не здесь. О Господи. На Ричи накатила болезненная волна отчаяния. Но как бы там ни было, он все же посмотрит в самых простых и доступных местах.

И в ванной комнате наверху он отыскал дюжину больших пластиковых пакетов, набитых белым порошком. Они были запиханы в бачок унитаза — эту старую колдобину. Ричи уставился на них, испытывая дурноту от вожделения, и в голове у него мелькнула смутная мысль о том, что Элли, должно быть, подмазывал всех нужных людей, если не боялся оставлять такую груду зелья в ё…м бачке от унитаза. Для одного человека тут хватит ширева веков на двадцать.

Он отнес один пакет в хозяйскую спальню и разодрал его над покрывалом кровати. Дрожащими руками приготовил себе дозу. Ему и в голову не пришло задуматься над концентрацией порошка. Самое сильное ширево, которым кололся Ричи до сих пор, было двенадцатипроцентным, и оно вгоняло его едва ли не в кому — он ни на что не реагировал, а просто отрубался по-черному.

Он воткнул иглу в руку повыше локтя и вдавил поршень шприца до упора. Порошок был девяностошестипроцентный. Он врезался ему в кровь, как молния, и Ричи рухнул на пакеты с героином, обсыпав порошком свою рубаху. Шесть минут спустя он был мертв. Невелика потеря.

Глава 39

Ллойд Хенрид стоял на коленях и с ухмылкой напевал что-то себе под нос. То и дело забывал, что именно напевал, и тогда ухмылка на его лице таяла, и он принимался всхлипывать, а потом забывал, что плакал, и продолжал напевать. Напевал он песенку «Кэмптаунские скачки». Время от времени вместо всхлипываний и бормотания он еле слышно шептал: «Дуу-да, дуу-да». Во всем блоке камер тишину нарушали лишь всхлипывания, бормотание, шепот «дуу-да» и тихий скрежет ножки кровати, которой манипулировал Ллойд. Он пытался перевернуть тело Траска так, чтобы дотянуться до ноги. Официант, будьте добры, принесите мне еще того салата и другую ногу.

Ллойд был похож на человека, сидящего на очень строгой диете. Его тюремная куртка болталась на нем как на вешалке. Со времени последней тюремной кормежки прошло восемь дней. Кожа туго обтягивала кости лица, подчеркивая каждую вмятинку и каждый бугорок его черепа. Глаза ярко блестели. Губы обвисли, обнажив зубы. Его голова имела странный облезлый вид, поскольку волосы начали выпадать целыми клочьями. Он был похож на сумасшедшего.

— Дуу-да, дуу-да, — шептал Ллойд, орудуя ножкой койки как удочкой. Когда-то он понятия не имел, для чего ему понадобилось раздирать в кровь пальцы, чтобы отвернуть эту чертову штуковину. Когда-то он полагал, будто ему известно, что такое настоящий голод. Но по сравнению с этим тот голод был не чем иным, как легким намеком на обычное желание поесть.

— Скачи всю ночь… Скачи весь день… Дуу-да…

Ножка кровати зацепила ляжку Траска и соскочила. Ллойд опустил голову и всхлипнул, как ребенок. Позади него валялся небрежно отброшенный в угол скелет крысы, которую он убил в камере Траска пять дней назад, 29 июня. Длинный розовый хвост, крысы так и не был оторван от скелета. Ллойд несколько раз пытался съесть хвост, но тот был слишком жестким. Вода в бачке унитаза почти вся исчезла, несмотря на его отчаянные попытки сберечь ее. Вся камера провоняла мочой; он мочился в коридор, чтобы не портить свой запас воды. По вполне понятной причине, если учесть всю строгость его диеты, ему не требовалось опорожнять кишечник.

Он слишком быстро съел все свои запасы пищи. Теперь он это понимал. Он думал, что кто-то придет. Он никак не мог поверить…

Он не хотел есть Траска. Сама мысль о том, чтобы съесть Траска, была кошмаром. Еще только прошлой ночью он ухитрился поймать таракана и съел его живьем; он чувствовал, как тот бешено метался внутри его рта, перед тем как его зубы не раскусили насекомое пополам. По правде говоря, таракан был не так уж плох, гораздо вкуснее крысы. Нет, он не хотел есть Траска. Он не хотел становиться людоедом. Это было как с крысой. Он только подтащит Траска на такое расстояние, чтобы до него можно было дотянуться… просто на всякий случай. Просто на всякий случай. Он где-то слышал, что человек может очень долго обходиться без еды, пока у него есть вода.

«Воды уже не много — но я не стану думать об этом сейчас — только не сейчас — только не сейчас».

Он не хотел умирать. Он не хотел подыхать с голоду. Он был слишком полон ненависти.

Ненависть зародилась в нем незаметно и последние три дня росла наравне с голодом. Он думал, что если бы его давным-давно сдохший кролик был способен мыслить, то ненавидел бы его точно так же (он теперь очень много спал, и ему все время снился тот кролик со сморщенным тельцем, свалявшейся шкуркой, с червяками в глазах и, что хуже всего, с окровавленными лапками; просыпаясь, он с ужасом, и отчаянием смотрел на свои пальцы). Ненависть Ллойда вертелась вокруг простой и обыденной мысли: КЛЮЧ.

Он был заперт. Когда-то ему казалось, что это справедливо, что так и надо. Он был одним из плохих парней. Правда, не совсем плохой; совсем плохим был Шпок. Без Шпока он мог бы вляпаться разве только в какое-нибудь мелкое дерьмо. Разумеется, определенная часть ответственности лежала и на нем. Был Великолепный Джордж в Вегасе, были трое в белом «Континентале» — он участвовал в этом и признавал некоторую долю своей вины. Он полагал, что заслужил отсидку — недолгую. У него, конечно, не было желания сидеть, но что делать — если уж тебя берут за жабры, деваться некуда. Как он говорил своему адвокату, за свое участие в «трехштатном убийственном рейде» он заслужил лет двадцать. Но не электрический стул, Господи, нет. Сама мысль о том, что Ллойд Хенрид может оседлать молнию, была… была безумием.

Но у них был КЛЮЧ, вот в чем вся штука. Они могли запереть тебя и делать с тобой все, что им захочется.

В последние три дня до Ллойда стала смутно доходить символическая талисманная власть КЛЮЧА. КЛЮЧ являлся наградой за игру по правилам. Если ты играешь не по правилам, они могут запереть тебя. Это ничем не отличалось от карточки «Отправляйся в тюрьму» в игре «Монополия». Не справишься с этим ходом — не получишь двести долларов. А те, кто обладает КЛЮЧОМ, получают вместе с ним и определенные преимущества. Они могут отобрать у тебя десять лет жизни, или двадцать, или сорок. Они могут даже отобрать у тебя всю жизнь, посадив на электрический стул.

Но владение КЛЮЧОМ не дает им права убираться восвояси и оставлять тебя умирать с голоду взаперти. Это не дает им права принуждать тебя жрать дохлую крысу и пытаться съесть набивку своего матраса. Это не дает им права бросать тебя в таком месте, где тебе, возможно, придется съесть труп человека из соседней камеры, чтобы остаться в живых (если только сумеешь до него дотянуться, вот так — дуу-да, дуу-да).

Существуют какие-то вещи, которые просто нельзя делать с людьми. Владея КЛЮЧОМ, ты можешь зайти далеко, но не дальше, чем положено. Они бросили его здесь умирать кошмарной смертью, хотя могли выпустить. Что бы там ни писали в газетах, он вовсе не бешеный пес, который загрызет первого, кого повстречает. До встречи со Шпоком он вляпывался лишь в мелкое дерьмо — и только.

Вот он и ненавидел, и ненависть приказывала ему выжить… или по крайней мере попытаться сделать это. Какое-то время ему казалось, что и его ненависть, и жажда жизни совершенно бессмысленны, потому что все те, кто обладал КЛЮЧОМ, умерли от гриппа и были уже недосягаемы для его мести. Потом мало-помалу, все сильнее страдая от мук голода, он понял, что грипп не мог убить их. Он убивал неудачников вроде него самого, он мог убить Мадерза, но не того выблядка, который нанял Мадерза, потому что у того выблядка был КЛЮЧ. Он не мог убить губернатора или начальника тюрьмы — тот охранник, который сказал, что начальник болен, был просто вонючим обманщиком. Он не мог убить патрульных офицеров, окружных шерифов и агентов ФБР. Грипп не мог тронуть тех, кто владел КЛЮЧОМ. Не посмел бы. Но Ллойд их тронет. Если он протянет достаточно, чтобы выйти отсюда, он их здорово тронет.

Ножка койки снова уперлась в ляжку Траска.

— Давай, — прошептал Ллойд. — Давай, иди сюда… Все дамы в Кэмптауне… распевают это песенку… весь день, дуу-да, напролет.

Тело Траска медленно и с трудом заскользило по полу камеры. Ни один рыбак не обращался с большей хитростью и осторожностью со скумбрией, чем Ллойд, когда он «подсекал» и тянул Траска. Штанина Траска лопнула, и Ллойду пришлось подцепить его за другое место. Но в конце концов его нога оказалась достаточно близко, чтобы Ллойд мог просунуть руку через решетку и ухватить ее… если бы захотел.

— Ничего личного, — шепнул он Траску, дотронулся до его ноги и погладил ее. — Ничего личного, я не собираюсь есть тебя, старина. Если только не буду вынужден.

Он даже не сознавал, что у него текут слюни.

Когда спустились пепельные сумерки, Ллойд услышал присутствие кого-то. Поначалу звук был таким далеким и странным — похожим на скрежет металла по металлу, — что Ллойд решил, будто ему это просто почудилось. Граница между сном и бодрствованием у него почти стерлась, он переходил из одного состояния в другое, практически не замечая этого.

Однако вскоре раздался голос, и Ллойд резко уселся на своей конке, широко вытаращив блестящие глаза, казавшиеся огромными на его осунувшемся от голода лице. Голос разносился по коридорам административного крыла Бог знает как далеко, а потом поплыл вниз по лестнице, к холлам, соединяющим комнаты свиданий с центральным отсеком камер, где находился Ллойд. Он легко просочился сквозь двойные решетчатые двери и в конце концов достиг ушей Ллойда.

— Ээээээи-ееееееей! Есть кто-нибудь дома?

Странное дело, первой мыслью Ллойда было. «Не откликайся. Может быть, он уйдет».

— Есть кто дома? Раз, два, отзовись!.. Ладно, тогда я ухожу, вот только стряхну пыль Финикса со своих сапог..

Тут Ллойд очнулся от столбняка. Он спрыгнул на пот схватил ножку кровати и принялся исступленно молотить ею по решеткам; вибрация металла отозвалась дрожью в костяшках его стиснутого кулака.

— Нет! — заорал он. — Нет! Не уходи! Пожалуйста не уходи!

Голос раздался ближе, теперь он был где-то посередине между административным крылом и этим этажом:

— Мы так тебя любим, что съедим с потрохами… О-о, судя по голосу, кто-то здорово проголодался. — За этим последовал ленивый смешок.

Ллойд уронил ножку кровати на пол и обеими руками вцепился в прутья решетки. Теперь до него из темноты откуда-то сверху доносились шаги спускающегося в холл, ведущий к блоку камер. Ллойд едва не разрыдался от облегчения… в конце концов он был спасен… И тем не менее в сердце своем он ощущал не радость, а страх, растущий ужас, заставляющий его жалеть, что он не промолчал. Промолчал? Бог ты мой! Что может быть хуже голодной смерти?

Подумав о голодной смерти, он вспомнил про Траска. Траск валялся на спине под покровом пепельных сумерек одна нога его была просунута в камеру Ллойда, и на голени, на самой мясистой ее части, виднелась значительная выемка. Там были следы зубов. Ллойд знал, чьи зубы оставили эти отметины, но он лишь смутно помнил, как ел на завтрак филе из Траска. Тем не менее его охватило страшное чувство отвращения, ужаса и собственной вины. Он ринулся к решетке и затолкал ногу Траска обратно в его камеру. Потом, оглянувшись через плечо и убедившись, что владельца голоса еще не видно, он, прижав лицо к прутьям, протянул руки через решетку и опустил вниз штанину на ноге Траска, прикрыв то, что сам же натворил.

Торопиться, конечно, не стоило, поскольку решетчатые ворота у входа в блок камер были заперты, а так как электричество отключилось, кнопка не сработала бы. Его спасителю придется вернуться и отыскать КЛЮЧ. Ему придется…

Ллойд замер, услышав, как ожил электрический движок, приводящий в движение ворота. Тишина в камерах усилила звук, за которым раздалось знакомое «клик-клак!» отпирающихся ворот.

Потом шаги раздались в проходе между камерами.

Управившись с Траском, Ллойд ожидал незнакомца у двери своей камеры; теперь он невольно отступил на два шага, перевел взгляд на пол снаружи камеры и прежде всего увидел пару пыльных остроносых ковбойских сапог со скошенными каблуками. Первая его мысль была, что Шпок носил точно такие же.

Сапоги остановились перед его камерой.

Его взгляд медленно пополз вверх, по вытертым джинсам, закрывающим верх сапог, по кожаному ремню с бронзовой пряжкой (на ней были изображены разные астрологические знаки внутри двух концентрических окружностей), по куртке со значками на каждом нагрудном кармане: на одном — улыбающаяся рожица, а на другом — дохлая свинья и надпись КАК ПОЖИВАЕТ ТВОЯ ОТБИВНАЯ?

В ту же секунду глаза Ллойда против его воли уперлись в тускло мерцающее лицо Рэндалла Флагга. «Буу!» — проорал Флагг. Звук его голоса проплыл по всему мертвому отсеку камер и вернулся обратно. Ллойд издал хриплый вопль, дернулся, споткнулся, упал и начал плакать.

— Все в порядке, — успокоил его Флагг. — Эй, парень, все в порядке. Теперь все в полном ажуре.

— Вы можете выпустить меня? — всхлипывая, выдавил Ллойд. — Пожалуйста, выпустите. Я не хочу закончить свою жизнь, как мой кролик. Я не хочу сдохнуть так, это же нечестно, если бы не Шпок, я никогда бы не вляпался ни во что, кроме какого-нибудь мелкого дерьма, пожалуйста, мистер, выпустите меня, я сделаю все, что угодно.

— Ах ты бедняга. Ты похож на рекламу летнего отдыха в Дахау.

Несмотря на сочувствие в голосе Флагга, Ллойд не мог заставить себя поднять взгляд выше колен пришельца. Стоит ему снова взглянуть в это лицо, он умрет на месте. Это было лицо дьявола.

— Пожалуйста, — пробормотал Ллойд. — Пожалуйста, выпустите меня. Я умираю от голода.

— И давно ты здесь загораешь, дружище?

— Я не знаю, — сказал Ллойд, вытирая пальцами глаза. — Очень давно.

— Как же вышло, что ты до сих пор не умер?

— Я знал, что меня ждет, — собрав последние остатки своей хитрости, сообщил Ллойд ногам в джинсах. — Я приберегал пищу. Так и выжил.

— А ты, случайно, не откусил ли кусочек от того славного парня в соседней камере, а?

— Что? — хрипло выдавил Ллойд. — Что? Нет! Ради Бога! За кого вы меня принимаете? Мистер, мистер, пожалуйста…

— Мне показалось, его левая нога чуть тоньше, чем правая. Я только поэтому и спросил, дружище.

— Я ничего про это не знаю, — прошептал Ллойд. Он весь дрожал.

— А как насчет Братца Крысы? Каков он был на вкус?

Ллойд закрыл лицо руками и ничего не ответил.

— Как тебя зовут?

Ллойд попытался выговорить свое имя, но из его горла вырвался лишь стон.

— Как тебя зовут, солдат?

— Ллойд Хенрид. — Он попытался сообразить, что бы сказать еще, но в мозгах у него была полная мешанина. Он испугался, когда его адвокат сказал, что он может сесть на электрический стул, но испугался совсем не так. Так он никогда не боялся за всю свою жизнь. — Это все Шпок придумал! — заорал он. — Шпок должен быть здесь, а не я!

— Посмотри на меня, Ллойд.

— Нет, — прошептал Ллойд. Он дико вращал глазами.

— Почему?

— Потому что…

— Продолжай.

— Потому что я думаю, вы не настоящий, — прошептал Ллойд. — А если вы настоящий… мистер, если вы настоящий, тогда вы — сам дьявол.

— Посмотри на меня, Ллойд.

Ллойд беспомощно поднял глаза на это темное, ухмыляющееся лицо, маячившее за перекрещенными прутьями решетки. Правой рукой Флагг держал что-то возле правой щеки. При взгляде на этот предмет Ллойда кинуло в жар и в холод одновременно. Предмет был похож на черный камень, такой темный, что цветом напоминал смолу или деготь. В середине его проходила красная трещина, и она показалась Ллойду каким-то жутким глазом — кровавым, приоткрытым и уставившимся прямо на него. Потом Флагг слегка повернул его в руке, и красное пятно на темном камне приняло форму… ключа. Флагт принялся крутить его между пальцами, словно фокусник, показывающий забавный трюк, и он превращался то в глаз, то в ключ.

Глаз — ключ, — глаз — ключ.

Флагг запел:

— Она принесла мне кофе… Она принесла мне чай… и все, что душе угодно… но не дала ключа… Верно, Ллойд?

— Точно, — хрипло выговорил Ллойд. Его глаза не отрывались от маленького темного камня.

— Теперь ты — человек, который должен понимать ценность хорошего ключа, — сказал пришелец. Темный камень исчез в зажатом кулаке и неожиданно возник в другой руке, где снова стал мелькать между пальцами. — Я не сомневаюсь в этом. Ибо для чего нужен ключ, кроме как для открывания дверей. Разве есть в жизни что-нибудь важнее, чем отпирание дверей, а, Ллойд?

— Мистер, я жутко голоден…

— Ну еще бы, — сказал мужчина, и по лицу его разлилось выражение сострадания, столь преувеличенного, что оно казалось гротескным. — Господи-Иисусе, ведь крыса — это не еда! Слушай, знаешь, что я ел сегодня за ленчем? Я ел замечательный сандвич с ростбифом на венском хлебе с луком и гульденовским соусом. Неплохо звучит?

Ллойд кивнул, и слезы медленно поползли из его горящих глаз.

— И еще немного домашнего печенья и какао с молоком, а потом на десерт… Святая Дева, я же дразню тебя, верно? Меня же стоит огреть за это кнутом, вот что. Прости. Я сейчас тебя выпущу, а потом мы пойдем чего-нибудь поедим, идет?

Ллойд так оцепенел, что даже не мог кивнуть. Он решил, что человек с ключом и вправду был дьяволом, а скорее даже миражом и что мираж будет стоять у его камеры снаружи, радостно болтая про Господа Иисуса и гульденовский соус, играя при этом своим странным черным камнем, до тех пор, пока Ллойд не рухнет замертво. Но теперь сострадание на лице пришельца казалось вполне реальным, и слова его звучали так, будто он страшно недоволен собой. Черный камень снова исчез в его зажатом кулаке. А когда кулак разжался, Ллойд в изумлении уставился на ладонь незнакомца, на которой лежал толстый серебряный ключ с витиеватой ручкой.

— Господи… Боже… мой! — выдавил Ллойд.

— Тебе это нравится? — довольно спросил темный человек. — Знаешь, Ллойд, я обучился этому фокусу у одной массажисточки в салоне красоты в Секокесе, штат Нью-Джерси. Секокес — родина самых больших свиноферм в мире.

Он нагнулся и вставил ключ в замок камеры Ллойда. И это было странно, потому что, насколько Ллойд помнил (а память у него сейчас работала совсем плохо), у этих камер не было замочных скважин — они открывались и закрывались с помощью электроники. Но он не сомневался, что серебряный ключ сработает.

Как только ключ скользнул в скважину, Флагг замер и взглянул на Ллойда с хитрой усмешкой, и Ллойд снова ощутил, как его захлестывает отчаяние. Все это было лишь трюком.

— Кажется, я забыл представиться? Меня зовут Флагг — с двумя «г» на конце. Рад познакомиться.

— Взаимно, — прохрипел Ллойд.

— И я полагаю, прежде чем я открою эту камеру и мы пойдем пообедаем, нам следует достичь определенного взаимопонимания, верно, Ллойд?

— Попятное дело, — выдавил Ллойд и снова стал плакать.

— Я сделаю тебя своей правой рукой, Ллойд. Возведу тебя в ранг святого Петра. Открыв эту дверь, я вручу тебе ключи от всего царства. Неплохая сделка, не правда ли?

— Ага, — прошептал Ллойд, вновь охваченный страхом. Было уже почти темно. Флагг вырисовывался лишь смутной тенью, но его глаза по-прежнему были хорошо видны. Казалось, они сверкали в темноте, как глаза рыси: один — справа от прута решетки, упиравшегося в замок, другой — слева. Ллойд испытывал ужас, но и еще своего рода религиозный экстаз. Наслаждение. Наслаждение быть избранным. Чувство, что он прошел через все эти испытания… для чего-то.

— Ты бы хотел разобраться с теми, кто оставил тебя здесь, не так ли?

— Ну еще бы, — произнес Ллойд, мгновенно забыв о своем страхе. Страх потонул в жуткой, снедающей его злобе.

— Не только с кем-то конкретно, но и со всеми, кто мог бы сделать что-нибудь подобное, — продолжал Флагг. Это определенный тип людей, верно? Для этого типа людей человек вроде тебя просто мусор. Потому что они наверху. Они не признают за такой личностью, как ты, право на жизнь.

— Это точно, — сказан Ллойд. И его великий голод вдруг сменился голодом иного рода. Он трансформировался точно так же, как черный камень превратился в серебряный ключ. Этот человек выразил все сложнейшие ощущения, которые испытывал Ллойд, лишь парой фраз. Он хотел разобраться не только с тем охранником — эй, а вот и опять наш умник-говнюк, слушай, говнюк, может, скажешь что-нибудь умное? — потому что дело было не в нем. Да, у охранника был КЛЮЧ, это верно, но не охранник придумал КЛЮЧ. Кто-то дал его ему. Начальник тюрьмы, прикинул Ллойд, но начальник тоже не придумывал КЛЮЧА. Ллойд желал найти истинных изобретателей и создателей. Они не подвержены гриппу, и у него есть к ним одно дельце. О да, неплохое дельце.

— Ты знаешь, что сказано в Библии про таких людей? — тихо спросил Флагг. — Там сказано, что возвысившиеся будут унижены, могущественные низложены, а гордецы сломлены. А знаешь, что там сказано про таких, как ты, Ллойд? Там сказано: блаженны скромники, ибо они унаследуют землю. И еще: блаженны нищие духом, ибо они узрят Господа.

Ллойд кивал. Кивал и плакал. На мгновение ему показалось, что голову Флагга венчает сверкающая корона, и сияние ее было таким ярким, что если бы Ллойд долго смотрел на нее, глаза бы у него обуглились. Потом она исчезла… словно ее никогда и не было, а скорее всего ее действительно не было, потому что Ллойд еще не утратил свою способность видеть в темноте.

— Ты, конечно, умом не блещешь, — сказал Флагг, — но ты — первый. И у меня такое чувство, что ты можешь быть очень преданным. Ты и я, Ллойд, мы с тобой далеко пойдем. Сейчас хорошее время для таких, как мы. Для нас все только начинается. Все, что мне нужно, это твое слово.

— С-слово?

— Обещание, что мы будем держаться друг друга — ты и я. Никаких отказов. Никакого сачкования на посту. Очень скоро появятся и другие — они уже держат путь на запад, но пока есть только мы. Я дам тебе ключ, если ты дашь мне слово.

— Я… обещаю, — произнес Ллойд, и слова его, казалось, повисли в воздухе, странно дрожа. Склонив голову набок, он прислушался к этой вибрации и смог почти разглядеть те два слова, мерцавшие так же тускло, как северное сияние, отраженное в глазу мертвеца.

Потом он забыл о них, стоило только бороздкам ключа повернуться в замочной скважине. Мгновением позже весь блок запорного устройства упал к ногам Флагга; вверх от него потянулись струйки дыма.

— Ты свободен, Ллойд. Давай выходи.

Не веря своим глазам, Ллойд так опасливо дотронулся до прутьев решетки, словно они могли обжечь его; они и в самом деле оказались теплыми. Но когда он толкнул дверь, та скользнула в сторону легко и бесшумно. Он уставился на своего спасителя, прямо в его жгущие глаза.

Что-то очутилось в его руке. Ключ.

— Теперь он твой, Ллойд.

— Мой?

Флагг схватил его пальцы, сомкнул их вокруг предмета, и… Ллойд почувствовал, как он шевельнулся в его кулаке, как он менялся. Ллойд издал хриплый вопль и резко разжал пальцы. Ключ исчез — на его месте лежал черный камень с красным пятном. Он поднес его к глазам и стал вертеть то так, то эдак. Красное пятно становилось похоже то на ключ, то на череп, то снова на кровавый полузакрытый глаз.

— Мой, — ответил сам себе Ллойд. И уже без посторонней помощи свел пальцы в кулак, изо всех сил сжав камень.

— Пойдем пообедаем? — предложил Флагг. — Вечером нас ждет длинная дорога.

— Обедать, — сказал Ллойд. — Ладно.

— Столько всего предстоит сделать, — радостно сообщил Флагг. — И нам надо очень спешить.

Они вместе пошли к лестнице, мимо мертвых людей в камерах. Когда Ллойд пошатнулся от слабости, Флагг ухватил его за руку повыше локтя и не дал упасть. Ллойд обернулся, посмотрел на эту ухмыляющуюся физиономию, и в его взгляде мелькнуло нечто большее, чем благодарность. В его глазах светилось что-то вроде любви.

Глава 40

Ник Андрос спал беспокойным сном на койке в офисе шерифа Бейкера. Он был в одних шортах, и тело его блестело от пота. Засыпая, он подумал, что к утру умрет; темный человек, постоянно преследовавший его в мучительных кошмарах, каким-то образом преодолеет последний тонкий барьер сна и унесет его.

Это было странно. Глаз, который Рей Буд погрузил во тьму, болел два дня. Потом, на третий день, ощущение гигантских шурупов, ввинчивающихся в голову, ослабло, перейдя в тупую боль. Теперь, когда он смотрел покалеченным глазом, перед ним простирался лишь туман, в котором двигались или казалось, что двигаются, какие-то тени. Но убивал его не изувеченный глаз, а пулевая царапина на ноге.

Он не продезинфицировал ногу. У него так сильно болел глаз, что он вообще забыл про царапину, тянувшуюся по правому бедру до колена; на следующий день он с некоторым удивлением осмотрел дырку от пули в штанах. А еще через день, 30 нюня, рана покраснела по краям, и все мышцы ноги начали болеть.

Он доковылял до офиса доктора Соумза, отыскал бутылочку с перекисью водорода и вылил ее всю на ранку длиной в десять дюймов. Это было все равно что запирать дверь стойла, когда лошадь уже украдена. К вечеру вся его правая нога ныла и дергалась, как гнилой зуб, а под кожей проступили предательские красные полоски заражения, разбегающиеся в разные стороны от ранки, которая только было начала затягиваться.

1 июля он снова пошел в офис доктора Соумза и стал рыться в аптечке, ища пенициллин. Найдя немного, он секунду колебался, а потом проглотил сразу две таблетки. Он прекрасно понимал, что умрет, если его организм отрицательно прореагирует на антибиотик, но подумал, что в противном случае его ждет еще более мучительная смерть. Инфекция распространялась все дальше и дальше. Пенициллин не убил его, но и не принес заметного улучшения.

Вчера днем у него поднялась высокая температура, и он подозревал, что долгое время провел в бреду. У него было полно еды, но есть он совершенно не хотел; все, что ему хотелось, так это пить чашку за чашкой дистиллированную воду из холодильника, стоявшего в кабинете Бейкера. Вчера вечером, к тому времени, как он заснул (или отключился), вода уже почти вся вышла, и Ник понятия не имел, где ему достать еще. Но при том лихорадочном состоянии, в котором он находился, его это мало заботило. Он скоро умрет, и тогда вообще ни о чем не надо будет беспокоиться. Он не жаждал смерти, но мысль о том, что на этом кончится боль, а заодно и все тревоги, была большим облегчением. Нога у него болела, дергалась и вся горела словно в огне.

Сон его в те дни и ночи, которые наступили после того, как он убил Рея Буда, вообще мало походил на сон. Видения обрушивались на него нескончаемым потоком. Казалось, все, кого он знал, решили навестить его под занавес. Руди Спаркман, указывавший на белый лист бумаги: «Ты — вот эта чистая страница». Его мать, похлопывавшая по линиям и кружочкам, которые она помогла ему нарисовать на другом белом листе бумаги, нарушив его чистоту: «Это значит — Ник Андрос, мой родной. Это ты». Джейн Бейкер, лежавшая на подушке, отвернув лицо в сторону, и приговаривавшая: «Джонни, бедный мой Джонни». В его снах доктор Соумз снова и снова просил Джона Бейкера снять рубашку, и снова и снова Рей Буд говорил: «Держите его… Щас я его размажу… сука, он ударил меня… держите его…» В отличие от тех снов, которые Ник видел раньше, сейчас ему не нужно было читать по губам. Он явно слышал все, что говорили эти люди. Сны были неправдоподобно яркими и затуманивались, когда боль в ноге выталкивала его из небытия, и он оказывался на грани пробуждения. Потом он снова глубоко нырял в сон, и появлялась новая сцена. В двух снах присутствовали люди, которых он никогда не встречал, и именно эти сны он запомнил лучше других.

Он стоял на возвышении. Земля простиралась внизу, как рельефная карта. То была пустынная земля, и звезды наверху сияли с какой-то безумной ясностью и чистотой. Рядом с ним стоял человек… нет, не человек, а тень человека. Фигура была словно отделена от ткани реальности, и то, что находилось рядом с ним, напоминало негатив — черная дыра в форме человека. И голос этой тени шепнул: «Все, что ты видишь, будет твоим, если ты упадешь на колени и станешь поклоняться мне». Ник покачал головой, желая отступить от края и боясь, что тень протянет свои черные руки и столкнет его вниз.

«Почему ты не говоришь? Почему только качаешь головой?»

Во сне Ник сделал жест, который так часто повторял в состоянии бодрствования: приложил палец к губам, а потом — ладонь к горлу, и… услышал свой собственный, довольно красивый голос: «Я не могу говорить. Я немой».

«Hem, можешь. Ты можешь, если захочешь».

Ник потянулся, чтобы дотронуться до тени; его страх мгновенно потонул в волнах изумления и пылкой радости. Но стоило его руке приблизиться к плечу фигуры, как его обдало ледяным холодом — таким, что ему почудилось, будто он обжегся. Он отдернул руку и увидел, что суставы пальцев покрылись кристаллами льда. И до него дошло. Он мог слышать. Голос темной фигуры; далекий крик ночной хищной птицы; бесконечное завывание ветра. От удивления он снова онемел. В мире существовало новое измерение, по которому он никогда не тосковал, потому что никогда не ведал о нем, а теперь оно открылось ему. Он слышал звуки. И, казалось, он знал, что они означали, и не нуждался в подсказках. Они были красивыми. Красивыми звуками. Он провел своими пальцами по рубашке вверх и вниз и восхитился мягким шелестом своих ногтей по хлопку.

Потом темный человек повернулся к нему, и Ник страшно испугался. Это существо, кем бы оно ни было, не совершало чудеса даром.

«…если ты упадешь на колени и станешь поклоняться мне».

И Ник закрыл лицо руками, потому что желал все то, что показал ему человек-тень с этого высокого пустынного места: города, женщин, сокровища, власть. Но сильнее всего он хотел слышать мягкий шорох от прикосновения ногтей к рубашке, тиканье часов в пустом доме после полуночи и тихий звук дождя.

Но слово, которое он выговорил, было «Нет», и тогда его вновь охватил леденящий холод, и он ощутил толчок, он падал, крутясь в воздухе и беззвучно крича, когда пролетал сквозь клочья облаков и нырял в запах…

«…кукурузы?»

Да, кукурузы. Это был уже второй сон. Они сливались друг с другом именно на этой, едва заметной переходной полосе, по которой можно было различить, где один, а где другой. Он очутился в кукурузе, на зеленом кукурузном поле, и здесь пахло летней землей, коровьими лепешками и зреющим урожаем. Он поднялся на ноги и пошел вверх по полю, на котором оказался, но тут же застыл, сообразив, что слышит мягкий шелест ветра, шевелящего зеленые, похожие на шпаги кукурузные листья и… кое-что еще.

Музыку?

Да… своего рода музыку. И во сне он подумал: «Так вот что так называют». Она раздавалась прямо впереди, и он пошел туда, желая узнать, из какого источника возникла эта череда красивых звуков: из того, что называется «пианино», или «рожок», или «виолончель», или из чего-нибудь еще.

Жаркий запах лета, бьющий в ноздри, голубой купол неба над головой и этот чудесный звук. Никогда Ник не был счастливее, чем в том сне. И, подойдя ближе к источнику звука, он услышал, что к музыке присоединился голос — древний, как темная кожа, немного проглатывающий слова, будто песня была куском тушеного мяса, который от частого подогревания никогда не терял своего аромата. Завороженный, Ник шел на звук.

Я гуляю по саду одна,

Пока розы росою омыты,

И глас Сына Божьего слышится мне —

Ему уши мои открыты.

И он ходит со мной и со мной говорит,

Говорит, что меня он призвал

ту радость, что делим мы с ним в саду,

Никто… никогда… не знал.

Когда куплет кончился, Ник пробрался к началу кукурузного ряда и там, на поляне, увидел лачугу, не намного больше обыкновенного шалаша. Слева от нее стоял ржавый мусорный бак, а справа раскачивалась старая автомобильная шина. Она висела на яблоне, сучковатой, но все еще зеленой и живой. К дому лепилось покосившееся крыльцо — старые, растрескавшиеся доски на старых промасленных сваях. Окна были распахнуты, и мягкий летний ветерок колыхал обтрепанные белые занавески, то выдувая их наружу, то вдувая внутрь. Над крышей под странным углом торчала жестяная труба, потемневшая и закоптившаяся от дыма. Домишко стоял на маленькой полянке, а вокруг него на все четыре стороны, насколько хватало глаз, простиралась кукуруза; и лишь на севере поле прерывалось грунтовой дорогой, уходящей за горизонт. И в это мгновение Ник понимал, где находится: округ Полк, штат Небраска — западнее Омахи и немного северней Осеолы. Если проехать далеко-далеко по той грунтовой дороге, то попадешь на шоссе 30 и упрешься в город Колумбус, раскинувшийся на северном берегу Платта.

На крыльце восседала старейшая во всей Америке женщина — чернокожая, с редкими белыми волосами, худенькая, в домашнем платье и в очках. Она выглядела такой тоненькой, что, казалось, полуденный ветерок мог запросто подхватить и унести ее прочь — поднять высоко в голубое небо и протащить, быть может, аж до самого Джулесберга, штат Колорадо. А инструмент, на котором она играла (наверное, его вес и не давал ей оторваться от земли), назывался «гитара», и во сне Ник подумал: «Так вот как звучит гитара. Замечательно». Он чувствовал, что может простоять на этом месте весь день, глядя на негритянку, сидящую на своем крыльце, то есть досках на сваях, посреди всей этой кукурузы Небраски, простоять здесь, на западе от Омахи и чуть севернее Осеолы, в округе Полк, слушая ее пение. Ее лицо было испещрено миллионом морщинок, как карта штата с неровным ландшафтом — реки и овраги тянулись вдоль ее коричневых щек, горные хребты громоздились под выступом подбородка, выпуклый костяной бугор возвышался у основания лба, темнели пещеры глазниц.

Она снова запела, аккомпанируя себе на старой гитаре.

Иисус, не пора ли тебе прийти,

О Иисус, не пора ли тебе прийти,

Иисус, не пора ли прийти тебе?

Ибо нужен ты нам… время нужды,

О, время теперь… время нужды,

Теперь вре…

«Слушай, парень, кто пригвоздил тебя к этому месту?»

Она положила гитару на колени, как младенца, и поманила его к себе. Ник подошел. Он сказал, что просто хотел послушать, как она поет, что ее пение очень красиво. «Ну пение — это Божья блажь, теперь я пою целыми днями… Что у тебя вышло с тем черным человеком?»

«Он пугает меня. Я боюсь…»

«Парень, тебе стоит бояться. Даже дерева в темноте, если видишь его верно, стоит бояться. Все мы смертны, хвала Господу».

«Но как мне сказать ему „нет“? Как мне…»

«Как ты дышишь? Как тебе снятся сны? Никто не знает. Но ты приходи повидать меня. Когда хочешь. Матушка Абагейл — так меня называют. Наверное, я самая старая женщина в этих краях, но я все еще сама пеку себе пирог. Приходи повидать меня в любое время, парень, и приводи своих друзей».

«Но как мне справиться с этим?»

«Благослови тебя Господь, сынок, никому это не удается. Ты просто надейся на лучшее и приходи повидать Матушку Абагейл, когда тебе взбредет в голову. Наверное, я буду здесь; я уже мало куда хожу теперь. Так что приходи. Я буду… здесь… прямо тут вот…»

Мало-помалу он просыпался, и Небраска исчезала, а с ней и запах кукурузы, и темное морщинистое лицо Матушки Абагейл. Надвигался реальный мир и не столько подменял собой мир сна, сколько заслонял его, пока тот окончательно не скрылся из виду.

Он был в Шойо, штат Арканзас, его звали Ник Андрос, он никогда не говорил и не слышал звука гитары, но… он был все еще жив.

Он уселся на койке, спустил ноги на пол и взглянул на царапину. Опухоль немного спала. Боль слегка поутихла. «Я выздоравливаю, — с громадным облегчением подумал он. — Надеюсь, со мной все будет нормально».

Он слез с койки и, как был, в шортах, доковылял до окна. Нога онемела, но было ясно, что со временем после некоторой физической тренировки это пройдет. Он посмотрел из окна на молчаливый город — уже больше не Шойо, а труп Шойо — и понял, что сегодня должен уйти. Много он не пройдет, но хотя бы начнет свой путь.

Куда идти? Ну, он полагал, что знает. Сны, конечно, всего лишь сны, но для начала, подумал он, можно отправиться и на северо-запад. К Небраске.

Ник выехал из города около четверти второго пополудни 3 июля. Он собрал рюкзак, положил туда на всякий случай еще таблеток пенициллина — вдруг они ему понадобятся — и консервов. В основном он взял кэмпбеллский томатный суп и равиоли «Шеф Бойярди» — то, что больше всего любил. Еще он положил в рюкзак несколько коробок патронов к револьверу и флягу.

Он прошелся по улице, заглядывая в гаражи, пока не нашел то, что искал: десятискоростной велосипед, соответствующий его росту. Осторожно, на маленькой скорости он проехал по Главной улице, давая потихоньку разработаться поврежденной ноге. Он двигался на запад, и тень его катила следом на своем собственном черном велосипеде. Он миновал красивые, выглядевшие прохладными пригородные домики, стоявшие в тени с навсегда опущенными шторами.

Ночь он провел в фермерском доме в десяти милях к западу от Шойо. К вечеру 4 июля он был уже недалеко от Оклахомы. Перед тем как лечь спать, он постоял во дворике другого фермерского домика, задрав лицо в небо и глядя, как метеоритный дождь раздирает ночь холодным белым огнем. Он подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Что бы ни ожидало его впереди, он был рад, что остался жив.

Глава 41

Ларри проснулся в половине восьмого; его разбудило солнце и пение птиц. И то, и другое доставляло ему радость каждое утро, с тех пор как они выбрались из Нью-Йорка, — и солнце, и пение птиц. И в качестве привлекательнейшего довеска, эдакого бесплатного приложения к покупке, воздух пах чистотой и свежестью. Даже Рита это заметила. Он постоянно думал: хорошо, чтобы и дальше все так и продолжалось. Мир вокруг становился все лучше и лучше. До такой степени лучше, что это уже заставляло задуматься, что они вообще натворили с планетой. И еще напрашивался вопрос, а всегда ли так пах воздух в местах вроде Миннесоты, Орегона и западного склона Скалистых гор.

Лежа на своей половине двухспального мешка под низкой брезентовой крышей двухместной палатки, которую они захватили в Пассейике утром 2 июля, Ларри вспомнил, как Эл Спеллман из «Пережитков в лохмотьях» пытался уговорить его пойти в поход еще с двумя-тремя их общими приятелями. Они планировали пойти на восток, на ночь остановиться в Вегасе, а потом добраться до местечка под названием Лавленд, штат Колорадо. А там, над Лавлендом, они собирались разбить лагерь в горах дней на пять.

— Прибереги все это дерьмо из «Высоких Скалистых гор» для Джона Денвера, — буркнул тогда Ларри. — Вы вернетесь, все искусанные комарами, да еще скорее всего с раздражением на задницах, если присядете облегчиться в зарослях ядовитого плюща. А вот если передумаешь и решишь разбить лагерь в Дюнах в Вегасе деньков на пять, тогда дай мне знать.

Но, быть может, в то время там было так же здорово, как теперь. Это просто чудесно. Когда ты сам по себе, и никто не нудит рядом (кроме Риты, но он полагал, что всегда может легко справиться с ее занудством), и дышишь свежим воздухом, и спишь всю ночь как убитый, просто бах! — и заснул, словно тебя треснули молотком по затылку. И нет никаких забот, кроме одной: по какой дороге идти завтра и сколько пройдешь за день.

А нынешнее утро в Беннингтоне, штат Вермонт, у федерального шоссе 9, убегающего на восток, казалось каким-то особенным. Это было благословенное Четвертое июля — День Независимости.

Он уселся в спальном мешке и взглянул на Риту, но она еще не проснулась, ему видны были лишь смутные очертания ее тела под стеганой материей мешка и выбившаяся прядь волос. Что ж, он разбудит ее в стиле сегодняшнего утра.

Ларри расстегнул «молнию» со своей стороны спальника и вылез наружу с голой задницей. На мгновение его кожа покрылась гусиными пупырышками, а потом он почувствовал, что воздух уже достаточно прогрелся — градусов до двадцати. Денек будет жарким. Он выбрался из палатки и встал во весь рост.

У палатки, сверкая хромом на черном фоне, стоял мотоцикл «харлей-дэвидсон-1200». Они раздобыли его в Пассейике вместе со спальным мешком и палаткой. К тому времени они уже успели сменить три машины — две были брошены в чудовищных дорожных пробках, а третья застряла в грязи, когда он пытался объехать два столкнувшихся фургона. Мотоцикл стал решением проблемы. На нем можно было объезжать места дорожных аварий, огибать завалы и заторы на низкой передаче, а если дорогу преграждала большая пробка, он позволял проехать по обочине или по тротуару. Рите он не нравился — от езды на заднем сиденье она нервничала и отчаянно прижималась к Ларри, — но она согласилась, что это единственный выход: под занавес человечество устроило классную дорожную пробку. И с тех пор как они выбрались из Пассейика за город, они быстро продвигались вперед. К вечеру 2 июля они въехали в штат Нью-Йорк и разбили палатку в пригороде Куорривилла, с западной стороны которого виднелись туманные и таинственные Катскиллские горы. Днем 3 июля они свернули на восток и к сумеркам пересекли границу Вермонта. Вот так они очутились здесь, в Беннингтоне.

Они поставили палатку на холме за городом, и сейчас Ларри, стоя голышом и мочась возле мотоцикла, мог смотреть вниз и восхищаться игрушечной прелестью этого типичного городка Новой Англии, раскинувшегося внизу. Две чистенькие белые церквушки со шпилями, словно старавшимися проткнуть голубое утреннее небо; частная школа; серые каменные домики, увитые плющом; фабрика; несколько школьных зданий красного кирпича; полным-полно деревьев, одетых в летний зеленый наряд. Единственным, что не вписывалось в эту картинку, как будто сошедшую с почтовой открытки, было отсутствие дыма над фабричной трубой и несколько блестящих, казавшихся игрушечными автомобилей, припаркованных под самыми невероятными углами на главной улице, составлявшей часть шоссе, по которому они ехали. Но в солнечной тишине (нарушаемой лишь редкими, птичьими голосами) Ларри мог бы разделить чувства покойной Ирмы Фейетт, если бы был знаком с этой дамой, — невелика потеря.

Разница заключалась лишь в том, что было Четвертое июля и он все еще считал себя американцем.

Он прочистил горло, сплюнул и немножко помычал, чтобы найти верную тональность, а потом набрал в грудь воздуху и, каждой клеточкой ощущая, как легкий утренний ветерок ласкает голую грудь и ягодицы, разразился песней:

Эй, скажи, теперь ты видишь

Предрассветным ранним утром,

Чем мы гордо восхищались —

Еще в сумерках вчерашних?..

Он пропел все до конца, стоя лицом к Беннингтону, а последние строчки выкрикнул нарочно бурлескно, потому что к этому времени Рита должна была уже стоять у входа в палатку и улыбаться, глядя на него.

Он закончил, отсалютовав зданию, которое могло, по его мнению, быть беннингтонским судом, и обернулся, думая о том, что самый лучший способ начать очередной год независимости в старых добрых Соединенных Штатах старой доброй Америки — это старое доброе всеамериканское трахание.

— Ларри Андервуд, патриот, желает вам самого доброго у…

Однако вход в палатку был по-прежнему задернут, и он снова испытал мимолетное раздражение, но решительно подавил его. Не могла она все время держаться на его волне — в этом вся штука. Стоит только понять и принять это, как будет найден путь к нормальным, зрелым отношениям. Он изо всех сил старался вести себя хорошо с Ритой после того жуткого эпизода в туннеле и считал, что у него это неплохо получается.

Просто нужно поставить себя на ее место — вот в чем, дело. Нужно понять, что она намного старше и привыкла к определенному укладу жизни. И естественно, ей гораздо труднее адаптироваться к миру, перевернутому с ног на голову. Взять хотя бы таблетки. Его не слишком обрадовало, что она захватила с собой всю свою сраную аптечку в банке с завинчивающейся крышкой. Нембутал, метаквалон, дарвон и еще одни пилюльки, которые она называла «мои маленькие взбодри-меняшки», вместо центрального «барбитурат». Три такие ягодки, запитые глотком текилы, — и ты прыгаешь и дергаешься как живчик весь день напролет. Ему это не нравилось, потому что перебор всех этих «оживителей», «оглушителей» и «тормошителей» обычно заканчивался тем, что тебе на спину навьючивали полудохлую обезьяну. Размером примерно с Кинг-Конга. И еще ему это не нравилось, потому что если уж как следует разобраться, то это была своего рода пощечина лично ему, разве не так? Из-за чего, скажите на милость, ей нервничать? Почему она, видите ли, не может спать по ночам спокойно? Он-то, черт возьми, не дергается. И разве он не заботится о ней? Уж будьте уверены, только этим и занимается как проклятый.

Он вернулся к палатке и постоял секунду в нерешительности. Может быть, лучше дать ей поспать.

Но… Он посмотрел вниз на своего Старого Пижона и понял, что Старому Пижону не хочется, чтобы она спала. Напевая старый гимн «Звездно-полосатый флаг», Ларри завелся на полную катушку. Он отвернул брезент и вполз в палатку.

— Рита?

После чистоты и свежести утреннего воздуха снаружи запах в палатке сразу ударил ему в нос; должно быть, он до этого просто не совсем проснулся, если ничего не учуял. Запах был не очень сильным, потому что палатка довольно хорошо проветривалась, но достаточно стойким: сладковатый запах рвоты и болезни.

— Рита? — Его обуял приступ ужаса от того, как неподвижно она лежала. Лишь одна сухая пушистая прядь волос выбивалась из спальника. Он подполз к ней на четвереньках; запах рвоты усилился, вызвав у него спазм в желудке. — Рита, с тобой все в порядке? Рита, проснись!

Никакого движения.

Он слегка повернул ее. Спальный мешок оказался наполовину расстегнутым, словно она отчаянно пыталась выбраться из него ночью, быть может, понимая, что с ней происходит, пыталась, но не смогла, а он все это время мирно проспал рядом с ней, старый мистер Верзила Скалистых гор собственной персоной. Он перевернул ее на спину, и из ладони у нее выпала пластиковая бутылочка из-под таблеток. Ее глаза за полузакрытыми ресницами казались тусклыми мраморными шариками, а рот был заполнен зеленой жижей, которой она захлебнулась.

Он смотрел на ее мертвое лицо, как ему представлялось, чуть ли не целую вечность. Он склонился над ней почти нос к носу, а палатка нагревалась все сильнее и сильнее, пока не стала похожа на чердак в жаркий августовский полдень, как раз перед началом освежающей грозы. Голова у него с каждой минутой словно распухала все больше и больше. Ее рот был полон этого дерьма. Он не мог оторвать от него глаз. В голове у него, как механический заяц, ездящий по игрушечной железной дороге, непрерывно крутился один и тот же вопрос: «Сколько времени я проспал рядом с ней после того, как она умерла?» Чудовищно. Просто чууу-довищно.

Очнувшись от столбняка, он выбрался из палатки на четвереньках, ободрав колени, когда сползал с напольного брезента на голую землю. Ему показалось, что его сейчас самого вырвет, и он стал изо всех сил бороться с подступающей тошнотой, поскольку больше всего на свете он ненавидел рвоту, а потом подумал: «Слушай, да ведь я же вернулся туда, чтобы ТРАХНУТЬ ее!» И содержимое его желудка резкой струей выплеснулось наружу, и он отполз от теплой жижи, плача и ненавидя омерзительный привкус у себя во рту.

Он думал о ней почти все утро. Он испытывал облегчение от того, что она умерла, по правде говоря, немалое. Но он никогда и никому в этом бы не признался. Это точно соответствовало тому, что говорила про него его мать, и Уэйн Стаки, и даже та дуреха в квартире возле Фордэмского университета. Ларри Андервуд — Фордэмский Хвастун.

— Никакой я не славный парень, — произнес он вслух и, сказав это, почувствовал себя лучше. Говорить правду стало легче, а не лгать самому себе — важнее всего. Раньше он заключил сделку с самим собой (в какой-то задней комнатке своего подсознания, где крутятся-вертятся и правят бал Таинственные Закулисные Силы) о том, что будет заботиться о ней. Может, он не славный парень, но и не убийца, а то, что он сотворил в туннеле, весьма походило на покушение на убийство. Итак, он собирался заботиться о ней и больше на нее не кричать, как бы ему ни становилось противно, — как тогда, когда она вцепилась в него своей патентованной канзасской хваткой, забираясь в седло «харлея», — не собирался злиться и рычать, как бы она ни тянула его назад и какой бы дурой ни оказывалась в самых простых вещах. Позапрошлым вечером она поставила консервную банку с бобами на угли костра, не пробив отверстия в крышке, и он выудил ее, всю обгоревшую и вздутую, за три секунды до того, как она разорвалась бы как бомба, быть может, лишив их глаз разлетевшимися во все стороны кусочками жести. И что, всыпал он ей за это? Нет. Ничуть не бывало. Он отпустил легкую шутку и махнул рукой. Так же и с таблетками. Он решил, что таблетки — ее личное дело.

«Может, тебе надо было поговорить с ней об этом. Может, она ждала и хотела, чтобы ты поговорил».

— Это был не предмет для обсуждения, — вслух произнес он. Это был вопрос жизни и смерти. А она не могла выжить. Может быть, она сама понимала это с того самого дня, когда в Центральном парке она беззаботно выстрелила в дерево из дешевенького на вид 32-го, который мог разорваться у нее в руке. Может…

— Может — не может… К черту! — сердито сказал Ларри. Он поднес ко рту флягу, но она была пуста, а у него во рту все еще оставался поганый привкус. Очевидно, по всей стране полно людей вроде нее. Грипп пощадил не только тех, кто способен выжить, да иначе и быть не могло. Вполне возможно, где-то прямо сейчас лежит молодой парень с иммунитетом к гриппу и умирает от тонзиллита. Как сказал бы Хенни Янгман: «Ребята, да у меня тут таких целый миллион».

Ларри сидел на живописном выезде с, автострады. От вида Вермонта, простиравшегося к Нью-Йорку в золотистой утренней дымке, у него перехватывало дыхание. На дорожном знаке стояла отметка — 12 миль. Вообще-то Ларри полагал, что способен видеть куда дальше, чем на двенадцать миль. В ясный день видно очень далеко. У дальнего конца выезда стояла выложенная из камней стена высотой по колено, а возле нее валялось несколько битых бутылок из-под пива «Будвайзер». И еще — использованный презерватив. Наверное, старшеклассники частенько приходили сюда с наступлением сумерек и глазели на огни города, простиравшегося внизу. Для начала они поддавали, а потом приступали к своему основному занятию. ДДТ, как они это называли: Добрый Детский Трах.

Так почему же ему сейчас так скверно, а? Он ведь сказал правду, верно? Да. И самая поганая правда заключалась в том, что он испытывал облегчение, не так ли? Что он избавился от камня, висевшего у него на шее?

«Нет, самое поганое — быть одному. Быть в одиночестве».

Банально, но верно. Он хотел вместе с кем-то любоваться этим пейзажем. Хотел, чтобы рядом был кто-то, к кому можно было бы обернуться и сказать с грубоватым юмором:

«В погожий денек далеко видно». А его единственная спутница… Она лежала в палатке, в полутора милях позади, с ртом, полным зеленой блевотины. И разлагалась. И манила к себе мух.

Ларри положил голову на колени и закрыл глаза. Он твердил себе, что не станет плакать. Он ненавидел слезы почти так же, как ненавидел рвоту.

В конце концов он оказался просто слюнтяем. У него не хватило духу похоронить ее. В голове его вертелись самые мрачные мысли и видения, какие только могло подсказать ему воображение: червяки и жуки, лесные грызуны, которые учуют ее и придут полакомиться, несправедливость того, что один человек оставляет другого, как конфетную обертку или пустую жестянку из-под пепси. Он даже смутно чувствовал что-то незаконное в том, чтобы хоронить ее, но, по правде говоря (а он сейчас говорил себе только правду, не так ли?), это была всего лишь дешевая отговорка. Он мог представить себе, как спускается в Беннингтон, вламывается в магазин «Всегда-к-вашим-услугам», берет всегда-к-вашим-услугам лопату и подходящий всегда-к-вашим-услугам лом; он даже мог представить себе, как возвращается сюда, где все так тихо и красиво, и роет всегда-к-вашим-услугам могилу возле знака с двенадцатимильной отметкой. Но вернуться в ту палатку (где теперь пахнет точь-в-точь как в общественном туалете на перекрестке № 1 в Центральном парке, где всегда-к-вашим-услугам темное, сладкое угощение останется на месте навечно), расстегнуть до конца молнию спальника с ее стороны, вытащить ее окоченевшее тяжелое тело, обхватить под мышками, подтащить к яме, свалить туда, а потом забросать грязью, глядя, как земля сыплется на ее белые ноги с вздутыми полосками варикозных вен и застревает у нее в волосах…

«Угу, дружочек. Пожалуй, об этом надо забыть. И если я слюнтяй, цыпленок, значит, так тому и быть. Цып-цып-цып».

Он вернулся туда, где стояла палатка, и отвел брезентовый полог, прикрывающий вход. Он отыскал длинную палку, сделал глубокий вдох и, задержав в груди свежий воздух, выудил палкой свою одежду. Отойдя в сторону, он оделся, еще раз глубоко вдохнул и, снова задержав дыхание, выудил палкой свои ботинки. Потом он уселся на сваленное дерево и натянул их.

Одежда пропиталась этим запахом.

— Твою мать, — прошептал он.

Она была видна ему, наполовину высунувшаяся из мешка, с вытянутой окоченевшей рукой, с ладонью, все еще словно сжимавшей бутылочку из-под таблеток, которой в ней уже не было. Казалось, ее полуприкрытые ресницами глаза с укором смотрят прямо на него. Это заставило его снова вспомнить о туннеле и о своих видениях с ожившими мертвецами. Он быстро опустил палкой брезентовый полог.

Но он все еще чувствовал на себе ее запах.

Поэтому первую свою остановку он все-таки сделал в Беннингтоне и в местном магазине мужской одежды, скинув с себя все, подобрал новый гардероб — три сменных комплекта плюс четыре пары носков и шортов. Он даже нашел новую пару ботинок. Глядя на себя в трехстворчатое зеркало, он видел за своей спиной пустынный магазин и небрежно прислоненный к кромке тротуара «харлей».

— Суперкласс, — пробормотал он. — У мереть не встать.

Но рядом не было никого, кто мог бы восхититься его вкусом.

Он вышел из магазина и, запустив двигатель «харлея», прикинул, что надо бы заехать еще в один магазин и посмотреть, нет ли там палатки и спального мешка, но ему сейчас страстно хотелось поскорее выбраться из Беннингтона. Он сделает привал, но где-нибудь подальше отсюда.

Выруливая на «харлее» из города, он взглянул туда, где начинался пологий склон, и увидел знак с двенадцатимильной отметкой, но площадки, на которой они разбили палатку, отсюда не было видно. Что ж, это и к лучшему, это…

Ларри взглянул на дорогу перед собой, и горло у него сдавило от дикого ужаса. Фургон международных перевозок с трейлером для транспортировки лошадей, по всей вероятности, резко вильнул, чтобы избежать столкновения со встречной машиной, и трейлер перевернулся. Зазевавшись и отвернувшись от дороги, Ларри на «харлее» летел прямо на трейлер. Он резко вывернул вправо, чиркнув своим новым ботинком по асфальту, и, пожалуй, объехал бы поваленный трейлер, но левая подножка мотоцикла зацепилась за задний бампер трейлера, и «харлей» буквально вырвался из-под него. Ларри с треском приземлился на шоссе. «Харлей» еще секунду поурчал за ним, а потом затих.

— Ты в порядке? — громко спросил он. Слава Богу, он выжимал не больше двадцати в час. Слава Богу, с ним не было Риты — она бы сейчас билась в сумасшедшей истерике. Хотя, разумеется, если бы с ним была Рита, он не стал бы пялиться на то место, он был бы ЗД — занят делом, а не глазел бы по сторонам.

— Я в порядке, — ответил он сам себе, хотя еще не был уверен в этом. Он сел на дороге. Царившая вокруг тишина давила на него так, что, если задуматься об этом, можно было сойти с ума. Сейчас даже вопли Риты принесли бы облегчение. Все вокруг вдруг заполнилось яркими вспышками, и неожиданно его охватил ужас — ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Он подумал: «Я серьезно ранен, через минуту я это почувствую, когда откатит шок, вот тогда я и почувствую, что здорово разбился и истекаю кровью, но кто же наложит мне жгут?»

Но когда секундная слабость прошла, он оглядел себя и решил, что с ним, похоже, действительно все в порядке. Он ободрал себе руки, и его новые штаны порвались на правом колене — колено тоже было оцарапано, но все это были обычные ссадины. И какого хрена разжигать страсти, подумаешь, большое дело… Каждый может свалиться с мотоцикла, раз или два это случается со всеми.

Но он знал: все происшедшее было не так безобидно. Он мог удариться как следует головой, разбить себе череп и лежать тут под палящим солнцем, пока не сдох бы. Или захлебнуться собственной блевотиной, как одна из его ныне усопших знакомых.

На трясущихся ногах он подошел к «харлею» и поднял его. Тот вроде бы не был нигде поврежден, но выглядел уже как-то иначе. Раньше это была просто машина, довольно привлекательная машина, которая одновременно везла его и позволяла ему чувствовать себя Джеймсом Дином или Джеком Николсоном из «Ангелов Ада на колесах». Теперь же хромированный корпус мотоцикла, казалось, ухмылялся Ларри, как уличный зазывала, и приглашал подойти и проверить, хватит ли у него духу оседлать двухколесного монстра.

Он завелся с третьего раза, и Ларри выехал из Беннингтона не быстрее, чем шел бы пешком. Руки его были покрыты холодным потом, и вдруг ему жутко, как никогда, никогда и жизни, захотелось увидеть хоть какое-нибудь человеческое лицо.

Но в тот день он так никого и не увидел.

В полдень он заставил себя чуть прибавить скорость, но стоило стрелке спидометра достичь отметки двадцать миль в час, как он уже не мог сделать над собой усилие и повернуть ручку газа дальше, даже если бы дорога впереди была ясно видна и совершенно свободна. В пригороде Уилмингтона нашелся автомагазинчик и магазин спортивных товаров; он остановился, взял спальный мешок, пару тяжелых перчаток и шлем, но даже в шлеме он не мог заставить себя выжимать больше двадцати пяти миль. На крутых поворотах он тормозил, слезал с мотоцикла и катил тяжелую машину руками. Перед глазами у него по-прежнему стояла та же картина: он лежит без сознания на обочине, истекает кровью, и некому прийти к нему на помощь.

К пяти часам, когда он подъезжал к Братлборо, у «Харлея» зажегся индикатор перегрева двигателя. Ларри со смешанным чувством отвращения и облегчения поставил его на подножку и выключил мотор.

— С тем же успехом ты мог просто толкать его перед собой, — сказал он. — Он рассчитан как минимум на шестьдесят в час, дубина ты чертова!

Он бросил мотоцикл и пешком пошел в город, не зная, вернется ли за ним.

Эту ночь он проспал на концертной площадке муниципального парка в Братлборо, под навесом в оркестровой яме. Он залез туда, как только стемнело, и мгновенно за снул. Вдруг он вздрогнул и проснулся от какого-то звука. Ларри посмотрел на свои часы. Тоненькие светящиеся полоски складывались в цифры: 11–20. Он привстал на локте и уставился в темноту, ощущая вокруг себя огромное пустое пространство оркестровой ямы и с тоской вспоминая маленькую палатку, хранившую тепло человеческого тела. Какая же то была чудная уютненькая брезентовая берлога!

Если где-то и раздавался какой-то звук, то теперь он пропал; даже сверчки умолкли. А это нормально? Так могло быть?

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул Ларри и испугался звука собственного голоса. Он потянулся за винтовкой, но не смог ее сразу найти, и на секунду его охватила жуткая паника. Отыскав ее, он тут же нажал на курок — не думая, как тонущий в океане инстинктивно хватается за брошенный спасательный круг. Если бы ружье не было на предохранителе, оно бы сразу выстрелило. Возможно, в него самого.

Кто-то притаился там, в тишине, он не сомневался в этом. Может быть, человек, а может, какой-то большой и опасный зверь. Конечно, человек тоже может быть опасен. Человек вроде того, который много раз колол беднягу провозвестника монстров, или тип вроде Джона Берсфорда Типтона, предлагавшего ему миллион наличными за разрешение попользоваться его женщиной.

— Кто там?

В рюкзаке у него был фонарь, но, чтобы найти его, ему пришлось бы отложить винтовку, которую он держал у себя на коленях. Кроме того… Он что, действительно хочет увидеть, кто там?

Он остался сидеть в той же позе, ожидая движения или повторения звука, который разбудил его (был ли этот звук? или он ему просто приснился?), но через некоторое время голова у него опустилась, и он задремал.

Вдруг голова его дернулась вверх, глаза широко распахнулись и все тело напряглось. Теперь точно был звук, и если бы не тучи, почти полная луна высветила бы…

Но он не хотел видеть. Совершенно определенно — не хотел. И тем не менее он сидел, подавшись вперед и склонив голову набок, и вслушивался в звук пыльных каблуков, клацающих прочь от него на запад по тротуару Главной улицы Братлборо, штат Вермонт, в звук, становившийся все глуше и глуше, пока вовсе не затих.

Ларри вдруг ощутил безумное желание вскочить, отбросив спальный мешок, и заорать: «Вернись, кто бы ты ни был! Мне плевать! Вернись!» Но неужели он на самом деле хочет рискнуть и слепо довериться кому-бы-то-ни-было? Оркестровая яма усилит его крик, его молящий вопль. А что, если те каблуки и впрямь вернутся, стуча все громче и громче в этой тишине, где даже сверчки не поют?

Вместо того чтобы встать, он снова улегся, свернувшись, как зародыш в утробе матери, и не выпуская из рук винтовку. «Сегодня я больше не засну», — подумал он, но через три минуты уже спал, а на следующее утро ни секунды не сомневался в том, что все это ему только приснилось.

Глава 42

Пока Ларри Андервуд отмечал праздник Четвертое июля, всего, лишь в одном штате от него Стюарт Редман сидел на большом камне у обочины дороги и ел свой завтрак. Услышав приближающийся звук моторов, он одним глотком прикончил банку с пивом и аккуратно закрыл крышкой картонную коробочку с крекерами «Риц». Винтовка, прислоненная к камню, стояла возле него. Он взял ее, снял с предохранителя и снова поставил рядом, чуть ближе к правой руке. Приближались мотоциклы — судя по звуку, небольшие. Двести пятьдесят кубиков? В мертвой тишине трудно было сказать, как далеко они сейчас. Может быть, милях в десяти, но только — может быть. Была еще уйма времени, чтобы продолжить завтрак, но ему не хотелось. Пока что пригревало солнышко, и мысль о встрече с человеческими существами была приятной. Он не видел людей с тех пор, как покинул дом Глена Бейтмана в Вудсвилле. Он снова глянул на винтовку. С предохранителя он ее снял потому, что человеческие существа могли оказаться кем-то вроде Элдера. Он поставил винтовку на место, возле камня, поскольку надеялся, что они будут похожи на Бейтмана — только хорошо бы не с такими мрачными прогнозами на будущее. «Общество вновь сформируется, — говорил Бейтман. — Заметьте, я не употребил слово „реформируется“. Это был бы скверный каламбур. Человеческая раса очень мало подвержена каким бы то ни было реформам».

Но сам Бейтман не желал стоять у истоков вновь сформированного общества. Он казался вполне удовлетворенным — пока, во всяком случае — прогулками с Коджаком, малеванием своих картин, возней в саду и раздумьями о социальных последствиях почти тотального самоуничтожения.

«Если вы вернетесь, Стю, и повторите ваше предложение „вылезти из берлоги“, я, возможно, соглашусь. Вот оно, главное проклятие человеческой расы. Социальное чувство. Христос должен был сказать так: „Воистину, когда бы ни собрались двое или трое из вас, какой-нибудь другой парень будет исходить дерьмом от зависти“. Хотите, я расскажу вам, в чем, с точки зрения социологии, суть человеческой расы? Я поясню это в двух словах. Покажите мне одного мужчину или одну женщину — и я покажу вам святого Дайте мне двоих — и они влюбятся друг в друга. Дайте троих — и они изобретут очаровательную штуковину, которую мы называем „обществом“. Дайте мне четверых — и они построят пирамиду. Дайте пятерых — и они сделают, одного изгнанником. Дайте шестерых — и они восстановят предрассудки. Дайте семерых — и за семь лет они развяжут войну. Возможно, человек и был создан по образу и подобию Бога, но человеческое общество было создано по образу и подобию Его оппонента, и оно всегда будет стараться вернуться к своему истоку».

Действительно ли это так? Если так, то помоги им, Боже. Совсем недавно Стю как раз много думал о своих старых друзьях и знакомых. Его память очень старалась приглушить, а то и вовсе стереть их непривлекательные черты: привычку Билла Хэпскомба ковыряться в носу и вытирать сопли о подошву своего башмака, кулачный метод воспитания своих ребятишек Норма Брюетта, практикуемый Билли Верекером чудовищный способ контроля за численностью кошек возле его дома — он давил хрупкие головки новорожденных котят каблуками своих ковбойских сапог «Рейндж Райдер».

Хотелось, чтобы на ум приходили только хорошие воспоминания. Например, как на рассвете они, затянутые в стеганые куртки и оранжевые безрукавки, выходили на охоту. Или играли в покер в доме Ральфа Ходжеза, и Вилли Краддок вечно жаловался, что он проигрывает четыре доллара, даже если имел двадцать в приходе. Или как они вшестером, а то и всемером, выталкивали на дорогу «скаут» Тони Леоминстера, когда он, надравшись в стельку, заехал в канаву. Тони крутился вокруг них и клялся Богом и всеми святыми, что вывернул руль, уворачиваясь от старого рыдвана, битком набитого работягами из Мексики. Господи, как же они тогда ржали! В памяти сохранился неиссякаемый поток шуточек на этнические темы Криса Ортеги. Или поездки в Хантсвилл к шлюхам, и тот случай, когда Джо Боб Брентвуд подцепил вошек и пытался доказать всем, что во всем виноват диван в гостиной, а не девка наверху. Чертовски хорошие были денечки. Может, их не сочли бы хорошими завсегдатаи ночных клубов, модных ресторанов и музеев, но, на взгляд Стю, они были замечательными. Он думал обо всех этих вещах, перебирал их в памяти снова и снова, как старый отшельник, раскладывающий пасьянс за пасьянсом из засаленной колоды карт. Больше всего на свете ему хотелось услышать человеческие голоса, увидеть кого-нибудь, иметь возможность повернуться к кому-то и сказать: «Ты видел когда-нибудь такое?» — когда случится что-то вроде того метеоритного дождя, который он наблюдал прошлой ночью. Он не был болтуном, но и одиночество ему не нравилось, никогда не нравилось.

Итак, он слегка выпрямился, когда мотоциклы наконец появились из-за поворота, и он увидел, что это две «хонды-250»: на одной сидел парень лет восемнадцати, а на другой — девушка, быть может, чуть постарше. Девчонка была в ярко-желтой блузке и светло-голубых джинсах «Levis».

Они увидели его, сидящего на камне, и обе «хонды» слегка вильнули, когда от удивления седоки чуть-чуть ослабили свой контроль. Рот у парня приоткрылся. Какое-то мгновение было неясно, остановятся ли они или просто промчатся мимо на запад.

Стю поднял свободную руку и дружелюбно сказал: «Привет!» Сердце тяжело стучало у него в груди. Он хотел, чтобы они остановились. Они затормозили.

На секунду его озадачила напряженность их поз. Особенно у парня; он выглядел так, словно ему только что ввели в кровь целый галлон адреналина. Конечно, у Стю была винтовка, но он не воспользовался ею, да потом, они и сами были вооружены: у него был пистолет, а у нее за спиной на ремне болталось маленькое охотничье ружье, делавшее ее похожей на актрису, не очень достоверно игравшую роль Патти Херст.

— По-моему, с ним все нормально, Гарольд, — сказала девушка, но парень, которого она назвала Гарольдом, не слезал с мотоцикла, глядя на Стю с удивлением и откровенной неприязнью.

— Я говорю, по-моему… — снова начала она.

— Откуда ты можешь знать это? — выпалил Гарольд, не отрывая глаз от Стю.

— Ну, я рад вас видеть, если это имеет какое-то значение, — сказал Стю.

— А что, если я не верю вам? — с вызовом бросил Гарольд, и Стю увидел, что тот дико боится. Боится Стю и своей ответственности за девчонку.

— Ну, тогда я не знаю. — Стю слез с камня. Рука Гарольда метнулась к кобуре с пистолетом.

— Гарольд, оставь это, — сказала девушка и замолкла. На мгновение все они, казалось, застыли в нерешительности, не в силах что-либо предпринять — комбинация из трех точек, которые, если провести соединительные линии, могли бы образовать треугольник, чьи точные очертания пока нельзя было предугадать.

— О-о-ох, — произнесла Фрэнни, опускаясь на поросший мхом пятачок возле вяза у дороги. — Теперь мне никогда не избавиться от мозолей пониже спины, Гарольд.

Гарольд утвердительно хмыкнул в ответ.

Она обернулась к Стю.

— Вы когда-нибудь проезжали сто семьдесят миль на «хонде», мистер Редман? Никому бы не посоветовала.

Стю улыбнулся и спросил:

— Куда вы направляетесь?

— А вам какое дело? — грубо осведомился Гарольд.

— Что это за отношение; — укорила его Фрэн. — Мистер Редман — первый человек, которого мы повстречали с тех пор, как умер Гас Динзмор! Я хочу сказать: если мы не ищем других людей, то зачем мы тогда вообще тронулись в путь?

— Он просто оберегает вас, вот и все, — спокойно произнес Стю, сорвал травинку и сунул ее в рот.

— Верно, оберегаю, — с вызовом подтвердил Гарольд.

— А я думала, мы оба оберегаем друг друга, — сказала она, и Гарольд густо покраснел.

«Дайте мне троих — и они образуют общество», — подумал Стю. Но подходили ли эти двое для него одного? Ему нравилась девушка, а вот парень казался ему испуганным хвастуном. А испуганный хвастун может стать очень опасным человеком при благоприятных обстоятельствах… или при неблагоприятных.

— Как знаешь, — буркнул Гарольд. Он глянул на Стю исподлобья и вытащил из кармана пачку «Мальборо». Закурил сигарету. Выпустил дым, как человек, начавший курить лишь совсем недавно. Примерно позавчера.

— Мы едем в Стовинггон, штат Вермонт, — сказала Фрэнни. — Там есть центр по изучению чумы. Мы… Что случилось, мистер Редман? — В одно мгновение кровь отхлынула от его лица, а травинка, которую он жевал, выпала изо рта.

— Почему туда? — спросил Стю.

— Потому что так уж вышло, что там имеется оборудование, необходимое для изучения заразных болезней, — надменно произнес Гарольд. — И мне пришла в голову мысль, что, если хоть какой-то порядок и сохранился в этой стране или остались какие-нибудь представители власти, избежавшие случившейся напасти, они скорее всего окажутся в Стовингтоне или в Атланте, где есть еще один такой центр.

— Это верно, — подтвердила Фрэнни.

— Вы напрасно потеряете время, — сказал Стю.

Фрэнни была изумлена, а Гарольд выглядел оскорбленным; краска снова стала заливать его лицо до самого воротничка.

— Не думаю, что вы можете судить об этом, любезный.

— Полагаю, что могу. Я пришел оттуда.

Теперь они оба выглядели ошеломленными. И напуганными.

— Вы точно знаете? — дрожащим голосом спросила Фрэнни. — Вы проверяли?

— Нет, это было не совсем так. Я…

— Вы лжете! — высоким пронзительным голосом выкрикнул Гарольд.

Фрэн увидела пугающую вспышку холодного гнева в глазах Редмана, а потом они снова стали карими и спокойными.

— Нет. Не лгу.

— А я говорю, лжете! Вы самый обыкновенный…

— Гарольд, заткнись!

Гарольд взглянул на нее с обидой.

— Но, Фрэнни, как ты можешь верить…

— Как ты можешь быть таким грубым и враждебным? — пылко воскликнула она. — Может, ты по крайней мере выслушаешь, что он скажет?

— Я не верю ему.

«Вполне честно, — подумал Стю, — так что мы квиты».

— Как ты можешь не верить человеку, которого только что встретил? Гарольд, ты ведешь себя отвратительно!

— Позвольте мне рассказать, как я узнал, — спокойно сказал Стю и выдал им сокращенную версию своей истории с того момента, как Кампьон врезался в бензоколонку Хэпа. Он бегло обрисовал свой побег из Стовингтона неделю назад. Гарольд мрачно уставился на свои руки, непроизвольно выдергивая кусочки мха из земли и растирая их между пальцами. Но лицо девушки выглядело как раскрытая карта страны, которую постигла трагедия, и Стю пожалел ее. Она отправилась с этим парнем (которому, надо отдать ему должное, пришла в голову неплохая мысль) в смутной надежде, вопреки здравому смыслу, что где-то остались хоть крохи старых, незыблемых порядков. Что ж, ей пришлось разочароваться. И, судя по ее виду, здорово.

— И Атланта тоже? Чума добралась и туда? — спросила она.

— Да, — ответил он, и она разрыдалась.

Он хотел ее утешить, но парню это вряд ли понравится. Гарольд смущенно взглянул на Фрэн, а потом перевел взгляд на кусочки мха на своих манжетах. Стю дал ей свой носовой платок. Она рассеянно поблагодарила его, не поднимая глаз. Гарольд снова угрюмо уставился на него глазами маленького жадного мальчишки, который хочет заграбастать себе всю коробку с пирожными. Он будет очень удивлен, подумал Стю, когда обнаружит, что девчонка — не коробка с пирожными.

Вытерев слезы, она сказала:

— Наверное, мы с Гарольдом должны поблагодарить вас. По крайней мере вы избавили нас от долгого путешествия и неизбежного разочарования.

— Ты хочешь сказать, что веришь ему? Просто вот так? Он сочинил тебе длинную историю, а ты… взяла и поверила?

— Гарольд, зачем ему лгать? Для чего?

— Откуда мне знать, что у него на уме? — свирепо огрызнулся Гарольд. — Может, убийство. Или изнасилование.

— Я не искушен в изнасилованиях, — спокойно сказал Стю. — Но, может, вам известно об этом что-то, чего я не знаю.

— Прекратите, — сказала Фрэн. — Гарольд, почему ты так ужасно себя ведешь?

— Ужасно? — выкрикнул Гарольд. — Я пытаюсь заботиться о тебе… о нас… И это, по-твоему, так ужасно?

— Взгляните, — сказал Стю и закатал свой рукав. На внутренней стороне локтевого сгиба виднелось несколько свежих следов от уколов и остатки почти сошедшего синяка. — Они кололи меня всем, чем только могли.

— А может, вы наркоман, — буркнул Гарольд.

Не ответив, Стю опустил рукав. Конечно, дело было в девчонке. Парень привык думать, что та — его собственность. Что ж, некоторые девчонки могут быть собственностью, а другие — нет. Эта, похоже, относилась ко второму типу. Она была высокой, красивой и вся дышала свежестью. Ее темные глаза и волосы подчеркивали выражение, которое можно было принять за робкую беспомощность. И было легко упустить из виду эту еле заметную черточку между бровями (мать Стю называла такую черточку «я-хочу»), которая резко обозначалась, когда она выходила из себя, и подвижность ее рук, даже решительность движений, когда она откидывала волосы со лба.

— Итак, что же мы теперь будем делать? — спросила она, совершенно игнорируя последний довод Гарольда в затянувшейся дискуссии.

— В любом случае надо ехать, — сказал Гарольд, а когда она взглянула на него, чуть сдвинув брови так, что та черточка стала очень заметной, добавил торопливо: — Ну должны же мы куда-то ехать. Конечно, он скорее всего говорит правду, но мы можем еще раз проверить. А потом решим, что делать дальше.

Фрэн взглянула на Стю с выражением лица, говорящим: «Не-хочу-вас-обидеть-но…» Стю пожал плечами.

— Так едем? — настойчиво спросил Гарольд.

— Почему бы и нет, — сказала Фрэнни. — Какая теперь разница? — Она сорвала одуванчик и сдула с него пух.

— Вы никого не видели, пока ехали сюда? — спросил Стю.

— Только собаку, похоже, здоровую. А людей — нет.

— Я тоже видел собаку. — Он поведал им о Бейтмане и Коджаке, а в конце сказал: — Я двигался на побережье, но теперь, когда вы сказали, что там нет людей, я словно на полном ходу сел на мель.

— Просим прощения, — сказал Гарольд без тени сожаления в голосе. — Ты готова, Фрэн?

Она взглянула на Стю, поколебалась, а потом встала.

— Снова на это роскошное средство от ожирения. Спасибо вам за ваш рассказ, мистер Редман, хоть новости и не радостные.

— Одну секунду, — тоже вставая, сказал Стю. Он поколебался, снова прикидывая, подходят ли они ему. Девчонка подходила, но парню было не больше семнадцати, и он явно страдал тяжелой формой недуга «я-ненавижу-почти-всех-и-каждого». Впрочем, осталось ли столько людей, чтобы можно было выбирать? Стю сомневался в этом.

— Кажется, мы с вами ищем людей, — сказал он. — Я бы хотел присоединиться к вам, если вы не против.

— Нет, — мгновенно отреагировал Гарольд.

Фрэн перевела взволнованный взгляд с Гарольда на Стю.

— Может быть, мы…

— Ты не вмешивайся. Я сказал, нет.

— У меня что, нет права голоса?

— Да что на тебя нашло? Разве ты не видишь, что ему только одно нужно? Господи, Фрэн!

— Втроем лучше, чем вдвоем, если стрясется беда, — сказал Стю. — И уж точно лучше, чем одному.

— Нет, — повторил Гарольд. Его рука потянулась к рукоятке пистолета.

— Да, — сказала Фрэн. — Мы будем вам очень рады, мистер Редман.

Гарольд круто обернулся к ней с обиженным и злым лицом. Стю на секунду напрягся, подумав, что он может ударить ее, а потом снова расслабился.

— Вот, значит, чего ты хочешь, да? Ты только и ждала какого-нибудь предлога, чтоб избавиться от меня, я понял. — Он так разозлился, что на глаза у него набежали слезы, и это лишь подстегнуло его злость. — Если ты этого хочешь, тогда ладно. Давай иди с ним. А у меня с тобой все кончено. — Он бросился туда, где стояли обе «хонды».

Фрэнни с отчаянием посмотрела на Стю, а потом повернулась к Гарольду.

— Одну минуту, — сказал Стю. — Пожалуйста, постойте здесь.

— Не делайте ему больно, — попросила Фрэнни. — Прошу вас.

Стю подбежал к Гарольду, усевшемуся на свою «хонду» и пытавшемуся завести ее. Со злости он крутанул ручку газа с такой силой, что она вернулась в исходную позицию, и это сослужило ему хорошую службу, подумал Стю; если бы «хонда» завелась с такого оборота, то сделала бы «свечку» на заднем колесе, вмазала бы беднягу Гарольда в первое же дерево и сама сверху приземлилась бы на него.

— А ну не подходи! — злобно заорал на него Гарольд, — и рука его снова метнулась к рукоятке пистолета. Стю накрыл руку Гарольда своей ладонью, словно они играли в хлопки. Другую руку он положил Гарольду на плечо. Глаза Гарольда были страшно вытаращены, и Стю понимал, что еще немного, и парень станет очень опасен. Он не просто ревновал девушку — это было слишком примитивным объяснением. Здесь было замешано его чувство собственного достоинства и его новое представление о себе самом как о защитнике женщины. Бог его знает, каким раздолбаем он был до всего этого, со своим жирным брюхом, остроносыми сапогами и надменной манерой речи. Но в глубине, под этим новым образом, скрывался его комплекс, сознание того, что он все тот же раздолбай и всегда будет оставаться таковым. В глубине его жила уверенность, что нельзя начать все заново. Он точно так же отреагировал бы и на Бейтмана, и на двенадцатилетнего мальчишку. В любом варианте треугольника он считал бы себя самой низшей точкой.

— Гарольд, — сказал Стю почти в самое ухо Гарольда.

— Отпусти меня. — Его тяжелое тело, казалось, утратило вес от напряжения, он весь дрожал как натянутая струна.

— Гарольд, ты спишь с ней?

Гарольд весь дернулся, и Стю понял, что нет.

— Не твое дело!

— Не мое. Только надо расставить все по своим местам. Она не моя, Гарольд. Она — сама по себе. Я не собираюсь уводить ее от тебя. Мне жаль, что приходится говорить так прямо, но лучше нам сразу знать намерения друг друга. Сейчас нас двое и один, и если ты слиняешь, нас опять будет двое и один. Какой смысл?

Гарольд ничего не сказал, но дрожь в его руке унялась.

— Мне придется выложить все напрямую, — продолжал Стю, по-прежнему приблизившись почти к самому уху Гарольда (забитому коричневой серой) и изо всех сил стараясь говорить очень-очень спокойно. — И ты знаешь, и я знаю, что нормальному мужику вовсе незачем насиловать женщин. Незачем, если он знает, как управляться со своей рукой.

— Это же… — Гарольд облизнул губы и взглянул на дорогу, туда, где, скрестив руки прямо под грудью, стояла Фрэн и тревожно наблюдала за ними. — Это отвратительно.

— Может, и так, а может, и нет, но когда мужчина ошивается возле женщины, которая не хочет его в постели, у него есть альтернатива. Я каждый раз выбираю руку. Думаю, что и ты тоже, раз она до сих пор с тобой по собственной воле. Я просто хочу сказать все прямо и один на один. Я здесь вовсе не для того, чтобы выпихивать тебя, как какого-то драчуна на деревенских танцульках.

Рука Гарольда расслабилась на рукоятке пистолета, и он поднял глаза на Стю.

— Вы правду говорите? Я… Обещаете, что не скажете ей?

Стю кивнул.

— Я люблю ее, — хрипло выдавил Гарольд. — Она меня не любит, я знаю, но я говорю открыто, как и вы.

— Это самое лучшее. Я не хочу встревать. Я просто хочу пойти вместе с вами.

— Вы обещаете? — настойчиво повторил Гарольд.

— Да, я обещаю.

— Ладно.

Он медленно слез с «хонды». Они со Стю пошли назад, к Фрэн.

— Он может ехать, — сказал Гарольд. — И я… — Он посмотрел на Стю и выдавил с трудом: — Я прошу прощения, что вел себя как кретин.

— Уррааа! — воскликнула Фрэнни и захлопала в ладоши. — Теперь, когда все уладилось, куда же мы отправимся?

В конце концов они поехали в том направлении, куда двигались Фрэн и Гарольд, — на запад. Стю сказал, что Глен Бейтман с радостью приютит их на ночь, если они сумеют засветло добраться до Вудсвилла, и, возможно, согласится поехать с ними утром (тут Гарольд снова помрачнел). Стю сел на «хонду» Фрэн, а она забралась на заднее седло к Гарольду. Они сделали привал в Туин-Маунтин, чтобы перекусить, и там начали потихоньку, с осторожностью узнавать друг друга. Их акцент звучал забавно для уха Стю, ему непривычно было слышать, как они растягивали свои «э» и проглатывали или жевали «р». Он догадывался, что и его речь так же, если не больше, смешна для их ушей.

Они ели в пустой забегаловке, и Стю ловил себя на том, что его взгляд снова и снова возвращается к лицу Фрэн — к ее живым глазам, маленькому, но резко очерченному подбородку и к той черточке между бровями, выдающей ее чувства. Ему нравилось, как она смотрела и говорила; ему даже нравилось, как были убраны с висков ее темные волосы. И тут он начал понимать, что в конечном счете он все-таки хочет ее.

Книга вторая

НА ГРАНИЦЕ

5 июля — 6 сентября, 1990 года

Мы плывем на корабле, под названием «Мейфлауэр»,

Мы плывем на корабеле, достигшем самой луны,

Мы плывем с американской, песней, на устах

В тревожный, час, когда миру грозит крах.

Но все это нормально, все закономерно —

Счастье не может быть вечным, наверно…

Пол Саймон

Рыскать в поисках приюта,

Отыскать себе стоянку,

Где гамбургеры шипят на решетке над огнем

Да! И автомат

жонглирует дисками тут, в США,

Ночью и днем

И я так рад, что живу в США

Все, что захочешь, найдешь только здесь, в США

Чак Берри

Глава 43

Посреди Главной улицы в Мее, штат Оклахома, лежал мертвец. Это не удивило Ника. С тех пор как он покинул Шойо, он повидал много трупов и полагал, что они не составили бы и одной тысячной из тех, на которые ему еще предстояло наткнуться. В иных местах от тяжелого запаха смерти можно было лишиться чувств. Одним мертвецом больше, одним меньше — разница небольшая.

Но когда «мертвец» сел, Ник ощутил такой всплеск ужаса, что потерял управление велосипедом. Тот вильнул, закачался и рухнул, грубо швырнув Ника на мостовую оклахомского шоссе 3. Он поранил руки и рассадил себе лоб.

— Ну и ну, мистер, да вы же кувырнулись, — сказал «мертвец», приближаясь к Нику походкой, которую иначе чем дружелюбным пошатыванием назвать было трудно. — Разве нет? Ну и дела!

Ничего из сказанного Ник не уловил. Он глядел на растекающееся пятно крови на мостовой и прикидывал, сильно ли он расшибся. Когда рука дотронулась до его плеча, он вспомнил про «мертвеца» и в ужасе пополз прочь на четвереньках.

— Не надо так, — сказал «мертвец». И Ник увидел, что это вовсе не труп, а радостно глядящий на него молодой человек. В руке тот держал почти полную бутылку виски, и до Ника наконец дошло. Никакой это не мертвец, а самый обыкновенный мужик, который надрался и вырубился посреди дороги.

Ник кивнул ему и соединил в круг большой и указательный пальцы. В этот момент теплая капля крови затекла в тот глаз, над которым поработал Рей Буд. Он отодвинул повязку и тыльной стороной ладони вытер глаз. Сегодня он видел этим глазом немного лучше, но все равно, когда он закрывал здоровый, мир вокруг превращался во что-то похожее на бесцветную дымку. Он опустил повязку на место, медленно подошел к кромке тротуара и уселся возле «плимута» с канзасскими номерами, который медленно оседал на своих проколотых шинах. В бампере «плимута» он заметил свое отражение и рану на лбу, на вид противную, но неглубокую. Он найдет местную аптеку, промоет ее и залепит пластырем. Вообще-то в его организме должно быть еще достаточно пенициллина, чтобы справиться с любой инфекцией, но свежие воспоминания о пулевой отметине на ноге внушали ему страх снова получить заражение. Морщась, он вытащил кусочки гравия из ладоней.

Человек с бутылкой виски наблюдал за всеми этими действиями без всякого выражения. Если бы Ник поднял на него здоровый глаз, это сразу же показалось бы ему странным. Стоило ему отвернуться, чтобы разглядеть отражение своей раны в бампере, как с лица человека исчезло всякое оживление и взгляд его стал пустым и отсутствующим. На нем были чистые, но вылинявшие рабочие штаны и тяжелые башмаки. Рост его составлял около пяти футов и девяти дюймов. Природа наградила его такими светлыми волосами, что они казались почти белыми, и ярко-голубыми глазами с соломенными ресницами, безошибочно выдававшими его шведское или норвежское происхождение. На вид ему нельзя было дать больше двадцати трех, но позже Ник выяснил, что ему никак не меньше сорока пяти, поскольку он помнил конец войны в Корее и то, как его папаша вернулся месяц спустя в военной форме. Что он это сочинил, не могло быть и речи. Выдумки не являлись коньком Тома Каллена.

Он стоял с отсутствующим выражением лица, словно робот с выдернутым из сети шнуром. Потом мало-помалу на его лице снова заиграло оживление. Покрасневшие от виски глаза заморгали. Он улыбнулся. Снова вспомнил, что произошло.

— Ну и ну, мистер, да вы же кувырнулись. Разве нет? Ну и дела! — Он заморгал, уставившись на кровь, стекавшую со лба Ника.

У Ника в кармане рубашки были блокнот и шариковая ручка — они не вывалились при падении. Он написал: Просто вы меня напугали. Думал, что вы мертвый, пока вы не уселись. Со мной все нормально. Есть тут в городе поблизости аптека? — и показал блокнот мужчине. Тот взял его. Посмотрел на то, что там было написано. Вернул обратно и, улыбнувшись, сказал:

— Я — Том Каллен. Но читать я не умею. Я доучился до третьего класса, а потом мне исполнилось шестнадцать, и мой папаша заставил меня бросить школу. Он сказал, что я уже слишком большой.

«Умственно отсталый, — подумал Ник. — Я не могу говорить, а он — читать». На мгновение его охватила полная растерянность.

— Ну и ну, мистер, да вы же кувырнулись! — воскликнул Том Каллен так, словно оповещал об этом Ника в первый раз. — Ну и дела! Разве нет?

Ник кивнул. Убрал ручку и блокнот. Снова накрыл рот ладонью и помотал головой. Прижал ладони к ушам и опять помотал. Положил левую руку на горло и в третий раз отрицательно качнул головой.

Каллен озадаченно ухмыльнулся.

— Зуб болит? У меня однажды тоже болел. Ну и ну, так больно, разве нет? Ну и дела!

Ник помотал головой и снова принялся за глухонемую жестикуляцию. На этот раз Каллен решил, что болит ухо. Ник воздел руки кверху и пошел к велосипеду. Краска в некоторых местах содралась, но в остальном, кажется, все было нормально. Он уселся на седло и немного проехал по улице. Да, все в порядке. Каллен трусил рядом, радостно улыбаясь. Взгляд его не отрывался от Ника. Он не видел ни единой живой души уже почти неделю.

— Вы не хотите разговаривать? — спросил он, но Ник не обернулся и, видно, не услышал. Том подергал его за рукав и повторил свой вопрос.

Человек на велосипеде приложил ладонь ко рту и покачал головой. Том нахмурился. Теперь человек поставил свой велик на подножку и разглядывал витрины магазинов. Кажется, он увидел то, что ему нужно, поскольку пересек тротуар и подошел к аптеке мистера Нортона. Если он хочет туда зайти, это бесполезно, потому что аптека заперта. Мистер Нортон уехал из города. Похоже, почти все заперли свои дома и уехали из города, кроме мамы и ее подруги, миссис Блейкли, а они обе были теперь мертвы.

Неразговаривающий человек пытался открыть дверь. Том мог бы сказать ему, что это бесполезно, хотя на двери и висела табличка ОТКРЫТО. Табличка врала. А жаль, потому что Том обожал ледяную крем-соду Это куда лучше виски, от которого ему сначала становилось хорошо, а потом хотелось спать и голова разламывалась от боли. Чтобы не болела голова, он ложился спать, но ему снилось множество дурацких кошмаров про человека в черной одежде, точь-в-точь как у преподобного отца Дейффенбейкера. Человек в черной одежде гонялся за ним в этих снах. Он казался Тому очень плохим. Он выпивал только потому, что ему этого не разрешали ни отец, ни мать, но сейчас, когда все ушли, что с того? Он мог делать все, что хотел.

Но что там делает неразговаривающий человек? Он поднял с тротуара мусорную корзину и собирается… Что? Разбить окно мистера Нортона? БА-БАХ! Ей-богу, разбил! И лезет внутрь, отпирает дверь…

— Эй, мистер, вы не должны это делать! — возмущенно закричал Том дрожащим от возбуждения голосом. — Это незаконно! Незаконно. Разве вы не знаете…

Но человек был уже внутри и даже не оглянулся.

— Да вы что, оглохли? — обиженно крикнул Том. — Ну и дела! Вы что…

Он снова отключился. С лица исчезло возбужденное оживление. Он опять стал роботом с выдернутым из розетки шнуром. В Мее привыкли видеть недоумка Тома в таком состоянии. Он ходил по улице, заглядывая в витрины магазинов с радостным выражением на своей кругловатой скандинавообразной физиономии, и вдруг ни с того ни с сего замирал и отключался. Кто-нибудь мог крикнуть: «Вон Том идет!» — и тогда раздавался смех. Если рядом оказывался отец Тома, он с мрачным видом тянул его за локоть, а иногда даже хлопал несколько раз по плечу и спине, чтобы пробудить к жизни. Но с первой половины 1988-го папаша Тома появлялся здесь все реже и реже, потому что связался с рыжей официанткой, работавшей в гриль-баре «У Бумера». Ее звали Диди Пакалотта (сколько было шуток на эту тему), и около года назад они с Доном Калленом вдвоем сбежали отсюда. Их видели только один раз в мотеле — дешевом клоповнике неподалеку отсюда, в Слейпоуте, штат Оклахома, и больше о них никто ничего не знал.

Большинство людей принимало неожиданные отключки Тома за очередное проявление его умственной неполноценности, но на самом деле это были мгновения почти нормального мышления. Процесс человеческого мышления основан (так, во всяком случае, утверждают психологи) на дедукции и индукции, а умственно отсталые личности не способны совершать эти индуктивные и дедуктивные прыжки. Где-то внутри у них замыкаются провода и ломаются выключатели. У Тома Каллена был не самый тяжелый случай слабоумия, и он мог прослеживать простые взаимосвязи. А время от времени, в периоды своих отключек, он был способен улавливать и более изощренные дедуктивные и индуктивные связи. Его попытки установить такую связь были сродни усилиям нормального человека вспомнить чье-то имя, вертящееся у него на кончике языка. Когда это случалось, Том отрешался от реального мира, бывшего не чем иным, как ежесекундным сенсорным раздражителем, и уходил в себя. Он становился похож на человека, который в темной и малознакомой комнате ползает по полу со штепселем от лампы и, натыкаясь на разные предметы, нащупывает свободной рукой электрическую розетку. И если он ее отыщет — а этого может и не случиться, — вспыхнет свет, и он сумеет ясно разглядеть комнату (или мысль). Том был чувственным созданием. Список его любимых вещей включал в себя вкус ледяной крем-соды из автомата мистера Нортона, глазение на красивую девчонку в коротком платье, ждущую на углу, когда прекратится поток машин и можно будет перейти улицу, запах лилий и прикосновение к шелковой материи. Но больше всех этих вещей он любил нечто абстрактное — он любил тот момент, когда возникала связь, образовывался контакт (хотя бы на мгновение) и в темной комнате вспыхивал свет. Это случалось не всегда, часто связь ускользала от него. Вот и на этот раз ускользнула.

Он минуту назад крикнул незнакомцу: «Да вы что, оглохли?»

Человек вел себя так, словно не слышал, что говорил Том, за исключением тех случаев, когда смотрел прямо на него. И человек ничего ему не сказал, не сказал даже «привет». Порой люди не отвечали на вопросы Тома, поскольку что-то в его лице говорило им, что у него не все дома. Но, когда такое случалось, тот, кто не отвечал, выглядел разозленным, или грустным, или слегка смущенным. Этот человек вел себя не так — он показал Тому кружок большим и указательным пальцами, а Том понимал, что это значит «все путем», но… все равно он не отвечал. Не разговаривал.

Приложил ладони к ушам и отрицательно помотал головой.

Ладони на рот — и то же самое.

Ладони на шею — и тот же жест.

Комната осветилась: возник контакт.

— Ну и дела! — сказал Том, и лицо его ожило. Покрасневшие глаза загорелись. Он влез в аптеку Нортона, позабыв, что так делать незаконно. Неразговаривающий человек капал что-то, пахнущее йодом, на ватку, а потом прикладывал ватку ко лбу.

— Эй, мистер! — воскликнул Том, подбегая к нему. Неразговаривающий человек не обернулся. Том на мгновение изумился, а потом вспомнил. Он похлопал Ника по плечу, и Ник обернулся.

— Вы глухой и немой, верно? Ничего не слышите! Не можете говорить! Верно?

Ник кивнул. И поразился реакции Тома. Тот высоко подпрыгнул и изо всех сил хлопнул в ладоши.

— Я додумался до этого! Уррра мне! Я додумался сам! Урраа Тому Каллену!

Ник не мог сдержать усмешку. Он не помнил, чтобы его изъян когда-нибудь доставлял кому-то столько удовольствия.

Перед зданием суда на маленькой городской площади стояла статуя моряка с вещмешком и оружием времен, второй мировой войны. Табличка под ней гласила, что этот монумент воздвигнут в честь ребят из округа Харпер, ПОЖЕРТВОВАВШИХ ВСЕМ ДЛЯ СВОЕЙ СТРАНЫ. В тени монумента сидели Ник Андрос с Томом Калленом, жуя андервудскую отборную ветчину и андервудских отборных цыплят с картофельными чипсами. На лбу Ника были крестиком прилеплены полоски пластыря, как раз над правым глазом. Он читал реплики Тома по губам (что было трудновато, поскольку Том говорил, не переставая жевать) и постепенно приходил к мысли, что ему здорово надоело есть одни консервы.

С тех пор как они уселись здесь, Том болтал без остановки. Болтовня его состояла в основном из повторов уже сказанного с многочисленными вставками вроде «Ну и дела!» и «Разве нет?» — в качестве приправы. Ник не возражал. Он даже не представлял себе, до какой степени соскучился по людям, пока не повстречал Тома, а также до какой степени он втайне опасался, что остался один на всем свете. Один раз ему даже пришло в голову, что, быть может, болезнь погубила всех на земле, кроме глухонемых. Теперь, подумал он, улыбнувшись про себя, он может сделать вывод, что она убила всех, кроме глухонемых и умственно отсталых. Эта мысль, показавшаяся забавной в разгар летнего полдня, будет еще преследовать его нынешней ночью и окажется совсем не смешной.

Интересно, куда, по разумению Тома, ушли все люди? Он уже слышал историю про папашу Тома, сбежавшего несколько лет назад с официанткой, и про то, как Том работал подсобным рабочим на ферме Норбутта и как два года назад мистер Норбутт решил, что Том «так неплохо справляется», что ему уже можно доверить топор, и про «больших парней», которые набросились на Тома однажды вечером, и как он «дрался с ними, пока чуть не убил, а одного уложил в больницу с переломами, УХ ТЫ, с настоящими переломами — вот что сделал Том Каллен». Слышал он и про то, как Том нашел свою мать в доме миссис Блейкли, и они обе лежали в комнате мертвые, и поэтому Том убежал оттуда. Иисус не придет и не заберет мертвых в рай, если кто-то стоит и смотрит, сказал Том (Ник отметил, что Иисус Тома был кем-то вроде Санта-Клауса наоборот — он забирал мертвых наверх через трубу на крыше вместо того, чтобы спускать вниз подарки). Но он ничего не говорил про то, почему весь Мей опустел и ничто не движется по дороге, ведущей в город и из города.

Ник легонько дотронулся до груди Тома, прерывая поток слов.

— Чего? — спросил Том.

Ник обвел рукой широкий круг, охватывающий все здания вокруг, и придал лицу выражение театрального изумления, наморщив брови, склонив голову набок и почесав себе затылок. Потом он изобразил пальцами на траве шагающих человечков и вопросительно глянул на Тома.

Перед ним возникла кошмарная картина. Том как будто умер — с лица исчезло все живое. Его глаза, искрящиеся секунду назад от всего того, что он хотел рассказать, потускнели и превратились в подернутые голубой дымкой мраморные шарики. Челюсть отвисла так, что Нику стали видны влажные кусочки картофельных чипсов, прилипшие к его языку. Руки обмякли на коленях.

С тревогой Ник протянул руку, чтобы коснуться его. Прежде чем он успел это сделать, тело Тома дернулось, ресницы задрожали и оживление хлынуло в глаза, словно вода, заполнявшая кадку. Он начал ухмыляться. Если бы над его головой возникла табличка со словом ЭВРИКА, оно точно соответствовало бы тому, что с ним происходило.

— Вы хотите знать, куда девались все люди! — воскликнул Том.

Ник энергично кивнул.

— Ну, наверное, они ушли в Канзас-Сити, — сказал Том. — Ну и дела, точно. Все вечно болтали про то, какой маленький у нас городок. Ничего не случается. Никакого веселья. Даже каток закрылся. Осталась только автокиношка, да и там ничего не показывают, кроме разной ерунды. Мама всегда говорила, что все уезжают отсюда, но никто не приезжает. Ну, как мой папаша — он сбежал с официанткой из кафе Бумера, ее звали… УХ ТЫ, прямо вот так — Диди Пакалотта. Вот я и думаю, наверное, всем надоело, и они все вместе ушли. В натуре. Должно быть, в Канзас-Сити, ну и дела, разве не так? Наверное, туда и ушли. Все, кроме моей мамы и миссис Блейкли. Иисус возьмет их к себе наверх, в рай, и станет баюкать в вечном блаженстве.

Монолог Тома продолжался.

«Ушли в Канзас-Сити, — подумал Ник. — Насколько я понимаю, так тоже могло случиться. Длань Господня подобрала всех оставшихся на этой несчастной, печальной планете и стала или баюкать их в вечном блаженстве, или устроила в Канзас-Сити». Он откинулся на спину, и его веки дремотно задрожали, так что слова Тома превратились в зримый эквивалент современного стиха — одни обрывки, без заглавных букв и знаков препинания:

мать сказала

не получишь никаких

но я сказал им я сказал вы лучше

не связывался с

в натуре

Прошлой ночью, проведенной в сарае, ему снились плохие сны, и теперь, на сытый желудок, ему жутко хотелось…

ну и дела

УХ ТЫ вот так прямо

конечно захочется

Ник заснул.

Проснувшись, он первым делом вяло, как это обычно бывает, когда заснешь тяжелым сном посреди бела дня, подивился тому, как сильно, он вспотел. Потом до него дошло. Было без четверти пять; он проспал около двух с половиной часов, и переместившаяся тень от мемориала больше не спасала от солнца. Но это еще не все. Том Каллен с заботливым рвением укрыл его, чтобы он, не дай Бог, не простудился. Двумя одеялами и стеганым покрывалом.

Он отбросил их, встал и потянулся. Тома не было видно. Ник медленно побрел к главному въезду на площадь, размышляя о том, что ему делать, если уж делать, с Томом… или с самим собой. Все это время до их встречи бедный парень кормился в магазинчике на противоположной стороне городской площади. Когда он заходил туда и брал все, что ему хотелось, ориентируясь по наклейкам на консервных банках, он не испытывал никаких угрызений совести, поскольку, как объяснил Том, двери супермаркета не были заперты… Ник рассеянно подумал, а что бы стал делать Том, если бы они были закрыты. Наверное, как следует проголодавшись, забыл бы о своих принципах или отложил бы их на время в сторонку. Но что бы с ним стало, когда еда закончилась бы?

Но по-настоящему его волновало только то, с какой радостью парень приветствовал его. Может, он и умственно отсталый, подумал Ник, но не настолько, чтобы не чувствовать одиночества. Его мать и та женщина, которая была ему вместо родной тетки, умерли. Его папаша давным-давно сбежал. Его работодатель, мистер Норбутт, и все остальные в Мее однажды ночью слиняли в Канзас-Сити, пока Том спал, оставив его бродить здесь по Главной улице добрым неприкаянным призраком. И он совал свой нос туда, куда ему не следовало, например, в бутылку виски. Если он ещё раз напьется, он может поранить себя. А если он поранится и никто не придет к нему на помощь, это скорее всего кончится плачевно. Но…

Глухонемой и умственно отсталый? Что они могли дать друг другу? Парень, не умеющий говорить, и другой, не способный думать. Ну… это не совсем так. Том мог соображать хотя бы чуть-чуть, но он не умел читать. И Ник понимал, что ему надоест играть в шарады с Томом Калленом куда раньше, чем самому Тому. В натуре.

Он, засунув руки в карманы, остановился на тротуаре как раз перед входом в парк. «Ладно, — решил он, я останусь здесь с ним на одну ночь. Одна ночь не имеет значения. По крайней мере хоть сварганю ему нормальную еду».

Обрадованный этой мыслью, он пошел разыскивать Тома.

Эту ночь Ник проспал в парке. Он не знал, где спал Том, но, когда проснулся на следующее утро, чувствуя себя вполне прилично, первым, кого он увидел, перейдя городскую площадь, был Том, склонившийся над целой флотилией игрушечных машинок «корги» и большой пластиковой бензоколонкой «Тексако».

Том, должно быть, решил, что если можно спокойно вломиться в аптеку Нортона, то нет ничего дурного в том, чтобы забраться и в другие места. Он с вдел на кромке тротуара возле магазинчика дешевых товаров «За пять и десять» спиной к Нику. На тротуаре выстроилось около сорока моделей автомобильчиков. Рядом валялась отвертка, которой Том вскрыл стенд. Машинки были самые разные: «ягуары», «мерседес-бенцы», «роллс-ройсы», «бентли» с длинным светло-зеленым капотом, «ламборгини», «корд», четырехдюймовый «понтиак-боннвилль», «мазератти» и даже, спаси и сохрани нас Господи, «мун» 1933-го. Том со всей серьезностью склонился над ними, заводя их в гараж и снова выводя оттуда, чтобы заправить на игрушечной бензоколонке. Ник увидел, что один из лифтов в ремонтном отсеке работал, и время от времени Том поднимал туда какой-нибудь автомобильчик и делал вид, что ремонтирует что-то под днищем. Если бы Ник мог слышать, до него почти в полной тишине донеслись бы звуки, которыми Том Каллен помогал своему воображению — губное «брррр», когда он заводил машинки на стоянку перед колонкой, «чух-чух-чух-динг!», когда колонка работала, «шшш-ррр», когда грузовой лифт поднимался и опускался. И еще он мог бы уловить обрывки разговора владельца колонки с маленькими пассажирами крошечных машинок: «Полный бак, сэр? Обычный бензин? Ну еще бы! Позвольте мне заменить вам ветровое стекло, мадам. Я думаю, тут дело в карбюраторе. Давайте-ка поднимем ее и поглядим на заднюю подвеску. Туалетные комнаты? Ну еще бы! Прямо за углом!..»

И высоко над этой сценкой во все стороны, на многие мили, простиралось небо, которое Господь раскинул и над этим маленьким кусочком Оклахомы.

Ник подумал: «Я не могу его оставить. Просто не могу».

И вдруг на него накатила такая острая и всеобъемлющая грусть, что он едва не заплакал.

«Они все ушли в Канзас-Сити, — подумал он. — Вот что произошло. Они все ушли в Канзас-Сити».

Ник перешел улицу и похлопал Тома по плечу. Том вздрогнул и обернулся. Широкая виноватая улыбка заиграла на его губах, и краска стала заливать физиономию от самого воротничка рубахи.

— Я знаю, это для маленьких, а не для взрослых, — сказал он. — Я знаю, честное слово, отец говорил мне.

Ник улыбнулся, пожал плечами и развел руки в стороны. Том вздохнул с облегчением.

— Теперь это мое. Мое, если захочу. Раз вы могли зайти в аптеку и взять там что-то, стало быть, и я могу зайти в такой магазинчик и взять чего-нибудь. В натуре, разве нет? Мне не надо возвращать их, верно?

Ник отрицательно покачал головой.

— Мое, — радостно сказал Том и повернулся к игрушечному гаражу. Ник снова тронул его за плечо. — Чего?

Ник потянул его за рукав, и Том охотно встал. Ник повел его по улице туда, где стоял на подножке его велосипед. Он указал на себя, потом на велик. Том кивнул.

— Конечно. Этот велик ваш. Тот гараж «Тексако» мой. Я не возьму ваш велик, а вы не возьмете мой гараж. В натуре!

Ник покачал головой. Он указал на себя. На велосипед. Потом махнул рукой вдоль Главной улицы. И помахал рукой: «Пока-пока».

Том замер. Ник ждал. Неуверенно Том произнес:

— Вы уезжаете, мистер?

Ник кивнул.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали! — выпалил Том. Его голубые глаза широко раскрылись, и в них засверкали слезы. — Вы мне нравитесь! Я не хочу, чтобы вы тоже уехали в Канзас-Сити!

Ник притянул Тома к себе и обнял его за плечи. Указал на себя. На Тома. На велосипед. И махнул рукой в направлении выезда из города.

— Я не секу, — сказал Том.

Терпеливо Ник повторил все снова. На этот раз, когда; он махнул рукой в прощальном жесте, его осенило, и он поднял руку Тома и тоже махнул ею.

— Хотите, чтобы я поехал с вами? — спросил Том. Его лицо осветилось радостно-недоверчивой улыбкой.

Ник с облегчением кивнул.

— Конечно! — вскричал Том. — Том Каллен тоже едет! Том то… — Он запнулся, радость исчезла с его лица, и ой настороженно взглянул на Ника. — Можно мне взять с собой мой гараж?

Ник на секунду задумался, а потом утвердительно кивнул.

— Идет! — Улыбка вновь засияла на лице Тома, как выглянувшее из-за туч солнце. — Том Каллен тоже едет!

Ник подвел его к велосипеду. Он указал на Тома, а потом на велосипед.

— Я никогда на таком не ездил, — с сомнением протянул Том, оглядывая рычаг переключения скоростей и высокое узкое седло. — Лучше мне на него не садиться. Том Каллен свалится с такого классного велика.

Но Ника обрадовали эти слова. «Я никогда на таком не ездил» означало, что он катался на каком-то другом. Теперь, о весь вопрос в том, чтобы найти какой-нибудь простенький. Том, конечно, будет задерживать его, с этим ничего не поделаешь, но, в конце концов, может, и ненамного. Да и куда торопиться? Сны всего лишь сны. Но он явственно ощущал внутреннюю потребность спешить — такую сильную, хотя и смутно-неопределенную, что она походила на подсознательный приказ.

Он повел Тома обратно к его игрушечной бензоколонке, указал на нее и с улыбкой кивнул Тому. Том радостно нагнулся, а потом его руки застыли на пути к машинкам. Он поднял глаза на Ника, и лицо его омрачилось какой-то подозрительностью.

— А вы не уедете без Тома Каллена, а?

Ник энергично покачал головой.

— Ладно, — сказал Том и доверчиво повернулся к своим игрушкам. Ник, не успев сообразить, что делает, непроизвольным жестом ласково взъерошил ему волосы на затылке. Том поднял глаза и застенчиво улыбнулся. Ник улыбнулся в ответ. Нет, он не мог просто взять и бросить его. Никак не мог.

Был уже почти полдень, когда он наконец отыскал велосипед, по его мнению, подходящий для Тома. Он не рассчитывал так долго провозиться с этим, но, к его удивлению, большинство жителей заперли свои дома, гаражи и пристройки. То и дело ему приходилось заглядывать в темные гаражи через грязные, затянутые паутиной оконца, чтобы посмотреть, нет ли там подходящего велика. Три с лишним часа он бродил по разным улицам, обливаясь потом, и солнце нещадно жгло ему шею сзади. Один раз он вернулся, чтобы заглянуть еще раз в салон «Западное авто», но это ничего не дало; на витрине стояли лишь два парных трехскоростных велосипеда, а все остальные модели еще нужно было монтировать.

В конце концов он нашел то, что искал, в маленьком заброшенном гараже на южной окраине города. Гараж был заперт, но он обнаружил одно окошко вполне подходящего размера, чтобы протиснуться в него. Ник разбил стекло камнем и аккуратно вытащил остатки осколков из старой, растрескавшейся рамы. Внутри гаража было жутко жарко и стоял удушливый запах пыли и масла. Велосипед, старомодный подростковый «швинн», стоял рядом с фургоном «мерседес» десятилетней давности, с лысыми покрышками и ободранными боками.

«Судя по тому, как мне везет, — подумал Ник, — этот чертов велик явно окажется не на ходу — без цепи, с дырявыми шинами или еще с чем-нибудь в этом роде». Но на сей раз ему повезло. Велосипед легко покатился вперед. Шины были накачаны, все болты и гайки туго затянуты. Велосипедная корзина отсутствовала — ему придется исправить это, — но у цепи был щиток, а на стене между граблями и лопатой для снега висел нежданный подарок — почти новый бриггсовский ручной насос.

Он поискал еще и нашел на полке баночку с маслом. Уже не обращая внимания на жару, Ник уселся на растрескавшийся цементный пол и аккуратно смазал цепь и обе втулки. Закончив, он как следует закрыл банку и бережно засунул ее в карман штанов.

Куском веревки он привязал велосипедный насос к багажнику на заднем крыле «швинна», отпер дверь гаража и вывел велосипед наружу. Никогда еще свежий воздух не казался ему таким сладостным. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, выкатил велосипед на дорогу, сел на него и медленно поехал по Главной улице. Велик оказался отличным. Он будет настоящим подарком Тому… если тот и в самом деле сможет ехать на нем.

Он остановился возле своего «роли» и зашел в магазинчик «За пять и десять». Там в куче спортивных товаров в глубине магазина он отыскал проволочную корзину нужного размера и уже собрался было уходить, как кое-что еще привлекло его внимание: клаксон с хромированным звонком и большой красной резиновой грушей. Ухмыльнувшись, Ник положил клаксон в корзину и пошел в отдел инструментов за отверткой и универсальным гаечным ключом. Выйдя из магазина, он увидел Тома, растянувшегося-на площади в тени монумента морякам, павшим во второй мировой войне, и мирно дремавшего.

Ник надел корзину на руль «швинна», а рядом прикрепил клаксон. Потом он снова зашел в магазин «За пять и десять» и вскоре вернулся с объемистой дорожной сумкой.

Он пошел в продуктовый магазин и набил сумку мясными, фруктовыми и овощными консервами. Он стоял, в раздумье над консервированными бобами «чили», когда: вдруг заметил скользнувшую по прилавку перед ним тень. Если бы он мог слышать, он бы уже понял, что Том обнаружил свой велосипед. Рев клаксона и крик: «Ууух тыыыы!» — разносились вверх и вниз по улице вперемешку с восторженным смехом Тома Каллена.

Ник распахнул двери супермаркета и увидел Тома, несущегося по Главной улице с развевающимися волосами и выбившимся из штанов подолом рубашки. Он изо всех а давил на грушу клаксона. Возле заправочной станции «Арко», которой заканчивался деловой квартал, он развернулся и поехал назад. На лице его сияла широченная восторженная улыбка. Игрушечный гараж лежал в велосипедной корзине. Карманы его штанов и спортивной рубашки оттопыривались от игрушечных автомобильчиков «корги». Яркое солнце играло на ободах и спицах велосипеда. С легкой завистью Ник пожалел, что не может слышать звук клаксона — просто чтобы узнать, доставило бы это ему такое же удовольствие, какое доставляло Тому.

Том махнул ему рукой и покатил вверх по улице. У другого конца делового квартала он снова развернулся и поехал обратно, по-прежнему давя на грушу клаксона. Ник вытянул руку в полицейском жесте, приказывающем остановиться. Том резко затормозил прямо перед ним. Пот крупными каплями выступил на его лице. Резиновый шланг велосипедного насоса болтался снаружи. Том тяжело дышал и ухмылялся.

Ник указал на выезд из города и прощально махнул рукой.

— Так я могу взять мой гараж?

Ник кивнул и накинул ремень дорожной сумки на бычью шею Тома.

— Едем прямо сейчас?

Ник снова кивнул и сделал кружок из большого и указательного пальца.

— В Канзас-Сити?

Ник отрицательно покачал головой.

— Куда захотим?

Ник кивнул. «Да. Куда захотим, — подумал Ник, — но скорее всего это окажется где-то в Небраске».

— Ух ты! — радостно сказал Том. — Ладно! Ага! Ух ты!

Они выбрались на шоссе 283, ведущее на север, и проехали всего два с половиной часа, когда на западе стала собираться гроза. Она настигла их быстро и накрыла густой пеленой дождя. Ник не мог слышать громовые раскаты, но видел зигзаги молний, низвергающиеся из туч на землю. Они были такими яркими, что после них в глазах мелькали пурпурные искры. Когда они добрались до пригородов Росстона, где Ник намеревался свернуть на восток, на шоссе 64, пелена дождя под тучами пропала и небо подернулось неподвижной и пугающе-зловещей желтоватой дымкой. Ветер, свежим дыханием обдувавший его левую щеку, тоже затих. Сам не зная почему, он ощутил жуткую тревогу и какую-то странную скованность всех мышц. Никто никогда не говорил ему, что один из немногих инстинктов, характерных в равной мере и для человека, и для низших животных, — это именно такая реакция на резкое и сильное падение давления.

Том дергал его за рукав, дергал изо всех сил. Ник оглянулся и с изумлением увидел, что с лица Тома исчезли все краски. Глаза его превратились в огромные плавающие блюдца.

— Смерч! — закричал Том. — Идет смерч!

Ник огляделся в поисках вихревого столба и ничего не увидел. Он снова повернулся к Тому, раздумывая, как бы его успокоить. Но Том исчез. Он гнал велосипед прямо по полю справа от дороги, оставляя за собой извилистую дорожку из примятой высокой травы.

«Чертов дурень, — со злостью подумал Ник. — Ты же сломаешь себе свой ё…й хребет».

Том катил к сараю, стоявшему в конце грунтовой дороги длиной примерно в четверть мили, с прилегавшей к нему силосной ямой. Все еще испытывая безотчетную тревогу, Ник погнал свой велосипед дальше по шоссе, перетащил его через загородку для скота и поехал по грунтовой проселочной дороге к сараю. Велосипед Тома валялся снаружи. Тот даже не удосужился поставить его на подножку. Ник списал бы это на простую забывчивость, если бы не видел, как Том несколько раз до этого пользовался подножкой. Ну все, он окончательно свихнулся и лишился даже тех остатков разума, которые у него имелись, подумал Ник.

Тревога заставила его в последний раз оглянуться через плечо, и от того, что он увидел, кровь мгновенно застыла в его жилах.

Страшная тьма надвигалась с запада. Это была не туча, это больше походило на полное отсутствие света. Сгусток тьмы имел форму воронки и на первый взгляд был высотой в тысячу футов. Вверху воронка была шире, чем внизу, у основания; основание не достигало земли. От верхнего ее края, уходящего в небо, все тучи, казалось, разбегаются в стороны, словно смерч обладал какой-то таинственной отталкивающей силой.

На глазах у Ника воронка коснулась земли в трех четвертях мили отсюда, и длинное голубое здание с крышей из рифленого железа — авторемонтная станция или, быть может, лесозаготовительный склад — с грохотом взорвалось. Он, конечно, этого не услышал, но его ударила и отбросила назад взрывная волна. Казалось, здание взорвалось вовнутрь, словно смерч высосал из него весь воздух. В ту же секунду железная крыша разломилась пополам. Обе ее половины устремились вверх, бешено вращаясь. Завороженный, Ник, вытянув шею, следил за их полетом.

«Я вижу то, что мне снилось в самых кошмарных снах, — подумал Ник, — и это вовсе не человек, хотя иногда оно и выглядело похожим на человека. А на самом деле это смерч. — Огромная могучая, черная воронка, несущаяся с запада и засасывающая всех и все, что имело несчастье оказаться на ее пути. Она…»

Тут его обхватили двумя руками, буквально оторвали от земли и затащили в сарай. Он оглянулся и на мгновение изумился, когда увидел Тома Каллена. Завороженный надвигающимся смерчем, он совсем забыл о существовании Тома.

— Вниз! — задыхаясь, выпалил Том. — Скорее! Скорее! Ну и дела, в натуре! Торнадо! Торнадо!

Наконец Ник по-настоящему, осознанно испугался, стряхнул с себя непостижимое оцепенение и стал вновь отдавать себе отчет в том, где и с кем находится. Позволяя Тому увлечь себя по лестнице, ведущей в погреб, он ощутил вокруг странную, как бы тренькающую вибрацию. Из всех когда-либо испытываемых им ощущений это был самый близкий аналог звука, похожий на ноющую боль в сердцевине мозга. Потом, спускаясь по лестнице за Томом, он увидел то, что потом никогда в жизни не мог забыть: деревянную обшивку сарая доску за доской срывало и уносило в застланное тучами небо, словно гнилые коричневые зубы, вырванные невидимыми щипцами. Разбросанное на полу сено стало подниматься и кружиться дюжиной маленьких воронок. Вибрация усилилась.

Том распахнул тяжелую деревянную дверь и пихнул его внутрь. Ник почувствовал запах плесени и гнили. В последней вспышке света он увидел, что они делят погреб с несколькими объеденными крысами трупами. Потом Том захлопнул дверь, и они очутились в кромешной тьме. Вибрация ослабла, но даже теперь не исчезла совсем.

Паника подобралась к нему с разверстой пастью и поглотила его целиком. Темнота усилила его обонятельные и осязательные способности, но ни те, ни другие не приносили утешительных вестей. Он ощущал дрожь досок под своими ногами и чувствовал запах смерти.

Том в темноте нашарил его руку, и Ник притянул беднягу к себе поближе. Он чувствовал, как Том дрожит, и ему показалось, что Том плачет, а может быть, пытается заговорить с ним. Эта мысль слегка ослабила его собственный страх, и он обнял Тома за плечи. Том благодарно подался к нему, и так, стоя, они застыли в темноте, прижавшись друг к другу.

Вибрация у Ника под ногами усилилась; даже воздух, казалось, слегка дрожал у него на лице. Том схватился за него еще крепче. Слепой и глухой, Ник ждал, что случится дальше, мельком подумав, что, если Рей Буд дотянулся бы до его второго глаза, вся его жизнь была бы похожа на эти минуты. Он решил, что, если бы так случилось, он еще несколько дней назад прострелил бы себе башку и покончил с этим.

Позже он просто не мог заставить себя поверить своим часам, которые засвидетельствовали, что они пробыли в темноте погреба всего пятнадцать минут, хотя по логике вещей, раз часы продолжали идти, значит, так оно и было. Никогда до сих пор он не понимал, насколько субъективно и растяжимо может быть понятие времени. Казалось, прошел по меньшей мере час, а то и целых два или три. И пока время шло, он все больше убеждался, что в погребе они с Томом не одни. О да, там лежали тела — какой-то бедняга привел сюда свою семью незадолго до конца, быть может, в горячке решив, что раз они пережидали здесь разные другие капризы природы, наверное, смогут пересидеть и эту напасть, — но дело было не в них. По разумению Ника, труп был всего лишь вещью, ничем не отличавшейся от стула, пишущей машинки или коврика. Труп — это просто некий неодушевленный предмет, занимающий определенное пространство. Чувствовал же он присутствие другого существа, и чем дальше, тем больше в нем росла уверенность в том, что он знает, кто или что это.

Это был темный человек, человек, оживавший в его снах, существо, чей дух он угадал в черной сердцевине циклона.

Где-то… там, в углу, а может быть, прямо позади них… он следил за ними. И ждал. И в нужный момент он дотронется до них, и они оба… Что? Ну конечно, сойдут с ума от страха. Именно так. Он мог видеть их. Ник не сомневался, что он мог их видеть. У него были глаза, способные видеть в темноте, как у кошки или у какого-то злобного чужеродного создания. Наверное, вроде того, которое было в том фильме «Хищник». Да… Что-то вроде этого. Темный человек видел такие цвета спектра, которые человеческий глаз не был способен уловить, и все для него выглядело расплывчатым и красным, словно весь мир окунули в цистерну с кровью.

Поначалу Ник еще отличал свою фантазию от реальности, но чем дальше, тем больше он убеждался в том, что фантазия и была реальностью. Ему казалось, он чувствует, как темный человек дышит ему в затылок.

Он уже готов был ринуться к двери, распахнуть ее и, невзирая ни на что, броситься наверх, но Том опередил его. Рука, лежавшая на плече Ника, неожиданно исчезла. В следующее мгновение дверь погреба с треском распахнулась, впустив поток ослепительного белого света, заставившего Ника прикрыть рукой здоровый глаз. Он уловил лишь призрачный силуэт Тома Каллена, карабкавшегося вверх по лестнице, и тут же бросился за ним, не разбирая дороги. К тому времени, когда он выбрался наверх, его глаз уже привык к яркому свету.

У него мелькнула мысль, что свет не был таким ярким, когда они спускались вниз, и он тут же понял, почему. Крышу сарая унесло. Казалось, ее удалили просто хирургически: работа была столь чистой, что на полу, над которым она раньше нависала, не осталось ни щепок, ни кусочков дерева. Три балки свисали по бокам остова сарая, и почти все доски обшивки были сорваны. Находиться здесь было все равно что стоять внутри возвышающегося скелете какого-то доисторического чудовища.

Том не стал задерживаться, чтобы исследовать повреждения. Он мчался из сарая так, словно сам дьявол висел у него на пятках. Лишь один раз оглянулся назад с глазами, вытаращенными почти в комическом ужасе. Ник тоже смог удержаться, чтобы не оглянуться назад и не кинуть последний взгляд в погреб сарая. Покосившиеся ступеньки лестницы, каждая из которых растрескалась и подгнила посередине, уходили вниз, в темноту. Он смог разглядеть разбросанную по полу солому и две пары рук, простиравших; из тьмы. Пальцы рук были обглоданы крысами до костей.

Если кто-то еще и находился там, внизу, Ник его не увидел.

Да он и не жаждал увидеть.

Вслед за Томом он устремился наружу.

Том стоял возле своего велосипеда и весь дрожал. Ник на мгновение поразился причудливой избирательности смерча, разворотившего почти весь сарай, но даже не задевшего их велосипеды, но тут он вдруг заметил, что Том плачет. Ник подошел к нему и обнял за плечи. Широко раскрытыми глазами Том уставился на болтающиеся двойные двери сарая. Ник показал ему кружок из большого и указательного пальцев. Том мельком глянул на это, но улыбка, которую рассчитывал вызвать Ник, так и не появилась на его лице. Его взгляд, неподвижный и пустой, очень не понравился Нику.

— Там кто-то был, — отрывисто произнес Том.

Ник улыбнулся, но улыбка словно примерзла к его губам. Он не знал, насколько достоверно у него это вышло, но чувствовал, что фальшиво. Он указал на Тома, потом на себя и сделал рукой резкий, рубящий воздух жест.

— Нет, — сказал Том, — не только мы. Еще тот, кто вылез из смерча.

Ник пожал плечами.

— Можно, мы теперь поедем? Пожалуйста.

Ник кивнул.

Они вывели свои велосипеды обратно на шоссе по тропинке, которую проложил смерч, вырвав с корнем траву и взрыхлив почву. Смерч коснулся земли с западной стороны Росстона, пересек шоссе 283 с запада на восток, разодрав бордюры и соединительные кабели, торчавшие теперь как оборванные струны пианино, обогнул сарай слева от них и прошел прямо сквозь дом, который стоял у него на пути. Через четыреста ярдов его след в поле резко обрывался. Тучи уже начали рассеиваться (хотя продолжал моросить мелкий освежающий дождик), и вокруг беззаботно пели птицы.

Ник смотрел, как напрягались тугие мускулы Тома под рубашкой, когда тот перетаскивал свой велосипед через обрывки кабеля на обочине шоссе. «Этот парень спас мне жизнь, — подумал он. — Я никогда в жизни до этого дня не видел смерча. Если бы я оставил его там, в Мее, как чуть было не сделал, сейчас я был бы не живее тех мертвецов в погребе».

Он перетащил свой велик через разодранный кабель, похлопал Тома по спине и улыбнулся ему.

«Мы должны отыскать кого-то, — подумал Ник. — Просто должны, чтобы я хотя бы мог сказать ему спасибо. И как меня зовут. Он ведь даже не знает моего имени, потому что не умеет читать».

Он постоял секунду, пораженный этой мыслью, а потом они уселись на велосипеды и покатили прочь.

Заночевали они на левой половине игрового поля Малой лиги «Росстонских соек». Вечер был безоблачным, небо усеяли звезды. Ник заснул быстро и спал без всяких сновидений. Проснулся он на рассвете следующего дня с мыслью о том, как же это здорово — снова быть с кем-то.

Округ Полк действительно находился в Небраске. Поначалу это ошеломило его, но ведь он много путешествовал за последние несколько лет. Должно быть, он говорил с кем-то, кто упомянул об округе Полк или приехал оттуда, а его память просто не сохранила этого факта. Шоссе 30 тоже было явью. Но он никак не мог поверить, по крайней мере не в это ясное раннее утро, что они и впрямь найдут старую негритянку, сидящую на крылечке посреди кукурузного поля и распевающую псалмы, аккомпанируя себе на гитаре. Он не верил ни в видения, ни в пророчества, но ему казалось необходимым двигаться куда-то и искать людей. В определенном смысле это было сродни стремлению Фрэнни Голдсмит и Стю Редмана заново объединиться в сообщество. Пока этого не сделаешь, все вокруг будет оставаться враждебным и неуправляемым. Опасность подстерегала везде. Ее не было видно, но она чувствовалась точно так же, как ощущалось вчера присутствие темного человека в том погребе. Ты чувствовал опасность повсюду — в домах, за поворотом шоссе и, быть может, даже притаившуюся под машинами и грузовиками, заполнявшими все главные дороги. А если не там, то просто в отрывном календаре, где она пряталась за двумя-тремя следующими листками. Опасность-опасность, казалось, шептала каждая частичка всего его существа. ПРОЕЗД ЗАКРЫТ. СОРОК МИЛЬ ПЛОХОЙ ДОРОГИ. МЫ НЕ ОТВЕЧАЕМ ЗА ТЕХ, КТО ПОСЛЕДУЕТ ДАЛЬШЕ ЭТОЙ ОТМЕТКИ.

Отчасти это явилось результатом резкого психологического потрясения от вида безжизненных территорий. Пока он оставался в Шойо, он был в какой-то степени защищен от этого. То, что Шойо вымер, не имело значения, по крайней мере большого, поскольку городок был очень мал. Но, когда начинаешь путешествовать, это все равно как… ну, он вспомнил фильм о природе Уолта Диснея, который видел еще мальчишкой. Весь экран заполнял тюльпан, один-единственный и такой красивый, что невольно хотелось затаить дыхание. Потом камера резко отъезжала, и перед глазами оказывалось целое поле тюльпанов. Это расплющивало, подавляло тебя, вызывало невыносимую чувственную перегрузку, и в тебе с жужжанием вырубался некий внутренний предохранитель, отключая восприятие. Это был перебор — точь-в-точь как и нынешнее путешествие. Шойо был пуст, и он сумел приспособиться к этому. Но пусты были и Макнаб, и Тексаркана, и Спенсервилл; Ардмор выгорел дотла. Он проехал на север по шоссе 81 и видел лишь одного оленя. Дважды он натыкался на то, что могло указывать на присутствие живых людей: потухший дня два назад костер и подстреленный и аккуратно освежеванный олень. Но людей не было. От этого можно было сойти с ума, потому что вопиющая ненормальность всего происходящего давила на тебя не переставая. Уже не только Шойо, или Макнаб, или Тексаркана, а вся Америка валялась, как пустая консервная банка с несколькими позабытыми горошинами на дне. А кроме Америки был еще весь мир, и от этих мыслей Нику становилось так погано, что приходилось усилием воли заставлять себя не думать об этом.

Он склонился над атласом. Если они будут продолжать ехать, то, быть может, станут походить на снежный ком, катящийся вниз с горы и становящийся все больше и больше. Если им повезет, они подберут еще нескольких людей по дороге отсюда в Небраску (или их самих подберут, если они встретятся с компанией побольше). Из Небраски они, наверное, отправятся куда-нибудь еще. Это было все равно что поиск без какой-либо видимой цели в конце — впереди не было ни чаши Грааля, ни меча на наковальне.

«Двинемся на северо-восток, — подумал он, — до Канзаса». Шоссе 35 выведет на следующий виток 81-го, а шоссе 81 доведет до Свидхолма, штат Небраска, где строго перпендикулярно пересечет небраскское шоссе 92. Еще одна трасса, шоссе 30, соединяла эти два, как гипотенуза — стороны правильного треугольника. И где-то в этом треугольнике простиралась страна его мечты.

Мысли об этом вызывали у него странное волнение.

Какое-то движение, подмеченное им боковым зрением, заставило его поднять взгляд. Том сидел и тер глаза кулаками. Вся нижняя часть его лица, казалось, исчезла в широченном зевке. Ник улыбнулся ему, и Том улыбнулся в ответ.

— Мы сегодня еще будем ехать? — спросил Том, и Ник кивнул. — Ух ты, здорово. Мне нравится ездить на моем велике. Да, в натуре! Хоть бы мы никогда не останавливались!

Отложив атлас в сторону, Ник подумал: «Кто знает? Может быть, твое желание и сбудется».

Этим утром они свернули на восток и съели свой ленч на перекрестке, неподалеку от границы Оклахомы с Канзасом. Было 7 июля, стояла жара.

Незадолго до того, как они сделали привал, Том затормозил — по своему обыкновению, неожиданно и резко. Он уставился на дорожный знак, вставленный в бетонную плиту, наполовину ушедшую в мягкую землю на обочине дороги. Ник взглянул на знак. Тот гласил: ВЫ ПОКИДАЕТЕ ОКРУГ ХАРПЕР, ОКЛАХОМА, — ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ОКРУГ ВУДС, ОКЛАХОМА.

— Я могу прочесть это, — сказал Том, и если бы Ник мог его слышать, он был бы восхищен и тронут тем высоким и выразительным регистром, который обрел голос Тома. — «Вы выезжаете из округа Харпер. Вы въезжаете в округ Вудс». — Он обернулся к Нику. — Знаете что, мистер?

Ник отрицательно покачал головой.

— Я ни разу в жизни не был за округом Харпер — нет-нет, в натуре, только не Том Каллен. Но однажды папаша привел меня сюда и показал этот знак. Он сказал, что если хоть один раз поймает меня по ту сторону знака, то вышибет из меня дух. Хоть бы он не поймал нас там, в Вудсе. Как вы думаете, он поймает?

Ник энергично помотал головой.

— А Канзас-Сити где, в округе Вудс?

Ник снова помотал головой.

— Но мы едем в Вудс, прежде чем еще куда-нибудь, верно?

Ник кивнул.

Глаза Тома заблестели.

— Это и есть мир?

Ник не понял. Он нахмурился… приподнял брови и… пожал плечами.

— Я хочу сказать, такое место — мир, — пояснил Том. — Мы отправляемся в мир, а, мистер? — Том поколебался, а потом спросил нерешительным, но очень серьезным тоном: — Можно ли Вудс считать миром?

Ник медленно кивнул.

— Ладно, — сказал Том. Он секунду глядел на знак, а потом утер правый глаз, из которого скатилась одинокая слезинка. Затем он снова забрался на свой велосипед. — Ладно, поедем. — И больше не сказав ни слова, он пересек границу округа. Ник последовал за ним.

Они въехали в Канзас перед тем, как совсем стемнело и уже нельзя было двигаться дальше. После ужина Том стал усталым и ворчливым. Он хотел играть в свой гараж. Он хотел смотреть телевизор. Он не хотел больше никуда ехать, потому что задница у него ныла от седла. Он не имел представления о границах штатов и совершенно не испытывал того подъема, который ощутил Ник, когда они проехали следующий знак, на сей раз гласивший: ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В КАНЗАС. Сумерки к этому времени уже так сгустились, что белые буквы, казалось, плавали как призраки в нескольких дюймах от коричневой поверхности знака.

Они разбили лагерь в четверти мили от линии границы, у водонапорной башни, стоявшей на высоких стальных ногах и походившей на марсианина Герберта Уэллса. Забравшись в спальный мешок, Том моментально уснул. Ник немного посидел, глядя, как зажигаются звезды. Земля вокруг была абсолютно темной и для него — совершенно беззвучной. Незадолго перед тем, как он сам забрался в спальник, на забор, стоявший неподалеку, села ворона и, казалось, стала следить за ним. Ее маленькие черные глазки были обведены кровавыми полукружьями — отражениями тихо взошедшей, полной оранжевой летней луны. Что-то в вороне не понравилось Нику; от нее стало как-то не по себе. Он нашел большой комок грязи и запустил им в ворону. Та взмахнула крыльями, казалось, задержала на нем свой мрачный взгляд и пропала в ночи.

Этой ночью ему приснился человек без лица, стоявший на высокой крыше и простирающий руки на восток, а потом кукуруза, растущая выше его головы, и звуки музыки. Только на этот раз он знал, что это была музыка, и знал, что это играла гитара. Он проснулся на рассвете с болезненно переполненным пузырем, а в ушах у него звенели слова: «Матушка Абагейл, так меня называют… Приходи повидать меня, когда захочешь».

Было 9 июля, и они завтракали в тени старого красивого вяза во дворике наполовину сгоревшего фермерского домика. Том одной рукой ел сосиски из банки, а другой возился с игрушечной машинкой и бензоколонкой, без конца напевая припев популярной песенки. Ник уже выучил этот припев по губам Тома наизусть: «Детка, по душе ли тебе твой парень? Ведь лучше его в целом мире нет… Детка, по душе ли тебе твой парень?»

Размеры страны удручали Ника, внушая ему какой-то благоговейный страх; никогда раньше он не сознавал, как в действительности легко и просто было выставлять большой палец, зная, что рано или поздно теория вероятностей сработает на тебя. Машина останавливалась, за ее рулем, как правило, сидел мужчина, частенько с банкой пива, уютно устроившейся у него между ног. Он интересовался, куда ты направляешься, а ты протягивал ему листок бумаги, который всегда был при тебе в нагрудном кармане, со словами: «Привет, меня зовут Ник Андрос. Извините, я глухонемой. Я еду в ___. Большое спасибо, если подвезете. Я умею читать по губам». И все было нормально. Если только парень ничего не имел против глухонемых (а некоторые имели, хотя таких было меньшинство), ты влезал в машину и ехал, куда тебе надо, или по крайней мере проезжал порядочный кусок в нужном направлении. Тачка пожирала шоссе и выплевывала мили из выхлопной тубы. Машина была одной из форм телепортации. Она побеждала карту. Но теперь машины не было, хотя на многих из этих дорог она вполне могла бы проехать миль семьдесят — восемьдесят без остановки, если соблюдать осторожность. А наткнувшись на большой затор, нужно было бы просто бросить свой экипаж, немного пройтись и найти другой. Без машины они были похожи на муравьев, ползущих по груди рухнувшего гиганта, муравьев, без конца снующих от одного соска к другому. И поэтому Ник мечтал, что, когда они в конце концов встретят кого-нибудь еще (а иначе ведь и быть не может), это произойдет как в те беззаботные дни автостопа: появится знакомое сверкание хрома на верхушке ближайшего холма — солнечный зайчик, одновременно и слепящий, и радующий глаз. Это будет какая-нибудь совершенно обычная американская машина — «шеви-бискейн» или «понтиак-темпест», чудесная старая детройтская железка на колесах. В его мечтах никогда не возникала ни «хонда», ни «мазда», ни «юго». Итак, американская красотка подъедет к ним, и он увидит за рулем мужчину с пижонски выставленным в окошко загорелым локтем. Этот мужчина улыбнется и скажет: «Здорово, ребята! До чего же я рад вас видеть! Залезайте сюда! Залезайте, и мы поглядим, куда бы нам рвануть!»

Но в этот день они так никого и не встретили, а 10 июля наткнулись на Джули Лори.

Денек выдался жаркий. Почти всю первую его половину они ехали, обвязав рубашки вокруг пояса, и оба стали коричневыми, как индейцы. Им было сегодня не очень весело, и все из-за яблок. Зеленых яблок.

Они отыскали их — маленькие, зеленые и кислые — на старой яблоне на ферме, но оба так соскучились по свежим фруктам, что яблоки казались просто нектаром. Ник заставил себя ограничиться двумя, но Том жадно, одно за другим, съел шесть, обглодав их до самых черенков. Он не обращал внимания на жесты Ника, пытавшегося остановить его; когда Том Каллен забирал что-то себе в голову, он становился упрямее четырехлетнего ребенка.

Итак, начиная с одиннадцати утра и до полудня Том страдал расстройством желудка. Пот струился по его лицу. Он стонал. Ему приходилось слезать с велосипеда и вкатывать его на руках даже на самые пологие горки. Несмотря на раздражение от задержек, Ник не мог удержаться от грустноватой улыбки.

Когда около четырех часов они добрались до городка Пратта, Ник решил, что на сегодня хватит. Том благодарно растянулся на скамейке у автобусной остановки и тут же задремал. Ник оставил его там, а сам пошел вдоль пустынного делового квартала в поисках аптеки. Ему надо было раздобыть пептобисмол и заставить Тома, когда тот проснется, выпить лекарство, захочет он или нет. Если понадобится целая бутылка, чтобы взбодрить Тома, значит, так тому и быть. Ник хотел завтра наверстать упущенное время.

Он нашел аптеку между зданием театра и местным автомагазинчиком. Скользнув в открытую дверь, он на секунду остановился, вдыхая знакомый запах душного, непроветренного помещения. К этому запаху примешивались и другие — сильные и насыщенные. Самым сильным был запах духов. Возможно, какие-то флакончики лопнули от жары.

Ник огляделся в поисках средства от расстройства желудка, пытаясь вспомнить, не портится ли пептобисмол от жары. Впрочем, все будет написано на этикетке. Он скользнул взглядом по манекену, а потом справа, через два ряда, увидел то, что искал. Лишь сделав два шага в этом направлении, он сообразил, что никогда раньше не видел манекенов в аптеках.

Он оглянулся, и его взору предстала Джули Лори.

Она стояла совершенно неподвижно, держа в одной руке флакончик с духами, а в другой — маленькую стеклянную палочку, которой пользуются для того, чтобы подушиться. Ее голубые глаза застыли в недоверчивом изумлении, каштановые волосы были зачесаны назад и перевязаны блестящим шелковым шарфом, свисавшим до середины спины. Она была в розовом свитере и джинсовых шортах, обрезанных так высоко, что они походили скорее на трусики. Лоб ее был усеян прыщиками, а один, здоровенный, красовался прямо посередине подбородка.

Разделенные половиной пространства безлюдного помещения, они с Ником остолбенело уставились друг на друга. Флакончик с духами выпал из ее пальцев и разбился со звуком разорвавшейся бомбы. В магазине запахло, как в погребальной конторе.

— Господи, вы настоящий? — дрожащим голоском спросила она.

У Ника учащенно застучало сердце, и он почувствовал, как кровь бешено пульсирует у него в висках. Перед глазами все слегка поплыло и замелькали слабые искорки.

Он кивнул.

— Вы не привидение?

Он помотал головой.

— Тогда скажите что-нибудь. Если вы не призрак, скажите что-нибудь.

Ник прижал ладонь ко рту, а потом положил ее себе на горло.

— А это что еще значит? — В ее голосе зазвучали истерические нотки. Ник не мог слышать, но… он чувствовал и видел это по ее лицу. Он боялся шагнуть к ней, потому что тогда она могла убежать. Он не думал, что она боится человека; она боялась галлюцинаций и от этого была на грани истерики. Он вновь ощутил волну досады. Если бы он только мог говорить…

Он снова принялся за свою пантомиму. В конце концов, это единственное, что он мог сделать. В ее глазах засветилось понимание.

— Вы не можете говорить? Вы немой?

Ник кивнул.

Она издала высокий нервический смешок.

— Вы хотите сказать, что, когда наконец хоть кто-то объявился, он оказался немым?

Ник пожал плечами и выдавил извиняющуюся улыбку.

— Что ж, — сказала она, подходя к нему вплотную, — ты недурен собой. Это уже кое-что. — Она положила ладонь на его руку и почти коснулась его своей грудью. До него доносились запахи по меньшей мере трех видов духов, которые все же не могли заглушить неприятный запах ее пота.

— Меня зовут Джули, — сказала она. — Джули Лори. А тебя как? — Она хихикнула. — Не можешь сказать, да? Ах ты бедненький. — Она придвинулась ближе и потерлась об него грудью. Ему стало очень жарко. Какого черта, неловко подумал он, она ведь еще совсем ребенок.

Он отодвинулся от нее, вытащил из кармана блокнот и начал писать. Не успел он написать и двух строчек, как она перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть, что он там пишет. Лифчика на ней не было. О Господи! Быстро же она оправилась от испуга… Строчки стали выходить не совсем ровные.

— Ух ты, — сказала она так, словно он был обезьяной, способной выполнить какой-то сложный трюк. Ник смотрел в свой блокнот и не «читал» ее слов, но чувствовал на себе щекочущее тепло ее дыхания.

Я — Ник Андрос. Я глухонемой. Я путешествую с человеком по имени Том Каллен — он немного слабоумный. Он не умеет читать и понимает только самые простые мои жесты. Мы едем в Небраску, поскольку, я думаю, там могут быть люди. Если хочешь, поедем с нами.

— Конечно, — тут же сказала она, а потом вспомнила, что он глухой, и, очень ясно выговаривая слова, спросила: — Ты умеешь читать по губам?

Ник кивнул.

— Отлично, — облегченно вздохнула она. — Я так рада, что повстречала хоть кого-то, и плевать, глухонемые они там или слабоумные. Тут погано. Я почти не сплю по ночам, с тех пор как вырубилось электричество. — Ее лицо исказила гримаса печали, больше подходящая героине мыльной оперы, чем обычному человеку. — Понимаешь, мои мамочка и папа умерли две недели назад, мне было так одиноко. — С рыданием она бросилась Нику в объятия и принялась тереться об него в своеобразном приступе скорби, больше похожем на непристойную пародию на горе.

Когда она отлипла от него, глаза ее были сухими и ярко блестели.

— Эй, давай займемся этим, — сказала она. — Ты просто прелесть.

Ник вытаращился на нее. Этого не может быть, подумал он.

Но все было вполне реально. Она тянула его за ремень.

— Давай. Я на таблетках. Никакого риска. — Она на секунду запнулась. — Ты ведь можешь, правда? Я хочу сказать… То, что ты не можешь говорить, ведь не значит, что ты не можешь…

Он выставил ладони вперед, наверное, желая взять ее за плечи, но вместо этого наткнулся на ее груди. На этом все сопротивление, на которое он был способен, закончилось. Все разумные мысли вылетели из головы. Уложив на пол, он взял ее.

Поднявшись, он подошел к двери и, застегивая ремень, выглянул наружу — посмотреть, что делает Том. Тот по-прежнему лежал на скамейке в парке и спал крепким сном. Джули подошла к Нику, брызгая на себя духи из нового флакона.

— Это тот слабоумный? — спросила она.

Ник кивнул, хотя ему не нравилось это слово. Оно казалось слишком жестоким.

Она начала болтать о себе, и Ник с облегчением понял, что она не намного моложе его — ей было семнадцать. Ее мамочка и все подруги всегда называли ее Ангельским Личиком или просто Ангелочком, сказала она, потому что она так молодо выглядит. В течение следующего часа она рассказала ему еще кучу всего, и Ник никак не мог отделить правду от лжи… или, если угодно, желаемое от действительного. Она, наверное, всю свою жизнь ждала кого-то вроде него, кто не мог бы оборвать ее нескончаемый монолог. Глаза Ника уже устали следить за ее розовыми губками, выговаривающими слова. Но стоило ему оторвать взгляд хоть на секунду, чтобы проверить, как там Том, или посмотреть на выбитую витрину магазина одежды напротив, ее ладошка касалась его щеки, призывая его глаза назад, к ее ротику. Она хотела, чтобы он «слушал» все, что она говорит, и ничего не пропускал. Поначалу она раздражала его, а потом просто надоела. Невероятно, но уже через час он поймал себя на том, что, во-первых, жалеет, что встретил ее, а во-вторых, здорово бы обрадовался, если бы она передумала и не поехала с ними.

Она «тащилась» от рок-музыки и марихуаны и любила то, что называла «колумбийскими короткими заездами» и «поджарочками». У нее был дружок, но ему так опротивели «правила поведения» в местной средней школе, что он бросил ее и поступил в морскую пехоту прошлым апрелем. С тех пор она его не видела, но исправно писала письма каждую неделю. Со своими двумя подружками, Рут Хонннгер и Мэри Бет Гуч, они ходили на все рок-концерты в Уичите, а в сентябре добрались автостопом аж до Канзас-Сити, чтобы поглядеть концерт Ван Халена и «Монстров тяжелого металла». Она божилась, что «проделывала это» с бас-гитаристом «Доккенов», и говорила, что это была «самая классная штуковина за всю мою жизнь»; она «ревела и ревела» после смерти своих родителей, целые сутки по каждому из них, хотя мать ее была «жеманной сучкой», а у отца «вожжа под хвост попала» насчет Ронни, ее дружка, который уехал из города и записался в морскую пехоту. После окончания средней школы она собиралась стать косметичкой в Уичите или «свалить в Голливуд и подыскать работенку в какой-нибудь компании, которая отделывает дома кинозвезд, — я ведь классно секу в интерьерах и декорациях, а Мэри Бет обещала, что поедет со мной».

На этом месте она неожиданно вспомнила, что Мэри Бет Гуч мертва и что ее перспектива стать косметичкой или дизайнером по интерьерам кинозвезд умерла вместе с подругой и… со всем остальным. Кажется, это вызвало у нее более естественный приступ горя. Впрочем, взрыва, не последовало — так, небольшой скулеж.

Когда поток ее слов понемногу иссяк, по крайнем мере на время, она вновь пожелала «проделать это» (как она застенчиво выразилась). Ник отрицательно покачал головой, она моментально надулась и сказала:

— Может, я и не захочу с тобой поехать.

Ник пожал плечами.

— Глухая-глухая-глухая тетеря, — вдруг резко выпалила она, и в глазах ее засветилась злоба. Потом она улыбнулась. — Я не хотела тебя обидеть. Это была просто шутка.

Ник смотрел на нее без всякого выражения. Случалось, его обзывали и похуже, но было в ней что-то такое, что ему очень не нравилось. Какая-то неутомимая переменчивость. Если такая разозлится, она не станет орать и раздавать пощечины — нет. Она будет рвать тебя когтями. Неожиданно его охватила абсолютная уверенность, что она солгала про свой возраст. Ей не было семнадцати, как не было и четырнадцати, и двадцати одного. Ей было столько, сколько тебе хотелось, пока… ты нуждался в ней больше, чем она в тебе, желал ее сильнее, чем она тебя. Она выступила сейчас в роли сексуальной кошечки, но Нику пришло в голову, что ее сексуальность не более чем демонстрация чего-то иного, какого-то иного свойства ее личности, вернее… не демонстрация, а симптом. Но слово «симптом» применяют к тем, кто болен, не так ли? Он что же, считал ее больной? В каком-то смысле да, и неожиданно он испугался того, как прореагирует на ее появление Том.

— Эй, твой дружок просыпается! — воскликнула Джули.

Ник оглянулся. Да, Том уже сидел на скамейке, почесывая голову, прической напоминавшую воронье гнездо, и беспокойно таращил глаза по сторонам. Ник вдруг вспомнил про пептобисмол.

— Эй, привет! — заорала Джули и побежала вниз по улице к Тому с мягко колыхающимися грудями под тесно обтягивающим свитером. Том еще больше вытаращил глаза.

— Привет! — медленно произнес он с сомнением взглянул на Ника, ища подтверждения и (или) объяснения.

Постаравшись скрыть свою тревогу, Ник пожал плечами и кивнул.

— Меня зовут Джули, — сказала она. — Как дела, пупсик?

Погруженный в свои мысли, не очень веселые, Ник вернулся в аптеку и взял лекарство для Тома.

— Не-не, — сказал Том, мотая головой и отодвигаясь, — не-не, я не буду. Том Каллен не любит лекарств, в натуре, они противные на вкус.

Зажав в руке трехгранный флакончик с пептобисмолом, Ник смотрел на него с раздражением и отвращением. Потом он взглянул на Джули, и она поймала его взгляд, но в глазах ее он увидел те же дразнящие огоньки, которые зажглись там, когда она обозвала его глухой тетерей, — то было не сияние, а холодный, безжалостный блеск. Такой взгляд бывает у людей без чувства юмора, готовящихся дразнить кого-то.

— Правильно, Том, — сказала она. — Не пей, это отрава.

Ник разинул рот. В ответ она ухмыльнулась и уперлась руками в бока, предлагая ему попробовать переубедить Тома. Это была ее месть, вероятно, за то, что отвергли ее повторное предложение заняться сексом.

Он вновь повернулся к Тому и сам сделал глоток из флакончика, чувствуя, как ему сдавило виски от злости. Он протянул флакончик Тому, но Тома это не убедило.

— Не-не, Том Каллен не пьет отраву, — сказал он, и с растущей злобой на девчонку Ник увидел, что Том здорово напуган. — Папа не велел. Папа говорил, раз она убивает крыс в сарае, значит, убьет и Тома! Не надо отравы!

Ник неожиданно повернулся к Джули и, не в силах больше выносить ее гаденькой усмешки, с размаху ударил ее ладонью — ударил сильно. Том вытаращил на него испуганные глаза.

— Ты… — начала она и на секунду запнулась, не найдя сразу нужных слов. Ее бросило в краску, и вдруг она стала похожа на тощую, порочную, разъяренную фурию. — Ты, глухой поганый ублюдок! Это была просто шутка, ты, говнюк! Ты не смеешь меня бить! Не смеешь бить меня, будь ты проклят!

Она бросилась на него, и он оттолкнул ее. Она пошатнулась, села на задницу, обтянутую коротенькими шортами, и оскалясь уставилась на него.

— Я тебе яйца вырву, — выдохнула она. — Ты не смеешь так делать.

Дрожащими руками Ник вытащил ручку и крупными неровными буквами нацарапал записку на листке блокнота, потом вырвал листок и протянул ей. Яростно сверкнув глазами, она отшвырнула листок. Он поднял его, схватил ее за шиворот и ткнул записку прямо в лицо. Том захныкал и отодвинулся подальше.

— Ладно! — заорала она. — Я прочту! Прочту твою поганую записку.

Там было всего четыре слова: ТЫ НАМ НЕ НУЖНА.

— Да пошел ты! — крикнула она, вырвалась из его рук и отошла на несколько шагов по тротуару. Ее голубые глаза были такими же вытаращенными, как в тот момент, когда он едва не споткнулся об нее в аптеке, только теперь в них горела ненависть. Ник ощутил усталость. Почему из всех возможных людей им встретилась именно она!

— Я здесь не останусь, — сказала Джули Лори. — Я тоже ухожу. И ты не сможешь меня остановить.

Но он мог. Она что, до сих пор этого не поняла? Нет, подумал Ник, не поняла. Для нее все это — что-то вроде голливудского сценария, ожившего фильма ужасов, где она играет главную роль. Это фильм, в котором Джули Лори, известная также как Ангельское Личико, всегда получает то, что захочет.

Он вытащил из кобуры револьвер и прицелился ей в ноги. Она застыла на месте, и кровь схлынула с ее лица. Взгляд ее изменился, вся она стала другая — впервые какая-то настоящая. В ее мир вторглось что-то, с чем она не могла, во всяком случае, по ее разумению, справиться так, как желала. Оружие. Внезапно Ник почувствовал, помимо усталости, еще и тошноту.

— Я не хотела, — торопливо произнесла она. — Я сделаю все, что ты пожелаешь, клянусь Богом.

Он махнул револьвером, веля ей убираться.

Она повернулась и пошла, оглядываясь через плечо. Она шла все быстрее и быстрее, а потом побежала и, свернув за угол, скрылась из виду. Ник спрятал револьвер в кобуру. Он весь дрожал, чувствуя себя вымазанным в грязи и жутко расстроенным, словно Джули Лори была чем-то, больше похожим на холоднокровных жучков, ползающих возле гнилых деревьев, чем на человеческое существо.

Он оглянулся в поисках Тома, но Том тоже куда-то пропал.

Он припустил рысью вверх по залитой солнцем улице, голова у него раскалывалась от боли, и глаз, поврежденный Реем Будом, дергался и ныл. Почти двадцать минут ушло на то, чтобы разыскать Тома. Тот оказался на задней веранде какого-то дома, через две улицы от делового квартал. Он сидел на скрипучем диване-качалке, прижимая к груди свой игрушечный гараж. Завидев Ника, он начал плакать.

— Пожалуйста, не заставляйте меня пить это, пожалуйста, не заставляйте Тома Каллена пить отраву, нет, в натуре, папа говорил, раз она убивает крыс, она убьет и меня. — Ну, пожалуйста!

Ник увидел, что по-прежнему сжимает в руке пептобисмол. Он вышвырнул флакон и выставил пустые ладони перед Томом. Придется пустить его расстройство на самотек — большое спасибо, Джули.

Том, хныкая, сошел с крыльца.

— Простите меня, — повторял он снова и снова. — Простите меня, простите Тома Каллена.

Они пошли вместе назад, на Главную улицу, и… оба застыли в шоке. Велосипеды были опрокинуты. Шины изрезаны. Содержимое их рюкзаков разбросано по всей ширине улицы.

И тут что-то на огромной скорости пролетело рядом с лицом Ника — он почувствовал это. Том вскрикнул и пустился бежать. Ник на мгновение замер в изумлении, случайно глянул в нужном направлении и увидел вспышку второго выстрела в окне второго этажа «Пратт-отеля». Что-то похожее на швейную скоростную иглу царапнуло воротник его рубашки.

Он повернулся и побежал вслед за Томом.

Он не мог знать, стреляла ли Джули еще; в чем он был уверен, догнав Тома, — что никого из них не задело. «По крайней мере мы избавились от этого исчадия ада», — подумал он, но это оказалось верным лишь наполовину.

Эту ночь они провели в сарае, в трех милях севернее Пратта, и Том все время просыпался от ночных кошмаров и будил Ника, чтобы тот его успокоил. На следующее утро, где-то около одиннадцати, они добрались до Айюки и нашли два отличных велосипеда в магазинчике под названием «Спортивный веломир». Ник, начинавший наконец потихоньку оправляться от встречи с Джули, решил, что они могут закончить экипировку в Грейт-Бенде, до которого должны добраться не позднее 14-го.

Но ровно без четверти три 12 июля он заметил огонек в зеркале, привинченном к рулю. Он затормозил (Том, ехавший сзади и рассеянно считавший ворон, наехал ему на ногу, но Ник этого даже не заметил) и оглянулся через плечо. Огонек, поднимавшийся на холм как раз позади них, как восходящая днем звездочка, слепил и радовал его глаз — он с трудом мог поверить в реальность происходящего. Это был древний «шевроле»-пикап — старая добрая детройтская железка на колесах, неторопливо вилявшая из одного ряда в другой по шоссе 281, объезжая застывшие автомобильные пробки.

Машина подъехала к ним (Том дико размахивая руками, а Ник мог лишь стоять как остолбеневший верхом на велосипеде, расставив ноги в упоре) и остановилась. Перед тем как высунулась голова водителя, Ник успел подумать, что это, должно быть, Джули Лори со своей злобной, торжествующей ухмылкой. У нее с собой ружье, из которого она уже пыталась убить их, и нет ни малейшей надежды, что она может промахнуться с такого близкого расстояния. В аду нет такой злобы, какая пылает в оскорбленной женщине.

Но появившаяся физиономия принадлежала сорокалетнему мужчине в соломенной шляпе с пером, воткнутым в голубую бархатную ленту под немыслимым углом, и, когда он улыбнулся, лицо его покрылось сеткой лучистых добродушных морщинок.

И он сказал:

— Господи Иисусе, святая карусель, вы спросите, рад ли я вас видеть, ребята? Еще как! Залезайте сюда и давайте поглядим, куда бы нам рвануть.

Так Ник и Том встретили Ральфа Брентнера.

Глава 44

Он слетал с катушек — детка, разве ты не знаешь?

Это была строчка из Хьюи «Пиано» Смита, вспомнил он. Поехали назад. Отзвуки прошлого. Хьюн «Пиано» Смит, помнишь, как там было? Аа-па-па-па, да-ду-дэй-ууу… дуба-дуба-дуба… аа-па-па-па. И так далее. Остроумные, мудрые и социально значимые комментарии Хьюи «Пиано» Смита.

— На хрен социально значимые комментарии, — сказал он. — Хьюи «Пиано» Смит отгремел еще до моего поколения.

Годы спустя Джонни Риверз записал одну из песенок Хьюи — «Рок-пневмония и буги-вуги-грипп». Ларри Андервуд прекрасно помнил ее, и ему пришло в голову, что она здорово подходит к нынешней ситуации. Старый добрый Джонни Риверз. Старый добрый Хьюн «Пиано» Смит.

— На хрен, — еще раз высказался Ларри. Он выглядел ужасно — бледный, осунувшийся призрак, ковыляющий по шоссе Новой Англии. — Мне подавай шестидесятые.

Да, шестидесятые — это были денечки. Середина шестидесятых, конец шестидесятых. Движение «цветов». Энди Уорхол в своих очках в розовой оправе. Бархатный андеграунд. Норман Спинрад. Норман Мейлер. Норман Томас; Норман Рокуэлл и старый добрый Норман Бейтс из «Бейтс мотеля» — ха-ха-ха. Дилан сломал себе шею. Барри Магуайр прокаркал «Канун разрухи». Дайана Росс подняла дух каждого белого малыша в Америке. «Такие чудесные группы, — восторженно подумал Ларри, — дайте мне шестидесятые, а восьмидесятые можете засунуть себе в задницу». Что касается рок-н-ролла, шестидесятые были распоследним «урра» Золотой Орды. «Крим», «Раскалз», «Спунфул», «Самолет» с вокалисткой Грейс Слик, Норманом Мейлером, ведущим гитаристом, и старым добрым Норманом Бейтсом на ударных. «Битлз». «Кто». «Мертвый…»

Он упал и ударился головой.

Все вокруг внезапно погрузилось во тьму, а потом стало возвращаться яркими обрывками. Он провел ладонью по виску, и на ней остался след крови. Какая разница? А х…ли толку, как говорили в середине светлых и славных шестидесятых? Что значит упасть и удариться головой, когда всю прошедшую неделю он не мог ни разу уснуть, чтобы моментально не проснуться от жутких кошмаров, и хорошими ночами были те, когда крик застревал где-то посередине глотки, а не вырывался наружу? Если кричишь громко и просыпаешься от этого, пугаешься куда сильнее.

Ему снилось, что он опять в туннеле Линкольна. Кто-то шел сзади, но только не Рита, а кто-то черный… Он подкрадывался к Ларри с застывшей на лице темной усмешкой. Черный человек не был ожившим мертвецом, он был хуже ожившего мертвеца. На Ларри медленно накатывал жуткий, тошнотворный страх, схожий с паникой, охватывающей тебя в дурных снах, и он пускался бежать мимо невидимых трупов, зная, что они уставились на него стеклянными, как у чучел, глазами из своих искореженных машин, зажатых в дорожной пробке, хотя им следовало быть в других местах, но что толку было бежать, если черный дьявольский человек, этот черный маг, мог видеть в темноте своими глазами, похожими на инфракрасные бинокли? И вскоре темный человек начинал подвывать ему в спину: «Давай, Ларри, давай, мы повеселииимся вмееесте, Лаааари…»

Он уже ощущал дыхание черного человека на своем плече и в этот момент вырывался из сна, сбегал оттуда, и крик застревал у него в глотке, как горячая кость, или все-таки срывался с губ с такой силой, что мог разбудить мертвеца.

Днем видения с темным человеком исчезали. Темный работал строго по ночам. Днем приходило Большое Одиночество, прогрызавшее себе путь к нему в мозг остренькими зубками какого-то неутомимого зверька — может быть, крысы или ласки. Днем его мысли возвращались к Рите. Чудесненькой Рите. Снова и снова он мысленно переворачивал ее и видел щелочки ее глаз, похожих на глаза животного, умершего в страданиях от боли и удивления, и ее рот, который он когда-то целовал, теперь наполненный вонючей зеленой блевотиной. Она умерла так легко той ночью в их двухместном хреновом спальном мешке, а он теперь…

Слетал с катушек. Ведь так, верно? Вот что с ним происходило. Он слетал с катушек.

— Слетаю, — простонал он. — О Господи, я схожу с ума.

Часть его сознания, все еще сохранившая способность мыслить рационально, подтвердила, что это могло быть правдой, но в данную минуту он изнемогал от теплового удара. После того что случилось с Ригой, он уже был не в состоянии ехать на мотоцикле. Просто не мог; его словно заклинило на одном. Он все время видел, как его буквально размазывает по шоссе. И в конце концов он бросил мотоцикл. С тех пор он шел пешком — сколько дней? Четыре? Восемь? Девять? Он не знал. К десяти утра воздух прогрелся уже до тридцати двух градусов, а сейчас было почти четыре, солнце стояло прямо над ним, а он шел без шляпы.

Он не мог вспомнить, сколько дней назад он бросил мотоцикл. Не вчера и не позавчера (хотя это не исключено, но вряд ли), да и какая разница? Он слез с него, врубил передачу, крутанул рукоятку и отпустил тормоз. Мотоцикл вырвался из его дрожащих рук, как дервиш, и с ревом ринулся через бордюр шоссе 9 куда-то на восток от Конкорда. Ему казалось, городок, в котором он умертвил свой мотоцикл, вроде бы назывался Госсвилл, хотя и это не имело большого значения. Так уж вышло, что мотоцикл ему больше не годился. Он не осмеливался делать больше пятнадцати миль в час, да и на пятнадцати его все время преследовали кошмары, в которых его бросало через бордюр и он разбивал себе череп или натыкался за ближайшим поворотом на перевернутый фургон и огненным шаром взлетал под облака. И потом, то и дело загорался этот хреновый индикатор перегрева, да и как же иначе, и ему мерещились на пластиковой панели возле индикатора ясно различимые буквы, складывающиеся в слово: ТРУС. Неужели было время, когда он не только считал мотоцикл удобной машиной, но и наслаждался ощущением скорости и ветром, обдувающим его лицо с двух сторон, и асфальтом, летящим в шести дюймах под опорами для ног? Да. Когда с ним была Рита, когда Рита еще не превратилась в забитый зеленой блевотиной рот и щелочки полузакрытых глаз, он наслаждался.

Итак, он пустил мотоцикл через бордюр в заросшую сорняком канаву, а потом уставился на него с каким-то ужасом, словно тот мог подняться и убить его. «Давай, — подумал он, — давай глохни, ты, козел». Но мотоцикл еще долго не желая глохнуть. Он еще долго рычал там, внизу, в этой канаве, его заднее колесо бешено крутилось, жадная цепь молотила опавшие листья и поднимала клубы едкой коричневой пыли. Голубой дым струился из хромированной выхлопной трубы, И уже тогда Ларри зашел так далеко, что у него мелькнула мысль: есть в этом нечто сверхъестественное, и мотоцикл сейчас сам по себе восстанет из могилы и сожрет его, или… в один прекрасный день он обернется на звук мотора и увидит свой мотоцикл, этого проклятого урчащего зверя, который не заглох и не сдох подобру-поздорову, а несется по шоссе прямо — на него, выжимая все восемьдесят, а за рулем, согнувшись, сидит тот темный человек, а на заднем сиденье в развевающихся по ветру белых бриджах — Рита Блейкмур, с белым как мел лицом, полузакрытыми глазами и волосами, мертвыми и сухими, как кукурузные стебли зимой. Потом наконец мотоцикл начал чихать, захлебываться, и, когда он все-таки заглох, Ларри поглядел вниз и ощутил грусть, словно он убил какую-то часть самого себя. Без мотоцикла у него не было больше способа сколько-нибудь серьезно врезать по мертвой тишине, а тишина в каком-то смысле была еще хуже его страха умереть или сильно разбиться. С тех пор он шел пешком. Он миновал несколько маленьких городков на шоссе 9, где были автомагазины, в витринах которых красовались демонстрационные модели мотоциклов с торчащими в стартерах ключами, но стоило ему задержать на них взгляд подольше, как перед ним возникали видения, где он валялся на дороге в луже крови. Они были окрашены в кричащие нездоровые цвета, как в этих кошмарных, но почему-то завораживающих фильмах ужасов Чарльза Бэнда, в которых люди погибали под колесами огромных грузовиков или от гигантских безымянных жуков, зародившихся и выросших в их теплых внутренних органах и в конце концов вырвавшихся наружу, разорвав им внутренности и расшвыряв вокруг ошметки кровавой плоти… И он проходил мимо, чувствуя, как капельки пота выступают у него над верхней губой и на висках.

Он сильно ослаб — и неудивительно: ведь он шел целыми днями напролет, с восхода до заката. Он почти не спал. Кошмары будили его около четырех, он зажигал свой фонарик «Коулман» и, скорчившись, сидел возле него, ожидая, когда взойдет солнце, чтобы отважиться идти дальше. С рассветом он пускался в путь и шел, пока не становилось темно и уже почти ничего не было видно, и тогда он торопливо, как беглец-каторжник, разбивал лагерь. В палатке долго лежал без сна, чувствуя себя так, словно в организме у него плавает грамма два кокаина. Эх, детка, крутись и дрыгайся, пляши рок-н-ролл. Как заядлый кокаинист, он мало ел и никогда не бывал голоден. Страх, точно так же как и кокаин, не способствует аппетиту. Ларри не притрагивался к кокаину с той давней вечеринки в Калифорнии, но страх не оставлял его ни на секунду. Крик птицы в лесу заставлял его вздрагивать. От шороха маленького зверька, не говоря уже о большом, он едва не выпрыгивал из собственной шкуры. Он здорово похудел, а потом просто отощал. Теперь он балансировал на какой-то метафизической (или метаболической) грани между отощанием и истощением. Он отрастил бороду, и она выглядела несколько шокирующе — светло-рыжая, намного светлее волос. Глаза его глубоко запали и блестели в глазницах, как маленькие отчаявшиеся зверьки, пойманные в двойную ловушку.

— Слетаю с катушек, — снова простонал он. Надломленное отчаяние, прозвучавшее в этом прерывистом стоне, ужаснуло его. Неужели все так плохо? Жил когда-то Ларри Андервуд, записавший хитовую пластинку и мечтавший о том, что станет Элтоном Джоном своего времени… О Господи, как бы над этим посмеялся Джерри Гарсиа… А теперь этот парень превратился в разбитое существо, ползущее сейчас по черному асфальту шоссе 9 где-то на юго-востоке Нью-Хэмпшира, — ползучий гад, вот кто он теперь. Тот, другой Ларри Андервуд не мог иметь ничего общего с этим ползучим гадом… этим…

Он попытался подняться и не смог.

— Ох, до чего же странно все это, — выговорил он, смеясь и плача одновременно.

На другой стороне шоссе, на холме, в двухстах ярдах отсюда, сверкая как красивый мираж, стоял белый просторный фермерский дом, каких не счесть в Новой Англии, с зелеными ставнями, зелеными наличниками и зеленой дощатой крышей. Вниз от него спускалась зеленая лужайка, лишь недавно начавшая зарастать. В самом низу лужайки бежал маленький ручеек; до Ларри доносилось его восхитительно веселое, насмешливое журчание. Вдоль ручейка тянулась каменная стена, вероятно, отмечающая границу собственности, а над стеной на одинаковом расстоянии друг от друга свешивались ветви больших тенистых вязов. Ему бы только совершить Величайший в Мире Полз-Бросок туда и посидеть немного в тени — вот что ему надо… А когда ему станет немного лучше… ну лучше во всех отношениях… он встанет на ноги, спустится к ручейку — попьет и умоется. Наверное, от него плохо пахнет. Хотя какая разница? Кто его будет нюхать теперь, когда Рита мертва?

Лежит ли она до сих пор там, в палатке, страдальчески подумал он. Гниет? Приманивает мух? Становится все больше похожей на то черное сладкое угощение в общественном туалете на перекрестке № 1? А что же она еще, черт возьми, может делать? Играть в гольф в Палм-Спрингс с Бобом Хоупом?

— Господи, как ужасно, — прошептал он и пополз через дорогу. Очутившись в тени, он решил было, что может встать, на ноги, но это оказалось ему не под силу. И все-таки он сделал, над собой усилие и осторожно оглянулся назад — туда, откуда приполз, желая убедиться, что мотоцикл не преследует его.

В тени было градусов на восемь прохладнее, и Ларри испустил долгий, глубокий вздох облегчения и удовольствия. Он приложил ладонь к шее сзади, куда солнце нещадно палило большую часть дня, и отдернул ее, тихо шипя от боли. Солнечный ожог? Надо достать ксилокаин. И прочую дребедень. Прогони-ка тех парней с жаркого солнца. И гори, детка, гори-загорай. Это Уоттс. Помнишь Уоттса? Еще один отзвук прошлого. Вся человеческая раса теперь — один большой и тяжелый отзвук прошлого, здоровенная позолоченная вонючка.

— Слушай, да ты болен, — сказал он, прислонил голову к грубому стволу вяза и закрыл глаза. От кружевной, испещренной солнечными пятнами тени, отбрасываемой листвой, в глазах у него заплясали красно-черные круги. Звук журчащей воды был сладостным и умиротворяющим. Через минуту он спустится туда, сделает глоток воды и умоется. Сейчас-сейчас, через одну минуту.

Он задремал.

Минуты шли одна за другой, и его дремота перешла в первый за много дней глубокий и спокойный сон. Его руки вяло обмякли на коленях. Его худая грудь вздымалась и опадала, а лицо из-за бороды казалось еще худее — лицо одинокого беженца, спасшегося от какого-то страшного насилия, в которое все равно никто не поверит. Мало-помалу морщины, прорезавшие его опаленное солнцем лицо, стали разглаживаться. Он соскользнул в самые глубины подсознания и отдыхал там, как маленькое речное существо, сонно пережидающее жаркое лето, зарывшись в прохладную грязь. Солнце опустилось ниже.

Пышный ряд кустов неподалеку от ручья колыхнулся, когда кто-то воровато пробирался сквозь них, потом замер и двинулся снова. Через некоторое время оттуда вылез мальчик лет тринадцати, а может, и десяти, довольно высокий для своего возраста. На нем не было никакой одежды, кроме шортов. Тело его было равномерно покрыто загаром цвета красного дерева, и лишь прямо над поясом его шортов шла странная белая полоска. На коже повсюду виднелись следы от укусов москитов и чиггеров, некоторые были свежими, но большинство — давними. В правой руке он держал нож для разделки мяса. Лезвие у ножа было длиной в фут, с зазубренной кромкой. Оно жарко горело на солнце.

Наклонясь вперед и чуть согнувшись в талии, он стал неслышно подкрадываться к вязу, пока не очутился прямо за спиной Ларри. Глаза у него были зеленовато-голубыми, цвета морской волны, со слегка приподнятыми уголками, что делало его похожим на китайца. В них отсутствовало всякое выражение, кроме разве что глубоко затаенной жестокости. Он поднял нож.

Раздался негромкий, но твердый женский голос:

— Нет.

Он обернулся к ней, склонив голову набок и прислушиваясь, и застыл, все еще не опуская нож, с разочарованно-вопросительным видом.

— Мы последим за ним и посмотрим, — произнес женский голос.

Мальчик помедлил, переводя взгляд с ножа на Ларри и с Ларри — снова на нож, взгляд, в котором безошибочно читалось его жгучее желание нанести удар, а потом ретировался той же дорогой, по которой пришел.

Ларри продолжал спать.

Первое, что ощутил Ларри, когда проснулся, что он чувствует себя хорошо. Второе — что он голоден. Третье — что солнце ведет себя неправильно: оно, похоже, двигалось по небу в обратном направлении. И четвертое — что он сейчас, пардон за выражение, хочет ссать как скаковая лошадь.

Вставая и прислушиваясь к чудесному похрустыванию суставов при потягивании, он понял, что не просто вздремнул, а проспал всю ночь. Он взглянул на часы и догадался, почему солнце вело себя неправильно. Было двадцать минут десятого утра. Он был голоден. В большом белом доме найдется еда. Консервированный суп и, быть может, вяленое мясо. В животе у него заурчало.

Прежде чем взобраться на холм, он скинул всю одежду, наклонился над ручьем и полностью обмылся. Моясь, заметил, как отощал, — что ж, поезда теперь не ходят, а прогулки пешком здорово выматывают. Встал, вытерся рубашкой и натянул штаны. Из ручья торчало несколько черных камней, и по ним он перебрался на другую сторону. Там он неожиданно замер и уставился на густой кустарник. Страх, ни разу не дававший о себе знать с тех пор, как он проснулся, вдруг взметнулся вверх как удар бича, а потом так же быстро растаял. Это была белка или дятел, а может, лисица. Всего-навсего. Он равнодушно отвернулся и принялся взбираться вверх по лужайке к большому белому дому.

На полдороге к дому на поверхность его рассудка всплыла одна мысль и лопнула там как мыльный пузырь. Она возникла неожиданно, не возвестив о своем появлении ревом фанфар, но заставила его резко остановиться.

Мысль была такая: «Почему ты не ехал на велосипеде?»

Он застыл посреди лужайки, на равном расстоянии от ручья и от дома, пораженный простотой своего открытия; Он шел пешком с тех самых пор, как избавился от «харлея». Тащился из последних сил, надрывался, свалился в конце концов от солнечного удара или чего-то похожего. А ведь все это время он мог спокойненько крутить педали и катить со скоростью быстрого бега, если бы ему так хотелось, и сейчас уже был бы на побережье, выбирал бы себе летний домик и устраивался бы в нем.

Он начал смеяться — сначала тихонько, немного напуганный звуком собственного смеха среди всей этой тишины. Смех, когда вокруг нет никого, кто посмеялся бы вместе с вами, лишь очередной признак того, что вы совершаете путешествие, взяв билет «в один конец», в эту легендарную страну вечного безумия. Но смех звучал реально и искренно, был, черт возьми, таким здоровым и таким похожим на смех прежнего Ларри Андервуда, что он дал себе волю. Он стоял, уперев руки в бока, задрав голову в небо, и просто заходился от смеха над своей собственной потрясающей глупостью.

Позади него, оттуда, где кусты возле ручья росли гуще всего, за всем этим наблюдали зелено-голубые глаза. Они следили, как Ларри, в конце концов, стал взбираться по лужайке к дому, все еще посмеиваясь и качая головой. Они проследили, как он скрылся в доме, и тогда кусты зашевелились, издав такой же шорох, какой Ларри слышал раньше, но не обратил на него внимания. Из кустов вылез мальчишка, по-прежнему голый, если не считать коротких шортов, и размахивающий ножом, зажатым в руке.

Вслед за ним показалась другая рука и погладила его по плечу. Мальчик моментально остановился. Вышла женщина. Высокая и представительная, она тем не менее, казалось, даже не шевельнула кусты. Волосы ее были густыми, иссиня-черными, с яркими проблесками чистейшей белизны, изумительно красивые волосы. Они были заплетены в косу, свисавшую через плечо и доходившую до груди. При виде этой женщины вы обратили бы внимание сначала на то, какая она высокая, потом ваш взгляд привлекли бы ее волосы — вы рассматривали бы их и думали, что почти ощущаете глазами их грубую и вместе с тем гладкую фактуру. Будь вы мужчиной, вам пришел бы в голову вопрос: а как она выглядит с распущенными волосами, разметавшимися по подушке при лунном свете? Вам было бы интересно, какова она в постели. Но она еще ни разу не отдалась ни одному мужчине. Она была чиста. Она ждала. Ей снились сны. Однажды в колледже во время спиритического сеанса она гадала на суженого, силуэт которого должен был появиться на специальном экране. И сейчас снова подумала о том, уж не этот ли человек станет первым в ее жизни мужчиной.

— Подожди, — сказала она мальчику и повернула его искаженное лицо к своему, спокойному. Она знала, в чем тут беда. — С домом все будет в порядке, Джо. Зачем он станет вредить дому?

Он оглянулся и бросил долгий обеспокоенный взгляд на дом.

— Когда он уйдет, мы пойдем вслед за ним.

Он яростно замотал головой.

— Да. Мы должны. Я должна. — Она остро чувствовала необходимость этого. Может, он и не будет тем самым первым, но даже если и так, он будет звеном в цепи, которая вела ее долгие годы, той цепи, которая теперь приближалась к своему концу.

Джо — в действительности его звали иначе — бешено замахнулся ножом, словно хотел вонзить его в нее. Она не сделала ни единого движения, чтобы защититься или убежать, и он медленно опустил нож. Он повернулся к дому и ткнул в него ножом.

— Нет, ты не сделаешь этого, — сказала она. — Потому что он человек, и он приведет нас к… — Она замолкла. «Другим людям, — хотела она закончить. — Он человек, и он приведет нас к другим людям». Но она не была уверена в том, что именно это собиралась произнести, а даже если и это, похоже, это было далеко не все, что ей действительно хотелось сказать. Она уже чувствовала, как ее раздирает в разные стороны, и пожалела, что вообще увидела Ларри. Попыталась снова погладить мальчишку, но он сердито отпрянул. Он смотрел в направлении дома, и в глазах его горела ревность. Через некоторое время он нырнул обратно в кусты и поглядел оттуда на нее с обидой. Она пошла вслед за ним, желая убедиться, что с ним все будет в порядке. Он лег, свернулся в клубок как зародыш, прижимая к груди нож, сунул большой палец в рот и закрыл глаза.

Надин вернулась туда, где ручеек превращался в маленький прудик, и встала на колени. Она зачерпнула ладонями воду, попила, а потом устроилась возле прудика, чтобы следить за домом. Взгляд ее был спокоен, а лицом она была очень похожа на Мадонну Рафаэля.

Этим же днем, только несколько позже, катя на велосипеде по отрезку шоссе 9, обрамленному с обеих сторон деревьями, Ларри Андервуд заметил маячивший впереди зеленый знак-отражатель. Он затормозил, чтобы прочитать надпись на нем, и изумился. Надпись гласила, что впереди МЭН, КУРОРТНАЯ ЗОНА. Он с трудом заставил себя поверить этому; по-видимому, он прошел неимоверное расстояние, пребывая в полуобморочном состоянии от страха. Или из его сознания просто выпало несколько дней. Он уже собрался было вновь нажать на педали, когда что-то — какой-то звук в лесу или, быть может, лишь в его воображении — заставило его торопливо оглянуться назад. Но там ничего не было, кроме пустынного шоссе 9, лентой вьющегося обратно в Нью-Хэмпшир.

С самого посещения большого белого дома, где он позавтракал сухими хлопьями и сыром, выдавленным из тюбика на слегка зачерствевшие крекеры «Риц», у него несколько раз возникало острое чувство, что за ним наблюдают. Он что-то слышал, а может, и видел уголком глаз. Его рецепторы наблюдения, лишь начинавшие оживать в это странной ситуации, постоянно вздрагивали от любого возбуждения, даже самого легкого, ощутимого только на подсознательном уровне, его нервные окончания реагировали на такие едва заметные вещи, которые, взятые вместе, могли пробудить в нем хотя бы смутное подозрение, слабое ощущение слежки. Это ощущение не пугало его, как раньше другие. В нем не было ничего от галлюцинаций или бреда. Если кто-то и следит за ним, скрываясь позади, это потому, что они боятся его. А если они боятся бедного, отощавшего старину Ларри Андервуда, который так трясется от страха, что не может даже выжать из мотоцикла двадцать пять миль в час, то уж, наверное, тревожиться не стоит.

Теперь, стоя возле велосипеда, который он взял в магазине спортивных товаров, милях в четырех к востоку от большого белого дома, он звучно крикнул:

— Если там кто-то есть, почему бы вам не выйти? Я не причиню вам вреда.

Ответа не последовало. Он стоял на шоссе возле знака, отмечавшего границу, и ждал. Птица чирикнула где-то неподалеку и взмыла в небо. Больше ничто не шевельнулось. Он постоял еще немного и поехал дальше.

К шести часам вечера он добрался до маленького городка под названием Норт-Беруик, лежащего на пересечении шоссе 9 и 4. Он решил заночевать здесь, а утром двинуться к побережью.

В Норт-Беруике на перекрестке трасс 9 и 4 он нашел маленький магазинчик и извлек из неработавшего холодильника упаковку с шестью банками пива. Оно называлось «Блэк Лейбл» — наверняка какое-то местное, он такого никогда не пробовал. Еще он взял там большой пакет картофельных чипсов «Хампти-Дампти, Соль-и-Уксус» и две банки мясных консервов «Динти Мур».

Напротив магазинчика был ресторан, и на какое-то мгновение ему показалось, что он увидел две длинные тени, мелькнувшие за ним и пропавшие из виду. Возможно, ему просто померещилось, но скорее всего нет. Он при, кинул, не перебежать ли ему улицу и не преподнести ли им сюрприз: «Кто-не-спрятался-я-не-виноват, вылезайте, ребята!»

Но потом решил не делать этого. Уж он-то хорошо теперь знал, что такое страх.

Вместо этого он немного прошелся вниз по шоссе, ведя рядом с собой велосипед с нагруженным рюкзаком, висящим на руле. Он увидел большое кирпичное здание школы с маленькой рощицей позади. Он набрал в роще достаточно хвороста, чтобы разжечь приличный костер, и сложил его посреди заасфальтированной школьной площадки для игр. Рядом журчал маленький ручеек, протекавший мимо текстильной фабрики и скрывавшийся под мостовой. Он охладил пиво в воде, разогрел на костре мясо прямо в банке и съел его из своей бойскаутской миски, сидя на качелях и медленно раскачиваясь взад-вперед; его тень простиралась далеко через потускневшие линии расчерченной баскетбольной площадки.

Он удивлялся тому, как мало боится следовавших за ним людей, теперь он не сомневался, что какие-то люди шли за ним следом, по меньшей мере двое, а может, и больше. Это навело его на размышления о том, почему он весь день чувствовал себя так хорошо, словно за время его долгого вчерашнего сна из организма вытекла какая-то черная отрава. Может, все дело только в том, что он просто нуждался в отдыхе? Такое объяснение казалось слишком простым.

Если бы преследователи хотели причинить ему зло, размышлял он, они бы уже попытались сделать это. Они бы стреляли из-за кустов или по крайней мере взяли бы сто под прицел с тем, чтобы заставить бросить оружие. Они бы забрали у него то, что хотели, но… рассуждая логически (это было здорово — рассуждать логически, поскольку последние несколько дней он вообще не мог рассуждать и все его мысли разъедал смертельный страх), чем таким ценным он обладал, чтобы кто-нибудь захотел его отнять? Что касается всевозможных товаров, то теперь их было полным-полно и с избытком хватало на всех, потому что этих всех остаюсь довольно мало. Зачем же лезть на рожон — воровать, убивать, рисковать собственной жизнью, когда все, о чем ты раньше мечтал, сидя у себя в сортире и держа на коленях каталог «Сиерс», теперь абсолютно доступно и ждет тебя за каждой витриной любого магазина в Америке? Разбей стекло, зайди и возьми.

Доступно все, кроме общения с тебе подобными. А это, как было прекрасно известно самому Ларри, кое-чего стоило. По его мнению, те люди хотели именно этого, поэтому он не испытывал страха. И рано или поздно их желание перевесит страх. Он не станет спугивать их, как выводок перепелок, это лишь ухудшит дело. Два дня назад он бы сам отдал концы, случись ему наткнуться на кого-нибудь — слишком он был напуган. Что ж, сейчас он подождет. Но Боже, как же ему хотелось увидеть кого-нибудь… Как же ему этого хотелось!

Он пошел обратно к ручью и вымыл свою миску. Выудил из воды упаковку с пивом, вернулся на качели, откупорил первую банку и ткнул ею в направлении ресторанчика, возле которого он засек метнувшиеся тени.

— За ваше распрекрасное здоровье, — сказал Ларри и выпил половину содержимого банки одним глотком. До чего же хорошо пошло!

Когда он прикончил всю упаковку, было уже за семь и солнце готовилось к закату. Он затоптал последние тлеющие угольки костра и собрал свои вещички. Потом, ощущая приятное опьянение, он проехал по шоссе 9 с четверть мили и отыскал дом с застекленной верандой. Поставив велосипед на лужайке, он взял свой спальный мешок и взломал входную дверь отверткой.

Он последний раз обернулся в надежде увидеть его, или ее, или их — они по-прежнему следовали за ним, он чувствовал это, — но улица была безмолвна и пуста. Он пожал плечами и вошел в дом.

Было еще рано, и он рассчитывал просто полежать без сна, но, по всей вероятности, он пока еще так до конца и не отоспался за все прошлые дни и ночи. Через пятнадцать минут он уже крепко спал, дыша медленно и ровно; винтовка лежала совсем рядом, под его правой рукой.

Надин устала. Казалось, это был самый длинный день во всей ее жизни. Дважды она почувствовала, что их засекли: один раз возле Стратфорда и второй — на границе Мэна и Нью-Хэмпшира, когда он оглянулся и окликнул их. Что касается ее, то ей было все равно — засекли их или нет. Этот человек не был сумасшедшим, как тот, который проходил мимо большого белого дома десять дней назад. Тот был солдат, весь увешанный пистолетами, гранатами и ленточными патронташами. Он смеялся, плакал и грозился отстрелить яйца у какого-то лейтенанта Мортона. Лейтенанта Мортона нигде поблизости не было видно, что, вероятно, для него же являлось благом, если только он еще не умер. Джо тоже испугался солдата.

— Джо?

Она огляделась.

Джо пропал.

А она была на грани сна и бодрствования. Она откинула одеяло и встала, морщась от боли во всем теле. Когда она в последний раз так долго ездила на велосипеде? Пожалуй, никогда. И потом, это постоянно действующее на нервы старание держаться золотой середины. Если они подберутся слишком близко, он увидит их, и это огорчит Джо. Если же они слишком отстанут, он может съехать с шоссе 9 на другую дорогу, и они потеряют его. Это расстроило бы ее. Ей не приходило в голову, что Ларри мог сделать круг и оказаться позади них. К счастью (по крайней мере для Джо), Ларри это тоже так и не пришло в голову.

Она неустанно твердила себе, что Джо привыкнет к мысли, что они не могут быть одни. Если они останутся в одиночестве, то умрут. Джо привыкнет к этой мысли; в предыдущей своей жизни он существовал не в безвоздушном пространстве, точно так же, как и она сама. Окружение людей, безусловно, было для них привычным и само собой разумеющимся.

— Джо, — снова тихонько позвала она.

Он мог пробираться сквозь кусты так же тихо, как вьетконговский партизан, но за последние три недели ее слух привык к нему, а нынешней ночью, на ее везенье, взошла луна. Она услышала слабый шорох и хруст гравия и поняла, куда он шел. Не обращая внимания на ноющую боль во всем теле, она двинулась за ним. Было четверть одиннадцатого.

Они разбили лагерь (если можно дна одеяла на траве назвать лагерем) за гриль-баром Норт-Берунка, напротив главного магазина, спрятав велосипеды в гараже за ресторанчиком. Человек, за которым они следовали, поел на школьной игровой площадке на противоположной стороне улицы («Ручаюсь, если бы мы пошли туда, он поделился бы с нами своим ужином, Джо, — осторожно сказала она. — Еда горячая… и разве не вкусно пахнет? Уж точно получше этой копченой колбасы». Но глаза Джо распахнулись так широко, что белки невероятно обнажились, и он грозно ткнул ножом в сторону Ларри), а потом покатил вверх по шоссе к дому с застекленной верандой. По тому, как он управлял велосипедом, ей показалось, что он слегка пьян. Теперь он спал на веранде выбранного им дома.

Она ускорила шаг, морщась всякий раз, когда в ступни ей врезались мелкие камешки. Слева стояли дома, и она пошла к их лужайкам, превратившимся теперь в нескошенные поля. Трава, тяжелая от росы и сладко пахнувшая, касалась ее голых ног. Это заставило ее вспомнить то время, когда она бежала с парнем по такой же траве, но луна в небе была тогда полной, а не на исходе, как сейчас. Она ощущала сладкий, горячий ком возбуждения внизу живота и то, как наливаются, набухают от желания ее зрелые груди. Луна пьянила ее точно так же, как трава, орошавшая ее ноги ночной влагой. Она тогда знала, что, если парень догонит ее, она позволит ему лишить ее девственности. Она неслась, как индеец, через кукурузное поле. Поймал он ее тогда? Какое это теперь имело значение?

Она побежала быстрее по асфальтированной дорожке, в темноте сверкавшей как лед.

Джо был там — стоял перед застекленной верандой, на котором спал тот мужчина. Его белые трусы ярким пятном выделялись в темноте; кожа мальчика была такой темной, что при первом взгляде казалось, что трусики висели сами по себе или их надел человек-невидимка Герберта Уэллса.

Джо был из Эпсома, она знала это, потому что там его нашла. Сама Надин была из Южного Барнстеда — городка, расположенного в пятнадцати милях к северо-востоку от Эпсома. Она методично занималась поиском других здоровых людей, не желая покидать насовсем свой дом в родном городке, — бродила концентрическими кругами, все увеличивая радиус. Нашла она одного лишь Джо — в бреду, с температурой от укуса какого-то зверька, судя по размеру, крысы или белки. Он сидел на лужайке перед домом в Эпсоме в одних трусиках, с зажатым в руке ножом, как дикарь из каменного века или умирающий, но все еще опасный пигмей. Раньше ей уже приходилось сталкиваться с заражениями. Она затащила его в дом. Его собственный? Ей казалось, что да, но она так никогда и не узнала наверняка, поскольку Джо ничего ей не сказал. В доме было полно трупов: отец, мать и трое детей, самому старшему — около пятнадцати. Она отыскала в городке кабинет врача, где были дезинфицирующие средства, антибиотики и бинты. Она не знала-точно, какими антибиотиками нужно воспользоваться, и понимала, что может убить его, если неправильно выберет лекарство, но, если она ничего не сделает, он и тогда умрет. Укус был на щиколотке, распухшей до размера водопроводной трубы. Удача улыбнулась ей. Через три дня опухоль прошла и температура упала. Мальчишка поверил ей. И явно не поверил бы никому, кроме нее. Просыпаясь по утрам, она чувствовала, как он прижимается к ней. Они перебрались в большой белый дом. Она называла его Джо. Его звали иначе, но за время ее работы учительницей любая маленькая девочка, имени которой она не знала, всегда была для нее Джейн, а любой маленький мальчик — Джо. Мимо дома, смеясь и плача, прошел солдат, искавший лейтенанта Мортона. Джо хотел выбежать и убить его ножом. А теперь этот мужчина. Она боялась отнять у него нож, потому что он был талисманом Джо. Попытка сделать это могла обернуться тем, что он мог напасть на нее. Он всегда спал, не выпуская его из рук, и однажды ночью, когда она попробовала высвободить его — скорее чтобы посмотреть, сможет ли она сделать это, чем на самом деле вытащить, — он мгновенно проснулся, без единого звука или движения. Только что он крепко спал, а в следующее мгновение эти серо-голубые немигающие глаза с китайским разрезом уставились на нее с холодной злобой. С рычанием он потянул нож к себе. Он не разговаривал.

Теперь, стоя на крыльце, он то поднимал нож, то опускал его, издавая горлом низкие рычащие звуки и тыкая ножом по направлению стекла. Вероятно, накачивал себя, чтобы броситься внутрь.

Она подошла к нему сзади, особо не стараясь идти тихо, но он не услышал ее — Джо был затерян в своем собственном мире. В следующее мгновение, сама не отдавая себе отчет в том, что делает, она крепко обхватила рукой его запястье и с силой повернула против часовой стрелки.

Джо издал шипящий вскрик, и Ларри Андервуд негромко всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок, а потом снова затих. Нож упал на траву между ними, и на его блестящем лезвии сверкнуло множество крошечных отражений серебряной луны. Они были похожи на светящиеся снежинки.

Он уставился на нее злым, обиженным и недоверчивым взглядом. Надин твердо посмотрела на него и указала в ту сторону, откуда они пришли. Джо яростно замотал головой. Он указал на застекленную дверь, темную лампу и спальный мешок за дверью. Он сделал пугающий недвусмысленный жест, проведя большим пальцем себе по горлу, у самого кадыка. Потом ухмыльнулся. Никогда раньше Надин не видела, чтобы он ухмылялся, и это испугало ее. Даже если бы эти сверкающие белизной зубы оказались с заостренными концами, ухмылка не стала бы более жестокой.

— Нет, — тихо сказала она. — Или я разбужу его сейчас.

Джо застыл в ужасе и быстро помотал головой.

— Тогда пошли обратно со мной. Спать.

Он глянул вниз, на нож, а потом снова на нее. Ярость исчезла, по крайней мере на время. Теперь он стал обыкновенным потерявшимся маленьким мальчиком, который хотел своего медвежонка или потрепанное одеяльце, доставшееся ему с самой колыбели. Надин смутно понимала, что сейчас, возможно, наступило самое время заставить его бросить нож — стоит ей покачать головой и сказать твердое «нет». Но что потом? Станет он вопить? Он вопил после того, как безумный солдат скрылся из виду. Вопил и вопил, издавая высокие нечленораздельные крики ужаса и ярости. Хотела ли она познакомиться с человеком, спавшим в мешке, ночью и под такие вопли, звенящие в его и ее ушах?

— Ты пойдешь со мной обратно?

Джо кивнул.

— Ладно, бери, — тихо произнесла она. Он быстро наклонился и подобрал нож.

Они вернулись вместе, и он доверчиво улегся рядом с ней — конфликт был забыт, хотя бы на время. Он обвил ее руками и заснул. Она почувствовала старую знакомую боль в животе — боль, гораздо более глубокую и всеобъемлющую, чем та, которая появлялась от физической нагрузки. Это была женская боль, и с ней ничего нельзя было поделать. Она заснула.

Она проснулась на исходе ночи, но во сколько, точно не знала — часов у нее не было. Она окоченела от холода и внезапно испытала приступ жуткого страха: она вдруг испугалась, что Джо хитроумно дождался, пока она заснет, а потом подобрался к дому и перерезал мужчине горло, когда тот спал. Руки Джо больше не обвивались вокруг нее. Она чувствовала свою ответственность за мальчика, она всегда чувствовала на себе ответственность за малышей, которые не просили, чтобы их производили на свет. Но, если он сделал это, она прогонит его. Отнимать жизнь, когда и так столько жизней утеряно, — грех, которому нет прощения. И она не может больше оставаться с Джо одна, без помощи; быть с ним — это все равно что находиться в клетке со злобным львенком. Как и лев, Джо не мог (или не желал) говорить, он мог лишь рычать своим слабым хриплым голоском потерявшегося маленького мальчика.

Она села и увидела, что мальчишка по-прежнему с ней. Просто во сне он слегка отодвинулся от нее, вот и все. Он лежал, свернувшись клубком, засунув большой палец в рот.

«Если мне и снилось что-то, — подумал Ларри, — должно быть, это были хорошие сны». Он чувствовал себя, словно снова обрел прежнюю силу, и полагал, что сегодня его ждет хороший денек. Сегодня он увидит океан. Он свернул свой спальный мешок, привязал его к багажнику велосипеда, вернулся за рюкзаком и… замер.

К ступенькам веранды вела асфальтовая дорожка, и по обеим ее сторонам росла ярко-зеленая высокая трава. Справа, у самого крыльца, влажная от росы трава была примята. Когда роса высохнет, трава распрямится, но сейчас она хранила форму отпечатков ног. Он был городским мальчишкой, а вовсе не лесным жителем (увлекался больше Хантером Томпсоном, чем Джеймсом Фенимором Купером), но нужно быть слепым, подумал он, чтобы не различить по следам, что их было двое: большой и маленький. Где-то среди ночи они подходили к веранде и смотрели на него. Он похолодел. Такие игры ему не нравились, а первое прикосновение возвращающегося страха понравилось еще меньше.

«Если они скоро не покажутся, — решил он, — я сам заставлю их выйти из укрытия». Одна мысль, что он может это сделать, вернула ему большую часть самообладания. Он надел рюкзак и сел на велосипед.

К полудню он добрался до федерального шоссе 1 в Уэлсе. Он подбросил монетку, и она упала решкой вниз. Он свернул на юг, оставив монетку тускло блестеть в пыли. Джо нашел ее двадцать минут спустя и уставился на нее так, словно это был хрустальный шарик гипнотизера. Он сунул ее себе в рот, но Надин заставила его выплюнуть монетку.

Через две мили Ларри в первый раз увидел его — громадного голубого зверя, ленивого и спокойного в этот день. Он был совершенно иной, чем Тихий или Атлантический, простиравшийся у Лонг-Айленда. Та часть океана выглядела благодушной и почти ручной. Здесь вода была темнее, почти кобальтовой; она подходила к земле вздымавшимися один за другим гребнями и билась о скалы. Сверкавшие белизной клочья пены, густые, как яичный белок, взлетали в воздух и падали в воду. От волн, бившихся о берет, исходил мерный рычащий гул.

Ларри поставил велосипед на тормоз и, испытывая глубокое возбуждение, которое сам не мог себе объяснить, пошел к океану. Он был здесь, он добрался до места, где владычествовало море. Это был конец востока. Край земли.

Он пересек болотистое поле, хлюпая ботинками по воде, стоявшей вокруг кочек и зарослей камыша. Воздух был пропитан густым и плодородным запахом прилива. Он подошел ближе к воде, топкая кожа земли здесь слезла, обнажив находившуюся под ней гранитную кость: гранит — истинная суть Мэна. Ослепительно белые чайки с криком и щебетом кружили в синем небе. Никогда раньше он не видел столько птиц сразу в одном месте. Ему пришло в голову, что, несмотря на свою белую красу, чайки питаются падалью. Следующую мысль почти невозможно было выговорить, но она успела полностью созреть в его мозгу, прежде чем он сумел оттолкнуть ее прочь: улов за последнее время наверняка и впрямь был хорош.

Он снова побрел вдоль берега, теперь его ботинки шаркали по высушенному солнцем камню, небольшие трещинки которого вечно будут мокрыми от пены. В этих трещинках росли моллюски, и повсюду, как осколки шрапнели, валялись их раковины, которые чайки бросали с высоты на камень, чтобы извлечь изнутри мягкое мясо.

Мгновение спустя он уже стоял на открытом мысу. Морской ветер ударил его со всей силой, на какую был способен, сдув тяжелую массу волос со лба. Он подставил лицо ветру и чистому запаху соли, идущему от голубого зверя. Зеленоголубые волны медленно надвигались, их всплеск слышался явственней, когда они достигали мелководья; их гребни начинали обрастать кудрявой пеной, которая постепенно взбивалась в густую творожистую шапку. И наконец волны с яростью самоубийц бросались на скалы, как делали это во все времена, разрушая себя и одновременно мельчайшие участки породы. Раздавалось глухое, кашляющее ворчание, когда вода забиралась глубоко в наполовину скрытые под водой расщелины скал, проделанные за тысячелетия.

Он повернулся сначала налево, потом направо и увидел, что в обоих направлениях, насколько хватало глаз, творится одно и то же: волны, бурунчики пены, а главное, беспредельность, неисчерпаемость этого неповторимого цвета, от которого у него перехватывало дыхание.

Он стоял у края земли.

Он сел, свесив ноги вниз, испытывая слабое головокружение. Он просидел там около получаса, а может, и больше. От легкого бриза у него разыгрался аппетит, и он стал рыться в своем рюкзаке. Он с удовольствием поел. От брызг пены штанины его джинсов стали черными. Он чувствовал себя очищенным и освеженным.

Он пошел назад по болоту, все еще настолько погруженный в свои мысли, что поначалу принял раздавшийся вопль за крик чаек. Он даже начал задирать голову к небу, когда с противным толчком страха до него дошло, что это был человеческий крик, и не просто крик, а… боевой клич. Его взгляд метнулся вниз, и он увидел мальчика, бегущего к нему через дорогу, отталкиваясь от земли крепкими, мускулистыми ногами. В руке тот сжимал длинный нож для — разделки мяса. Он был голый, если не считать трусиков, и его ноги были в кровь оцарапаны ветками ежевики. Вслед за ним из зарослей кустов и крапивы с другой стороны шоссе появилась женщина. Она выглядела бледной, и под глазами у нее темнели круги от усталости.

— Джо! — позвала она, а потом побежала, но так, словно движения причиняли ей боль.

Джо приближался, не обращая на нее никакого внимания, босыми ногами разбрызгивая болотистую воду из неглубоких лужиц. Его лицо растянулось в жесткой ухмылке убийцы. Нож мясника сверкал на солнце высоко над головой.

«Он бежит, чтобы убить меня, — подумал Ларри, совершенно ошарашенный этой мыслью. — Этот мальчик… что я ему сделал?»

— Джо! — закричала женщина на этот раз высоким голосом, полным усталости и отчаяния. Джо продолжал бежать, сокращая расстояние, отделявшее его от Ларри.

Ларри хватило времени сообразить, что он оставил винтовку у велосипеда, а в следующее мгновение вопящий мальчишка навис над ним. Как только он начат опускать свои нож, описывая им длинную дугу, Ларри вышел из оцепенения. Он сделал шаг в сторону, даже не думая, поднял правую ногу и впечатал мокрый желтый ботинок в диафрагму мальчишки. Тут же он ощутил жалость: паренек согнулся, как свечка, и отлетел назад. Он выглядел злобным, но весил очень немного.

— Джо! — позвала Надин. Она споткнулась о кочку и упала на колени, измазав свою белую блузку коричневой грязью. — Не бейте его! Он всего лишь маленький мальчик! Пожалуйста, не делайте ему больно! — Она поднялась на ноги и с трудом двинулась дальше.

Джо мягко упал на спину. Он распростерся буквой X: руки образовали V, а раскинутые ноги — еще одно V, но перевернутое. Ларри сделал шаг вперед и наступил на его правое запястье, пригвоздив руку, сжимавшую нож, к грязной земле.

— Брось свою колючку, малец.

Мальчишка зашипел, а потом издал ворчащий булькающий звук рассерженного индюка. Верхняя губа завернулась, обнажив зубы. Его китайские глаза встретились с глазами Ларри. Держать ногу на запястье мальчика было все равно что стоять на раненой, но все еще опасной змее. Он чувствовал, как паренек пытается освободить руку любой ценой — будь то содранная кожа, изувеченная плоть или даже сломанная кость. Мальчишка дернулся, приподнялся и попытался укусить Ларри за ногу через тяжелую, намокшую материю его джинсов. Ларри нажал сильнее на тонкое запястье, и Джо издал вопль — не боли, а ненависти.

— Брось его, малый.

Джо продолжал бороться.

Единоборство продолжалось бы до тех пор, пока Джо не высвободил бы руку или Ларри не сломал бы ему запястье, если бы наконец не приблизилась Надин, вся в грязи, задыхающаяся и шатающаяся от усталости.

Не взглянув на Ларри, она рухнула на колени.

— Брось его! — сказала она тихо, но очень твердо. На лице ее блестели капельки пота, но оно было совершенно спокойным, и его отделяло всего несколько дюймов от искаженной, дергавшейся физиономии Джо. Он оскалился, рявкнул на нее как собака и продолжал бороться. Ларри надавил сильнее, чтобы сохранить равновесие сил. Если мальчишка сейчас освободится, он скорее всего ударит сначала женщину.

— Брось… его… Джо! — сказала Надин.

Мальчик зарычал. Между его стиснутыми зубами потекла слюна. К правой щеке прилип кусок грязи, формой напоминающий вопросительный знак.

— Мы оставим тебя, Джо. Я — оставлю тебя. Я уйду с ним. Если ты не будешь себя хорошо вести.

Ларри почувствовал, как рука под его ногой напряглась, а потом ослабла. Но мальчишка смотрел на нее мрачно, обиженно и обвиняюще. Когда он слегка поднял глаза и взглянул на Ларри, тот прочел в них жгучую ревность. И хотя пот струился по всему его телу, под этим взглядом Ларри стало холодно.

Женщина продолжала спокойно говорить. Никто не причинит ему вреда. Никто его не бросит. Если он отпустит нож, все смогут стать друзьями.

В конце концов Ларри почувствовал, как рука под его ногой расслабилась и разжалась. Мальчик лежал неподвижно, безучастно уставясь в небо. Ларри убрал ногу с его запястья, быстро нагнулся и поднял нож. Он повернулся и с силой швырнул его в сторону мыса. Лезвие вертелось в воздухе, сверкая на солнце. Джо своими странными глазами проследил за его полетом, а потом издал долгий, глухой крик боли. Нож со слабым звоном ударился о скалы и полетел в воду.

Ларри обернулся и оглядел незнакомцев. Женщина смотрела на руку Джо, где ярко алел глубокий отпечаток ребристой подошвы ботинка Ларри. Потом ее темные глаза поднялись на Ларри. Они были полны печали.

Ларри почувствовал, как у него на языке уже вертятся старые знакомые слова оправданий — «Мне пришлось это сделать, послушайте, леди, он хотел убить меня», — потому что в этом огорченном взгляде он словно прочел приговор; «Никакой ты не славный парень».

Но в итоге он ничего не сказал. Все случилось так, как случилось, и мальчишка сам вынудил его к таким действиям. Однако, глядя на безутешного мальчика, который теперь сидел на корточках, обняв колени и засунув большой: палец в рот, он усомнился, что паренек сам спровоцировал все случившееся. И это могло кончиться гораздо хуже — один из них мог быть сильно ранен или даже убит.

Итак, он ничего не сказал и, встретив мягкий взгляд женщины, подумал: «Похоже, я изменился. Как-то изменился, хотя и не знаю, насколько». Он неожиданно вспомнил о том, что однажды рассказал ему Барри Грег про гитариста из Лос-Анджелеса — парня по имени Джори Бейкер, который всегда и везде успевал вовремя, никогда не пропускал репетиций и не ломал аппаратуру. Хотя он не отличался особо виртуозной игрой, не хватал звезд с неба, как Ангус Янг или Эдди Ван Хейлен, но был профессионалом. Когда-то, по словам Барри, Джори Бейкер был рулевым группы «Спаркс», которой все в тот год прочили успех. Они были похожи на ранних «Криденс»: играли такой же тяжелый добротный гитарный рок-и-ролл. Джори Бейкер написал большую часть текстов и исполнял весь вокал. Затем последовала автомобильная авария, сломанные кости, огромные дозы наркотиков в больнице. Оттуда он вышел, как пелось в песенке Джона Прайпа, с металлической пластинкой в голове и обезьянкой за спиной. С демерола он перешел на героин. Несколько раз попадался. Через некоторое время он превратился в обыкновенного уличного наркомана с дрожащими пальцами, выпрашивавшего мелочь возле станции метро «Грейхаунд» и находившегося на краю пропасти. Потом, года через полтора, он каким-то образом завязал с наркотиками и больше не срывался. Ему удалось многое в себе вытравить. Он уже не был больше рулевым никаких групп, добивающихся там успеха или нет, но он опять всюду успевал вовремя, никогда не пропускал репетиций и не ломал аппаратуры. Много он не болтал, но следы иглы на его левой руке исчезли. И Барри Грег сказал: «Он вышел с другой стороны». Вот и все. Никто не может сказать, что происходит на отрезке, отделяющем того человека, которым ты был, от того, которым стал. Никто не может описать этот кошмарный участок ада, где ты совершенно одинок. Не существует никаких схем подобных перемен. Ты просто… выходишь с другой стороны.

Или не выходишь.

«Каким-то образом я изменился, — подумал Ларри. — Я тоже вышел с другой стороны».

Она сказала:

— Меня зовут Надин Кросс. А это — Джо. Я рада познакомиться с вами.

— Ларри Андервуд.

Они пожали друг другу руки, слабо улыбнувшись абсурдности ситуации.

— Давайте вернемся на дорогу, — сказала Надин.

Они пошли рядом, и, сделав несколько шагов, Ларри обернулся и взглянул через плечо на Джо, который по прежнему сидел, обняв колени, и сосал большой палец, явно не замечая, что они ушли.

— Мы можем присесть? — спросила она.

— Конечно.

Они уселись на асфальт, друг против друга. Через некоторое время Джо встал и побрел по направлению к ним, неотрывно глядя на свои босые ноги. Подойдя, он сел чуть поодаль от них. Ларри с беспокойством взглянул на него, а потом снова на Надин Кросс.

— Это вы — те двое, что следовали за мной?

— Вы знали? Я так и думала. Да, это были мы.

— Как долго?

— Вот уже два дня, — сказала Надин. — Мы жили в большом белом доме в Эпсоме. — Видя недоуменное выражение его лица, добавила: — У ручья. Вы там заснули возле каменной ограды.

Он кивнул.

— А прошлой ночью вы вдвоем приходили подглядывать за мной, когда я спал на веранде. Наверное, чтобы посмотреть, нет ли у меня рогов и длинного красного хвоста.

— Это Джо, — тихо сказала она. — Я пошла за ним, как только увидела, что он пропал. Откуда вы узнали?

— Вы оставили следы на траве.

— О-о. — Она пристально посмотрела на него изучающим взглядом, и он не отвел своего, хотя ему и хотелось это сделать. — Я не хочу, чтобы вы сердились на нас. Наверное, после того как Джо пытался убить вас, это звучит дико, но Джо не виноват.

— Это его настоящее имя?

— Нет, просто я так его называю.

— Он похож на дикаря из телепрограммы «Нэшнл джиогрэфик».

— Да, точно. Я нашла его на лужайке перед домом — может быть, его собственным, принадлежавшим некоему Рокуэю, — очень больного, ослабевшего от укуса какой-то твари. Скорее всего крысы. Он не разговаривает. Только рычит и ворчит. До сегодняшнего утра я могла его сдерживать. Но я… вы же видите, я устала… и… — Она пожала плечами. Болотная грязь подсыхала на ее блузке, образуя узоры, похожие на китайские иероглифы. — Поначалу я его одевала. Но он сдирал с себя все, кроме трусов, и в конце концов я устала стараться. Кажется, москиты и насекомые его не трогают. — Она помолчала. — Я хотела бы дальше идти с вами. Наверное, в сложившихся обстоятельствах этого никак не стоит смущаться.

Интересно, мелькнуло в голове у Ларри, что бы она подумала, если бы он рассказал про последнюю женщину, которая хотела пойти с ним. Он, конечно, никогда не расскажет; тот эпизод был давно похоронен, пусть даже этого нельзя было сказать о самой женщине. Он стремился упоминать о Рите не больше, чем убийца — называть имя своей жертвы за светской беседой в гостиной.

— Я сам не знаю, куда направляюсь, — сказал он. — Я пришел из Нью-Йорка, сделав, как мне кажется, большой крюк. Я планировал отыскать симпатичный домик на побережье и просто перекантоваться там где-то до октября. Но чем дольше я иду, тем больше… мне нужны другие люди. Чем дольше я иду, тем сильнее все это давит на меня.

Он неуклюже выражал свои мысли и, похоже, не мог сделать это лучше, не упоминая о Рите и о своих дурных снах про темного человека.

— Много раз я пугался, — осторожно продолжал он, — оттого что был один. Просто чуть с ума не сходил. Ну как если бы все время ждал, что откуда-то выскочат индейцы и снимут с меня скальп.

— Другими словами, вы перестали искать дома и принялись искать людей.

— Да, наверное.

— Вы нашли нас. Это уже начало.

— Лучше сказать, это вы меня нашли. И… Этот мальчишка беспокоит меня, Надин. Мне придется быть начеку. Его нож пропал, но весь мир полон ножей, лежащих и ждущих, когда их подберут.

— Да.

— Я не хочу, чтобы это прозвучало жестоко… — Он запнулся, надеясь, что она доскажет за него, но она ничего не сказала, а лишь посмотрела на него своими темными глазами. — Вы не считаете, что его лучше оставить?

Слова сорвались у него с губ как град камней и прозвучали как слова никакого не славного парня, но… Правильно ли было, справедливо ли для них обоих ухудшать и без того поганое положение, связывая себя с десятилетним психопатом? Он предупредил ее, что это прозвучит жестоко, и, наверное, так оно и было. Но они жили теперь в жестоком мире.

Тем временем странные, цвета морской волны глаза Джо впились в него.

— Я не могу этого сделать, — спокойно сказала Надин. — Я понимаю, что это опасно, и понимаю, что опасность в основном будет направлена на вас. Он ревнует. Он боится, что вы можете стать для меня важнее, чем он. Он запросто может попытаться… попытаться снова напасть на вас, если только вы не подружитесь с ним или по крайней мере не убедите его в том, что не собираетесь… — Она запнулась, оставляя эту часть недоговоренной. — Но если я брошу его, это будет все равно что убийство. И я не могу участвовать в этом. Слишком много людей уже умерло, чтобы убивать еще.

— Но если он среди ночи перережет мне глотку, вы будете участвовать в этом.

Она опустила голову.

Так тихо, что только она одна могла расслышать (он не знал, понимал ли Джо, наблюдавший сейчас за ними, о чем они говорят, или нет), Ларри сказал:

— Он скорее всего так и сделал бы прошлой ночью, если бы вы не пошли за ним. Разве нет?

— Все это лишь могло случиться, — мягко ответила она.

— Призрак Приближающегося Рождества, — рассмеялся Ларри.

Она подняла на него глаза и сказала:

— Я хочу пойти с вами, Ларри, но я не могу оставить Джо. Вам придется принять решение.

— Вы не облегчаете задачу.

— Теперь вся жизнь нелегка.

Он обдумывал ситуацию. Джо сидел на мягкой обочине шоссе, следя за ними своими глазами цвета морской воды. За ним настоящее море без устали билось о скалы, забираясь в потайные расщелины там, где оно прогрызло их в породе.

— Ладно, — сказал он. — Я полагаю, ваша мягкосердечность довольно опасна, но… Ладно.

— Спасибо, — поблагодарила Надин. — За его поступки буду отвечать я.

— Это будет громадным утешением, если он убьет меня.

— Это будет камнем у меня на сердце до конца моих дней, — сказала Надин, и неожиданная убежденность, что в недалеком будущем все ее слова о святости жизни вернутся, чтобы всласть поиздеваться над ней, обрушилась на нее словно шквал холодного ветра. Она вздрогнула. «Нет, — сказала она себе. — Я не убью. Только не это. Никогда».

Этой ночью они разбили лагерь на мягком белом песке общественного пляжа Уэлса. Ларри развел большой костер выше гирлянды из водорослей, отмечавшей границу последнего высокого прилива. Джо сидел с другой стороны костра, напротив него и Надин, и бросал щепки в огонь. Время от времени он засовывал в костер палочку побольше и держал ее на огне, пока она не загоралась как факел, а потом бежал прочь по песку, держа ее на вытянутой руке, будто праздничную свечку. Они видели его, пока он не выходил за пределы, тридцатифутового круга света от пламени костра, а потом — лишь движущуюся горящую точку его факела, который вскоре потух на ветру, созданном его диким бегом. Бриз немного усилился, и стало холоднее, чем было во все предыдущие дни. Ларри безотчетно вспомнил шум дождя в тот день, когда он нашел свою мать умирающей, как раз перед тем, как супергрипп, словно скоростной грузовой состав, протаранил Нью-Йорк. Вспомнил грозу и белые занавески, бешено колыхавшиеся в окне квартиры. Он слегка вздрогнул, а ветер выдул из костра огненную спираль и понес ее вверх, в черное звездное небо. Искры взметнулись еще выше и потухли. Он подумал об осени, еще не скорой, но уже не такой далекой, как в тот июньский день, когда он застал свою мать лежащей на полу в горячке. Он снова вздрогнул. Далеко в северной стороне пляжа факел Джо прыгал вверх и вниз. От этого ему стало одиноко и намного холоднее — один-единственный огонек мелькал в громадной и молчаливой тьме, нарушаемой лишь шумом прибоя.

— Вы играете?

Он чуть не подпрыгнул от неожиданности при звуке ее голоса и взглянул на футляр гитары, лежавший рядом с ними на песке. До того футляр стоял возле пианино «Стенвей» в гостиной большого дома, куда они забрались, чтобы раздобыть еды себе на ужин. Он нагрузил в рюкзак достаточно банок, чтобы пополнить тот запас, который они съели за день, и прихватил гитару, даже не заглянув в футляр, чтобы узнать, какая она; судя по дому, это должен был быть неплохой инструмент. Он не играл с той самой сумасшедшей вечеринки в Малибу, а это происходило шесть недель назад. В другой жизни.

— Ага, играю, — ответил он и почувствовал, что хочет сыграть; не для нее, просто потому, что иногда это очень здорово — сыграть просто так. Неплохо прочищает мозги. И когда на пляже разведен костер, кому-то нужно поиграть на гитаре. Таков уж неписаный закон.

— Давайте посмотрим, что у нас тут, — сказал он и открыл защелки футляра.

Он ожидал увидеть что-то стоящее, но все равно лежавший в футляре инструмент оказался приятным сюрпризом. Это был двенадцатиструнный «Гибсон» — великолепная гитара, быть может, даже сделанная на заказ. Впрочем, Ларри не так уж хорошо разбирался в гитарах, чтобы быть уверенным. И он не знал, что инкрустация на деке была из настоящего перламутра, переливавшегося всеми цветами спектра в оранжево-красных отблесках костра.

— Она очень красивая, — сказала Надин.

— Да, очень.

Он тронул струны, и ему сразу понравился звук — пусть не совсем настроенный, он был полнее, богаче, чем у шестиструнки. Гармоничный, но жесткий и упругий. Что хорошо в стальных струнах, так это отличный упругий звук. Струны были «Блэк Даймондз» — немного туговатые, но выдающие чистый, хотя чуть-чуть резковатый звук, когда меняешь аккорды, — дззинь! Он слегка улыбнулся, вспомнив презрительное отношение Барри Грега к мягким гитарным струнам. Тот всегда называл их «долларовые хрустики». Старый добряк Барри, хотевший когда-нибудь стать Стивом Миллером.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Надин.

— Былым временам, — сказал он и ощутил легкую грусть.

Он стал настраивать гитару на слух, все еще думая о Барри, Джонни Макколле и Уэйне Стаки, а когда закончил, она легонько потрепала его по плечу, и он поднял взгляд.

Джо стоял у костра, позабыв про обгоревшую палочку, которую сжимал в руке. Он как зачарованный, открыв рот, уставился на Ларри своими странными глазами.

Так тихо, словно это была лишь мысль, промелькнувшая в его собственной голове, Надин произнесла:

— Музыка чарует…

Ларри начал подбирать простую мелодию на гитаре, старый блюз, который он еще мальчишкой отыскал в альбоме фольклора «Электры». Что-то похожее на Кернера, Рея и Гловера, подумал он. Когда ему показалось, что он верно уловил мелодию, он пустил ее лететь по пляжу, а потом запел… Петь у него всегда получалось лучше, чем играть.

Видишь, видишь, моя крошка,

я к тебе издалека спешу,

И сейчас я ночку темную, мама-а-а,

прямо в день превращу,

И хотя я

Еще далеко-далеко от дома,

Ты узнаешь, что я еду, крошка,

По шлепанью оседланной мною черной кошки.

Мальчишка улыбался — улыбался удивительным образом, как будто открыл для себя какую-то приятную тайну. Ларри подумал, что он похож на человека, у которого долго-долго чесалась спина между лопатками, куда он никак не мог дотянуться, и который наконец нашел кого-то, кто знал, где нужно почесать. Он порылся в заброшенных уголках своей памяти, ища второй куплет, и вспомнил его:

Я умею делать, мама-а-а, то, что другие нет:

Считать цифры и нападать на след,

Но я-то могу, потому что преуспел вдали от дома,

И ты, конечно, услышишь, что я еду, крошка,

По шлепанью оседланной мною черной кошки.

Открытая и восхищенная улыбка загорелась в глазах мальчишки, превратив их, отметил про себя Ларри, в нечто такое, от чего у молоденьких девчонок могли слегка расслабиться мышцы бедер. Он опять потянулся к грифу инструмента и прошелся по нему — не так уж плохо. Его пальцы извлекали верные звуки из гитары — жесткие, яркие и слегка кричаще-безвкусные, как фальшивые драгоценности, скорее всего краденые, продающиеся из бумажного кулька на углу улочки. Он позволил себе немного повыпендриваться и быстро вернулся к старому доброму аккорду из трех пальцев, пока не успел все испортить. Он не мог припомнить последний куплет — что-то про железнодорожный путь, а поэтому снова повторил первый и умолк.

Когда наступила тишина, Надин засмеялась и захлопала в ладоши.

Джо отбросил свою палочку и заплясал на песке, издавая громкие радостные вопли. Ларри глазам своим не верил, глядя на перемену, происшедшую в мальчишке, и ему пришлось одернуть себя, чтобы не слишком увлечься — это было рискованно, потому что могло кончиться разочарованием.

«Музыка чарует и может успокоить даже дикого зверя».

Он поймал себя на невольном сомнении в том, что все может быть так просто. Джо указывал на него, и Надин сказала:

— Он хочет, чтобы вы поиграли еще. Сыграете? Это было чудесно. Мне стало лучше. Гораздо лучше.

И он сыграл «По дороге за город» и свой собственный «Блюз Салли из Фресно»; он сыграл «Аварию на спрингфилдской шахте» и «Все в порядке, мама» Артура Крадупа. Потом переключился на примитивный рок-н-ролл — «Блюз молочной коровы», «Пижон Джим», «Двадцать полетов рока» (стараясь исполнить партию хора в ритме буги-вуги так хорошо, как только мог, хотя пальцы уже онемели и побаливали) — и в конце спел песенку, которая всегда ему очень нравилась: «Нескончаемый сон» Джоди Рейнольдза.

— Не могу больше играть, — сказал он Джо, стоявшему неподвижно на протяжении всего концерта. — Пальцы. — Он вытянул их вперед, показывая глубокие вмятины от струн и обломанные ногти.

Мальчик вытянул вперед свои руки.

Какое-то мгновение Ларри колебался, потом незаметно пожал плечами и надел гитару на шею парнишки, пробормотав:

— Этому надо долго учиться.

Но то, что произошло потом, явилось самой потрясающей штукой, какую он только слышал в жизни. Мальчишка почти безупречно выдал «Пижона Джима» — он скорее мычал, чем пел слова, как будто его язык прилипал к нёбу. В то же время было совершенно очевидно, что он никогда раньше не играл на гитаре; он не мог с достаточной силой зажимать струны, чтобы они звенели как следует, и брал аккорды сбивчиво и неуклюже. Звук получался приглушенным и призрачным, словно Джо играл на гитаре, набитой ватой, но в остальном это была точная копия манеры, в которой мелодию исполнил Ларри.

Закончив, Джо с любопытством посмотрел на свои пальцы, словно силясь понять, почему они могут повторить лишь мелодию, которую играл Ларри, но не сами звонкие звуки.

Ларри услышал свой глухой, будто раздавшийся издалека голос:

— Ты недостаточно сильно нажимаешь, вот и все. Тебе надо нарастить мозоли — такие твердые места — на кончиках пальцев. И еще накачать мышцы левой руки.

Пока он говорил, Джо смотрел на него пристально, но Ларри не знал, понимает ли его мальчик на самом деле. Он повернулся к Надин:

— Вы знали, что он может такое?

— Нет. Я так же поражена, как и вы. Это какое-то чудо… или дар, правда?

Ларри кивнул. Мальчик тем временем сыграл «Все в порядке, мама», опять уловив почти каждый нюанс той манеры, в которой исполнял это Ларри. Но струны временами гудели как деревяшки, поскольку пальцы Джо мешали их вибрации, затрудняя рождение чистого звука.

— Давай я покажу тебе, — сказал Ларри и протянул руки к гитаре. Глаза Джо мгновенно потемнели от недоверия. Ларри показалось, что тот вспомнил про нож, выброшенный в море. Мальчишка отпрянул назад, крепко сжимая в руках гитару. — Ладно, — сказал Ларри. — Она твоя. Когда захочешь поучиться, я к твоим услугам.

Мальчик издал ликующий возглас и побежал по пляжу, держа гитару высоко над головой, как жертву, обреченную на заклание.

— Он разобьет ее к чертовой матери, — буркнул Ларри.

— Нет, — отреагировала Надин, — не думаю.

Ларри проснулся где-то посреди ночи и привстал на локте. Надин, завернутая в три одеяла, казалась лишь смутной тенью с женскими очертаниями, лежавшей близко у потухшего костра. Джо лежал прямо напротив Ларри. Он тоже укрылся несколькими одеялами, но голова высовывалась наружу. Большой палец руки надежно торчал во рту, ноги были, как обычно, подтянуты к груди, а между ними покоился двенадцатиструнный «Гибсон». Свободная рука мягко обнимала гриф гитары. Ларри зачарованно уставился на него. Он отнял у мальчишки нож и выбросил его в море; тот сменил его на гитару. Отлично. Пускай она остается у него. Гитарой никого нельзя зарезать или убить, хотя, мельком подумал Ларри, это довольно твердый и тяжелый инструмент. Он снова погрузился в сон.

Когда он проснулся на следующее утро, Джо сидел на камне с гитарой на коленях, свесив босые ноги в воду, и наигрывал «Блюз Салли на Фресно». У него уже получалось лучше. Надин проснулась двадцать минут спустя и ласково улыбнулась Ларри. Ему пришло в голову, что она привлекательная женщина, и в памяти всплыл обрывок песенки — что-то из Чака Берри: «Надин, родная, ты ли это?»

Вслух он сказал:

— Давайте поглядим, что у нас на завтрак.

Он развел костер, и они втроем подсели поближе к огню, выгоняя из костей ночной холод. Надин сварила овсянку на порошковом молоке, и они запили ее крепким чаем из консервных банок, как бродяги. Джо ел, держа «Гибсон» на коленях. И дважды Ларри поймал себя на том, что улыбается мальчику, думая про себя: невозможно не любить того, кто любит гитару.

Они катили по федеральному шоссе 1 на юг. Джо ехал на своем велосипеде, точно по белой осевой линии, иногда опережая их на целую милю. Однажды они догнали его, когда он мирно катил велик по обочине и одновременно ел ежевику, причем ел потрясающим способом: подбрасывал каждую ягодку вверх и без промаха ловил ртом. Час спустя они наткнулись на него, когда он сидел на какой-то исторической реликвии времен Войны за независимость и играл на гитаре «Пижона Джима».

К одиннадцати часам они наткнулись на странный барьер у въезда в городок под названием Оганкуит. Три ярко-оранжевых городских мусоросборочных фургона стояли посреди дороги, перегораживая ее по всей ширине. В кузове одного из них раскинулось объеденное вороньем тело, когда-то принадлежавшее мужчине. Последние десять дней стойкой жары сделали свое дело. Там, где тело не было покрыто одеждой, копошились груды червей.

Надин отвернулась.

— Где Джо? — спросила она.

— Не знаю. Где-то впереди.

— Хоть бы он не видел этого. Вы думаете, видел?

— Наверное, — ответил Ларри. Он и раньше думал, что для главной транспортной артерии федеральное шоссе 1 было слишком пустынно: с тех пор как они выехали из Уэлса, на дороге им повстречалось не более двух дюжин неподвижных машин. Теперь он понял почему. Они заблокировали дорогу. У границы по другую сторону городка торчат, наверное, сотни, а то и тысячи тачек. Он понимал ее беспокойство о Джо. Хорошо было бы избавить мальчика от такого зрелища.

— Почему они загородили дорогу? — спросила она. — Зачем им это понадобилось?

— Должно быть, пытались установить в городе карантин. Похоже, мы наткнемся еще на один барьер с другой стороны.

— Там есть еще тела?

Ларри поставил свой велосипед на подножку и заглянул в фургоны.

— Три, — сказал o.

— Ладно. Я не стану смотреть на них.

Он кивнул. Они прокатили велосипеды руками мимо фургонов и поехали дальше. Шоссе снова повернуло ближе к морю, и стало прохладнее. Летние коттеджи шли друг за другом длинными неприглядными рядами. Неужели люди проводили отпуска в этих развалинах? — подумал Ларри. Почему уж тогда просто не отправиться в Гарлем и не пустить своих детишек плескаться под струями из водоразборных кранов?

— Они не очень красивые, да? — спросила Надин.

По обеим сторонам расположились обычные пляжные постройки: заправочные станции, палатки по продаже жареных моллюсков и мороженого, мотели, выкрашенные в больничные пастельные тона, мини-площадки для гольфа.

Из-за всего этого Ларри разрывался между двумя болезненными ощущениями. Одна часть его существа страдала от печального и крикливого уродства этих творении и уродства мозгов, которые превратили этот отрезок волшебного, первозданного берега в одну длинную стоянку для семей, прибывших в автофургонах. В то время как другая его половина, более глубокая и нежная, нашептывала ему о людях, заполнявших когда-то эти места и дороги летними днями. О дамах в широкополых шляпах и слишком тугих для их обширных телес шортах. О париях из колледжей в красно-черных полосатых майках регбистов. О девушках в купальниках и плетеных сандалиях, о маленьких орущих ребятишках с вымазанными мороженым мордашками. Все они были американцами, и в них обнаруживалась какая-то врожденная, непреодолимая романтика, когда они собирались группами, не важно где: на модном лыжном курорте в Аспене или во время прозаически-скучного традиционного летнего отдыха возле федерального шоссе 1, в Мэне. А теперь все эти американцы исчезли. Когда-то гроза оторвала ветку с дерева, и та сшибла огромный пластиковый рекламный щит, швырнув его на стоянку фургончиков мороженого, где он теперь валялся на боку, как бледный бумажный колпак. Площадки для мини-гольфа уже начали зарастать травой. Когда-то этот отрезок шоссе между Портлендом и Портсмутом был семидесятимильным чудесным парком развлечений, а теперь он стал пустынным аттракционом, где у всех механизмов кончился завод.

— Верно, не очень красивые, Надин, — сказал он, — но когда-то это все было нашим. Нашим, хотя мы никогда и не бывали здесь раньше. Теперь это исчезло.

— Но не навечно, — спокойно произнесла она, и он пристально взглянул на нее, на ее чистое сияющее лицо. Ее лоб, с которого были убраны ее поразительные волосы с белыми прядями, сиял, как лампа. — Я не религиозный человек, но если бы была такой, назвала бы все случившееся приговором Господа. Через сто лет, а может, через двести это все опять будет нашим.

— Те фургоны не исчезнут за двести лет.

— Да, но дорога исчезнет. Фургоны будут стоять посреди поля или леса, и там, где когда-то находились колеса, будут расти мох и лишайник. Они уже не будут автофургонами, а станут просто остатками погибшей цивилизации.

— Я думаю, вы ошибаетесь.

— Как я могу ошибаться?

— Потому что мы ищем других людей, — сказал Ларри. — Почему, по-вашему, мы заняты этим?

Она озадаченно посмотрела на него.

— Ну… потому что это правильно. Люди нуждаются в других людях. Разве вы не чувствовали это? Когда были один?

— Да, — сказал Ларри, — если рядом с нами нет нам подобных, мы сходим с ума от одиночества. А когда они есть, мы сходим с ума от скученности. Когда мы собираемся вместе, мы строим целые мили летних коттеджей и убиваем друг друга в барах по субботним вечерам. — Он засмеялся. Это был холодный и невеселый смех, и он долго звучал в пустом, прозрачном воздухе. — Ответа не существует. Это все равно что сидеть внутри яйца. Поехали… Джо нас здорово обогнал.

Она на мгновение задержалась, стоя у своего велосипеда и глядя на удаляющуюся спину Ларри. Потом она поехала следом. Он не мог быть прав. Не мог. Если такая кошмарная вещь случилась просто так, без причины, то какой тогда смысл вообще во всем? Зачем они тогда вообще остались живы?

Джо оказался не так уж далеко впереди. Они скоро увидели его сидящим на заднем бампере голубого «форда», припаркованного на подъездной Дорожке одного из домов. Он разглядывал где-то найденный журнал для мужчин, и Ларри ощутил неловкость, увидев у мальчишки эрекцию. Он кинул быстрый взгляд на Надин, но та смотрела куда-то в сторону — возможно, нарочно.

Когда они подъехали к подъездной дорожке, Ларри окликнул Джо:

— Вперед?

Джо отложил журнал и вместо того, чтобы встать, издал утробный вопросительный звук и указал куда-то вверх.

Ларри вскинул дико вытаращенные глаза, решив на мгновение, что мальчик увидел самолет. Потом Надин крикнула:

— Не на небе, на сарае! — Голос ее дрожал от возбуждения. — На сарае! Спаси тебя Бог, Джо! Мы бы никогда не заметили!

Она подошла к Джо и крепко обняла его. Ларри повернулся к сараю, на потускневшей крыше которого ярко белели буквы:

УЕХАЛИ В СТОВИНГГОН,

В ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ.

Далее шли указания маршрута, а в конце:

ВЫЕХАЛИ ИЗ ОГАНКУИТА 2 ИЮЛЯ, 1990.

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР

ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ.

— Господи Иисусе, здорово же ему задницу ветром обдувало, когда он выводил последнюю строчку, — сказал Ларри.

— Центр по изучению чумы! — не обращая на него внимания, воскликнула Надин. — Как же мне в голову не приходило? И трех месяцев не прошло, как я читала про него в воскресном журнале! Они поехали туда!

— Если они еще живы.

— Если? Конечно, они живы. Эпидемия закончилась ко 2 июля. И если уж они смогли забраться на крышу этого сарая, они явно не чувствовали себя больными.

— Один из них точно чувствовал себя как живчик, — согласился Ларри, ощущая, как у него самого в желудке помимо его воли начинает закипать возбуждение. — И подумать только, я ведь проезжал прямо через Вермонт.

— Стовинггон лежит далеко к северу от шоссе 9, — рассеянно произнесла Надин, не отрывая глаз от крыши сарая. — Но сейчас они уже должны были добраться туда. 2 июля было две недели назад. — В глазах ее загорелись огоньки. — Как по-вашему, Ларри, там могут быть еще другие люди, в этом Центре по изучению чумы? Наверное, могут, правда? Ведь они должны разбираться в условиях карантина и мерах личной защиты, да? И значит, они должны работать над вакциной, верно?

— Я не знаю, — осторожно сказал Ларри.

— Конечно, должны, — нетерпеливо и несколько вызывающе бросила она. Ларри никогда раньше не видел ее такой возбужденной, даже когда Джо выдал свой поразительный трюк с игрой на гитаре. — Я ручаюсь, Гарольд и Фрэнсис отыскали десятки других людей, может быть, сотни. Мы отправимся в путь сейчас же. Самый короткий маршрут…

— Подождите минуту, — сказал Ларри, беря ее за плечо.

— Что значит подождите? Неужели вы не понимаете…

— Я понимаю, что надпись ждала две недели, пока мы пройдем мимо, а значит, это может подождать и еще немного. Пока что давайте поедим. Да и наш приятель Джо, Замечательный Гитарист, кажется, уже засыпает стоя.

Она оглянулась. Джо вновь рассматривал журнал, но уже начинал сонно моргать и клевать носом над страницами. Под глазами у него залегли темные круги.

— Вы говорили, что он недавно оправился после болезни, — сказал Ларри. — Да и вам тоже пришлось много попутешествовать… не говоря уже о том, что надо было сторожить Голубоглазого Гитариста.

— Вы правы… Я об этом не подумала.

— Все, что ему сейчас нужно, так это нормально поесть и хорошенько выспаться.

— Ну да, конечно. Джо, прости меня. Я совсем забыла про это.

Джо издал сонное и совершенно равнодушное ворчание.

Понимая, что он должен сказать дальше, Ларри ощутил отголосок прежнего страха, но это обязательно нужно сказать. Иначе вместо него это сделает Надин, как только у нее будет время подумать… и, кроме того, быть может, настало время выяснить, изменился ли он настолько, насколько ему кажется.

— Надин, вы можете сесть за руль?

— За руль? Вы имеете в виду, есть ли у меня права? Есть, но ведь машина вряд ли годится при всех этих завалах на дорогах, правда? Я хочу сказать…

— Я думал не о машине, — медленно произнес он, и образ Риты, сидящей на сиденье позади таинственного темного человека (как он теперь полагал, символического образа смерти, порожденного его воображением), неожиданно возник у него перед глазами — темные и мертвенно-бледные, они настигали его на чудовище-«харлее», как жуткие всадники Апокалипсиса. От этой мысли у него пересохло во рту и застучало в висках, но, когда он продолжил речь, голос его звучал ровно. Если он и дрогнул, Надин, кажется, ничего не заметила. Странное дело, но, вынырнув из своей дремоты, на него пристально взглянул Джо, словно уловив какую-то перемену.

— Я думал о мотоциклах. Мы могли бы двигаться куда легче и быстрее, а при необходимости катить их руками, объезжая… ну, всякие преграды на шоссе. Точно так же, как провели велосипеды вокруг тех фургонов у въезда в город.

В глазах ее вновь вспыхнуло возбуждение.

— Да, это возможно. Я никогда не водила мотоцикл, но вы могли бы показать мне, как это делается, верно?

При ее словах «я никогда не водила мотоцикл» страх Ларри усилился.

— Главное, чему я стал бы вас учить, — это ехать медленно, пока вы не привыкнете. Очень медленно. Мотоцикл, и даже маленький мопед, не прощает человеку ошибок, а я не сумею отвезти вас к врачу, если вы разобьетесь на шоссе.

— Значит, мы так и сделаем. Мы… Ларри, а вы ехали на мотоцикле до того, как мы встретили вас? Ну да, а то как же иначе вы смогли бы так быстро добраться сюда из Нью-Йорка.

— Я бросил его, — твердо сказал он. — Мне действовало на нервы ехать одному.

— Но теперь-то вы больше не один! — почти весело воскликнула Надин и повернулась к Джо. — Мы едем в Вермонт, Джо! Мы встретим там других людей! Разве это не чудесно? Да ведь это просто потрясающе!

Джо зевнул.

Надин сказала, что слишком возбуждена, чтобы заснуть, поэтому она просто полежит с Джо, пока тот выспится. Ларри съездил в Оганкуит посмотреть, нет ли там магазина, торговавшего мотоциклами. Такого не нашлось, но ему казалось, он видел автомагазин по дороге из Уэлса. Он вернулся обратно сказать об этом Надин и застал их обоих спящими в тени голубого «форда», на котором Джо раньше листал журнал «Гэллери».

Он прилег неподалеку от них, но заснуть не мог. В конце концов, он встал, перешел дорогу и двинулся через высокую, доходящую до колен траву к сараю, на крыше которого были выведены буквы. Тысячи кузнечиков бешено запрыгали, убираясь с его дороги, и Ларри подумал: «Я для них чума. Я — их темный человек».

Возле широких двустворчатых дверей сарая он заметил две пустые бутылки из-под колы и огрызок сандвича. В прежние времена чайки давным-давно склевали бы остаток сандвича, но времена изменились, и чайки наверняка уже привыкли к пище посытнее. Он поддел ногой огрызок, а потом одну из банок.

«Отнесите это прямо в криминалистическую лабораторию, сержант Бриггс. Полагаю, наш убийца в конце концов совершил ошибку».

«Слушаюсь, инспектор Андервуд. День, когда Скотланд-Ярд решил послать вас сюда, обернулся самым удачным днем для жителей Зеленой Лужайки».

«Ерунда, сержант. Обыкновенная работа».

Ларри зашел внутрь — там было темно, жарко и оживленно от мягкого шелеста крыльев ласточек. Сладко пахло сеном. Никаких животных в стойлах — хозяин, должно быть, выпустил их на волю, чтобы они выжили или погибли от супергриппа, но не были обречены на неминуемую голодную смерть.

«Отметьте это для судебного разбирательства, сержант».

«Обязательно, инспектор Андервуд».

Он взглянул на пол, увидел конфетную обертку и подобрал ее. Когда-то в нее была завернута шоколадка «Пейдей». Наверное, автор надписи был не трус. Но не обладал хорошим вкусом. Нужно здорово перегреться на солнце, чтобы любить шоколад «Пейдей».

Ступеньки, ведущие на чердак, были прибиты к одной из несущих балок. Обливаясь потом, сам не зная, что он тут забыл, Ларри полез наверх. В середине чердака (он шел медленно, остерегаясь крыс) более удобный пролет лестницы вел к куполу, и здесь ступеньки были испачканы белой краской.

«Похоже, сержант, мы наткнулись еще на одну находку».

«Инспектор, я просто поражен: вашу дедуктивную проницательность превосходит лишь красота внешности и необычайная длина вашего детородного органа».

«Ерунда, сержант».

Он поднялся под самую крышу. Здесь было еще жарче, просто взрывоопасно, и Ларри подумал, что, если бы Фрэнсис и Гарольд оставили тут краску, после того как закончили свою работу, сарай сгорел бы дотла еще неделю назад. Окна были сплошь покрыты пылью и затянуты обрывками паутины, сотканной наверняка еще во времена президента Джеральда Форда. Одно из окон было взломано, и когда Ларри высунулся из него наружу, перед ним открылся захватывающий дух вид сельской местности, раскинувшейся на мили вокруг.

Эта сторона сарая выходила на восток, и он забрался достаточно высоко, чтобы ямы и выбоины на обочинах дорог, казавшиеся столь отвратительными внизу, на земле, выглядели сверху такими же незначительными, как небрежно разбросанные кучки навоза. За шоссе во всем своем потрясающем великолепии простирался океан; волны прибоя аккуратно разрезались надвое пирсом, торчавшим из воды с северной стороны бухты. Этот пейзаж словно сошел с написанной маслом картины, изображавшей разгар лета, пейзаж в зеленых и золотых тонах, подернутый легкой полуденной дымкой. Пахло солью и морской водой. Глядя вниз, вдоль ската крыши, он мог прочесть надпись Гарольда, правда, вверх ногами.

От одной мысли о том, чтобы проползти по этой крыше так высоко над землей, у Ларри засосало под ложечкой. И тот парень действительно должен был свесить ноги через желоб водостока, чтобы вывести имя девчонки.

«Зачем ему это понадобилось, а, сержант? Пожалуй, это один из тех вопросов, ответы на которые мы должны найти сами».

«Как скажете, инспектор Андервуд».

Он спустился вниз по лестнице, двигаясь медленно и следя за каждым своим шагом. Сейчас не время ломать ноги. Внизу кое-что еще привлекло его внимание — кое-что, вырезанное на одной из несущих балок, выделяющееся свежим белым пятном на фоне пыльной темноты всего сарая. Он подошел к балке, уставился на знак, а потом дотронулся до него подушечкой большого пальца — отчасти с восхищением, а отчасти с изумлением от того, что какое-то человеческое создание делало это в тот самый день, когда они с Ритой двигались на север. Он снова провел ногтем по вырезанным буквам. На балке белело пронзенное стрелой сердце, внутри которого виднелось зашифрованное признание в любви: «Г. Л. + Ф. Г.». Внутри сердечка. Пронзенного стрелой.

«Полагаю, сержант, этот парнишка влюбился».

— Будь счастлив, Гарольд, — сказал Ларри и вышел из сарая.

Автомагазин в Уэлсе торговал «хондами», и по расположению мотоциклов в демонстрационном зале Ларри вычислил, что двух не хватает. Он ощутил гордость от второй находки — смятой конфетной обертки возле одной из мусорных корзин. Шоколадка «Пейдей». Похоже, кто-то — вероятно, снедаемый любовью Гарольд Лодер — жевал шоколадку, решая, какие мотоциклы лучше всего подойдут ему и его возлюбленной. Он смял обертку и швырнул ее в мусорную корзину. Но промахнулся.

Надин сочла догадки верными, однако в отличие от Ларри они ее почти не трогали. Она разглядывала оставшиеся мотоциклы с одним желанием — поскорее тронуться в путь. Джо сидел на ступеньке у входа в демонстрационный зал, играя на двенадцатиструнном «Гибсоне», и умиротворенно мычал.

— Послушайте, Надин, — сказал Ларри, — сейчас уже пять часов. И трогаться в путь до завтра не имеет никакого смысла.

— Но ведь еще три часа будет светло! Не можем же мы сидеть просто так сложа руки! Мы можем упустить их!

— Если мы их упустим, значит, так тому и быть, — сказал он. — Один раз Гарольд Лодер оставил указатель своего маршрута, перечислив все дороги, по которым они собирались ехать. Если они поедут дальше, он скорее всего сделает это снова.

— Но…

— Я знаю, что вы волнуетесь, — сказал он и положил руку ей на плечо. Он чувствовал, как в нем растет старте раздражение, и силой заставил себя сдержаться. — Но ведь вы никогда раньше не ездили на мотоцикле.

— Я умею ездить на велосипеде. И я знаю, как переключать скорости, я же говорила вам. Ларри, пожалуйста. Если мы не будем тратить время зря, то сможем уже сегодня разбить лагерь в Нью-Хэмпшире, а к завтрашнему вечеру проделать уже половину пути. Мы…

— Но это же не то, что велосипед, черт возьми! — выпалил он, и позади него звук гитары резко оборвался. Он увидел, как Джо оглянулся через плечо и уставился на них своими сузившимися, недоверчивыми глазами. «Ох, я и впрямь не умею обращаться с людьми», — подумал Ларри. И это разозлило его еще больше.

— Вы делаете мне больно, — спокойно произнесла Надин.

Он опустил взгляд и увидел, что его пальцы глубоко погрузились в плоть ее плеча; гнев его сменился глухим стыдом.

— Простите, — сказал он.

Джо все еще смотрел на него, и Ларри понял, что сейчас сам разрушил половину моста доверия, который сумел раньше соорудить между собой и мальчишкой. А может, и больше, чем половину. Надин что-то сказала.

— Что?

— Я говорю, объясните мне, почему это не то, что велосипед.

Его первым порывом было заорать на нее: «Если ты так хорошо все знаешь, валяй попробуй. Поглядим, как тебе понравится смотреть на мир со сломанной шеей». Но он сдержался, подумав, что частично лишился не только доверия мальчика, но и собственного доверия к самому себе. Может, он и вышел с другой стороны, но что-то от прежнего безответственного Ларри вышло вместе с ним, следуя за ним по пятам, как тень, ставшая короче при полуденном солнце, но не исчезнувшая совсем.

— Они тяжелее, — сказал он. — И если вы потеряете равновесие, вы не сможете восстановить его так же просто, как на велосипеде. Любой из этих 360-х весит не меньше трехсот пятидесяти фунтов. Вы скоро привыкнете справляться с таким весом, но какое-то время у вас уйдет на это. В автомобиле вы переключаете скорости рукой, а на газ давите ногой. С мотоциклом все наоборот: скорости переключаются ногой, а газ прибавляется рукояткой, и к этому привыкаешь не сразу. Вместо одного тормоза здесь два. Правая нога тормозит заднее колесо, правая рука — переднее. Если вы забудете это и затормозите на ходу ручным тормозом, то легко можете перелететь через руль. И кроме того, вам придется привыкнуть к своему пассажиру.

— К Джо? Но я думала, он поедет с вами!

— Я с удовольствием взял бы его, — сказал Ларри, — но не думаю, что сейчас он согласится. Как вам кажется?

Надин окинула Джо долгим огорченным взглядом.

— Да, — сказала она и вздохнула. — Не исключено, что он даже и со мной не захочет ехать. Он может испугаться.

— А если захочет, то вы будете отвечать за него. А я отвечаю за вас обоих. И я не хочу видеть, как вы падаете.

— Ларри, это уже случалось с вами? Вы были с кем-то?

— Был, — сказал Ларри. — И падал. Но к тому времени женщина, с которой я был, уже умерла.

— Она разбилась на своем мотоцикле? — с застывшим лицом спросила Надин.

— Нет. То, что с ней случилось, я бы сказал, на семьдесят процентов было несчастным случаем, а на тридцать — самоубийством. Что бы там ей ни было нужно от меня… дружба, понимание, помощь, ну, не знаю… она не получала этого в полной мере. — Он жутко расстроился, в висках стучало, горло сдавило, а к глазам подступили слезы. — Ее звали Рита. Рита Блейкмур. Я хотел бы, чтобы с вами у меня все получилось лучше. С вами и с Джо.

— Ларри, почему вы не рассказывала мне об этом раньше?

— Потому что об этом больно говорить, — просто сказал он. — Ужасно больно.

Это была правда, но не вся правда. Были еще сны. Он поймал себя на том, что раздумывает, снятся ли Надин плохие сны, — прошлой ночью он ненадолго проснулся и слышал, как она ворочается во сне и что-то бормочет. Но сегодня днем она ничего не говорила про это. А Джо? Джо снятся плохие сны? Ну, снятся ли им, он не знал, но бесстрашный инспектор Скотланд-Ярда Андервуд боялся снов, и… если Надин упадет с мотоцикла, сны могут вернуться.

— Тогда мы поедем завтра, — сказала она. — А сегодня научите меня водить мотоцикл.

Но прежде всего нужно было заправить два маленьких мотоцикла, которые выбрал Ларри. В магазине была колонка, но без электричества она не работала. Он нашел еще одну шоколадную обертку возле стальной плиты, накрывавшей подземную цистерну, и вычислил, что плиту не так давно поднимали, причем поднимал не кто иной, как наш запасливый Гарольд Лодер. Влюбленный он там, или страдающий, или объедающийся шоколадом «Пейдей», а Ларри здорово зауважал Гарольда, почти полюбил заочно, еще до встречи. Он даже нарисовал образ Гарольда. Тому скорее всего за тридцать, но еще нет сорока; он, возможно, фермер, высокий, загорелый, худощавый, скорее всего не очень сильный книжным умом, но весьма смекалистый. Он усмехнулся. Создавать воображаемый портрет человека, которого никогда не видел, — глупейшее занятие, потому что он никогда не совпадет с реальностью. Всем известна история с диск-жокеем весом в триста фунтов, с тоненьким голоском.

Пока Надин готовила холодный ужин, Ларри бродил по задворкам магазина. Там он нашел большой стальной мусорный бак с прислоненным к нему ломом и торчащим из него куском резинового шланга.

Я снова засек тебя, Гарольд! «Взгляните-ка сюда, сержант Бриггс. Наш парень откачал бензин из подземной цистерны. Странно только, что он не взял с собой шланг».

«Может, он отрезал кусок, а это — остаток, — инспектор Андервуд… Прошу прощения, но шланг внутри мусорного бака».

«Ей-богу, сержант, вы правы. И я отмечу вас в рапорте».

Он взял лом и резиновый шланг и вернулся к плите, накрывавшей цистерну.

— Джо, не мог бы ты подойти сюда на минутку и помочь мне?

Мальчик оторвал взгляд от сыра и крекеров, которые он ел, и недоверчиво посмотрел на Ларри.

— Иди, все в порядке, — тихо сказала Надин.

Джо подошел, слегка шаркая ногами.

Ларри сунул лом в щель плиты.

— Навались всем весом на него, — попросил он, — и мы посмотрим, удастся ли нам поднять ее.

На мгновение ему показалось, что мальчик или не понял его, или не захотел помочь ему. Но потом тот схватился за конец лома и нажал на него. Руки у него были худые, но на них проступали тощие мускулы, часто встречающиеся у бедных людей из рабочих семей. Плита немного сдвинулась, но недостаточно для того, чтобы Ларри мог просунуть под нее пальцы.

— Ляг на него, — посоветовал он.

Раскосые полудикие глаза какое-то мгновение холодно изучали его, а потом Джо навалился на лом всем телом так, что ноги его оторвались от земли.

Плита сдвинулась еще немного, и Ларри сумел просунуть пальцы в щель. Ища, за что бы зацепиться, он подумал, что, если мальчишка все еще недолюбливает его, у него сейчас отличный шанс продемонстрировать это. Стоит Джо отпустить лом, как плита с треском вернется на место, оторвав на его руках все пальцы, кроме больших. Ларри заметил, что и Надин это поняла. Раньше она рассматривала один из мотоциклов, но теперь повернулась к ним и сидела в довольно напряженной позе. Взгляд ее темных глаз перебегал от стоявшего на одном колене Ларри к Джо, навалившемуся на лом и наблюдавшему за Ларри своими непроницаемыми глазами цвета морской воды.

— Вам помочь? — спросила Надин, причем в ее обычно спокойном голосе прозвенели высоковатые нотки.

— Думаю, мы справимся, — ответил Ларри, глядя на нее в упор.

Мгновением позже его пальцы скользнули в небольшую выемку на нижней стороне плиты. Он сделал рывок, плита поднялась и перевалилась на другую сторону с глухим стуком. Он услышал вздох Надин и звон лома, упавшего на пол. Он вытер вспотевший лоб, оглянулся на мальчика и сказал:

— Отличная работа, Джо. Если бы ты дал этой штуке соскочить, мне пришлось бы остаток жизни застегивать ширинку зубами. Спасибо.

Он не ожидал никакого ответа (кроме, быть может, неразборчивого мычания Джо, возвращавшегося к мотоциклам), но Джо словно через силу произнес хриплым голосом:

— По-жалста.

Ларри кинул быстрый взгляд на Надин, которая сначала посмотрела на него, а потом перевела взгляд на Джо. На лице ее отразилось удивление и радость, и все же она выглядела так (он сейчас не мог сказать, как именно), словно ожидала этого. Где-то он раньше видел такое выражение лица, но только не мог вспомнить, где и когда.

— Джо, — сказал он, — ты сказал «пожалуйста»?

Джо энергично кивнул и повторил:

— По-жалста. По-жалста.

Надин, улыбаясь, протянула к нему руки.

— Хорошо, Джо. Это очень-очень хорошо.

Джо подбежал к ней и разрешил обнять себя на пару секунд. Потом он снова уставился на мотоциклы, мыча и хихикая.

— Он может говорить, — сказал Ларри.

— Я знала, что он не немой, — ответила Надин. — Но как чудесно знать, что он сможет выздороветь. Я думаю, ему нужны мы оба. Две половинки. Он… о, я, право, не знаю…

Он увидел, что она покраснела, и подумал, что знает причину. Он начал просовывать длинный шланг в отверстие в бетоне, но вдруг понял, что его действия могут быть легко истолкованы как символичная (и довольно грубая) пантомима. Он пристально взглянул на нее, и она быстро отвернулась, но не раньше, чем он успел заметить, как внимательно она следит за тем, что он делает, и как раскраснелись ее щеки.

В груди его шевельнулся отвратительный страх, и он крикнул:

— Ради Бога, Надин, осторожнее!

Она целиком сосредоточилась на ручном управлении, не обращая внимания, куда едет, а ехала она со скоростью пять миль в час прямо на сосну.

Она подняла голову, и он услышал, как она испуганно вскрикнула. Потом она вильнула в сторону, но слишком резко. И свалилась с мотоцикла. «Хонда» опрокинулась.

С бешено колотящимся сердцем он подбежал к ней.

— С вами все в порядке? Надин? С вами…

Она уже поднималась, вся дрожа и глядя на свои оцарапанные ладони.

— Да, все нормально. Глупо было не смотреть, куда я еду. Я разбила мотоцикл?

— Да черт с ним, с мотоциклом! Дайте мне взглянуть на ваши руки.

Она протянула ему руки, он вытащил пластиковую бутылочку с бактином и обрызгал их.

— Вы дрожите, — сказала она.

— Ну и черт с ним, — ответил Ларри грубее, чем хотел. — Послушайте, может, нам все-таки лучше остановиться на велосипедах? Это очень опасно и…

— Дышать тоже опасно, — спокойно возразила она. — Я думаю, Джо лучше ехать с вами, по крайней мере первое время.

— Он не захочет…

— Думаю, захочет, — сказала Надин, глядя ему в глаза. — И вы тоже так думаете.

— Ладно, давайте закончим на сегодня. Уже почти стемнело.

— Еще один раз. Разве вы не читали, что, если лошадь вас сбросила, нужно сейчас же снова сесть в седло?

Джо прошел мимо, доставая ягоды ежевики из мотоциклетного шлема. Он нашел заросли ежевики за магазином и собирал ягоды, пока Надин училась ездить.

— Да, наверное, — сдался Ларри, — но, пожалуйста, следите за тем, куда едете.

— Да, сэр. Слушаюсь, сэр. — Она отсалютовала ему, а потом улыбнулась. У нее была удивительно красивая и мягкая улыбка, освещающая все лицо. Ларри улыбнулся в ответ, ему ничего больше не оставалось. Когда Надин улыбалась, даже Джо отвечал улыбкой.

На этот раз она дважды объехала парковочную площадку, а потом выехала на шоссе, повернув слишком резко, отчего сердце у Ларри опять ушло в пятки. Но она ловко выставила ногу, как он учил ее, поднялась на пригорок и скрылась из виду. Он видел, как она аккуратно включила вторую передачу, и услышал, как включила третью после первого подъема. Потом звук двигателя превратился в еле слышный рокот и вскоре совсем затих. Он стоял, тревожно озираясь в сумерках, и время от времени рассеянно шлепал себя, расправляясь с комарами.

Джо снова прошел мимо, губы его были абсолютно синими от ежевики.

— По-жалста, — сказал он и ухмыльнулся.

Ларри выдавил ответную улыбку. Если она скоро не вернется, он поедет за ней. В голове у него мелькали в зловещем танце картинки того, как она лежит в канаве со сломанной шеей.

Он уже подходил к другому мотоциклу, раздумывая, брать ли с собой Джо, когда до его ушей снова донесся слабый рокот, постепенно превратившийся в гул двигателя «хонды», ровно урчавшего вдали. Он успокоился… немного.

С грустью он понял, что никогда не сможет полностью расслабиться, пока она едет на этой штуковине.

Она показалась на шоссе с включенной фарой и затормозила возле него.

— Неплохо, м-мм? — Она выключила мотор.

— Я уже собирался ехать за вами. Думал, с вами что-то случилось.

— Так оно и было. — Она увидела, как он: напрягся, и добавила: — Я стала поворачивать слишком медленно, забыла выжать сцепление и заглохла.

— Аа. Ну, на сегодня хватит, а?

— Да, — сказала она. — У меня болит копчик.

Он лежал этой ночью, завернувшись в свои одеяла, и раздумывал, придет ли она к нему, когда Джо заснет, или ему самому пойти к ней. Он хотел ее и думал, что, судя по тому, как она смотрела на его нелепую пантомиму с резиновым шлангом, она тоже хочет его. В конце концов он заснул.

Ему приснилось, что он заблудился в кукурузном поле. Но слышалась музыка, играли на гитаре. Это играл Джо. Если он отыщет Джо, все будет в порядке. И он пошел на звук, переходя из одного ряда кукурузы в другой, и наконец вышел на расчищенное место. Там стоял маленький дом, больше похожий на шалаш, с крыльцом, державшимся на старых ржавых сваях. Это вовсе не Джо играл на гитаре, как же он мог играть? Джо держался за его левую руку, а Надин — за правую. На гитаре играла старуха, играла что-то вроде джазовой мелодии, которая вызвала у Джо улыбку. Старуха была негритянкой, она сидела на крыльце, и Ларри казалось, что за всю свою жизнь он не встречал более старой женщины. Но было в ней что-то, отчего ему стало хорошо… приятно… так приятно, как тогда в далеком детстве, когда мать неожиданно обняла его и сказала: «Вот он, мой самый лучший сынок, самый лучший сынок Элис Андервуд на все времена».

Старуха перестала играть и посмотрела на них.

«Ба, вот у меня и компания подобралась. Станьте-ка так, чтоб я могла вас видеть, а то мои гляделки уже не те, что прежде».

Они подошли ближе, все трое, держась за руки, и Джо потянулся и качнул старую облысевшую шину, когда они проходили мимо. Вытянутая тень от шины стала медленно двигаться взад-вперед по заросшей сорняком земле. Они стояли на маленькой поляне — островке в море кукурузы. Грунтовая дорога простиралась на север, насколько хватало глаз, сужаясь в тонкую ниточку у горизонта.

«Хочешь побренчать на этой моей старой коробке?» — спросила она Джо, и Джо охотно вышел вперед и взял старую гитару из ее узловатых рук. Он начал играть мелодию, на звук которой они шли по кукурузному полю, только о лучше и быстрее, чем та старуха.

«Хорошо играет, дай ему Бог. А я — я уже слишком стара. Не могу заставить пальцы двигаться так быстро. Ревматизм — вот что это. Но в 1902-м я играла в концертном зале округа. Была первой негритянкой, которая там играла. Самой первой».

Надин спросила у нее, кто она. Они стояли в каком-то вечном месте, где, казалось, солнце навсегда застыло в небе за один час до захода, а тень шины, которую качнул Джо, все время будет двигаться взад-вперед по заросшему сорняком дворику. Ларри захотелось навсегда остаться тут со своей семьей. Это было хорошее место. Человек без лица никогда не смог бы достать здесь ни его, ни Джо, ни Надин.

«Матушка Абагейл — вот как меня называют. Я, наверное, самая старая женщина в Восточной Небраске, но все еще сама пеку свой пирог. Вы приходите повидать меня как можно скорее. Нам нужно уйти, прежде чем он прознает о нас».

Туча наползла на солнце. Тень от шины-качелей исчезла. Джо перестал играть со звенящей горстью струн, а Ларри почувствовал, как мурашки побежали у него по затылку и шее. Старуха, казалось, ничего не заметила.

«Прежде чем кто прознает о нас?» — спросила Надин, и Ларри пожалел, что не может заговорить, закричать ей, чтобы она взяла назад свой вопрос, пока он не успел вырваться на свободу и причинить им зло.

«Черный человек. Слуга дьявола. Сейчас нас с ним разделяют Скалистые горы, хвала Господу, но они не остановят его. Вот почему нам нужно всем соединиться. В Колорадо. Господь приходил ко мне во сне и показал, где именно. Но все равно нам надо торопиться, торопиться изо всех сил. Так приходите же повидать меня. Есть и другие, они тоже придут».

«Нет, — сказала Надин голосом, полным холода и страха. — Мы едем в Вермонт, только и всего. Всего лишь в Вермонт — одно коротенькое путешествие».

«Ты будешь путешествовать дольше, чем мы, если не справишься с его силой, — ответила старуха во сне Ларри. Она смотрела на Надин с громадной печалью. — Тот, кого ты привела сюда, женщина, может стать хорошим мужчиной. Он хочет сделать что-то из самого себя. Почему ты не приткнешься к нему вместо того, чтобы использовать его?»

«Нет! Мы едем в Вермонт, в ВЕРМОНТ!»

Старуха с жалостью поглядела на Надин.

«Ты отправишься прямиком в ад, если не поостережешься, дочь Евы. И когда попадешь туда, то узнаешь, что в аду царит холод».

И тут сон разбился, разлетелся на кусочки тьмы, которая поглотила его. Но что-то во тьме подкрадывалось к нему. Оно было безжалостным и холодным, и скоро, совсем уже скоро он увидит чьи-то зубы, оскаленные в усмешке.

Но прежде чем это случилось, он проснулся. Уже полчаса, как рассвело, и весь мир был погружен в густой белый туман, который испарится, только солнце поднимется чуть повыше. Теперь же автомагазин выглядывал из тумана, как нос какого-то странного корабля, сделанного не из дерева, а из шлакоблоков.

Кто-то лежал рядом с ним, и он увидел, что это не Надин пришла к нему ночью, а Джо. Мальчик лежал рядом с ним, засунув большой палец руки в рот и дрожа во сне так, словно ему снился свой кошмар. Ларри спросил себя, так ли уж сны Джо отличаются от его собственных, и… Он лежал на спине, уставясь в белый туман, и думал об этом до тех пор, пока часом позже не проснулись его спутники.

К тому времени, когда они закончили завтракать и погрузили свои вещи на мотоциклы, туман уже рассеялся достаточно, чтобы отправляться в путь. Как и говорила Надин, Джо не высказал никаких возражений против того, чтобы ехать позади Ларри; на самом деле он забрался на мотоцикл Ларри, не дожидаясь, пока его об этом попросят.

— Медленно, — в четвертый раз повторил Ларри. — Нам не нужно спешить, и нам не нужны аварии.

— Отлично, — сказала Надин. — Я здорово завелась. Это все равно как отправляться в поход!

Она улыбнулась ему, но Ларри не смог ответить ей улыбкой. Рита Блейкмур сказала что-то очень похожее на эти слова, когда они покидали Нью-Йорк. Она сказала это за два дня до своей смерти.

Они остановились перекусить в Эпсоме, поели поджаренную ветчину из банки и выпили апельсиновый сок под тем самым деревом, где Ларри заснул, а Джо стоял над ним с ножом. Ларри с облегчением отметил, что езда на мотоциклах оказалась не такой уж страшной; на большинстве отрезков пути их ничто не задерживало, и, даже проезжая через деревни, им приходилось лишь сбавлять скорость и двигаться по тротуарам, не слезая с мотоциклов, хотя и в пешеходном темпе. Надин была очень осторожна, всегда снижала скорость на крутых поворотах и даже на прямых участках шоссе не требовала от Ларри ехать быстрее тридцати пяти миль в час. Он считал, что при хорошей погоде они смогут добраться до Стовингтона к 19 июля.

Поужинать они остановились чуть восточнее Конкорда, где Надин объявила, что они могут срезать путь Лодера и Голдсмит, отправившись прямиком на северо-запад по скоростной региональной трассе 1–89.

— Там будет полно автомобильных заторов, — с сомнением сказал Ларри.

— Мы сможем лавировать между ними, — с убежденностью возразила она, — и пользоваться узкими улочками. Самое худшее, что может случиться, — это если нам придется вернуться к началу шоссе и двинуться в объезд.

Они ехали по этой дороге в течение двух часов после ужина и действительно наткнулись на заблокированный участок. Прямо перед Уорнером поперек дороги стояла машина с прицепом-трейлером; шофер и его жена, умершие несколько недель назад, валялись, как мешки с зерном, на переднем сиденье «электры».

Втроем они сумели перетащить свои мотоциклы через трос, соединявший машину с трейлером. После этого они слишком выдохлись, чтобы ехать дальше, и ночью Ларри не задумывался, идти ли ему к Надин, которая расстелила свои одеяла в десяти футах от того места, где он постелил свои (мальчик улегся между ними). Этой ночью он слишком устал, чтобы у него оставались силы еще на что-нибудь, кроме сна.

К середине следующего дня они наткнулись на препятствие, которое не смогли объехать. Путь им преграждал перевернутый грузовик с прицепом, а за ним валялось еще с полдюжины разбитых машин. К счастью, они были лишь в двух милях от дороги в Энфилд. Они вернулись к развилке, свернули с шоссе, а потом, усталые и разочарованные, остановились в энфилдском городском парке, чтобы отдохнуть минут двадцать.

— Что вы делали раньше, Надин? — спросил Ларри. Он думал о том выражении ее глаз, когда Джо впервые заговорил (мальчик уже добавил в свой активный словарь слова «Ларри», «Надин», «пасибо» и «иду вану»), и теперь на основании всего этого высказал свою догадку: — Были учительницей?

Она взглянула на него с удивлением:

— Да. Как вы догадались?

— У малышей?

— Верно. В первых и вторых классах.

Это объясняло кое-что в ее твердом нежелании оставить Джо. По умственному развитию парнишка застрял где-то на семилетнем уровне.

— Как вы догадались? — повторила она.

— Давным-давно у меня была приятельница — логопед с Лонг-Айленда, — сказал Ларри. — Я понимаю, это звучит как начало навязшего в зубах нью-йоркского анекдота, но это правда. Она работала по школьной программе «Оушн Вью». Занималась с учениками младших классов, имеющими речевые дефекты и физические изъяны типа расщелины нёба, заячьей губы, глухоты. Она часто повторяла, что исправлять речевые дефекты у ребят — значит просто показывать им иной способ добиться, правильного звука. Показываете, потом произносите. Показываете — произносите. Снова и снова, пока что-то не щелкнет в голове у ребенка. И она говорила об этом щелчке в голове с таким же выражением лица, какое было у вас в тот момент, когда Джо произнес «Пожалста».

— Правда? — Она грустновато улыбнулась. — Я любила малышей. С некоторыми из них было непросто, но в этом возрасте не бывает неисправимо испорченных. Малыши — единственные хорошие человеческие существа.

— Слегка романтическая идея, вам не кажется?

Она пожала плечами.

— Дети действительно хорошие. И если вы работаете с ними, вы становитесь романтиком. Это не так уж плохо. Разве та ваша подруга, логопед, не была счастлива?

— Да, ей это правилось, — согласился Ларри. — Вы были замужем? Раньше? — Опять оно прозвучало, это простое вездесущее слово. Раньше. Слово всего из двух слогов, но какой всеобъемлющий смысл оно приобрело теперь.

— Замужем? Нет. Никогда. — Она снова занервничала. — Я натуральная старая дева — школьная учительница, моложе, чем выгляжу, но старше, чем себя ощущаю. Мне тридцать семь. — Он не успел сдержать себя и скользнул взглядом по ее волосам, и она, словно услышав его немой вопрос, сказала абсолютно будничным тоном: — Это ранняя седина. Моя бабушка к сорока была совершенно седой. Думаю, я продержусь лет на пять дольше.

— Где вы преподавали?

— В маленькой частной школе в Питсфилде. Очень изысканной. Стены, увитые плющом, новейшее игровое оборудование. К черту экономический спад — полный вперед. Автомобильный парк школы состоял из двух «тандербердов», трех мерседесов-бенц, пары «линкольнов» и «крайслера-империала».

— Наверное, вы были очень хорошим специалистом.

— Думаю, да, — просто сказала она и улыбнулась. — Теперь это мало что значит.

Он обнял ее. Она слегка выпрямилась, и он почувствовал, как напряглось ее тело. Ее рука и плечо были теплыми.

— Мне бы не хотелось, чтоб вы так делали, — смущенно сказала она.

— Вы не хотите?

— Не хочу.

Сбитый с толку, он убрал руку. Дело было в том, что она хотела его; он чувствовал, как желание исходило от нее спокойными, но ясно ощутимыми волнами. Она очень сильно покраснела и с отчаянием смотрела на свои руки, сложенные на коленях, как пара раздавленных паучков. Ее глаза блестели, словно она вот-вот расплачется.

— Надин… (родная, ты ли это?)

Она подняла на него глаза, и он увидел, что она справилась со слезами. Она готова была заговорить, когда к ним приблизился Джо, держа в одной руке футляр с гитарой. Они виновато посмотрели на него, словно он застал их за чем-то более интимным, чем обычный разговор.

— Леди, — лаконично сообщил Джо.

— Что? — спросил Ларри изумленно, не очень понимая, что происходит.

— Леди! — повторил Джо и ткнул большим пальцем назад, через свое плечо.

Ларри и Надин взглянули друг на друга.

И вдруг раздался четвертый голос — высокий, звенящий, задыхающийся от волнения, невероятный, как голос самого Господа.

— Слава Богу! — донеслось до них. — О, слава Богу!

Они встали и посмотрели на женщину, которая почти бежала к ним по улице. Она улыбалась и одновременно плакала.

— Как я рада вас видеть, — сказала она. — Господи, как же я рада вас видеть…

Она покачнулась и упала бы в обморок, если бы Ларри не успел поддержать ее. Постепенно она справилась с дурнотой. На вид ей было лет двадцать пять. Она была одета в джинсы и простую белую хлопковую блузку. Лицо ее было бледным, а голубые глаза как-то неестественно неподвижны. Эти глаза уставились на Ларри так, словно хотели довести до сознания своей владелицы, что это не галлюцинация, что трое людей, которых она видит перед собой, настоящие.

— Меня зовут Ларри Андервуд, — сказал он. — Эта леди — Надин Кросс. Мальчика зовут Джо. Мы очень рады, что встретили вас.

Женщина без звука смотрела на него еще мгновение, а потом медленно пошла от него к Надин.

— Я так счастлива… — начала она. — Так счастлива, что повстречала вас… — Она слегка запнулась. — О Господи, но вы настоящие люди?

— Да, — сказала Надин.

Женщина приникла к Надин и всхлипнула. Надин обняла ее. Джо стоял на улице возле разбитого пикапа, держа в одной руке футляр с гитарой и засунув большой палец другой в рот. В конце концов он подошел к Ларри и поднял на него глаза. Ларри протянул ему руку. Так, вдвоем, они и стояли, печально глядя на женщин. Вот так они повстречали Люси Суонн.

Она с радостью согласилась ехать с ними, когда они сказали ей, куда направляются, и сообщили, что надеются найти там по меньшей мере еще двоих людей, а может, и больше. Ларри отыскал для нее средних размеров рюкзак в энфилдских «Спортивных товарах», а Надин сходила вместе с ней к ее дому на окраине города, чтобы помочь собраться… Две смены одежды, немного белья, запасная пара туфель, плащ. И фотографии ее покойного мужа и дочери.

Переночевали они в городке под названием Кечи, уже за границей штата — в Вермонте. Люси Суонн рассказала свою историю, короткую, простую и не слишком отличавшуюся от тех, которые им предстояло услышать от других. Горе стало неотъемлемой частью ее существа, как и шок, приведший ее почти на грань безумия.

Ее муж заболел 25 июня, а дочь — на следующий день. Она ухаживала за ними, как могла, не сомневаясь, что и сама скоро свалится от хрипов, как называли эту болезнь в том уголке Новой Англии, где она жила. К 27-му, когда ее муж впал в кому, Энфилд был уже почти отрезан от остального мира. Трансляция телепрограмм велась нерегулярно и шла с большими помехами. Люди умирали как мухи. На прошлой неделе оставшиеся в живых могли наблюдать странные перемещения войск вдоль шлагбаумов и въездов в город, но войскам нечего было делать в таком маленьком городишке, как Энфилд, штат Нью-Хэмпшир. Рано утром 28 июня умер ее муж. Дочери, казалось, стало чуть лучше 29-го, но к вечеру состояние ее резко ухудшилось. Она умерла около одиннадцати часов. К третьему июля в Энфилде умерли все, кроме нее и старика по имени Билл Даддз. Билл, по словам Люси, переболел, но потом, похоже, полностью выздоровел. А утром в День Независимости она нашла Билла мертвым на Главной улице — он почернел и весь распух, как и все остальные.

— Я похоронила своих родных и Билла тоже, — рассказывала она, когда они сидели вокруг потрескивающего костра. — На это ушел целый день, но я похоронила их всех. А потом подумала, что лучше пойду в Конкорд, где жили мои мать и отец. Но я… так и не пошла туда. — Она взглянула на них умоляюще. — Это было неправильно? Вы думаете, они могли быть живы?

— Нет, — сказал Ларри. — Иммунитет явно не передается по наследству напрямую. Моя мать… — Он замолчал и уставился в огонь.

— Мы с Уэсом… Нам пришлось пожениться, — объяснила Люси. — Это случилось тем летом, когда я окончила среднюю школу, в 1984-м. Мама и отец не хотели, чтобы я выходила за него замуж. Они хотели, чтобы я уехала куда-нибудь, родила ребенка и отказалась от него. Но я не согласилась. Мама сказала: это все равно кончится разводом. Отец говорил, что Уэс — ненадежный человек и навсегда останется бесхребетником. А я сказала: «Может, и так, но мы посмотрим, что из этого выйдет». Я просто хотела попытаться, хотела использовать этот шанс. Понимаете?

— Да, — сказала Надин. Она сидела рядом с Люси, глядя на нее с состраданием.

— У нас был чудный маленький домик, и я никогда не думала, что все вот так закончится, — произнесла Люси со вздохом, больше похожим на всхлип. — Мы неплохо устроились — втроем. Уэс остепенился больше из-за Марси, чем из-за меня. Для него солнце вставало и садилось вместе с нашей малышкой. Для него…

— Не надо, — сказала Надин. — Все это было раньше.

Опять это слово, подумал Ларри. Это маленькое слово из двух слогов.

— Да. Теперь этого нет. И, наверное, я могла бы справиться с этим. Во всяком случае, пока не начала видеть те плохие сны.

Ларри вскинул голову.

— Сны?

Надин смотрела на Джо. Секунду назад мальчик дремал возле костра. Теперь он уставился на Люси, глаза его блестели.

— Дурные сны, кошмары, — сказала Люси. — Они не всегда одни и те же. Чаще всего это человек, который гонится за мной, а я никак не могу разглядеть, как он выглядит, потому что он весь завернут в эту, как ее называют, мантию. И он все время остается в тени… Один контур. — Она вздрогнула. — Я дошла до того, что стала бояться засыпать. Но теперь я, быть может…

— Черрный члек! — неожиданно крикнул Джо, так яростно, что они все едва не подпрыгнули. Он вскочил на ноги и выставил руки вперед, скрючив пальцы, как когти, точь-в-точь миниатюрная копия Бела Лугози. — Черрный члек! Дуррные сны! Гонится! Гонится за мной! Пугает меня! — И он прижался к Надин, со страхом уставившись в темноту.

Наступила недолгая тишина.

— Это безумие, — сказал Ларри и замолчал.

Все смотрели на него. Неожиданно тьма вокруг показалась действительно очень темной, и на лице Люси опять проступил страх.

Он заставил себя продолжать.

— Люси, — сказал он, — вам когда-нибудь снилось… Ну, какое-то место в Небраске?

— Однажды ночью мне приснилась старуха-негритянка, — сказала Люси. — Но этот сон длился недолго. Она сказала что-то вроде: «Приходи повидать меня». Потом я опять оказалась в Энфилде, и тот… тот страшный парень гнался за мной. И я проснулась.

Ларри смотрел на нее так долго, что она покраснела и опустила глаза.

Он взглянул на Джо.

— Джо, тебе когда-нибудь снилась… мм… кукуруза Старуха? Гитара?

Но Джо лишь смотрел на него из-под обнимавшей его руки Надин.

— Оставьте его в покое, вы его еще больше расстроите, — сказала Надин, но ее голос прозвучал подавленно.

Ларри задумался.

— А дом, Джо? Маленький дом с крыльцом на сваях?

Ему показалось, он уловил блеск в глазах Джо.

— Перестаньте, Ларри! — сказала Надин.

— Качели, Джо? Качели, сделанные из шины?

Джо неожиданно дернулся в руках Надин. Большой палец его руки выскочил изо рта. Надин попыталась удержать его, но Джо вырвался.

— Качели! — торжествующе воскликнул Джо. — Качели! Качели! — Он отскочил в сторону и указал пальцем сначала на Надин, а потом на Ларри. — Она! Ты! Много!

— Много? — переспросил Ларри, но Джо снова затих.

Люси Суонн выглядела озадаченной.

— Качели, — произнесла она. — Я тоже помню это. — Она взглянула на Ларри. — Почему мы все видим одинаковые сны? Нас что, кто-то облучает?

— Я не знаю. — Он посмотрел на Надин. — Вам тоже это снилось?

— Мне не снятся сны, — сказала она резко и тут же опустила глаза. Он подумал: «Ты лжешь. Но почему?»

— Надин, если вы… — начал он.

— Я сказала вам, мне не снятся сны! — резко, почти истерично выкрикнула Надин. — Неужели вы не можете оставить меня в покое? Вам обязательно надо приставать ко мне?

Она встала и пошла прочь от костра, она почти бежала.

Люси какое-то мгновение неуверенно смотрела ей вслед, а потом тоже встала и сказала:

— Я схожу за ней.

— Да, сходите. Джо, останься со мной, идет?

— Дет, — сказал Джо и принялся расстегивать футляр гитары.

Люси вернулась с Надин через десять минут. Ларри видел, что они обе плакали, но, похоже, между ними установились добрые отношения.

— Простите меня, — сказала Надин, обращаясь к Ларри. — Просто я всегда расстроена. И это проявляется в странных формах.

— Все в порядке.

Вопрос больше не поднимался. Они сидели и слушали, как Джо исполняет весь свой репертуар. Теперь у него и вправду выходило очень хорошо, а посреди мычания и подвывания можно было различить отдельные слова текста.

Наконец они легли спать: Ларри — на одном конце, Надин — на другом, а Джо и Люси — в центре.

Ларри сначала приснился черный человек на возвышении, а потом старая негритянка, сидевшая на своем крыльце. Только на этот раз он знал, что черный человек приближается, пробирается через кукурузу, прокладывает сквозь заросли собственную извилистую тропу, со своей кошмарной горячей ухмылкой, словно припаянной к лицу, идет к ним, подходит все ближе и ближе.

Ларри проснулся посреди ночи, задыхаясь от сдавившего грудь страха. Остальные спали мертвым сном. Каким-то образом он в этом сне знал: черный человек приближался не с пустыми руками. Пробираясь через кукурузу, он держал в руках как страшный подарок разложившееся тело Риты Блейкмур, уже окоченевшее и распухшее, с обглоданной дятлами и ящерицами плотью. Это немое обвинение будет брошено к его ногам, чтобы все остальные узнали о его вине и без всяких слов поняли, что никакой он не славный парень, что ему не хватает чего-то, что он неудачник, что он умеет только брать.

В конце концов он снова заснул и спал без всяких сновидений, пока не проснулся на следующее утро в семь часов, голодный, окоченевший от холода, с переполненным мочевым пузырем.

— О Господи, — глухо произнесла Надин. Ларри взглянул на нее и увидел выражение такого глубокого разочарования, что на слезы уже не оставалось сил. Лицо ее было бледным, а чудесные глаза затуманились и потускнели.

Было четверть восьмого вечера, 19 июля, и их тени заметно удлинились. Они ехали весь день, лишь изредка позволяя себе отдохнуть минут пять, и сделали одну получасовую остановку на обед в Рандолфе. Никто из них не жаловался, хотя после шести часов, проведенных на мотоцикле, все тело у Ларри онемело и болело так, словно в него воткнули согни булавок.

Теперь они стояли в ряд перед окованным железом забором. Внизу позади них лежал городок Стовинггон, не очень изменившийся с того времени, как Стю Редман смотрел на него в последние дни, проведенные в том злополучном заведении. За забором и лужайкой, когда-то хорошо ухоженной, а теперь замусоренной и заваленной ветками и листьями, принесенными сюда полуденными грозами, стояло само заведение высотой в три этажа, но, как догадывался Ларри, уходящее еще многими этажами под землю.

Место было тихим и пустынным.

Посередине лужайки стоял щит, на котором было выведено:

СТОВИНГТОНСКИЙ ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ.

ЭТО ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ!

ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕЧАТЬСЯ У ГЛАВНОГО ВХОДА

Рядом с этим стоял другой щит, на который они все и смотрели.

ШОССЕ 7 на РАТЛЕНД

ШОССЕ 4 на СКАЙЛЕРВИЛЛ

ШОССЕ 29 до I-87

I-87 НА ЮГ до I-90

I-90 НА ЗАПАД

ЗДЕСЬ ВСЕ МЕРТВЫ.

МЫ НАПРАВЛЯЕМСЯ НА

ЗАПАД К НЕБРАСКЕ.

ДЕРЖИТЕСЬ НАШЕГО

МАРШРУТА.

СЛЕДИТЕ ЗА ЗНАКАМИ

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР

ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ

СТЮАРТ РЕДМАН

ГЛЕНДОН ПЕКУОД БЕЙТМАН

ИЮЛЬ, 8, 1990

— Гарольд, дружище, — пробормотал Ларри. — Жду не дождусь, когда же я пожму твою руку и угощу тебя пивком… или шоколадкой «Пейдей».

— Ларри! — воскликнула Люси.

Надин лишилась чувств.

Глава 45

Утром 20 июля, без двадцати одиннадцать, она выбралась на свое крыльцо, захватив с собой кофе и тост, как она делала каждый раз, когда ее термометр «Кока-кола» снаружи низкого окошка показывал выше десяти градусов. Стоял разгар лета, лучшего лета, какое могла припомнить Матушка Абагейл с 1955-го, когда умерла ее мать, дожившая до девяносто трех лег. Как плохо, что не осталось никого вокруг, с кем бы вместе порадоваться ему, подумала она, осторожно опускаясь в свою качалку без подлокотников. Но разве они когда-нибудь радовались лету? Кое-кто, конечно же, да: радовались молодые влюбленные, радовались старики, чьи старые косточки прекрасно знали, что такое мертвая хватка зимы. Теперь большинство молодых и стариков исчезли, как, впрочем, и большинство людей средних лет. Господь ниспослал суровое наказание человеческой расе.

Кто-нибудь мог бы поспорить с таким суровым приговором, но Матушка Абагейл была не из их числа. Он уже сделал это однажды с помощью воды, и когда-нибудь еще Он сделает это с помощью огня. Не ее это дело — судить Господа, хотя она и жалела, что Он решил дать ей испить сию чашу. Но, когда дело доходило до приговора, она вполне удовлетворялась ответом, который Бог дал Моисею из горящего куста, когда Моисей осмелился задать вопрос. «Кто ты есть?» — спросил Моисей, и Господь ответил из того куста так резко и прямо, как только можно себе представить: «Я есмь СУЩИЙ». Иными словами, Моисей, перестань ходить вокруг да около этого самого куста и давай-ка поднимай свою старую задницу и иди вперед.

Она издала смешок, кивнула головой, сунула тост в широкую горловину своей кофейной чашки и держала его там, пока он не размяк достаточно, чтобы она могла прожевать его. Шестнадцать лет минуло с тех пор, как она распрощалась со своим последним зубом. Беззубой она вышла из утробы матери и беззубой сойдет в могилу. Молли, ее праправнучка, с мужем подарили ей искусственные челюсти к Дню матери[8] на следующий же год — тот год, когда ей самой исполнилось девяносто три, но они натирали ей десны, и она надевала их, лишь когда знала, что Молли и Джим собираются навестить ее. Тогда она доставала челюсти из коробки в шкафу, хорошенько чистила и вставляла их. И, если у нее-хватало времени до приезда Молли и Джима, она строила себе гримасы перед замызганным зеркалом в кухне, рычала сквозь эти большие белые фальшивые зубы и смеялась чуть не до слез. Она была похожа на старого черного крокодила из болот Флориды.

Старой она была и немощной, но мозги у нее работали исправно. Звали ее Абагейл Фримантл, родилась она в 1882-м, и доказательством тому служило ее свидетельство о рождении. Много всего повидала она на своем веку, но ничто не могло сравниться с тем, что происходило в последний месяц. Нет, никогда не случалось ничего подобного, и теперь пришло время ей стать частью этого, а она не хотела. Она была стара. Она хотела отдыхать и наслаждаться сменой времен года, пока Господь не устанет смотреть, как она влачит день за днем, и не решит призвать ее домой, на небеса. Но что бывает, когда вы задаете Богу вопросы? Вы получаете в ответ: «Я есмь СУЩИЙ», — и этим все кончается. Когда Его собственный Сын молился, чтобы Отец не дал Ему испить чашу сию, Господь даже не ответил… а уж она-то никак не была в таком тесном родстве с Богом — где уж там, и близко не состояла. Просто самая обыкновенная грешница — вот кто она такая. И в ночь, когда пришел ветер и зашелестел в кукурузе, ее испугала мысль о том, что в начале 1882-го Господь взглянул вниз на малютку-девочку, выползшую между ног своей матери, и сказал Себе: «Мне надо сохранить ее на долгие времена. Ей найдется дело в 1990-м, по другую сторону целой кипы листков календаря».

Время ее нахождения здесь, в Хемингфорд-Хоуме, подходило к концу, и ее последний рабочий сезон ожидал ее впереди, на востоке, возле Скалистых гор. Он посылал Моисея карабкаться на гору, а Ноя — строить ковчег; Он видел, как Его собственного Сына приколачивали гвоздями к Кресту. Какое Ему дело до того, как отчаянно боялась Абби Фримантл человека без лица — его, который крадучись приходил к ней в ее снах?

Она никогда не видела его; да ей и не нужно было его видеть. Он был тенью, пробиравшейся через кукурузу днем, холодной пустотой в воздухе, стайкой птиц, уставившихся на нее с телеграфных проводов. Его голос окликал ее всеми звуками, которые когда-либо пугали ее: когда говорил тихо, это было тарахтение сверчка под лестницей, предупреждавшего, что кто-то из близких вскоре умрет; когда говорил громко, становился полуденным громом, грохотавшим среди туч, пришедших с запада, как кипящий Армагеддон. А порой вообще не было никаких звуков, кроме одинокого шелеста ночного ветерка в кукурузе, но она все равно, знала, что он там, и это было хуже всего, потому что тогда человек без лица казался лишь немногим меньше, чем сам Господь; в такие времена ей представлялось, что она совсем рядом с темным ангелом, который когда-то молча летал по Египту, убивая новорожденных младенцев в каждом доме, дверь которого не была вымазана кровью. Это пугало ее сильнее всего. Страх снова превращал ее в ребенка, и она понимала, что, хотя другие тоже знают о нем и боятся его, только ей дано ясное видение его ужасной силы.

— Хороший денек, — произнесла она, сунула последний кусок тоста себе в рот и принялась раскачиваться в кресле, попивая кофе. Стоял чудесный ясный день, ни одна из частей ее тела не причиняла ей особенных неудобств, и она вознесла коротенькую благодарственную молитву за все, что имела. Великий Боже, Боже милостивый. Любой малыш мог заучить эти слова, а вбирали они в себя целый мир и все добро и зло этого мира.

— Великий Боже, — говорила Матушка Абагейл. — Боже милостивый. Благодарю Тебя за то, что светит солнце. За кофе. За вчерашний хороший стул — Ты был прав, это все благодаря финикам, но, Господи, до чего же они противны на вкус. Может, как и я сама? Господь, ты велик…

Кофе был выпит. Она поставила чашку на пол и продолжала легонько раскачиваться, подставив солнцу лицо, похожее на какой-то странный живой камень с угольными прожилками. Она задремала, а потом заснула. Ее сердце, стенки которого были теперь едва ли толще папиросной бумаги, билось так же, как и каждую минуту в последние 39 630 дней. Хотя, как и к младенцу в колыбели, нужно было приложить руку к ее груди, чтобы удостовериться, что она не перестала дышать.

Но улыбка не сходила с ее лица.

Все, конечно, здорово изменилось с поры ее детства. Фримантлы приехали в Небраску освобожденными рабами, и родная праправнучка Абагейл, Молли, цинично и противно смеялась, утверждая, что деньги, на которые отец Абби купил землю под дом, деньги, уплаченные ему Сэмом Фримантлом из Льюнса, Южная Каролина, в качестве компенсации за те восемь лет, что ее папаша со своими братьями оставался там после окончания Гражданской войны, были деньгами «за совесть». Абагейл помалкивала, когда Молли так говорила — Молли и Джим, как и все молодые, были максималистами и не признавали ничего, кроме самого хорошего и самого плохого, — но про себя она сильно удивлялась и спрашивала: «Деньги за совесть? Что ж, а разве есть деньги чище, чем эти?»

Итак, Фримантлы обосновались в Хемингфорд-Хоуме, и Абби, самая последняя из детей, родилась уже здесь. Ее отец сумел обойти и тех, кто не желал ничего покупать у негров, и тех, кто ничего им не продавал; он покупал землю не сразу, а по частям, чтобы не гневить тех, кто тревожился по поводу «этих черных ублюдков на шоссе Колумба»; Он стал первым в округе Полк, кто попробовал применить севооборот; первым, кто стал использовать химические удобрения, и в марте 1902 года Гэри Сайтс пришел к ним домой, чтобы сообщить, что ее отца приняли в Фермерскую ассоциацию. Он стал первым черным членом ассоциации во всем штате Небраска. Тот год оказался превосходным.

Она полагала, что любой человек, окинув взглядом всю свою жизнь, мог выбрать один год и сказать: «Этот был самым лучшим». Похоже, у каждого бывал такой период, когда все шло славно, гладко и на удивление замечательно. И лишь потом можно было гадать, почему же все складывалось именно так. Это было все равно что положить с десяток разных продуктов сразу в один холодный чулан, чтобы каждый чуть-чуть впитал аромат других; у грибов появлялся запах ветчины, а у ветчины — грибов; оленина получала едва заметный дикий привкус куропаток, а куропатки слегка отдавали огурцами. Потом, позже, вы могли пожалеть, что все хорошее, пришедшееся на тот один-единственный год, не продлилось чуть дольше, что нельзя было взять хоть одну из своих невероятных удач и попробовать перенести ее в какую-нибудь трехлетнюю полосу, о которой вы не могли вспомнить не только ничего хорошего, но даже ничего плохого, и, таким образом, вы приходили к выводу, что все случилось именно так, как и должно было случиться в том мире, который создал Господь и который наполовину разрушили Адам и Ева, — стирка была закончена, полы выскоблены, малыши ухожены, одежда починена, а череду серых, унылых будней той трехлетней полосы ничто не прерывало, кроме Пасхи, Четвертого июля, Дня благодарения и Рождества. Но никому не дано знать, отчего Господь совершает свои чудеса так, а не иначе, и для Абби Фримантл, равно как и для ее отца, 1902 год был самым лучшим.

Абби считала, что была единственной в семье, кроме, конечно, ее отца, кто понимал, насколько великим, почти беспрецедентным событием явилось приглашение вступить в ассоциацию. Он стал первым чернокожим членом Фермерской ассоциации в Небраске и, вполне возможно, во всех Соединенных Штатах. У него не было никаких иллюзий относительно того, какую цену за это придется платить ему и его семье, — сносить грубые насмешки и расистские выпады со стороны всех тех людей, с Беном Конви во главе, кто был против этого. Но он также понимал, что Гэри Сайтс вручал ему нечто большее, чем просто шанс выжить; Гэри вручал ему шанс собирать хорошие урожаи и процветать.

С членством в ассоциации закончатся его трудности с покупкой хороших семян. Отпадет необходимость возить урожай аж в Омаху, чтобы найти покупателя. Возможно, придет конец его стычкам по поводу прав на воду с Беном Конви, яростно ненавидевшим нигеров вроде Джона Фримантла и любителей негритосов вроде Гэри Сайтса. Это могло даже означать, что окружной сборщик налогов прекратит надувать его. И Джон Фримантл принял приглашение, и голосование прошло нормально с весьма существенным перевесом в его пользу, хотя действительно были поганые шутки про то, как поймали превратившегося в енота черномазого на чердаке Главного зала ассоциации, и про то, что младенца-нигера, попавшего на небеса и получившего там свои черные крылышки, все называли не ангелом, а летучей мышью, и какое-то время Бен Конви шлялся по округе и рассказывал всем, что ассоциация решила принять Джона Фримантла лишь потому, что близится детская ярмарка и им нужен нигер, чтобы сыграть на ней африканского орангутанга. Джон Фримантл делал вид, что не слышит этого, а дома цитировал библейские изречения «Кроткий ответ отвращает гнев», «Что посеется, то и пожнется» и, наконец, свое любимое, которое произносил не со смирением, а с мрачной надеждой: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

И мало-помалу он снискал расположение к себе соседей в округе. Не всех, не таких, как Бен Конви и его сводный брат Джордж или Арнольды и Диконы, но многих других. В 1903-м они обедали с Гэри Сайтсом и его семьей прямо в гостиной не хуже, чем белые.

А еще в 1902-м Абагейл играла на своей гитаре в Главном зале ассоциации — не в негритянском шоу, нет, она играла на смотре талантов, устраиваемом для белых в конце года. Ее мать была настроена категорически против; то был один из немногих случаев в ее жизни, когда она высказала свое несогласие с мнением мужа прямо в присутствии детей (правда, к тому времени мальчики были уже в летах, а у самого Джона седины было гораздо больше, чем снега на вершинах гор).

— Я знаю, кто это придумал, — говорила она со слезами. — Ты вместе с Сайтсом и Фрэнком Феннером — вы все вместе это затеяли. Это чудесно для них, Джон Фримантл, но где же твоя голова? Они — белые! Ты болтаешься с ними на заднем дворе и рассуждаешь о посевах! Ты можешь даже сходить в город и выпить с ними пивка, если Нейт Джексон пустит тебя в свой салун. Отлично! Я ведь знаю, что тебе пришлось вынести за последние годы, никто лучше меня этого не знает. Я знаю, что ты улыбался, когда сердце твое терзала боль и в груди горел пожар. Но ведь теперь совсем другое дело! Это же твоя дочь! Что ты скажешь, если она поднимется туда в своем красивеньком белом платьице, а они станут смеяться над ней? Что ты сделаешь, если они будут швырять гнилые помидоры в нее, как швыряли в Брика Салливана, когда он попробовал спеть негритянскую песенку? И что ты ответишь ей, если она подойдет к тебе в платье, вымазанном теми помидорами, и спросит; «Почему, папа? Почему они это сделали, и почему ты позволил им это сделать?»

— Знаешь, Ребекка, — ответил Джон, — пожалуй, нам лучше предоставить решать все ей и Дэвиду.

Дэвид был ее первым мужем; в 1902-м Абагейл Фримантл стала Абагейл Троттс. Дэвид Троттс был чернокожим рабочим на ферме, расположенной за шоссе Вальпараисо, и, чтобы встречаться с ней, ему приходилось проделывать тридцать миль в один конец. Джон Фримантл однажды сказал Ребекке, что, видно, медведь здорово напугал когда-то старину Дэви и тому пришлось научиться здорово бегать рысью.[9] Многие смеялись над ее первым мужем и любили повторять фразы вроде «Ну я-то знаю, кто в этой семье хозяин».

Но Дэвид был не подкаблучником, а просто тихим и задумчивым парнем. Когда он сказал Джону и Ребекке Фримантл: «Что бы ни решила Абагейл, это будет правильным, и я думаю, что только так и следует делать», она была ему жутко благодарна и сообщила матери и отцу, что намерена играть.

И 27 декабря 1902-го, будучи уже на третьем месяце своей первой беременности, она поднялась на сцену зала ассоциации при гробовом молчании, воцарившемся после того, как ведущий объявил ее имя. Перед ней выступала Гретхен Тайльонз, исполнившая зажигательный французский танец, сверкая щиколотками и нижними юбками, под бурные хлопки, одобрительный свист и топанье ног зрителей-мужчин.

Она стояла в мертвой тишине, зная, какими черными кажутся ее лицо и шея на фоне нового белого платья, и сердце бешено стучало у нее в груди, и она думала: «Я забыла все слова, не помню ни единого словечка, я обещала папе, что не буду плакать, что бы ни случилось, но там сидит Бен Конви, а когда Беи Конви заорет ЧЕРНОМАЗАЯ! тогда я, наверное, расплачусь, ох зачем же я вообще это затеяла? Мама была права, я забыла свое место, и мне придется поплатиться за это…»

Зал был заполнен белыми лицами, уставившимися прямо на нее. Все места были заняты, а сзади еще стояли в два ряда те, кому не досталось кресел. Керосиновые лампы отбрасывали яркое, неровное, мерцающее пламя. Красные бархатные шторы были раздвинуты и перевязаны золочеными лентами.

И она подумала: «Я — Абагейл Фримантл-Троттс, я хорошо играю и хорошо пою. Сама я этого наверняка не знаю, но так говорили мне все вокруг».

И в мертвой тишине она начала петь «Старый тяжкий крест», подыгрывая себе на гитаре. Потом увереннее и громче исполнила другую мелодию — «Как люблю я моего Иисуса», а потом еще громче — «Молебен в Джорджии». Теперь зрители стали непроизвольно раскачиваться из стороны в сторону. Некоторые улыбались и хлопали ладонями по коленям.

Она спела серию песен времен Гражданской войны: «Когда Джонни марширует домой», «Поход через Джорджию» и «Горошины арахиса». Во время исполнения последней ее встретило уже множество улыбок; многие из этих мужчин, ветеранов республиканской армии, вдоволь наелись арахиса на военной службе. Закончила она песней «Заночуем в старом лагере», и, когда стих последний аккорд в теперь уже задумчивой и печальной тишине, она подумала: «А теперь, если хотите швырять ваши помидоры, валяйте. Я играла и пела так хорошо, как только могу, и у меня это здорово получилось».

Последний аккорд затих, и долгое, фантастически долгое мгновение стояла тишина, словно люди в креслах и те зрители, что стояли в два ряда позади, унеслись куда-то далеко-далеко — так далеко, что не могли сразу найти дорогу обратно. Потом разразились аплодисменты и захлестнули ее нескончаемой могучей волной, заставив покраснеть и смутиться. Ее бросило в жар и в дрожь. Она увидела, как ее мать плачет не таясь, а отец и Дэвид не отрывают от нее восхищенных глаз.

Тогда она попробовала уйти со сцены, но раздались крики: «Еще! Еще!», и, улыбаясь, она сыграла «Кто-то рыл мою картошку». Эта песенка была немного рискованной, но Абби решила, что раз уж Гретхен Тайльонз осмелилась сверкать на людях своими щиколотками, то и она может исполнить чуть-чуть фривольную песенку. В конце концов она — замужняя женщина.

Кто-то рыл мою картошку

И оставил ее мне,

Улизнул потом в окошко,

И осталась я в беде.

Там было еще шесть таких куплетов (некоторые и почище). Она пропела все, и при последних строчках каждого из них одобрительный рев становился громче. Позже она подумала, что если и сделала что-то неверное в тот вечер, так это была та песенка — именно такую они, наверное, и ожидали услышать от черномазой.

Она ушла под новый громовой раскат аплодисментов и крики «Еще!». Она вернулась на сцену и, когда публика успокоилась, сказала:

— Большое спасибо вам всем. Надеюсь, вы не сочтете меня назойливой, если я попрошу разрешения спеть еще лишь одну песню, которую я выучила специально, но никогда не думала, что мне доведется исполнить ее здесь. Но это самая лучшая песня из всех, какие я знаю, если учесть то, что президент Линкольн и эта страна сделали для меня и моей семьи еще до того, как я родилась.

Все затихли и слушали очень внимательно. Ее родные сидели не шевелясь, все вместе у левого прохода, как пятно черничного варенья на белоснежном носовом платке.

— Благодаря тому, что случилось в середине Гражданской войны, — твердо продолжала она, — моя семья смогла приехать сюда и жить здесь рядом со всеми чудесными соседями, которые теперь у нас есть.

И она стала играть и петь «Звездный флаг», и все встали и слушали стоя. Замелькали носовые платки, а когда она закончила, от аплодисментов едва не сорвало крышу.

Этим днем она гордилась больше всего в жизни.

Она проснулась чуть позже полудня и выпрямилась, щурясь от ярких лучей солнца, — старая женщина ста восьми лет от роду. Она спала в неудобной позе, на спине, и теперь ноги у нее одеревенели, спина затекла и доставляла ей немалые страдания. И это на весь оставшийся день, уж она-то знала.

— Славный денек, — сказала она и медленно поднялась на ноги. Она начала спускаться по ступенькам крыльца, осторожно держась за шаткие поручни и морщась от боли в спине и покалываний в затекших ногах. Кровообращение у нее уже не такое, как прежде… где уж там! Сколько раз она предупреждала себя о том, что случается, когда она засыпает в качалке. Стоило ей задремать, как возвращались старые времена, и это было чудесно, о да, просто восхитительно, гораздо лучше, чем смотреть телепостановку, но за это приходилось здорово расплачиваться, когда она просыпалась. Она могла читать себе наставления сколько угодно, но все равно походила на старую собаку, растянувшуюся у камина. Стоило ей посидеть на солнышке, как она засыпала, и все тут. С этим она уже ничего не могла поделать.

Она добралась до конца ступенек, постояла там, чтобы дать ногам привыкнуть, а потом хорошенько прочистила горло и сплюнула прямо на землю. Когда она вновь почувствовала себя как обычно (не считая боли в спине), то медленно побрела к туалету, который ее внук Виктор поставил за домом в 1931-м. Она зашла внутрь, плотно затворила за собой дверь, закрыла ее на крючок, словно вокруг было полно народу, а не всего лишь две вороны, и присела. Мгновение спустя она уже мочилась и удовлетворенно вздыхала. Есть кое-что у стариков, о чем никто не удосужился сказать вам (или, может быть, то, к чему вы никогда не прислушивались?), — в старости вы не понимаете, когда вам следует помочиться. Вы будто перестаете чувствовать позывы своего мочевого пузыря, и если не соблюдаете осторожность, то узнаете о своем желании лишь по мокрому белью. Не в ее привычках было доводить себя до такого срама, поэтому она приходила посидеть здесь раз шесть или семь в день, а ночью держала возле кровати горшок. Джим, муж Молли, однажды сказал ей, что она похожа на собаку, которая не может пройти мимо пожарного крана, чтобы не поприветствовать его поднятием ноги, и это рассмешило ее так, что слезы хлынули из глаз ручьем и потекли по щекам. Джим, муж Молли, служил рекламным агентом в Чикаго и неплохо зарабатывал… по крайней мере в недавнем прошлом. Она полагала, что теперь-то он умер, как и все остальные. В том числе и Молли. Благослови Господь их души, теперь они рядом с Иисусом.

За последний год, или около того, Молли и Джим были единственными, кто приезжал повидать ее. Остальные, похоже, забыли, что она ещё жива, но она могла это понять. Она пережила свое время и походила на динозавра, которому не стоило до таких пор задерживаться на земле, на существо, чье верное место — в музее (или на кладбище). Она могла понять их нежелание навещать ее, но не могла понять другого: почему у них нет желания вернуться и повидать свою землю. Не так уж много ее осталось, нет; всего несколько акров от некогда принадлежавшего им солидного надела. Тем не менее они по-прежнему владели хотя бы этим клочком; это все еще была их земля. Но черная публика, похоже, уже не очень-то заботилась о земле. Были и такие, которые, казалось, стыдились ее. Они уехали, чтобы жить в городах, и большинство из них, вроде Джима, неплохо устроились, но… как же у нее ныло сердце при мысли обо всех этих черных людях, живущих вдали от земли!

В позапрошлом году Молли и Джим хотели установить у нее сливной туалет и обиделись, когда она отказалась. Она попыталась объяснить им так, чтобы они поняли, но Молли снова и снова твердила только одно: «Матушка Абагейл, тебе сто шесть лет. Каково мне, по-твоему, знать, что ты ходишь сидеть в эту будку, когда на дворе двенадцать градусов ниже нуля? Разве ты не понимаешь, что от холода с тобой может случиться сердечный приступ?»

«Когда Господь захочет, Он призовет меня к себе», — сказала Абагейл, не прекращая вязать, и они, конечно, думали, что раз она не отрывала глаз от спиц, то и не видела, как они переглядывались друг с другом.

От каких-то привычных вещей просто невозможно отказаться, но, похоже, это одна из тех истин, которую никак не могут уразуметь молодые. А вот в 1982-м, когда ей исполнилось сто и Кэти с Дэвидом решили купить ей телевизор, она согласилась. Телевизор — чудесная машина, чтобы коротать время, когда ты предоставлена лишь самой себе. Но когда приехали Сюзи с Кристофером и сказали, что хотят подключить ее к городскому водоснабжению, она дала им от ворот поворот точно так же, как Молли и Джиму с их сливным унитазом. Они убеждали ее, что ее колодец обмелел и может вообще пересохнуть, случись еще одно лето вроде того, какое стояло в 1988-м, когда пришла засуха. Это было чистой правдой, но она продолжала твердить «нет». Они решили, конечно, что у нее едет крыша, что год от года разум ее все заметнее тускнеет, словно с него, как с покрытого лаком пола, постепенно сходит глянец, но сама она полагала, что голова у нее варит ничуть не хуже, чем прежде.

Она поднялась с сиденья, посыпала в дырку лимонного порошка и снова медленно выползла на солнце. Она старалась, чтобы в ее сортире держался приятный запах, но в таких старых ямах все равно бывает сыро, как бы приятно они ни пахли.

Словно голос Божий стал нашептывать ей на ухо, когда Крис и Сюзи предложили подключиться к городскому водопроводу… тот самый голос, что вразумлял ее, когда Молли и Джим хотели привезти ей тот китайский трон со сливной ручкой сбоку. Бог ведь на самом деле говорит с людьми; разве не говорил он с Ноем про ковчег, подсказывая ему, какой должна быть длина, ширина и глубина этого судна? Да. И она верила, что Он точно так же говорил с ней — не из горящего куста, не из столба пламени, а просто тихим, спокойным голосом, произносящим: «Абби, тебе еще понадобится твой ручной насос. Наслаждайся электричеством, сколько влезет, но держи свои керосиновые лампы полными и следи, чтобы фитили были в порядке. И сохрани погреб, как хранила его твоя мать. И смотри не дай всем этим молодым уговорить тебя на нечто такое, что, как ты знаешь, будет противоречить Моей воле, Абби. Они — твои отпрыски, но я — твой Отец».

Она задержалась посреди двора и взглянула на море кукурузы, вспоротое лишь грунтовой дорогой, идущей на север, к Дункану и Колумбусу. В трех милях от дома дорога переходила в асфальтовое шоссе. Кукуруза хорошо уродится в этом году, и это просто стыд и позор, что некому будет собирать урожай, кроме грачей. Грустно было думать о том, что большие красные уборочные машины останутся в сараях нынешним сентябрем, что не будет совместного дружного лущения кукурузы с соседями и деревенских танцулек. Грустно было думать, что впервые за сто восемь лет она не будет здесь, в Хемингфорд-Хоуме, наблюдать смену времен года, когда лето уступит место веселой языческой осени. Она бы так любила это лето, потому что оно должно было стать ее последним летом — это она ясно чувствовала. И на вечный отдых ее положат не здесь, а где-то на Западе, в чужой земле. Это было ужасно.

Она проковыляла к висящей вместо качелей шине и качнула ее. Эту старую шину от трактора повесил здесь ее брат Лукас в 1922-м. Веревку много раз меняли с тех пор, но саму шину — никогда. Снаружи резина уже облысела, а на внутренней стороне круга образовалась глубокая вмятина от устраивавшихся там молодых ягодиц. Под шиной была глубокая и пыльная канавка, в которой уже давным-давно не росла трава, а на ветке, через которую была перекинута веревка, кора давным-давно облезла, высвечивая белую кость дерева. Веревка тихо поскрипывала, и Матушка Абагейл заговорила — на этот раз вслух.

— Пожалуйста, Господи, я хотела бы, чтоб Ты не давал мне испить чашу сию, если только Ты можешь. Я уже стара, мне страшно, и больше всего на свете я хочу покоиться здесь, у себя дома. Но я готова идти прямо сейчас, если Ты призовешь меня. Да будет воля Твоя, Господи, хотя Абби — просто старая немощная негритянка. Да будет воля Твоя.

Ни звука в ответ, лишь скрип веревки, трущейся о ветку, и карканье ворон в кукурузе. Она прислонила свой старый морщинистый лоб к старому морщинистому стволу яблони, которую так давно посадил ее отец, и горько заплакала.

Той ночью ей снилось, что она опять взбирается по ступенькам на сцену зала Фермерской ассоциации — вновь молодая и красивая Абагейл на третьем месяце беременности, черная жемчужина в белой оправе платья, — держа за гриф гитару, взбирается все выше и выше в абсолютной тишине, и мысли ее путаются, но среди всех выделяется одна, главная: «Я — Абагейл Фримантл-Троттс, я хорошо играю и хорошо пою. Сама я этого наверняка не знаю, но так говорили мне все вокруг».

Во сне она медленно поворачивалась, оглядывала все эти поднятые к ней, похожие на множество лун белые лица, весь этот зал, ярко освещенный лампами, отблески которых мерцали в темных, чуть запотевших окнах с красными бархатными шторами, перехваченными золотыми лентами.

И, крепко держась за одну эту мысль, она начинала играть «Твердыню веков». Она играла, и голос ее звучал не приглушенно и тревожно, а как обычно, когда она репетировала, — сочно и ярко, как желтый свет ламп, и она думала: «Я одержу победу над ними. С Божьей помощью я одержу над ними победу. О мой народ, если ты мучаешься от жажды, разве не извлеку я для тебя воду из камня? Я одержу над ними победу и заставлю гордиться мной Дэвида, и маму, и папу, я заставлю саму себя гордиться собой, я сотворю музыку из воздуха и извлеку воду из камня…»

И тогда она увидела его в первый раз. Он стоял далеко в углу, за всеми рядами кресел, скрестив руки на груди. На нем были джинсы и куртка из грубой ткани с пуговицами на карманах. На нем были пыльные черные сапоги со скошенными каблуками — сапога, выглядевшие так, словно прошагали не одну темную, пыльную милю. Лоб его был бел, как газовый фонарь, на щеках играл яркий кровавый румянец, глаза сияли, как голубые алмазные осколки, искрясь весельем, словно сын Сатаны взялся за работу Санта-Клауса. Горячая и злобная усмешка растягивала его губы почти в зверином оскале. Зубы были белые, острые и ровные, как у ласки.

Он поднял руки над головой. Ладони сжались в кулаки — тугие и твердые, как наросты на яблоне. На его лице по-прежнему играла усмешка, веселая и мерзкая. С кулаков начала капать кровь.

«Господи! Господи!» — закричала она, но Господь отвернул от нее свой лик.

Потом с красным, пылающим лицом и сверкающими поросячьими глазками встал Бен Конви. «Черномазая сука! — закричал он. — Что делает черномазая сука на нашей сцене? Никакая черномазая сука никогда не сотворит музыку из воздуха! Никакая черномазая сука никогда не извлечет воду из камня!»

В ответ понеслись одобрительные возгласы. Публика подалась вперед. Она увидела, как ее муж встал и попытался подняться на сцену. Чей-то кулак ударил его в челюсть, заставив откачнуться назад.

«Уберите этих грязных вонючек на задворки зала!» — проорал Билл Арнольд, и кто-то толкнул Ребекку Фримантл прямо на стену. А кто-то другой — по виду Чет Дикон — обмотал вокруг Ребекки одну из красных бархатных штор и обвязал золотой лентой. «Глядите! Одетая вонючка! Одетая вонючка!» — вопил он.

Другие бросились туда, где стоял Чет Дикон, и все они принялись пинать и колотить барахтающуюся под шторой женщину.

«Мамааа!» — закричала Абагейл.

Из ее онемевших рук вырвали гитару и разбили вдребезги о край сцены.

Безумным взглядом она поискала за задними рядами темного человека, но, поскольку запущенный им мотор мерно и уверенно набирал обороты, он уже отправился в какое-то другое место.

«Мамаа!» — снова закричала она, и тут грубые руки стащили ее со сцены, забрались ей под платье, стали тискать, лапать и щипать ее за ягодицы. Кто-то резко потянул ее Руку, чуть ли не выворачивая ее из сустава, и приставил к чему-то твердому и горячему.

В ухе раздался голос Бена Конви: «Как тебе нравится МОЯ „твердыня веков“, а, черномазая шлюха?»

В зале возникла сумятица. Она видела, как ее отец пытается добраться до завернутой в штору матери, и видела, как чья-то белая рука с зажатой в ней бутылкой опустилась на спинку складного походного стула. Раздался треск, звон, а потом отбитое от бутылки горлышко, сверкая отблесками всех горящих ламп, врезалось прямо в лицо отца. Она увидела, как его вытаращенные глаза лопнули, словно виноградины.

Она закричала, и сила ее крика, казалось, разорвала помещение на части, впустила внутрь тьму, и она снова стала Матушкой Абагейл, ста восьми лет от роду, слишком старой, мой Бог, слишком старой (но воля Твоя будет исполнена), и она шла по кукурузе, таинственной кукурузе, чьи корни, уходя неглубоко в землю, расползались вширь, она затерялась в кукурузе, серебряной от лунного света и черной от тени; до нее доносился шепот летнего ночного ветерка, тихонько шуршащего листьями, она чуяла, как кукуруза растет, вдыхала ее живой запах, как вдыхала всю свою долгую-долгую жизнь (она не раз думала, что это самое близкое к самой жизни растение — кукуруза, и ее запах — запах самой жизни, самого начала, зачатия жизни; о да, она была замужем и похоронила трех мужей — Дэвида Троттса, Генри Хардести и Нейта Брукса, она разделила постель с тремя мужчинами, и она принимала их, как и должна женщина принимать мужчину, уступая ему, и всегда ее переполняло томное наслаждение и мысль: «О Боже мой, как я люблю доставлять удовольствие моему мужчине и как люблю я, когда он доставляет удовольствие мне, когда он берет меня, люблю то, что от делает со мной, и то, что он изливает в меня…» — и иногда, в мгновение оргазма, она думала о кукурузе, нежной кукурузе с корнями, уходящими не вглубь, а вширь, она думала о плоти, а потом о кукурузе, когда все уже, было кончено и ее муж лежал рядом с ней, а комната была пропитана запахом секса, запахом начинки, которую мужчина выплеснул в нее, запахом сока, выделенного ею, чтобы сделать его путь гладким, и этот запах был похож на аромат очищенной кукурузы, такой легкий и сладкий — чудесный запах).

И все-таки она боялась и стыдилась этой самой близости с почвой, и летом, и растениями, потому что была не одна. Он был здесь с ней — через два ряда справа или слева шел позади или впереди нее. Темный человек был здесь, его пыльные сапоги зарывались в самую плоть земли и отбрасывали ее прочь комьями, и его усмешка горела в ночи, как сигнальный фонарь в грозу.

Потом он заговорил, в первый раз он заговорил вслух, и она видела его тень в лунном свете, высокую, сгорбленную и уродливую, падающую на тот ряд, по которому она шла. Его голос был словно ночной ветер, начинавший стонать в старых и высохших кукурузных стеблях в октябре, он был словно сам шелест старых, белых, засохших стеблей, которые, казалось, шептали о своем конце. То был вкрадчивый голос. То был голос смерти.

Он говорил: «Твоя кровь в моих кулаках, старуха. Если будешь молиться Богу, моли Его, чтобы Он забрал тебя раньше, чем ты услышишь шаги моих ног по твоим ступенькам. Это не ты извлекала музыку из воздуха, не ты извлекала воду из камня, и твоя кровь — в моих кулаках».

Потом она проснулась — проснулась за час до рассвета и поначалу было подумала, что обмочила кровать, но это был всего лишь ночной пот, тяжелый, как майская роса. Ее худенькое тело беспомощно дрожало, и каждая его клеточка молила об отдыхе.

«Мой Бог, не дай мне испить чашу сию».

Ее Бог не ответил. Лишь свет да легкий утренний ветерок стучался в окошки, и поскрипывали оконные рамы, старые, рассохшиеся и нуждающиеся в свежей краске. В конце концов она встала, разожгла огонь в своей старой печке и принялась варить кофе.

В следующие несколько дней у нее было полно дел, поскольку в скором времени она ожидала гостей. Сны там или нет, устала она или не устала, но она никогда не встречала гостей нерадушно и сейчас не собиралась. Но ей придется делать все очень медленно, не то она забудет какие-то вещи — она теперь о многом стала забывать, — все перепутает и кончит тем, что будет гоняться за собственным подолом.

Прежде всего надо сходить в курятник Эдди Ричардсон, а путь туда был неблизким — четыре или пять миль. Она поймала себя на том, что принялась раздумывать, пошлет ли Господь ей орла, чтобы тот перенес ее на эти четыре мили, или Он пошлет Илию со своей огненной колесницей, чтобы подвезти ее.

— Богохульство, — благодушно укорила она себя. — Господь дает силы, а не посылает такси.

Перемыв тарелки, она надела тяжелые башмаки и взяла трость. Даже теперь она редко пользовалась тростью, но сегодня та ей понадобится. Четыре мили — туда, четыре — обратно. Когда ей было шестнадцать, она могла пролететь их галопом и примчаться рысью обратно, но те шестнадцать теперь далеко позади.

Она вышла в восемь утра, надеясь добраться до фермы Ричардсонов к полудню и проспать там самую жаркую часть дня. Ближе к вечеру она зарежет кур, а потом вернется домой в сумерках. Ей не удастся добраться до дому засветло, и это заставило ее подумать о своем вчерашнем сне. Но тот человек был еще далеко. Ее гости намного ближе.

Она шла очень медленно, даже медленнее, чем следовало, потому что и в половине девятого солнце уже пекло вовсю. Она не очень потела — на ее костях было слишком мало мяса, чтобы выделять пот, но, когда она добралась до почтового ящика Гуделлов, ей пришлось немного отдохнуть. Она уселась в тени их перечного деревца и съела несколько фиников. Ни орла, ни таксомотора поблизости не было видно. Она слегка посетовала на это, встала, разгладила складки на платье и пошла дальше. Нет, никаких таксомоторов. Господь помогает тем, кто помогает себе сам. Тем не менее она чувствовала, как скрипят все ее суставы; ночью они устроят хороший концерт.

Она все больше и больше горбилась над своей тростью, но продолжала идти, хотя ее запястья уже начинали причинять ей страдания. Ее грубые башмаки с желтыми шнурками шаркали по пыли. Солнце нещадно палило, и тень ее становилась все короче и короче. Этим утром она видела больше — диких животных, чем за все время начиная с 20-х годов: лису, енота, куницу, дикобраза. Вороны были повсюду — каркали, кружась в небе. Доведись ей присутствовать при том, как Стю Редман и Глен Бейтман обсуждали непонятное им — оно действительно казалось им непостижимым — явление, а именно: почему супергрипп поразил одних животных, пощадив других, — она бы рассмеялась. Эпидемия погубила домашних животных, а диких не тронула. Все ведь очень просто: хотя в виде исключения некоторые особи домашних животных тоже уцелели, основной целью чумы было уничтожение человека и его лучших друзей. Она забрала собак, но оставила волков, потому что волки были дикими, а собаки — нет.

Горячие вспышки боли пронзали ее бедра, коленные суставы, щиколотки и запястья, напрягавшиеся, когда она опиралась на трость. Она шла и разговаривала со своим Богом иногда молча, иногда вслух, не ощущая никакой разницы между этими двумя способами. И она снова принялась думать о своем прошлом. 1902-й был самым лучшим годом, это да. После него время, казалось, набрало скорость, страницы какого-то толстого календаря перелистывались и перелистывались без остановки. Жизнь тела проходила поразительно быстро… Как же получилось, что тело успело так устать от прожитого?

У нее было пятеро детей от Дэвида Троттса; одна из дочерей, Мейбелл, подавилась куском яблока и умерла на заднем дворе старого дома. Абби развешивала белье и, повернувшись, увидела, что девочка лежит на спине, схватившись за горло, и все ее личико побагровело. В конце концов ей удалось вытащить кусочек яблока, но к тому времени малютка Мейбелл была уже холодной и неподвижной, единственная ее дочь и единственная из всех ее детей, умершая от несчастного случая.

Она уже сидела в тени вяза за оградой Ноглеров, и ей было видно, как через двести ярдов грунтовая дорога переходит в асфальтированную — с этого места шоссе Фрнмантлов становилось шоссе округа Полк. Гудрон блестел от жары, а у линии горизонта сверкал ртутью, как вода во сне. В жаркий день всегда видишь такую ртуть на самой линии горизонта, но никак не можешь приблизиться к ней. По крайней мере у нее это никогда не получалось.

Дэвид умер в 1913-м от гриппа, не очень отличавшегося от нынешнего, который унес так много жизней. В 1916-м, когда ей было тридцать четыре, она вышла замуж за Генри Хардести, чернокожего фермера из округа Уилер, к северу отсюда. Он специально приезжал, чтобы ухаживать за ней. Генри был вдовцом, у него осталось семеро детей — все, кроме двоих, выросли и разъехались. Он был старше Абагейл на семь лет. Он подарил ей двух мальчиков, прежде чем его трактор перевернулся и придавил его насмерть в конце лета 1925-го.

Год спустя она вышла замуж за Нейта Брукса, и люди стали судачить — о да, они судачили, как же люди любят судачить, порой кажется, что они только этим и занимаются. Нейт был наемным работником у Генри Хардести и стал ей хорошим мужем. Быть может, не таким нежным, как Дэвид, и, конечно, не таким крепким, как Генри, но он был хорошим человеком, который в основном делал то, что она говорила. Когда женщина начинает стареть, приятно сознавать, кто в доме хозяин.

Шестеро ее мальчиков произвели на свет урожай из тридцати двух внуков. Тридцать два внука родили девяносто одного правнука, насколько ей было известно, а к началу эпидемии супергриппа у нее уже было три праправнука. Могло быть и больше, если бы не эти пилюли, которые теперь принимали девчонки, чтобы предохраняться от детей. Секс, казалось, был для них очередной спортивной площадкой. Абагейл испытывала жалость к ним, избравшим современный стиль жизни, но никогда не выказывала ее. Дело Господа — судить, грешат ли они, принимая эти пилюли (а не старого плешивого придурка в Риме: Матушка Абагейл всю свою жизнь принадлежала к методистской церкви и чертовски гордилась тем, что не имеет ничего общего со всеми этими католическими пожирателями макрели), но Абагейл-то знала, чего они лишали себя, мгновений экстаза, приходящего, когда ты стоишь у края бездны, экстаза, наступающего, когда ты отдаешься своему мужчине и своему Богу, когда ты говоришь «Да будет воля твоя» и «Да будет воля Твоя»; последнего сексуального экстаза перед оком Господним, когда мужчина и женщина снова совершают старый грех Адама и Евы, только уже омытый и освященный кровью Иисуса.

Ох, хороший денек…

Ей хотелось выпить глоток воды, хотелось быть дома, в своей качалке, хотелось, чтобы ее оставили в покое. Теперь ей было видно, как солнце блестит на крыше курятника впереди, чуть левее. Осталась еще одна миля, не больше. Было четверть одиннадцатого, и для старухи она двигалась не так уж плохо. Она зайдет туда и поспит до вечерней прохлады. В этом нет греха — в ее-то возрасте. Она шаркала по обочине в своих тяжелых грубых башмаках, уже покрывшихся толстым слоем дорожной пыли.

Что ж, у нее было полно родных, чтобы утешить ее в таком преклонном возрасте, а это уже кое-что. Были, конечно, такие, как Линда и этот ничтожный торговец, за которого та выскочила замуж, кто и не думал навещать ее, но были и хорошие вроде Молли и Джима, Дэвида и Кэти, которые стоили тысяч таких Линд и захудалых торговцев, бродящих от двери к двери, продавая кухонную утварь для готовки без воды и масла. Последний из ее братьев, Люк, умер в 1949-м, когда ему было восемьдесят с чем-то лет, а последний из ее детей, Сэмюэль, в 1974-м — ему исполнилось пятьдесят четыре. Она пережила всех своих детей; случилось так, как не должно было случиться, но, по-видимому, у Господа были какие-то особые планы насчет нее.

В 1982-м, когда ей стукнуло сто, ее фотографию напечатала газета в Омахе, к ней прислали репортера с телевидения, чтобы он сделал о ней передачу.

— Что, по-вашему, помогло вам дожить до такого преклонного возраста? — спросил ее молодой человек и был явно разочарован ее коротким, почти резким ответом:

— Бог.

Они хотели услышать про то, ест ли она пчелиным воск, воздерживается ли от жареной свинины, кладет ли она ноги на возвышение, когда спит. Но она никогда не делала ничего подобного, так что ж ей было врать Бог дарует жизнь, и Он же забирает ее, когда Ему захочется.

Кэти и Дэвид подарили ей телевизор, чтобы она могла увидеть себя в программе новостей, и она получила письмо от президента Рейгана (который сам был уже далеко не мальчиком), поздравившего ее с почтенным возрастом и тем фактом, что она всегда голосовала за республиканцев с тех пор, как достигла совершеннолетия и получила право голоса. Ну а за кого же ей еще было голосовать? Рузвельт и вся его свора были коммунистами. А когда она перевалила за вековую отметку, муниципалитет Хемингфорд-Хоума отменил ее налоги навечно из-за того самого почтенного возраста, с которым поздравлял ее Рональд Рейган. Она получила документ удостоверяющий, что она — самая старая жительница в Небраске, словно это было нечто такое, о чем мечтают подрастающие детишки. Пускай даже все остальное было чистейшей глупостью, но с налогами получилось хорошо — если бы они этого не сделали, она бы потеряла те крохи земли, которые еще оставались у нее. Большая часть земли давно уплыла; владения Фримантлов и сила Фермерской ассоциации достигли наивысшей отметки в тот волшебный 1902-й, а с тех пор шли уже только на убыль. Четыре акра — вот все, что у нее осталось. Остальное было или отнято в счет уплаты налогов, или продано за наличные за долгие годы, и… большую часть, к ее стыду, продали ее собственные сыновья.

В прошлом году ей прислали бумагу от какого-то сборища в Нью-Йорке, называющегося Американским гериатрическим обществом. В бумаге было сказано, что она — шестая из всех самых старых людей, живущих в Соединенных Штатах, и третья старейшая женщина-американка. Самым старшим из них был парень из Санта-Розы, штат Калифорния. Парню из Санта-Розы было сто двадцать два. Она заставила Джима поместить эту бумагу в рамку и повесить ее рядом с письмом от президента. Джим не удосуживался сделать это до нынешнего февраля. Теперь, вспоминая про это, она сообразила, что это был последний раз, когда она видела Молли и Джима.

Она добралась до фермы Ричардсонов. Едва не валясь с ног, она на мгновение прислонилась к ближайшему от сарая столбу забора и окинула дом долгим взглядом. Должно быть, там, внутри, прохладно, прохладно и хорошо. Она чувствовала, что может проспать целый век. Но была еще одна вещь, которую ей нужно было сделать до того, как заснуть. Много животных умерло от этой заразы — лошади, собаки, крысы, — и она должна узнать, пощадила ли эпидемия кур. Ей останется лишь горько посмеяться, если она обнаружит, что проделала весь путь сюда лишь затем, чтобы найти дохлых кур.

Она заковыляла к курятнику, примыкавшему к сараю, и остановилась, когда изнутри до нее донеслось их квохтанье. Через секунду раздался раздраженный крик петуха.

— Все в порядке, — пробормотала она. — Тогда все хорошо.

Оглядевшись, она увидела растянувшееся возле поленницы тело. Хотя лицо человека было закрыто рукой, она узнала Билла Ричардсона, сводного брата Эдди. Над ним как следует поработали расторопные зверьки.

— Бедняга, — сказала Абагейл. — Бедный малый. Теперь тебе поют крылатые ангелы, Билл Ричардсон.

Она снова повернулась к манившему прохладой дому. Ей казалось, до него еще много миль, хотя на самом деле ей нужно было лишь пересечь маленький дворик. Но она не была уверена, что сможет пройти столько, у нее совсем не осталось сил.

— Да будет воля Твоя, Господи, — сказала она и пустилась в путь.

Солнце ярко светило в окно спальни для гостей, где она улеглась и заснула, как только скинула свои тяжелые башмаки. Она долго не могла понять, почему свет такой яркий; ее охватило чувство, очень похожее на то, которое испытал Ларри Андервуд, проснувшись возле каменной стены в Нью-Хэмпшире.

Она села, каждый напрягшийся мускул и каждая хрупкая косточка в ее теле вскрикнули.

— Боже Всемогущий, проспала весь день и всю ночь напролет!

Если так, она, должно быть, и вправду невероятно устала. У нее так болело все тело, что ей понадобилось минут десять, чтобы встать с кровати, спуститься в холл и пройти в туалет; еще десять, чтобы натянуть на ноги башмаки. Ходьба причиняла мучительную боль, но она знала, что должна идти. Иначе ее онемевшее тело затвердеет как железо.

Хромая и спотыкаясь, она проковыляла к курятнику и вошла внутрь, морщась от жуткой духоты, запаха помета и неизбежного смрада разложения. Вода подавалась сюда автоматически из артезианского колодца, но корм почти кончился, да и жара уморила многих птиц. Самые слабые давно погибли от голода или были заклеваны, и теперь они валялись на покрытом пометом полу, как маленькие комочки грустно тающего снега.

Большинство из оставшихся в живых кур при ее приближении разбежались в стороны, громко хлопая крыльями, но наседки сидели не шевелясь и глядели на нее, помаргивая своими тупыми глазками. Куры были подвержены очень многим болезням, и она боялась, что грипп мог прикончить их всех, но эти вроде бы выглядели здоровыми. Господь позаботился об этом.

Она сняла трех пожирнее с насеста и спрятала их головки под крылышки. Они тут же заснули. Она засунула их в мешок, но почувствовала, что слишком устала, чтобы поднять его. Ей пришлось волочить мешок по полу.

Остальные куры настороженно наблюдали за старухой, пока она не ушла, а потом снова принялись яростно кудахтать над остатками корма.

Время приближалось к девяти утра. Она присела на скамейку, устроенную вокруг дуба на заднем дворике Ричардсонов, и задумалась. Ее первоначальная мысль о том, чтобы возвращаться домой в прохладных сумерках, по-прежнему казалась ей самой удачной. Она потеряла целый день, но ее гости все еще в пути. Нынешний день она может использовать для того, чтобы разделаться с курами и отдохнуть.

Ее мышцы уже двигались чуть легче, а под ложечкой возникло сосущее, но довольно приятное чувство. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить… Да, она была голодна! Этим утром она действительно была голодна, хвала Господу, а сколько же времени минуло с тех пор, как она ела только по привычке? Она давно уже закидывала в себя пищу, как кочегар локомотива подбрасывает уголь в топку, но… Когда она отрежет головы этим трем курочкам, то поглядит, что осталось у Эдди в кладовке, и, Бог свидетель, она с удовольствием съест то, что отыщет там. Ты видишь, объявила она себе, Господь знает лучше. Благословенна будь вера твоя, Абагейл, благословенна будь твоя вера.

Отдуваясь и ворча; она подтащила мешок к разделочному чурбану, стоявшему между хлевом и дровяным сарайчиком. На внутренней стороне двери сарайчика на крюке висел тесак Билла Ричардсона с лезвием, аккуратно закрытым резиновым чехлом. Она сняла его с крюка и вышла из сарайчика.

— А теперь, Господи, — сказала она, стоя над мешком в своих пыльных желтых башмаках и глядя вверх на безоблачное летнее небо, — раз Ты дал мне силы добраться сюда, я верю, что Ты дашь мне силы дойти обратно. Твой пророк Исаия говорит, что если мужчина или женщина верят в Господа Всемогущего, они взлетят на крыльях, как орлы. Я мало чего знаю про орлов, Господи, разве что они — злобные птицы, которые могут видеть далеко, но в этом мешке у меня три курицы, и я хотела бы отрезать им головы и при этом не поранить себе руку. Да исполнится воля Твоя, аминь.

Она подняла мешок, открыла его и заглянула внутрь. Одна курочка по-прежнему спала, спрятав голову под крыло. Две другие сидели почти неподвижно, прижавшись друг к дружке. В мешке было темно, и курочки думали, что настала ночь! Тупее наседки мог быть только нью-йоркский демократ.

Абагейл вытащила одну, положила ее на чурбан и, прежде чем та успела сообразить, что происходит, резко опустила тесак вниз, морщась, как делала всегда, когда в смертельном ударе тесак вонзался в дерево. Голова упала в пыль возле чурбана. Обезглавленная курица важным шагом прошлась по заднему дворику Ричардсонов, трепыхая крыльями и разбрызгивая кровь. Через несколько секунд она обнаружила, что мертва, и затихла, не теряя достоинства. Что наседки, что нью-йоркские демократы, Боже мой, Боже мой.

Потом дело было сделано, и все ее страхи о том, что она может не справиться или поранить себя, оказались напрасными. Бог услышал ее молитву. Три хорошеньких курочки готовы, и все, что ей теперь оставалось, так это добраться с ними до дому.

Она сунула птиц обратно в мешок и повесила тесак Билла Ричардсона на место. Потом она снова зашла в дом посмотреть, что там может быть из съестного.

Днем она задремала, и ей приснилось, что ее гости уже на подходе; они находились немного южнее Йорка, ехали на старом грузовике. Их было шестеро, в том числе глухонемой паренек, незаурядный, несмотря на свой физический дефект. Он был одним из тех, с кем ей нужно поговорить.

Она проснулась около половины четвертого, тело слегка онемело, но в остальном она чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Следующие два с половиной часа она ощипывала кур, давая себе передохнуть, когда работа доставляла уж слишком сильные страдания ее распухшим от артрита пальцам, а потом вновь принималась за дело. Работая, она распевала гимны «Семь врат Града Господня (Аллилуйя, Мой Господь)», «Веруй и будь послушной» и самый свой любимый — «В саду».

Когда она покончила с последней курочкой, все пальцы на руках ныли, а дневной свет начал приобретать тот ровный золотистый оттенок, который означает приближение сумерек. Правильно, уже конец июля, и дни снова становятся короче.

Она зашла в дом и еще раз перекусила. Хлеб зачерствел, но не заплесневел — никогда плесень не смела показывать свою зеленую морду на кухне Эдди Ричардсон, — и еще она отыскала полкувшинчика арахисового масла. Она съела один сандвич с маслом, а второй сунула в карман платья на тот случай, если проголодается позже.

Было без двадцати семь. Она снова вышла на крыльцо, о собрала свой мешок и осторожно спустилась вниз по ступенькам. Ощипывая кур, она аккуратно складывала перья в другой мешок, но несколько перышек все же улетело. И теперь они застряли в живой изгороди Ричардсонов, засыхавшей от недостатка влаги.

Абагейл тяжело вздохнула и сказала:

— Я закончила, Господи. Иду домой. Пойду медленно и, наверное, доберусь не раньше полуночи, но в Библии сказано, не бойся ни ужаса ночи, ни ужаса дня. Я исполняю волю Твою, как только могу. Пожалуйста, иди вместе со мной. Хвала Иисусу, аминь.

К тому времени как она добралась до места, где кончался асфальт и начиналась грунтовая дорога, стало совсем темно. Пели сверчки и где-то в сыром месте, наверное, в пруду Кэла Гуделла, квакали лягушки. Скоро должна была взойти луна, большая и красная, цвета крови.

Она присела передохнуть и съела половинку своего сандвича с арахисовым маслом (что она съела бы еще, так это немножко чудесного желе из черной смородины, чтобы отбить этот прогорклый привкус, но Эдди хранила свои запасы в погребе, а там было слишком много ступенек). Мешок лежал рядом с ней. Ее тело снова болело, и силы, казалось, были на исходе, а ей предстояло пройти еще две с половиной мили, но… она испытывала странное возбуждение. Сколько минуло с тех пор, когда она в последний раз выходила на улицу после наступления темноты под шатер, усеянный звездами? Они светили так же ярко, как и всегда, а если ей повезет, она сможет увидеть падающую звезду и загадать желание. Теплая ночь, звезды, летняя луна, только что высунувшая на горизонте свое раскрасневшееся лицо любовницы, — все это заставило ее вспомнить свое девичество со всеми его странными порывами и начинаниями, его пылом и потрясающей ранимостью, когда она стояла на пороге Тайны. О да, когда-то и она была девушкой. Многие ни за что не поверили бы в это, как и в то, что гигантская секвойя когда-то была зеленым побегом. Но она тоже была девушкой, и в ту пору детские ночные страхи уже отступили, а взрослые страхи, приходящие по ночам, когда кругом тишина и можно слышать голос своей бессмертной души, были еще впереди. В тот короткий период ночь казалась благоухающей загадкой — временем, когда, глядя на усыпанное звездами небо и прислушиваясь к ветерку, приносившему такие чистые запахи, чувствуешь себя близко к бьющемуся сердцу самой вселенной, к любви и к жизни. И веришь, что будешь вечно юной и…

«Твоя кровь в моих кулаках».

Неожиданно она почувствовала, что кто-то резко рванул ее мешок, и сердце у нее едва не выскочило из груди.

— Эй! — крикнула она надтреснутым и испуганным старушечьим голосом и потянула мешок обратно к себе, услышав легкий треск разрываемого днища.

Раздалось глухое рычание. На самом краю дороги, между Плавневой обочиной и кукурузным полем сидела большая коричневая ласка. Ее круглые глаза, в которых играли красные отблески лунного света, уставились прямо на Абагейл. К ней присоединилась еще одна. И еще одна. И еще.

Она взглянула на другую сторону дороги и увидела, что вся обочина кишит ими; в их глазах светилась вполне определенная цель. Они учуяли запах кур в ее мешке. Как случилось, что их так много собралось вокруг нее, с удивлением и нарастающим страхом подумала она. Однажды ее уже кусала ласка; она полезла под крыльцо большого дома, чтобы достать закатившийся туда красный резиновый мяч, и что-то похожее на полный иголок рот впилось ей в руку ниже локтя. Закричать заставила ее и острая боль, и неожиданность, с которой боль ворвалась в привычный, нормальный порядок вещей. Она отдернула руку назад, а ласка повисла на ней; кровь Абби испачкала ее гладкий коричневый мех, ее тело извивалось в воздухе, как змея. Абби кричала и размахивала рукой, но ласка не отпускала; казалось, она стала частью тела девочки.

Ее братья, Майка и Мэтью, были во дворе, а отец сидел на крыльце и просматривал каталог товаров, доставляемых по почте. Все они прибежали на крик и на мгновение застыли при виде Абагейл, которой было тогда всего двенадцать; она металась по лужайке недалеко от сарая, коричневая ласка свисала с ее руки, как меховое боа, и сучила в воздухе задними лапками. Кровь лилась на платье, ноги и туфельки девочки, как из душа.

Первым стал действовать ее отец. Джон Фримантл поднял полено, валявшееся возле чурбана для колки дров, и рявкнул: «Стой смирно, Абби!» Его голос, отдававший четкие команды с самого раннего ее детства, пробился сквозь пелену безумной паники к ее рассудку, так, вероятно, не сумел бы сделать никто другой. Она застыла, деревяшка просвистела в воздухе, дикая боль пронзила ее руку до самого плеча (она решила, что рука наверняка сломана), и в следующее мгновение коричневая тварь, вызвавшая у нее такой ужас и такую боль — два этих чувства, в предыдущие несколько секунд слившихся воедино, — лежала на земле, ее шкурка была смята и выпачкана в крови. А потом Майка высоко подпрыгнул и приземлился на нее двумя ногами, и раздался последний жуткий хруст, похожий на хруст твердой конфеты, когда разгрызаешь ее зубами; если ласка и оставалась живой до сих пор, то теперь она уже точно была мертва. Абагейл не потеряла сознания, но забилась в истерике.

Тут подбежал старший брат, Ричард, с бледным, испуганным лицом. Они с отцом обменялись тревожными взглядами.

— Никогда в жизни не видал, чтобы ласка проделывала такое, — сказал Джон Фримантл, обнимая свою плачущую дочурку за плечи. — Слава Богу, что твоя мать пошла за фасолью.

— Может, она была бе… — начал Ричард.

— Захлопни свой рот, — вмешался отец, прежде чем Ричард договорил. В его голосе прозвучали одновременно холодная ярость и страх. И Ричард захлопнул рот, да так быстро и резко, что Абби услыхала, как щелкнули зубы.

Потом отец сказал ей:

— Давай-ка сходим к насосу, Абагейл, родная, и смоем всю эту грязь.

Лишь год спустя Люк объяснил ей, что ее отец не дал договорить Ричарду: ласка почти наверняка была бешеной, если выкинула такое, а если бы она была бешеной, то Абби умерла бы одной из самых страшных, мучительных смертей, какие только известны людям. Однако ласка оказалась не бешеной; ранка зажила полностью. Но все равно с того самого дня она до сих пор боялась этих зверьков, как некоторые люди боятся пауков или крыс. Если бы только чума унесла их вместо собак! Но чума не унесла их, а она…

«Твоя кровь в моих кулаках».

Одна из ласок кинулась вперед и рванула грубый брезент мешка.

— Эй! — заорала Абагейл на нее. Ласка метнулась прочь; казалось, она ухмылялась, а из пасти ее свисал кусок материи.

Это он послал их — темный человек.

Ее охватил ужас. Теперь их были сотни — серых, коричневых, черных, — и все они чуяли запах кур. Они выстроились по обеим сторонам дороги, прыгая и перелезая друг через друга, горя желанием добраться до того, что они чуяли.

«Мне придется отдать им все. Все было напрасно. Если я не отдам им, они разорвут меня на кусочки. Все напрасно».

В самой глубине своего рассудка она видела ухмылку темного человека, она видела его выставленные кулаки и капающую с них кровь.

Еще одна ласка рванула мешок. А следом другая.

Ласки с противоположной стороны дороги уже подбирались к ней, низко припадая к земле, волоча животы по пыли. Их маленькие злобные глазки сверкали как льдинки при свете луны.

«Но тот, кто верит в Меня, не погибнет… ибо отметил Я его Моим знаком, и ничто не тронет его… он принадлежит Мне, спасенный Господом…»

Она выпрямилась, все еще испуганная, но теперь уже зная, что должна сделать.

— Убирайтесь! — закричала она. — Да, верно, это куры, но они для моих гостей! А вы пошли прочь!

Они подались назад. В их маленьких глазках, казалось, засветилось какое-то замешательство. И вдруг они все исчезли, растаяли как дым. Чудо, подумала она; восторг и благодарность Господу переполняли ее. Потом неожиданно ей стало холодно.

Где-то далеко на западе, за Скалистыми горами, даже невидимыми на горизонте, она почувствовала, как глаз, какой-то сверкающий глаз вдруг широко открылся и повернулся по направлению к ней, выискивая что-то. И так ясно, словно слова были произнесены вслух, она услышала его голос: «Кто там? Это ты, старуха?»

— Он знает, что я здесь, — прошептала она в темноте ночи. — О Господи, помоги мне. Помоги мне сейчас и не оставляй нас всех на произвол судьбы.

Волоча за собой мешок, она вновь зашагала к дому.

Они появились через два дня, 24 июля. Она не успела приготовиться так, как хотела, она снова обессилела и могла ковылять лишь с помощью своей трости. С невероятным трудом поднимала она воду из колодца. На следующий день после разделки кур и истории с ласками она в полном изнеможении надолго заснула. Ей приснилось, что она стоит на какой-то высокой и холодной тропинке в самом сердце Скалистых гор, западнее Континентального раздела. Шоссе 6 лентой вилось между высокими скалами, из-за которых солнце могло заглядывать сюда лишь в короткий промежуток времени — от десяти сорока утра до двенадцати пятидесяти. В ее сне был не день, а стояла кромешная безлунная тьма. Где-то выли волки. И неожиданно среди всей этой тьмы открылся глаз, который перекатывался с одной стороны на другую, пока ветер грустно и одиноко шелестел верхушками сосен и горных голубых елей. Это был он, и он искал ее.

Она пробудилась от этой долгой тяжелой дремы, чувствуя себя еще более уставшей, чем когда ложилась, и снова стала молить Бога, чтобы Он отпустил ее или по крайней мере изменил то направление, в котором велел ей идти.

«На север, на юг или на восток, Господи, и я покину Хемингфорд-Хоум, распевая Тебе хвалебные гимны. Но только не на запад, не к тому темному человеку. Всех Скалистых гор недостаточно, чтобы встать между ним и нами. Даже всех Анд не хватило бы».

Но это не имело значения. Рано или поздно, когда тот человек ощутит, что достаточно силен, он пойдет искать тех, кто противостоит ему. Если не в этом году, то в следующем. Собаки исчезли, унесенные чумой, но волки остались в стране высоких гор, готовые служить исчадию Сатаны.

И не одни только волки станут служить ему.

В тот день, когда ее гости наконец прибыли, она начала работать с семи утра, таская поленья по два сразу, пока печка не разогрелась, а корзина для дров не наполнилась доверху. Господь подарил ей облачный прохладный денек, к первый за несколько недель. К вечеру может пойти дождь. По крайней мере так говорило ее бедро, сломанное в 1958-м.

Сначала она испекла пироги, использовав содержимое консервных банок с полок ее кладовки и свежий ревень с клубникой из сада. Клубника, хвала Господу, как раз поспела, и радостно было сознавать, что она не пропадет напрасно. От самого процесса стряпни она почувствовала себя лучше, потому что приготовление пищи — это жизнь. Пирог с голубикой, два с клубникой и ревенем и один яблочный.

Их запах заполнил всю кухню. Она поставила их на подоконники остывать, как делала всю свою жизнь.

Тесто удалось ей на славу, хотя трудно было обойтись без свежих яиц — а ведь она же была там, в самом курятнике, так что, кроме себя, винить некого. С яйцами там или без, но еще до полудня маленькая кухонька с ее бугристым полом и выцветшим линолеумом наполнилась запахом жарившихся кур. Внутри стало довольно жарко, и она выбралась на крыльцо, чтобы прочитать свою ежедневную порцию страниц, обмахивая лицо последним экземпляром «Верхней комнаты» как веером.

Курочки получились просто замечательные. Кто-нибудь из парней сходит и нарвет ей пару дюжин сладких кукурузных початков, и они прекрасно поедят на свежем воздухе.

Завернув курочек в бумажные полотенца, она вышла на заднее крыльцо со своей гитарой, уселась там и начала играть. Она спела все свои любимые гимны; ее высокий дрожащий голос разносился далеко в неподвижном воздухе.

В испытаниях и соблазнах

Разве нас Господь оставит?

Сохраним мы свою веру,

Богу донесем в молитвах.

Музыка звучала для нее так чудесно (даже несмотря на то, что ухо ее уже не позволяло быть уверенной в правильном звучании гитары), что она играла один гимн за другим.

Принявшись за «Мы идем к Сиону», она услыхала звук мотора, доносившийся до нее с севера, с окружного шоссе. Она прекратила пение, но пальцы ее продолжали рассеянно перебирать струны, пока она прислушивалась, склонив голову. Едут, да, Господи, они отыскали дорогу. И теперь ей уже были видны клубы пыли, поднятой грузовиком, когда тот съехал с асфальта и двинулся по грунтовой дороге, ведущей к ее крыльцу. Ее всю охватило сильнейшее ликующее возбуждение, и она обрадовалась, что надела сегодня все самое лучшее. Она поставила гитару между колен и вглядывалась вдаль, заслонив глаза ладонью, хотя солнца все еще не было.

Вот уже звук мотора стал гораздо громче, и через мгновение там, где кукуруза расступалась, давая проход стаду Кэла Гуделла…

Да, она увидала его — медленно движущийся фермерский грузовик «шевроле». Кабина была полна; ей показалось, там сидело четверо (а с зоркостью у нее все было в порядке даже в ее сто восемь), и еще в кузове пристроились трое, которые стоя смотрели вперед поверх кабины. Ей был виден худощавый блондин, девушка с рыжими волосами, а в середине… Да, это был он — парнишка, только-только заканчивающий учиться тому, как быть мужчиной. Темные волосы, узкое лицо, высокий лоб. Он увидел ее, сидящую на крыльце, и принялся энергично махать рукой. Мгновением позже к нему присоединился блондин. Рыжеволосая девушка просто смотрела на нее. Матушка Абагейл тоже подняла руку и махнула им в ответ.

— Спасибо Тебе, Господи, за то, что привел их, — хрипло пробормотала она. Теплые слезы струились у нее по щекам. — Бог мой, как же я благодарна Тебе.

Грузовик, подпрыгивая и дребезжа, свернул во двор. На мужчине за рулем была надета соломенная шляпа с голубой бархатной лентой и воткнутым в нее громадным пером.

— Иииииии-эх! — крикнул он и замахал рукой. — Эй, привет, Матушка! Ник сказал, что вы, наверное, будете здесь, и вот вы тут как тут! Иии-эх!

Он надавил на гудок. С ним в кабине сидел мужчина лет пятидесяти, женщина того же возраста и маленькая девчушка в красной плисовой курточке. Девчушка застенчиво махала одной ручкой; большой палец другой надежно покоился у нее во рту.

Темноволосый молодой человек с повязкой на глазу — Ник — соскочил с грузовика, прежде чем тот успел остановиться. Он покачнулся, но удержался на ногах и медленно пошел прямо к ней. Лицо его было серьезно, но здоровый глаз светился радостью. Он остановился у крыльца и с любопытством оглядел дворик, дом, старое дерево с качелями из старой шины. Но главным образом он смотрел на нее.

— Привет, Ник, — сказала она. — Рада видеть тебя. Хвала Господу.

Он улыбнулся, и по щекам его потекли слезы. Он поднялся по ступенькам, подошел к ней и взял ее за руки. Она подставила ему свою морщинистую щеку, и он нежно поцеловал ее. Грузовик остановился позади него, и все вышли из машины. Мужчина, сидевший за рулем, держал на руках девчушку в красной курточке; на правой ножке у нее была гипсовая повязка, ее ручонки крепко обвивали загорелую шею водителя. Рядом с ним стояла пятидесятилетняя женщина вместе с рыжей девушкой и светловолосым бородатым парнем. С ним что-то не так, подумала Матушка Абагейл, он слабоумный. Последним в ряду стоял еще один мужчина, который ехал в кабине. Он протирал стекла своих очков в стальной оправе.

Ник пристально смотрел на нее, и она кивнула.

— Вы все сделали верно, — сказала она. — Господь привел вас сюда, а Матушка Абагейл сейчас вас накормит. Вы все желанны здесь! — добавила она, повысив голос. — Мы не можем долго оставаться тут, но, прежде чем тронуться в путь, мы отдохнем, вместе преломим хлеб и немного познакомимся друг с другом.

Маленькая девчушка слегка высвободилась из надежно поддерживающих ее рук водителя.

— Ты что, самая старая леди на свете?

— Шшш, Джина! — сказала пятидесятилетняя женщина.

Но Матушка Абагейл лишь уперла руку в бок и засмеялась:

— Может быть, и так, детка. Может быть, и так.

Она велела им расстелить ее красную клетчатую скатерть за яблоней, и две женщины, Оливия и Джун, накрывали на стол, пока мужчины ходили за кукурузой. Початки быстро сварились, а поскольку сливочного масла не было, Абагейл щедро сдобрила кукурузу растительным маслом и солью.

За едой разговаривали мало — в основном раздавался звук жующих челюстей и негромкое одобрительное мычание. Ей было невероятно приятно смотреть, как ее гости вгрызались в еду: эти люди в полной мере оценили ее старания. Это превращало ее поход к Ричардсонам и ее стычку с ласками в нечто большее, чем просто стоящее дело. Не то чтобы они были и в самом деле очень голодны, но когда целый месяц сидишь почти на одних консервах, у тебя возникает ужасный аппетит при виде чего-то свежего и со вкусом приготовленного. Она сама съела три куска курицы, початок кукурузы и маленький кусочек пирога с клубникой и ревенем. Когда со всем этим было покончено, она почувствовала себя набитой под завязку, словно наматрасник.

Когда все наелись и перешли к кофе, водитель — приятный человек с открытым лицом по имени Ральф Брентнер — сказал ей:

— Вот это была отпадная еда, мэм. Я и припомнить не могу, когда что-то так приходилось мне по вкусу. Даже не знаю, как и благодарить вас.

Остальные согласно забормотали. Ник улыбнулся и кивнул.

Девчушка сказала:

— Можно мне посидеть у вас на коленях, бабуля?

— Я думаю, ты слишком тяжелая, родная, — покачала головой женщина постарше, Оливия Уокер.

— Ерунда, — сказала Абагейл, — в тот день, когда я не сумею покачать ребенка у себя на коленях, меня завернут в саван. Иди сюда, Джина.

Ральф принес ее, усадил к Абагейл на колени и сказал:

— Как только станет тяжело, вы скажите мне. — Он пощекотал личико Джины пером своей шляпы.

Она вскинула ручонки и захихикала:

— Не щекочи меня, Ральф! Не смей меня щекотать!

— Не волнуйся, — мягко ответил Ральф. — Я так наелся, что не смогу щекотать тебя долго. — И он вернулся на свое место.

— Что случилось с твоей ногой, Джина? — спросила Абагейл.

— Я сломала ее, когда вывалилась из сарая, — ответила Джина. — Дик вправил ее. Ральф говорит, Дик спас мне жизнь. — Она послала воздушный поцелуй мужчине в очках, тот слегка покраснел, кашлянул и улыбнулся.

Ник, Том Каллен и Ральф наткнулись на Дика Эллиса на полпути через Канзас — тот шел по обочине шоссе с рюкзаком за спиной и дорожным посохом в руке. Он был ветеринаром. На следующий день, проезжая через маленький городок Линдсборг, они остановились перекусить и услыхали слабые стоны, раздававшиеся с южной стороны города. Если бы ветер дул в другую сторону, они никогда бы не смогли услышать их.

— Милость Господня, — довольно сказала Абагейл, гладя девчушку по головке.

Джина три недели оставалась одна. За день или за два до этого она играла на чердаке сарая своего дяди, когда под ней провалились сгнившие доски и она, пролетев сорок футов вниз, приземлилась на нижний сеновал. Там было сено, и оно смягчило удар, но она скатилась с него и сломала себе ногу. Дик Эллис поначалу не питал особых надежд. Он сделал ей местный наркоз, чтобы вправить кость; она так исхудала и ее общее физическое состояние было столь жалким, что он побоялся, как бы общий наркоз не убил ее (почти весь этот рассказ звучал, пока Джина Маккоун беззаботно играла с пуговицами на платье Матушки Абагейл).

Джина пошла на поправку так быстро, что поразила их всех. Она мгновенно привязалась к Ральфу и его веселой шляпе. Тихим и робким голосом Эллис сказал, что, по его мнению, девочка главным образом могла погибнуть от убийственного одиночества.

— Конечно, а как же еще, — сказала Абагейл. — Если бы вы не нашли ее, она бы просто истаяла.

Джина зевнула. Глаза у нее стали большими и сонными.

— Теперь я ее возьму, — сказала Оливия Уокер.

— Положите ее в маленькой комнате в конце коридора, — сказала Абби. — Можете спать там с ней, если хотите. А эта девушка… Как, ты сказала, тебя зовут, родная? Я что-то позабыла.

— Джун Бринкмейер, — сказала рыжая.

— Так вот, Джун, ты можешь спать со мной, если у тебя нет ничего другого на уме. Кровать слишком узка для двоих, а даже если бы и была широка, не думаю, что тебе захотелось бы делить ее с такой старой грудой костей, как я, но наверху у меня есть матрас, и он тебе подойдет, если только в него не набились клопы. Полагаю, кто-нибудь из этих сильных мужчин спустит его вниз для тебя.

— Конечно, — откликнулся Ральф.

Оливия унесла уже заснувшую Джину в постель. В кухне, где народу было больше, чем за многие предыдущие годы, начало смеркаться. Ворча, Матушка Абагейл поднялась на ноги и зажгла три керосиновые лампы: одну она поставила на стол, другую — на печку (чугунный «Блэквуд» остывал, тихонько потрескивая), а третью — на подоконник возле крыльца. Темнота отступила.

— Может, старые способы — самые лучшие, — внезапно произнес Дик, и все посмотрели на него. Он покраснел и снова кашлянул, но Абагейл лишь усмехнулась. — Я хочу сказать, — продолжал Дик слегка оправдывающимся тоном, — что это первая домашняя еда, которую я попробовал с… ну, наверное, с 30 июня, когда вырубилось электричество. До этого я готовил себе сам, хотя… вряд ли это можно было назвать домашней едой. Моя жена, она теперь… Она здорово умела стряпать. Она… — Он резко умолк.

Вернулась Оливия.

— Спит как убитая, — сказала она. — Девчушка здорово вымоталась.

— Вы сами печете себе хлеб? — спросил Дик Матушку Абагейл.

— А как же иначе. Всегда пекла. Этот, конечно, не на дрожжах, все дрожжи давно кончились. Но есть и другие способы.

— Я обожаю хлеб, — просто сказал он. — Элен… моя жена… она обычно пекла хлеб дважды в неделю. Еще недавно казалось, это все, что мне надо. Дайте мне три кусочка хлеба с клубничным джемом, и я могу спокойно умереть.

— Том Каллен устал, — неожиданно произнес Том. — В натуре, устал как следует. — И он зевнул так, что едва не вывихнул челюсть.

— Ты можешь лечь в сарае, — сказала Абагейл. — Запах там немного затхлый, но зато сухо.

Мгновение они прислушивались к мерному шуму дождя, который шел уже около часа. В одиночестве этот звук казался бы унылым и печальным. В компании он воспринимался как приятный и таинственный, сближающий, роднящий их всех. Капли отскакивали от оцинкованной жести желобов и стекали в дождевой бак, который Абагейл до сих пор держала с другой стороны дома. Где-то вдалеке, над Айовой, приглушенно прогрохотал гром.

— Надеюсь, у вас есть походные принадлежности — спросила она.

— Полно, — ответил Ральф. — Мы отлично устроимся. Пошли, Том.

— Ральф, — сказала Абагейл, — не задержитесь ли вы с Ником чуть-чуть?

На протяжении всего разговора Ник сидел за столом в самом дальнем от ее качалки углу комнаты. Казалось бы, если человек не может говорить, восхищенно отметила она про себя, он наверняка затеряется в комнате, где полно людей, просто исчезнет из виду. Но что-то в Нике не давало этому произойти. Он сидел совершенно спокойно, следя за общим разговором в комнате, и мимикой реагировал на каждое произнесенное слово. Лицо его было открытым и умным, но не по возрасту озабоченным. Несколько раз во время разговора она видела, как люди смотрят на Ника, словно ожидая от него подтверждения своим словам. Они все очень считались с ним. И еще пару раз она видела, как он выглядывал из окна в темноту, и выражение лица его при этом было обеспокоенным.

— Вы не могли бы принести мне тот матрас? — тихонько спросила Джун.

— Мы с Ником принесем, — сказал Ральф, вставая.

— Я не хочу один тащиться в тот сарай, — сказал Том. — Нет, в натуре!

— Я пойду с тобой, старина, — успокоил его Дик. — Мы зажжем фонарь и устроимся на ночлег. — Он поднялся. — Еще раз спасибо, мэм. Не могу даже выразить, как это все было замечательно.

Остальные хором присоединились к его благодарности. Ник и Ральф притащили матрас, который оказался без клопов. Том и Дик отправились в сарай, где вскоре зажегся фонарь. Вскоре после этого Ник, Ральф и Матушка Абагейл остались в кухне одни.

— Не возражаете, если я закурю, мэм? — спросил Ральф.

— Нет, если не будете стряхивать пепел на пол. Пепельница — там в шкафу.

Ральф встал, чтобы взять пепельницу, а Абби внимательно посмотрела на Ника. На нем была рубашка цвета хаки, голубые джинсы и выцветший жилет из тика. Что-то в его облике заставляло ее чувствовать себя так, будто она знала его раньше или должна была знать всегда. Глядя на него, она испытывала спокойное чувство свершения предугаданного, словно это мгновение было просто предопределено судьбой. Словно на одном конце ее жизни находился ее отец, Джон Фримантл, высокий, черный и горделивый, а на другом — этот парень, молодой, белый и немой, с одним-единственным умным, выразительным глазом, смотрящим на нее с серьезного, озабоченного лица.

Она выглянула в окно и увидела мерцание переносного фонаря, выбивающееся из окошка сарая и освещающее маленький участок ее дворика. Интересно, подумала она, пахнет ли еще коровой в этом сарае. Она не заходила туда года три, не меньше, в этом не было нужды. Последняя ее корова, Дейзи, была продана в 1975-м, но спустя двенадцать лет в сарае еще пахло коровой. Может, пахнет и до сих пор. Впрочем, что с того — бывают запахи и похуже.

— Мэм?

Она оглянулась. Ральф уже сидел рядом с Ником, держа в руках листок бумаги и разглядывая его при свете лампы. На коленях у Ника лежал блокнот с шариковой ручкой. Он по-прежнему пристально смотрел на нее.

— Ник говорит… — Ральф прочистил горло в смущении.

— Продолжайте.

— В его записке сказано, что трудно читать по вашим губам, потому что…

— Кажется, я знаю почему, — сказала она. — Не беспокойтесь.

Она встала и проковыляла к бюро. На второй полке сверху стояла пластиковая банка, и в ней, в мутной жидкости, как медицинские экспонаты, плавали две вставные челюсти.

Она выудила их и сполоснула в миске с водой.

— Господи Боже, как я с ними намучилась, — мрачно пробормотала Матушка Абагейл и вставила челюсти в рот. — Нам надо поговорить, — сказала она. — Вы двое здесь главные, и нам надо кое с чем разобраться.

— Ну, — протянул Ральф, — только не я. Я за свою жизнь был всего лишь простым рабочим и еще немножко фермером. И мозолей я в свое время нажил куда больше, чем разных там мыслей. Так что главный, пожалуй, тут Ник.

— Это правда? — спросила она, глядя на Ника.

Ник стал быстро писать, а Ральф — читать вслух написанное по мере того, как буквы складывались в слова:

— «Да, это была моя идея ехать этой дорогой. А насчет того, кто главный, я не знаю».

— Мы встретили Джун и Оливию милях в девяноста к югу отсюда, — сказал Ральф. — Позавчера это было, верно, Ник?

Ник кивнул.

— Мы уже тогда ехали к вам, Матушка. Женщины тоже двигались на север. Как и Дик. Вот мы и объединились.

— Вы еще кого-нибудь видели? — спросила-она.

Нет, — написал Ник. — Но у меня такое чувство… и у Ральфа тоже… будто есть еще люди, но они прячутся и тайно следят за нами. Наверное, боятся. Никак еще не могут оправиться после шока от всего случившегося.

Она кивнула. — Дик сказал, что за день до того, как он присоединился к нам, он слышал звук мотоцикла где-то южнее. Так что есть и другие. Думаю, они пугаются при виде довольно большой группы людей.

— Почему вы приехали сюда? — Ее глаза, обрамленные сетью морщин, строго уставились на него.

Ник написал: Вы мне снились. Дик Эллис сказал, что и ему тоже — один раз. И маленькая девчушка, Джина, называла вас «бабулей» задолго до того, как мы добрались сюда. Она описывала нам это место. Качели из шины.

— Благослови Господи ребенка, — рассеянно произнесла Матушка Абагейл. Потом она взглянула на Ральфа и спросила: — А вам?

— Один или два раза, мэм, — сказал Ральф и облизнул губы. — Что мне снилось больше всего, так это… это тот, другой малый.

— Какой другой малый?

Ник написал. Обвел то, что написал, в кружок. Протянул листок бумаги прямо ей. Глаза у нее уже не очень годились для близкой работы без очков или без светлой лупы, которую она купила в хемингфордском торговом центре в прошлом году, но это она сумела прочесть. Слова были написаны крупным шрифтом, как те, что начертал Господь на стене дворца Валтасара. От одного взгляда на обведенные в кружок слова ее охватил озноб. Она подумала о ласках, ползущих через дорогу на своих животах, оскалив на ее мешок свои острые как иглы зубки убийц. Она подумала об открывшемся красном глазе, блуждающем во тьме в поисках теперь уже не одной только старухи, а целой группы мужчин и женщин и… маленькой девчушки.

Два обведенных слова были: Темный человек.

— Мне было сказано, — произнесла она, складывая листок, расправляя его и вновь складывая, на время позабыв о тяготах артрита, — что нам надо идти на запад. Сказано было во сне, Господом Богом. Я не хотела слушать. Я старая женщина, и все, чего я хочу, так это умереть на этом маленьком кусочке земли. Он принадлежал моей семье сто двенадцать лет, но мне предначертано умереть не здесь, точь-в-точь как Моисею было предначертано идти в Ханаан с чадами Израилевыми.

Она помолчала. Двое мужчин спокойно смотрели на нее при свете лампы, а снаружи по-прежнему моросил тихий дождь. Грома больше не было. «Господи, — подумала она, — эти челюсти натирают мне десны. Я хочу снять их и лечь спать».

— Мне начали сниться сны за два года до того, как пришла эта чума. Мне всегда снились сны, и порой они сбывались. Ясновидение — дар Божий, и каждый в какой-то степени наделен им. Моя бабка называла это сияющей лампой Господней, а иногда просто сиянием. В своих снах я видела, как шла на запад. Поначалу с небольшой группой людей, которая постепенно становилась все больше и больше. На запад, все время на запад, пока не начинала различать Скалистые горы. Получалось так, что мы шли уже целым караваном — сотни две или больше. И там были знаки… нет, не Божьи знаки, а обычные дорожные указатели, и на всех было написано что-то вроде: БОУЛДЕР, КОЛОРАДО, 609 МИЛЬ или НА БОУЛДЕР — ПРЯМО.

Она помолчала.

— Эти сны, они пугали меня. Ни одной живой душе не рассказывала я о них, до того я боялась. Я чувствовала себя так, как, наверное, ощущал себя Иов, когда Господь заговорил с ним из смерча. Я даже пыталась притворяться, что это просто сны, глупая я старуха, убегавшая от Господа, как бежал от Него Иона. Но, как видите, огромная рыба все равно проглотила и нас! И коли Господь говорит Абби: «Ты должна рассказать» — значит, так тому и быть. И я всегда чувствовала, что кто-то явится ко мне, кто-то особенный, и так я узнаю, что время пришло.

Она взглянула на Ника, который сидел за столом и печально смотрел на нее своим здоровым глазом сквозь пелену дыма от сигареты Ральфа Брентнера.

— И я узнала, когда увидела тебя, — сказала она. — Это ты, Ник. Господь коснулся своим перстом твоего сердца. Но у Него не один перст, и другие тоже идут сюда, хвала Господу, Он указал и на них тоже. Мне снится он, и я чувствую, как он ищет нас даже сейчас, и прости мне, Господи, слабость духа, я проклинаю его в своем сердце.

Она заплакала и встала, чтобы выпить глоток воды и умыться. Слезы принадлежали человеческой ее сути, слабой и жалкой.

Когда она вновь обернулась, Ник что-то писал. Потом он вырвал страничку из своего блокнота и протянул ее Ральфу.

Тот прочитал:

— «Я ничего не знаю про то, что касается Бога, но понимаю, что здесь не обошлось без участия некой силы. Все, кого мы повстречали, шли на север. Словно у вас есть ответ. Вам снился кто-то из них? Дик? Джун или Оливия? Может быть, эта маленькая девочка?»

— Никто из них. Немногословный мужчина. Женщина с ребенком. Мужчина примерно твоего возраста, который идет ко мне со своей гитарой. И ты, Ник.

— И вы думаете, это правильно для нас — идти в Боулдер?

— Это то, что нам предначертано сделать, — сказала Матушка Абагейл.

Ник какое-то мгновение рассеянно выводил ручкой каракули, а потом написал: Что вы знаете про темного человека? Вы знаете, кто он?

— Я знаю его сущность, но не кто он. Он — воплощенное зло, оставленное в этом мире. Остальная скверна — лишь мелкое зло. Взломщики магазинов, насильники и люди, любящие пускать в ход кулаки. Но он призовет их к себе. Он уже начал. Он соберет их гораздо быстрее, чем соберемся мы. Прежде чем он двинется в путь, я думаю, у него будет гораздо больше слуг. К нему примкнут не только злые, но и слабые… одинокие… и те, кто забыл Бога в сердце своем.

Может быть, он не существует, — написал Ник. — Может, он просто… — Он задумался, грызя кончик своей ручки, и наконец написал: — …просто испуганная, дурная часть всех нас. Может быть, нам снится то, чего мы боимся в самих себе.

Ральф недоуменно нахмурился, читая это вслух, но Абби верно уловила то, что имел в виду Ник. Это не очень отличалось от разговоров новых проповедников, которые стали появляться здесь лет двадцать назад. На самом деле никакого Сатаны нет — вот что гласило их евангелие. Есть зло, оно, наверное, произошло от первородного греха, но оно есть во всех нас, и избавиться от него так же невозможно, как вытащить содержимое яйца из скорлупы, не разбив ее. Если послушать этих проповедников, Сатана был чем-то вроде составной мозаичной картинки-головоломки, и каждый человек на земле — мужчина, женщина, ребенок — добавлял свой маленький кусочек, из которых вместе получалось одно целое. Да, во всем этом очень чувствовался дух современности; вся беда только в том, что это неправда. И, если позволить Нику продолжать так думать, темный человек сожрет его на обед.

— Я снилась тебе, — сказала она. — Я — настоящая?

Ник кивнул.

— А ты снился мне. Разве ты не настоящий? Хвала Господу, ты сейчас сидишь вон там с блокнотом на коленях. И тот, другой человек, он такой же реальный, как ты, Ник.

Да, он реальный. Она вспомнила про ласок и про красный глаз, раскрывшийся в темноте. И, когда она заговорила вновь, в ее голосе появилась охриплость.

— Он не Сатана, — сказала она, — но они с Сатаной знают друг друга и держат совет еще с древних времен. Библия… Там не сказано, что случилось с Ноем и его семьей после потопа. Но я не удивлюсь, если там происходила какая-то страшная борьба за души этих немногих людей — за их души, тела, их способ мыслить. И я не удивлюсь, если то же самое происходит и с нами Сейчас он на западе от Скалистых гор. Рано или поздно он придет на восток. Может быть, не в этом году, а лишь когда будет готов. И наш удел — разобраться с ним.

Ник огорченно потряс головой.

— Да, — тихо сказала она. — Ты увидишь. Впереди страшные дни. Смерть и ужас, предательство и слезы. И не все из нас останутся живы и увидят, чем это кончится.

— Мне это все не нравится, — пробормотал Ральф. — Разве нам не хватает этого парня, про которого вы с Ником толкуете? Разве у нас мало трудностей, когда мы остались без врачей, электричества и вообще без всего? Почему мы должны еще столкнуться с этим чертовым отродьем?

— Я не знаю. Такова воля Господня. И Он не интересуется тем, нравится это или не нравится Абби Фримантл.

— Если такова Его воля, — сказал Ральф, — что ж, тогда жаль, что он не уйдет на пенсию и не даст заняться всем этим кому-нибудь помоложе.

Если темный человек на западе, — написал Ник, — может, нам лучше собрать вещички и двинуться на восток?

Она терпеливо покачала головой.

— Ник, все на свете служит Господу. Тебе не приходит в голову, что этот черный человек тоже служит Ему? Так оно и есть, как таинственны ни были бы Его цели. Черный человек последует за тобой, куда бы ты ни бежал, потому что он служит цели Господней, и Бог хочет, чтобы ты схватился с ним. Ничего хорошего не выйдет, если бегать от воли Господа Бога всемогущего. Мужчина или женщина, которые попытаются сделать это, лишь очутятся в утробе зверя.

Ник быстро написал что-то. Ральф изучил написанное, потер нос и пожалел, что ему придется прочитать это вслух. Старухи вроде этой не терпят заявлений, подобных тому, которое только что нацарапал Ник. Она скорее всего обзовет это богохульством и заорет так громко, что разбудит тут всех.

— Что он говорит? — спросила Абагейл.

— Он говорит… — Ральф прочистил горло; перо, воткнутое в ленту на его шляпе, дрогнуло. — Он говорит, что не верит в Бога.

Прочтя записку, он скорбно уставился на свои башмаки, ожидая взрыва.

Но она лишь усмехнулась, встала и подошла к Нику. Она взяла его руку, погладила ее и сказала:

— Благослови тебя, Ник, это ведь не важно. Он верит в тебя.

Они провели у Абби Фримантл весь следующий день, и он обернулся самым лучшим днем для каждого из них, с тех пор как супергрипп убрался прочь, схлынул, словно воды с горы Арарат. Дождь перестал ранним утром, и к девяти часам небо являло собой приятную глазу фреску с изображением солнца и рваных облаков, типичную для Среднего Запада. Куда ни глянешь, во всех направлениях простиралась кукуруза, как поле изумрудов. Было холоднее, чем во все предыдущие недели.

Том Каллен провел все утро, носясь по рядам кукурузы с поднятыми руками и вспугивая стаи ворон. Джина Маккоун тихонько сидела на земле возле шины-качелей и играла куклами из папье-маше, которые Абагейл отыскала на дне сундука в кладовке спальни. А до этого они с Томом наигрались в машинки и фургончики, те самые, которые Том взял в магазинчике «За пять и десять» в Мее, штат Оклахома. Том довольно охотно делал все, о чем просила его Джина.

Дик Эллис, ветеринар, робко подошел к Матушке Абагейл и спросил ее, не держал ли кто-нибудь по соседству свиней.

— Ну у Стоунеров всегда были свиньи, — сказала она.

Она сидела на крыльце в своей качалке, настраивая гитару и наблюдая, как Джина играет во дворике, выставив вперед свою загипсованную ножку.

— Как вы думаете, могли хоть несколько свиней уцелеть до сих пор?

— Надо пойти взглянуть. Вполне может статься. А может, они проломили загородки, убежали на волю и стали дикими, но… — В ее глазах засветились огоньки. — Похоже, я знаю парня, мечтавшего о свиных отбивных вчера вечером.

— Может быть, и знаете, — сказал Дик.

— Вы когда-нибудь резали свинью?

— Нет, мэм, — ответил он, уже открыто улыбаясь. — Глистов выгонять у них случалось, но резать — никогда. Всегда, знаете ли, был противником насилия.

— Как по-вашему, вы с Ральфом смогли бы поработать под командой женщины?

— Возможно.

Двадцать минут спустя они выехали; Абагейл сидела в кабине «шевроле» между двумя мужчинами, крепко зажав коленями свою трость. У Стоунеров они нашли двух годовалых свиней в заднем хлеву, вполне здоровых и сытых. Похоже, когда кормежка кончилась, те решили обедать своими более слабыми и менее везучими собратьями по хлеву.

Ральф повесил в хлеву цепь подъемника Реджа Стоунера, а Дик под руководством Абагейл в конце концов ухитрился заарканить веревкой одного из годовичков за заднюю ногу. Визжащее и дергающееся животное затащили в сарай и подвесили вниз головой на подъемнике.

Ральф заглянул в дом и вышел оттуда с тесаком длиной в три фута. Это не нож, это настоящий штык, хвала Господу, подумала Абагейл.

— Знаете, я вряд ли сумею, — пробормотал он.

— Тогда давайте его сюда, — сказала она и протянула руку.

Ральф с сомнением взглянул на Дика. Дик пожал плечами. Ральф протянул ей нож.

— Господи, — сказала Абагейл, — благодарим Тебя за дар, который получим Твоей милостью. Благослови это свинью, чтобы она смогла насытить нас, аминь. Отойдите подальше, мальчики, сейчас хлынет фонтан.

Одним умелым взмахом ножа она перерезала кабанчику глотку — сколько бы ни было тебе лет, а некоторые вещи никогда не забываешь — и отступила в сторону так быстро, как только могла.

— Вы разожгли костер под котлом? — спросила она Дика. — Хороший жаркий костер там, во дворике?

— Да, мэм, — уважительно ответил Дик, не в силах отвести глаз от свиньи.

— А вы достали те щетки? — обратилась она к Ральфу.

Ральф выставил две большие щетки-скребки с твердой желтой щетиной.

— Тогда вам надо подтащить его туда и запихнуть в котел. Он немножко покипит, а потом вы поскребете его щетками и тогда сможете снять с мистера Кабана шкуру, как с обыкновенного банана.

От этой перспективы они оба слегка побледнели.

— Живей, — подбодрила их она. — Нельзя же есть его в костюме. Сначала придется раздеть.

Ральф и Дик переглянулись, сглотнули и принялись снимать свинью с цепи. Они управились к трем часам дня, а к четырем вернулись к дому Абагейл с полным кузовом мяса и на обед получили свежие свиные отбивные. Мужчины ели без особого аппетита, но Абагейл одна съела две отбивные, с удовольствием ощущая, как жирная поджарка хрустит на ее искусственных зубах. Ничто не может сравниться с мясом животного, которое заколола для себя сама.

Было около девяти часов. Джина спала, и Том Каллен задремал в качалке Матушки Абагейл на крыльце. Беззвучные молнии мелькали в небе далеко на западе. Остальные взрослые собрались на кухне — все, кроме Ника, который решил пройтись. Абагейл знала, С чем борется мальчик, и сердце ее устремилось вслед за ним.

— Скажите, вам ведь на самом деле не сто восемь, верно? — спросил Ральф, вспомнив что-то, о чем она говорила сегодня утром, когда они отправились за свининой.

— Подождите-ка здесь, — сказала Абагейл. — Сейчас я вам кое-что покажу, мистер Мужчина. — Она пошла в спальню и вытащила из верхнего ящика бюро в спальне вставленное в раму письмо от президента Рейгана. Она принесла его на кухню и положила Ральфу на колени. — Прочти-ка вот это, сынок, — горделиво произнесла она.

Ральф стал читать:

— «…По случаю вашего столетнего юбилея… одна из семидесяти двух зарегистрированных столетних жителей в Соединенных Штатах Америки… поздравления и наилучшие пожелания от президента Рональда Рейгана, 14 января, 1982…» — Он широко вытаращил на нее глаза. — Ну чтоб меня чер… — Он запнулся и вспыхнул от смущения. — Прошу прощения, мэм.

— Сколько же вы всего повидали! — восхитилась Оливия.

— Ничего из этого не может сравниться с тем, что я повидала за последний месяц или около того, — она вздохнула. — Или с тем, что мне еще предстоит увидеть.

Открылась дверь, и вошел Ник — разговор сразу прервался, словно все они лишь коротали время, поджидая его. Она видела по его лицу, что он принял решение, и подумала, что знает какое. Он вручил ей записку, которую написал на крыльце, стоя рядом с Томом. Она отодвинула записку от глаз на расстояние вытянутой руки, чтобы прочесть.

Нам лучше выехать в Боулдер завтра, — написал Ник.

Она перевела взгляд с записки на лицо Ника и медленно кивнула. Потом она передала записку Джун Бринкмейер, а та передала ее Оливии.

— Пожалуй, что так, — сказала Абагейл. — Мне так же не хочется это делать, как и вам, но, пожалуй, что так нужно. Что заставило тебя решиться?

Он почти сердито пожал плечами и указал на нее.

— Быть по сему, — сказала Абагейл. — Я верую в Бога.

«Хотел бы и я тоже», — подумал Ник.

На следующее утро, 26 июля, после короткой дискуссии Дик и Ральф отправились в Колумбус на грузовике Ральфа.

— Мне жутко не хочется избавляться от этой тачки, Ник, — сказал Ральф, — но если ты так считаешь, то ладно.

Ник написал: Возвращайтесь как можно быстрее.

Ральф издал короткий смешок и оглядел дворик. Джун и Оливия стирали одежду в большом корыте со стиральной доской на одном конце. Том был на кукурузном поле, пугал ворон — казалось, это занятие ему никогда не надоест. Джина играла с его игрушечным гаражом и автомобильчиками «корги». Старуха дремала в своей качалке и легонько похрапывала.

— А ты вроде здорово торопишься сунуть свою башку в пасть льва, Ники.

Ник написал: Ты можешь придумать лучшее место, куда нам ехать?

— Это верно. Не дело — просто болтаться по стране. От этого чувствуешь свою бесполезность. Человеку плохо, пока он живет без цели, без надежды, замечал такое?

Ник кивнул.

— Ладно. — Ральф похлопал Ника по плечу и отвернулся. — Дик, ты готов?

Из кукурузы выбежал Том Каллен, кукурузная шелуха о пристала к его штанам, рубахе и длинным светлым волосам.

— Я тоже! Том Каллен тоже хочет съездить! Ну и дела, да!

— Тогда поехали, — сказал Ральф. — Эй, да ты глянь, ты же весь в шелухе сверху донизу. И так и не поймал ни одной вороны! Дай-ка я лучше отряхну тебя.

С отсутствующей улыбкой Том позволил Ральфу почистить ему рубашку и штаны. Для Тома, отметил Ник, эти последние две недели были, наверное, самыми счастливыми в его жизни. Он был с людьми, которые хотели принять и принимали его в свою компанию. А почему бы и нет? Пускай слабоумный, но он все равно был сравнительно редким экземпляром в этом новом мире — живым человеком.

— До встречи, Ники, — сказал Ральф и уселся за руль своего «шевроле».

— До встречи, Ники, — эхом отозвался Том Каллен, все еще улыбаясь.

Ник смотрел вслед грузовику, пока тот не скрылся из виду, а потом зашел в сарай и отыскал там старый фанерный ящик и банку с краской. Он разломал ящик, взял одну из его стенок и прибил к ней длинную штакетину от забора. Потом он вытащил указатель и краску во двор и стал аккуратно выводить на нем надпись, а Джина с интересом заглядывала ему через плечо.

— Что тут написано? — спросила она.

— Тут написано: «Мы уехали в Боулдер, штат Колорадо. Едем по окружным дорогам, чтобы избежать скопления машин на шоссе. Любительский радиоканал 14», — прочла Оливия.

— Что это значит? — спросила Джун, подходя к ним.

Она подняла Джину на руки, и они вдвоем стали смотреть, как Ник аккуратно устанавливает знак так, чтобы он был виден с того места, где грунтовая дорога переходила в подъездную дорожку к дому Матушки Абагейл. Он закопал штакетину на три фута в глубину. Теперь только очень сильный ветер сможет опрокинуть знак. Разумеется, в этой части света бывают сильные ветры; он вспомнил про смерч, который чуть не прихватил с собой его и Тома Каллена, и про тот ужас, какой они пережили в погребе.

Он написал записку и протянул ее Джун.

Среди всею прочего Дик и Ральф должны достать в Колумбусе радиоприемник. Кому-то придется все время слушать канал 14.

— О-о, протянула Оливия. — Неглупо.

Ник горло похлопал себя по лбу, а потом улыбнулся. Женщины вернулись к своему занятию и принялись выстиранную одежду. Джина поскакала на одной ножке к своим игрушечным машинкам. Ник пересек поднялся по ступенькам на крыльцо и присел рядом с дремавшей старухой. Он поглядел на кукурузное поле и задумался о том, что же с ними будет.

«Если ты так считаешь, Ник, то ладно».

Они сделали его лидером. Так они решили, и он даже отдаленно не мог представить себе почему. Нельзя получать приказания от глухонемого, это похоже на злую шутку. Вождем должен был стать Дик. А его место — Рядовой, третий слева, безликий, узнаваемый только своей мамочкой. Но с того самого времени как они встретили тащившегося по дороге в своем рыдване без особой цели Ральфа Брентнера, началась эта катавасия — что-то сказать и тут же быстро посмотреть на Ника, словно ища подтверждения. Пелена ностальгии уже начала затуманивать те несколько дней между Шойо и Меем до Тома и всякой ответственности. Легко забывалось и одиночество, и боязнь того, что постоянные дурные сны могут означать приближение безумия. Легко вспоминалось, как приходилось заботиться лишь о себе самом, рядовом, третьем слева, статисте в этой жуткой пьесе.

«Я узнала, когда увидела тебя. Это ты, Ник. Господь коснулся своим перстом твоего сердца…»

«Нет, я не принимаю этого. Кстати говоря, я не принимаю и Бога. Пускай у старухи будет ее Бог; Бог необходим старухам, как клизмы и пакетики чая „Липтон“. А он сейчас сосредоточится и будет решать проблемы по очереди. Привести их в Боулдер, а там будет видно». Старуха сказала, темный человек реально существует, а не является просто неким психологическим символом, но он в это не желал верить, хотя… в душе он верил. В душе он верил всему, что она говорила, и это пугало его. Он не хотел быть их вождем.

«Это ты, Ник».

Чья-то рука сжала его плечо, он вздрогнул от неожиданности и обернулся. Если она и дремала раньше, то теперь уже нет. Она смотрела на него со своей качалки без подлокотников и улыбалась.

— Я тут сидела и размышляла о Великой депрессии, — сказала она. — Ты знаешь, что мой отец когда-то владел всей землей на многие мили вокруг? Да, это правда. Не так уж это просто для чернокожего. А я и играла на гитаре и пела в зале Фермерской ассоциации в 1902-м. Давно это было лик. Давным-давно.

Ник кивнул.

Это были хорошие деньки, Ник, по крайней мере большинство из них. Но, наверное, ничто не длится вечно. Только любовь Господа. Мой отец умер, а земля была поделена между его сыновьями, и лишь кусочек в шестьдесят акров достался моему первому мужу — не так уж много. Знаешь, этот дом стоит как раз на лоскутке от того кусочка. Четыре акра — вот и все, что осталось. О, теперь-то я, наверное, могу снова владеть всей землей, но это уже не то.

Ник погладил ее сморщенную руку, и она глубоко вздохнула.

— Братья редко хорошо уживаются вместе, почти всегда они начинают ссориться. Взять хотя бы Каина и Авеля! Каждый хочет быть начальником, и никто не желает быть подчиненным! Настал 1931-й, и банк прислал свои бумаги. Тогда они все объединились, но было уже поздно. К 1945-му пропало все, кроме моих шестидесяти акров да еще сорока или пятидесяти, где теперь дом Гуделлов.

Она извлекла из кармана платья платок и медленно, задумчиво утерла глаза.

— В конце концов осталась лишь я, без денег и вообще без всего. И каждый год, когда подходило время платить налоги, у меня отбирали еще немного в счет уплаты, и я приходила сюда посмотреть на ту часть, которая уже не принадлежала мне, и плакала, как плачу сейчас. Каждый год понемногу в счет уплаты налогов, вот как это было. Кусочек — тут, кусочек — там. Я сдавала в аренду остатки, но это никогда не покрывало выплаты этих проклятых налогов. Потом, когда мне перевалило за сотню, меня освободили от налогов пожизненно. Да, мне дали эти льготы после того, как отобрали все, кроме вот этой маленькой полоски. Великодушно с их стороны, не правда ли?

Он легонько сжал ее руку и взглянул на нее.

— О, Ник, — сказала Матушка Абагейл, — я укрыла ненависть к Господу в своем сердце. Каждый мужчина и каждая женщина, которые любят Его, и ненавидят Его тоже, потому что Он — жестокий Бог, ревнивый Бог. Он есть то, что Он есть, и в этом мире Он часто платит болью и страданием за верную службу, в то время как те, кто творит зло, разъезжают по дорогам на «кадиллаках». Даже радость служения Ему — это горькая радость. Я исполняю волю Его, но человеческая часть меня проклинает Его в моем сердце. «Абби, — говорит мне Господь, — там, далеко впереди, есть для тебя работа. Поэтому Я дам тебе жить и жить, пока мясо не иссохнет на твоих костях. Я дам тебе увидеть, как все твои дети умрут раньше тебя, а ты все еще будешь ходить по земле. Я дам тебе увидеть, как заберут землю твоего отца, кусок за куском. А в конце наградой тебе будет уход с чужаками от всего, что ты так любишь, и умрешь ты на чужбине, так и не закончив свое дело. Такова Моя воля, Абби», — говорит Он, и «Да, Господи, — отвечаю я. — Да исполнится воля Твоя». А в сердце своем я проклинаю Его и вопрошаю: «Почему, почему, почему, почему?..» И все, что я слышу в ответ, это: «А где была ты, когда Я сотворил этот мир?»

Слезы уже текли ручьями по ее щекам и мочили платье, и Ник изумился тому, сколько же слез было в этой старухе, казавшейся высохшей и тонкой как сухой прутик.

— Помоги мне, Ник, — прошептала она. — Я лишь хочу сделать все, что необходимо.

Он крепко сжал ее руки. За их спинами Джина хихикнула и подняла одну игрушечную машинку вверх, чтобы солнце заиграло на ней своими яркими лучами.

Дик и Ральф вернулись около полудня. Дик сидел за рулем новенького «доджа»-фургона, а Ральф ехал на красном грузовике техпомощи с бульдозерным щитом спереди и подъемным краном с крюком сзади. Том стоял в кузове и весело размахивал руками. Они подъехали к крыльцу, и Дик вылез из фургона.

— Там в грузовике классный приемник, — сказал он Нику. — Штучка с сорока каналами. По-моему, Ральф влюбился в него.

Ник ухмыльнулся. Подошли женщины и стали рассматривать машины. От внимательного взгляда Абагейл не ускользнуло то, как Ральф подсадил Джун на подножку грузовика, чтобы та смогла взглянуть на радиоприемник, и старухе это понравилось. У женщины были отличные бедра, и между ними, должно быть, притаилась замечательная входная дверца. Она сможет родить столько малышей, сколько захочет.

— Так когда же мы трогаемся? — спросил Ральф.

Ник нацарапал: Как только поедим. Ты испробовал радио?

— Ага, — ответил Ральф. — Оно было включено всю обратную дорогу. Жуткий треск. Там есть кнопка шумоподавителя, но, кажется, она неважно работает. Однако, знаешь, готов поклясться, я кое-что слышал кроме шума. Где-то далеко. Может, это были вовсе и не голоса, но… По правде говоря, Ники, я не стал бы придавать этому значения. Как и тем снам.

Все замолчали, и наступила тишина.

— Ну ладно, — сказала Оливия, нарушив молчание, — я пойду приготовлю что-нибудь поесть. Надеюсь, никто не возражает против свинины два дня подряд.

Никто не возражал. К часу дня все пожитки, включая гитару и качалку Абагейл, были уложены в фургон, и они выехали. Машина техпомощи двигалась первой, чтобы убирать с дороги возможные преграды. Абагейл сидела в кабине фургона. Они двигались на запад, к шоссе 30. Она не плакала. Трость стояла у нее между ног. С плачем было покончено. Она подчинилась воле Господней, и воля Его будет исполнена. Воля Господня будет исполнена, но она все время думала про тот красный глаз, раскрывшийся в темном сердце ночи, и ей было страшно.

Глава 46

Был поздний вечер 27 июля. Они остановились в местечке, которое называлось, судя по наполовину стертому от летних дождей указателю, Канклская ярмарка. Сам городок Канкл, штат Огайо, находился южнее. Там случился пожар, и большая часть Канкла исчезла. Стю сказал, что причиной тому скорее всего была молния. Гарольд, разумеется, принялся спорить. В эти дни если бы Стю Редман сказал, что пожарная машина красная, Гарольд Лодер тут же стал бы приводить факты и цифры, доказывающие, что большинство пожарных машин сейчас зеленые.

Фрэнни вздохнула и перевернулась на другой бок. Не могла заснуть. Она боялась сновидений.

Пять мотоциклов стояло в ряд слева от нее на подножках, лунный свет мерцал на их хромированных выхлопных трубах и всяких прибамбасах. Словно банда «Ангелов Ада» выбрала это место для старта в ночи. Правда, Ангелы Ада никогда бы не стали ездить на таких невинных игрушках, как эти «хонды» и «ямахи», подумала она. Они ездили на «кабанах», как называют «харлей-дэвидсоны»… Или она почерпнула это из старого мотоэпоса кинокомпании «Америкэн интернэшнл», который видела по телику? «Дикие Ангелы». «Дьявольские Ангелы». «Ангелы Ада на колесах». Фильмы про мотоциклы были жутко популярны в открытых киношках, когда она училась в старших классах. Автокиношка в Уэлсе, автокиношка в Санфорде, «Близнецы» в Южном Портленде — платите бабки, выбирайте себе по вкусу. Теперь всему этому капут — капут открытым автокинотеатрам, не говоря уже об «Ангелах Ада» и старых добрых американских фильмах.

Запиши это в свой дневник, Фрэнни, сказала она себе и перевернулась на другой бок. Не сегодня. Сейчас она будет спать, и не важно, приснятся ей сны или нет.

В двадцати шагах от того места, где она лежала, ей были видны остальные, храпящие в своих спальных мешках, как Ангелы Ада после хорошей пивной пирушки, той самой, где все в фильме перетрахались, кроме Питера Фонды и Нэнси Синатра. Гарольд, Стю, Глен Бейтман, Марк Браддок, Перион Маккарти. Принять сегодня соминекс и спать…

Они принимали не соминекс, а по полграна веронала на брата. Эту идею предложил Стю, когда сны стали и впрямь кошмарными и им уже было невмоготу выносить эти сводящие с ума видения. Прежде чем говорить с остальными, он отвел Гарольда в сторону, потому что единственный способ ублажить Гарольда — это робко спросить о его мнении, и еще потому, что Гарольд многое знал. Хорошо, что он так сделал, но, с другой стороны, это было как-то странно, словно с ними вместе путешествовал некий третьестепенный божок, более или менее сведущий, но эмоционально нестабильный и готовый распасться на кусочки в любой момент. В Олбани, где они встретили Марка и Перион, Гарольд раздобыл себе второй ствол, и теперь Он носил две портупеи крест-накрест низко на бедрах, как современный Джонни Ринга. Ей было жалко Гарольда, но вместе с тем он пугал ее. Она стала бояться, что в одну прекрасную ночь Гарольд просто спятит и начнет палить куда попало из двух своих пистолетов. Она часто ловила себя на воспоминаниях о том, как она наткнулась на Гарольда на заднем дворе его дома, когда вся его эмоциональная защита рухнула и он, полуголый, плача косил траву.

Она представляла себе, как Стю объяснил ему все это — очень тихо и спокойно, почти что по секрету: «Гарольд, эти сны — серьезная проблема. У меня появилась одна идея, но я не очень знаю, как ее осуществить… какое-нибудь мягкое, успокоительное… но это должна быть правильная доза. Сделаем перебор, и никто не сможет проснуться, если будет грозить какая-нибудь опасность. Что бы ты предложил?»

Гарольд предложил, чтобы они попробовали по целому грану веронала, доступного в любой аптеке, и если это прервет цикл снов, тогда они уменьшат дозу до трех четвертей грана, а если и это сработает, то до половины. Стю поговорил один на один с Гленом, заручился его согласием, и они провели эксперимент. При четверти грана сны начали возвращаться, и они остановились на дозе в полграна.

Во всяком случае, все, кроме нее.

Фрэнни брала свою порцию успокоительного каждый вечер, но откладывала ее. Она не знала, безопасен веронал для ребенка или нет, но рисковать не хотела. Говорят, что даже аспирин может нарушить цепочку хромосом. Поэтому она страдала от снов; страдала — это было верное слово. Среди снов доминировал один; если остальные как-то отличались друг от друга, то рано или поздно они все растворялись в этом одном. Она была в своем доме, в Оганкуите, и темный человек преследовал ее. Вдоль коридоров, через гостиную ее матери, где часы продолжали отсчитывать мгновения… Она знала, что могла бы спастись от него, если бы ей не приходилось тащить труп. Это было тело ее отца, завернутое в простыню, и, если она бросит его, темный человек что-то сделает с ним, как-то жутко осквернит его. Поэтому она бежала, чувствуя его приближение, и наконец его рука падала ей на плечо — горячая и отвратительная. Она испытывала жуткую слабость и ощущение, что тело ее словно лишилось костей; обернутый в простыню труп ее отца выскальзывал у нее из рук, и она поворачивалась, готовая сказать: «Берите его, делайте что хотите, мне все равно, только не преследуйте меня больше».

И там стоял он, одетый в какую-то темную хламиду, похожую на монашескую рясу с капюшоном, и черты его лица были неразличимы, она видела одну лишь широкую счастливую ухмылку. И в одной руке он держал крюк от вешалки для одежды. Вот тут-то ужас и обрушивался на нее, как тяжелый кулак, и она боролась изо всех сил со сном и просыпалась вся в поту, с бешено стучащим сердцем и страстным желанием никогда больше не засыпать.

Потому что ему нужно было не мертвое тело ее отца — ему нужен был живой ребенок в ее чреве.

Она снова перевернулась на другой бок. Если ей вскоре не удастся заснуть, она и в самом деле достанет дневник и станет писать. Она вела дневник с 5 июля. В каком-то смысле она делала это для ребенка. Это был акт веры — веры в то, что ребенок будет жить. И она хотела, чтобы он знал, как все это происходило. Как чума пришла в Оганкуит, как они с Гарольдом убежали оттуда и что с ними случилось. Она хотела, чтобы ребенок знал весь ход событий.

Лунный свет был достаточно ярким, чтобы писать при нем, а двух-трех страничек дневника ей всегда хватало, чтобы почувствовать сонливость. Это явно не свидетельствовало о литературных талантах, подумала она. Но сначала она все-таки попробует еще раз уснуть безо всяких ухищрении.

Она закрыла глаза.

И продолжала думать о Гарольде.

Ситуация могла бы упроститься с появлением Марка и Перион, если бы эти двое уже не были полностью поглощены друг другом. Перион было тридцать три — на одиннадцать лет больше, чем Марку, но в нынешнем мире такие вещи не имели никакого значения. Они нашли друг друга, они заботились друг о друге и хотели и дальше быть вместе. Перион по секрету призналась Фрэнни, что они пытаются зачать ребенка. «Слава Богу, что я всегда предохранялась с помощью таблеток, а не спирали, — сказала Пери. — Как, скажи на милость, я сумела бы ее извлечь?»

Фрэнни чуть не сказала ей о ребенке, которого носила сама (первая треть срока уже миновала), но что-то удержало ее. Она побоялась, что это может лишь осложнить и без того нелегкое ее положение.

Итак, теперь их было не четверо, а шестеро (Глен категорически отказывался вести мотоцикл и всегда ехал позади Стю или Гарольда), но с появлением еще одной женщины ситуация не разрядилась.

А как насчет тебя самой, Фрэнни? Что хочешь ты?

Если уж она вынуждена существовать в мире, подобном этому, подумала она, с биологическим будильником, установленным внутри нее с заводом на шесть месяцев, она хотела бы иметь в роли своего мужчины кого-то вроде Стю Редмана… Нет, не кого-то вроде. Она хотела именно его. Вот так обстояло дело, если уж говорить начистоту.

С исчезновением цивилизации с двигателя человеческого общества разом содрали хром и лакировку. Глен Бейтман нередко распространялся на эту тему, и каждый раз это доставляло какое-то странное удовольствие Гарольду.

Женская свобода, решила Фрэнни (полагая, что если уж говорить начистоту, то все вещи надо называть своими именами), — это не что иное, как побочный продукт технологического общества. Женщины целиком полагаются на милость своего тела. Они меньше. Они изначально слабее. Мужчина не может забеременеть, а женщина может — это известно даже детям. А беременная женщина — существо очень уязвимое. Цивилизация создала защитный зонтик здравого смысла, под которым могли укрыться оба пола. «Освобождение» — одним этим словом все сказано. До цивилизации с ее аккуратной и полной сострадания системой защиты женщины были рабынями. Давайте не будем подслащивать пилюлю, подумала Фрэнни, рабыни — вот кем мы были. Потом проклятым дням настал конец. И Женское Кредо, которое следовало бы вывесить во всех офисах дамских журналов, желательно вышитое вручную, стало таковым: «Спасибо вам, Мужчины, за железные дороги. Спасибо вам, Мужчины, за изобретение автомобиля и убийство краснокожих индейцев, которые думали, что неплохо бы оставить Америку в прежнем состоянии подольше, потому что они были здесь первыми. Спасибо вам, Мужчины, за больницы, за полицию, за школы. Теперь мне хотелось бы иметь право голоса, право открыть свое собственное дело и решать самой свою судьбу. Когда-то я была вещью, но теперь это устарело. Дням моего рабства должен настать конец; необходимость быть рабыней отпала так же, как нужда пересекать Атлантический океан на утлом паруснике. Реактивные самолеты быстрее и безопаснее, чем маленькие суденышки, и в свободе больше смысла, чем в рабстве. Я не боюсь летать. Спасибо вам, Мужчины».

И что тут можно было возразить? Ничего. Ханжи могли ворчать по поводу немыслимого бесстыдства, реакционеры — разыгрывать маленькие интеллектуальные игры, но правда лишь улыбалась. Теперь же все изменилось, изменилось всего за несколько недель, а насколько — покажет только время. Но, лежа здесь среди ночи, она знала, что ей нужен мужчина. О Боже, как же ей нужен мужчина.

И дело тут не только в заботе о ней и ее первом ребенке (она полагала, что и не последнем). Ее влекло к Стю, особенно после Джесса Райдера, и чем дальше, тем больше. Стю был спокойным, умелым, а главное, он не был тем, кого ее отец назвал бы «двадцатью фунтами дерьма в мешке, рассчитанном на десять».

Его тоже влекло к ней. Это она знала прекрасно, поняла это с того самого завтрака Четвертого июля в безлюдном ресторанчике. На мгновение — всего лишь на одно мгновение — их взгляды встретились, и полыхнуло жаром, словно тебя дернуло током и в тело впились крошечные иглы. Ей казалось, Стю тоже понимает, как обстоят дела, но он выжидал, давая ей возможность самой принять решение, когда придет время. Сначала она была с Гарольдом, следовательно, она — вещь Гарольда. Мысль, типичная для вонючего самца, но она боялась, что вокруг нее прежний мир, где снова господствуют вонючие самцы, по крайней мере пока.

Если бы только нашелся кто-то еще, кто-то для Гарольда, но никого не было, а она опасалась, что не сможет долго ждать. Она вспомнила тот день, когда Гарольд в своей не уклюжей манере попытался заняться с ней любовью, попытался навсегда утвердить свое право на собственность. Как давно это было? Две недели назад? А кажется, что больше. Все прошлое кажется сейчас более далеким. Оно словно растянулось как размякшая ириска. Из-за этой тревоги по поводу Гарольда, к которой примешивался страх перед тем, что он может сделать, если она действительно уйдет к Стю, и из-за своей боязни снов она никогда не сможет заснуть.

На этой мысли она задремала.

Когда Фрэнни проснулась, было еще темно. Кто-то тряс ее.

Она вяло запротестовала — ее сон был спокойным, и в первый раз за всю неделю ей ничего не снилось, а потом нехотя, с трудом проснулась, думая, что уже утро и время отправляться в путь. Но почему они хотят ехать затемно? Когда она уселась, то увидела, что даже луны не было.

Тряс ее Гарольд, и он выглядел напуганным.

— Гарольд? Что-нибудь случилось?

Она увидела, что Стю тоже на ногах. И Глен Бейтман. Перион стояла на коленях поодаль, возле остывшего костра.

— Это Марк, — сказал Гарольд. — Ему плохо.

— Плохо? — переспросила она, а потом с другой стороны круга золы, где опустилась на колени Перион и стояли еще двое мужчин, раздался стон. Фрэнни почувствовала, как внутри нее черным столбом поднимается ужас. Больше всего они боялись болезни.

— Это не… не грипп, а, Гарольд?

Ведь если Марка с запозданием свалил Капитан Скороход, это означало, что такое может произойти с каждым из них. Может быть, микроб все еще болтается где-то здесь. Может, он даже подвергся мутации. Чтобы лучше тебя сожрать, моя дорогая.

— Нет, это не грипп. Ничего общего с гриппом. Фрэн, ты ела вечером консервированные устрицы? Или, может быть, днем, когда мы останавливались перекусить?

Она попыталась вспомнить, но мозг ее еще полностью не очнулся от сна.

— Да, я ела их оба раза, — сказала она. — Они были вкусные. Я люблю устриц. Это что, пищевое отравление? Он отравился, да?

— Фрэн, я только спрашиваю. Никто из нас не знает, что это такое. У нас нет врача. Как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке?

— Все нормально, только спать хочется. — Но ей не хотелось. Уже нет. С другой стороны лагеря послышался еще один стон, словно Марк обвинял ее в том, что ей хорошо в то время, как ему плохо.

— Глен думает, это может быть аппендицит, — сказал Гарольд.

— Что?

Гарольд лишь болезненно улыбнулся и кивнул.

Фрэн встала и пошла туда, где собрались все остальные. Гарольд унылой тенью поплелся за ней.

— Мы должны ему помочь, — сказала Перион. Она произнесла эту фразу механически, словно повторяла ее уже много раз раньше. Она непрерывно переводила глаза с одного на другого, и они были полны такого ужаса и такой беспомощности, что Фрэнни снова почувствовала себя виноватой. Ее мысли эгоистично перекинулись на ребенка у нее под сердцем, и она попыталась отогнать их прочь. Неуместные или оправданные, но они не уходили. «Уберись от него подальше, — закричала какая-то часть ее рассудка. — Уберись подальше прямо сейчас, он может быть заразным». Она взглянула на Глена, казавшегося в ровном тусклом свете переносного фонаря бледным и разом постаревшим.

— Гарольд говорит, что, по-вашему, это — аппендицит? — спросила она.

— Не знаю, — расстроенно и испуганно ответил он. — Симптомы похожие, это точно; у него поднялась температура, живот твердый и вздутый, ему больно, когда до него дотрагиваются…

— Мы должны ему помочь, — опять повторила Перион и разразилась слезами.

Глен дотронулся до живота Марка, и глаза у того, мгновение назад мутные и полузакрытые, широко распахнулись. Марк закричал. Глен отдернул руку так, словно положил ее на раскаленную плиту, и перевел взгляд с Гарольда на Стю, а потом обратно на Гарольда. В его глазах читалась плохо скрытая паника.

— Джентльмены, что вы можете предложить?

Кадык Гарольда ходил ходуном, словно что-то застряло у него в глотке и душило его. В конце концов он выпалил:

— Дайте ему аспирин.

Перион, уставившаяся сквозь слезы на Марка, круто обернулась к Гарольду.

— Аспирин? — спросила она тоном, полным яростного изумления. — Аспирин? — На этот раз она уже выкрикнула это. — И это лучшее, что ты можешь, придумать со всем твоим всезнайством? Аспирин?

Гарольд засунул руки в карманы и глянул на нее несчастными глазами, принимая упрек.

Стю произнес очень спокойно:

— Но Гарольд прав, Перион. Сейчас аспирин — это лучшее, что мы можем сделать. Который час?

— Вы не знаете, что делать! — крикнула она им. — Почему вы не признаетесь в этом?

— Четверть третьего, — сказала Фрэнни.

— А если он умрет? — Пери убрала прядь темно-каштановых волос с распухшего от слез лица.

— Отстань от них, Пери, — тусклым, усталым голосом произнес Марк, и все застыли от изумления. — Они сделают все, что смогут. Если будет все время больно, как сейчас, то мне лучше и в самом деле умереть. Дайте аспирин. Дайте что угодно.

— Я принесу, — откликнулся Гарольд, явно желая убраться подальше. — У меня есть в рюкзаке. Суперсильный… Экстра, — добавил он, словно надеясь на одобрение, и припустил чуть ли не бегом.

— Мы должны помочь ему, — вернулась к своему прежнему заклинанию Перион.

Стю отвел Глена и Фрэнни в сторонку.

— У кого какие идеи? — тихо спросил он. — Скажу сразу, — у меня нет никаких. Она взъелась на Гарольда, но его идея с аспирином была раза в два лучше всего, что мог предложить я.

— Она просто расстроена, вот и все, — сказала Фрэн.

Глен тяжело вздохнул.

— Может, это проста кишечник. Съел слишком много грубой пищи. Может, ему подвигаться как следует, и все пройдет.

Фрэнни отрицательно покачала головой.

— Вряд ли дело в этом. Тогда у него не поднялась бы температура. И наверное, живот бы так не вздулся.

Живот выглядел так, словно там за ночь выросла опухоль. От этих мыслей Фрэнни стало дурно. Она не помнила, когда последний раз (исключая ночные кошмары) была так напугана. Что там говорил Гарольд? У нас нет врача. Вот она, голая правда. Ужасная правда. Господи, как же это все вдруг навалилось на нее и смело все вокруг. Как жутко они одиноки. Как страшно далеко ушли они по этой натянутой проволоке, и кто-то забыл закрепить страховочную сетку. Она перевела взгляд с напряженного лица Глена на Стю. Она видела глубокую тревогу на лицах обоих, но ни на одном не читалось ответа.

Позади них снова закричал Марк, и Перион ответила ему эхом, словно почувствовала его боль. Фрэнни подумала, что в каком-то смысле так оно и было.

— Что же мы будем делать? — беспомощно спросила она.

Она думала о ребенке, и снова и снова в голове у нее вертелся один и тот же вопрос: «Что, если понадобится кесарево? Что, если понадобится кесарево? Что, если…»

Позади нее Марк снова издал крик, словно какое-то жуткое пророчество, и на какое-то мгновение она возненавидела его.

Они смотрели друг на друга в трепещущей темноте.

Из дневника Фрэнни Голдсмит

6 июля, 1990

После недолгих уговоров мистер Бейтман согласился поехать с нами. Он сказал, что после всех его статей («Я писал их заумными словами, чтобы никто не догадался, как они примитивны», — признался он) и двадцати лет, в течение которых он морил студентов скукой на первом и втором курсах, не говоря уже про циклы «Социология нетипичных поведений» и «Сельская социология», он решил, что не может упустить такую возможность.

Стю пожелал узнать, что за возможность тот имеет в виду.

— Я думал, это будет очевидным, — сказал Гарольд в своей НЕВЫНОСИМО НАПЫЩЕННОЙ манере (иногда Гарольд может быть душкой, но порой бывает и чванливым сопляком, и сегодня он был как раз последним). — Мистер Бейтман…

— Пожалуйста, зовите меня Глен, — сказал тот очень спокойно, но по тому, как взглянул на него Гарольд, можно было подумать, будто Глен обвинил его в каком-то социальном пороке.

— Я полагаю, Глен как социолог сейчас имеет возможность наблюдать процесс формирования общества непосредственно, собственными глазами. Он хочет посмотреть, как факты совпадают с теорией.

Ну, короче говоря, Глен (как я теперь буду его называть, раз он сам этого хочет) согласился, что в основном это верно, но добавил:

— У меня самого есть кое-какие теории, которые я записал и теперь рассчитываю подтвердить или опровергнуть. Я не верю, что человек, восставший из пепла супергриппа, будет хоть в чем-то похож на человека, появившегося у истоков Нила с костью в носу и бабой. Это одна из теорий.

Стю в своей обычной спокойной манере сказал:

— Потому что все, что валяется повсюду, только и ждет, чтобы его подобрали.

Он произнес это так мрачно, что я удивилась, и даже Гарольд взглянул на него с проблеском оживления.

Но Глен лишь кивнул и сказал:

— Верно. Технологическое общество сошло, так сказать, с площадки, оставив все свои баскетбольные мячи. Придет кто-то, кто помнит игру, и обучит ей всех остальных заново. Неплохо сказано, а? Надо будет потом записать это.

(Но я сама записала это на тот случай, если он забудет. Кто знает? Одна лишь Тень, ха-ха.)

Тогда Гарольд сказал:

— Вы говорите так, словно верите, что все начнется заново — гонка вооружений, загрязнение среды и так далее. Это что, еще одна из ваших теорий? Или дополнение к первой?

— Не совсем… — начал было Глен, но прежде, чем он смог продолжить, Гарольд сел на своего собственного конька и понесся. Я не могу привести все сказанное им слово в слово, потому что, когда Гарольд возбуждается, он говорит очень быстро, но все, что он говорил, сводилось к тому, что он, Гарольд, хоть и составил себе довольно паршивое мнение о людях в целом, все же не верит, что они могут быть такими тупицами. Он считает, что на этот раз будут придуманы определенные законы. Один из них запретит возиться с таким поганым дерьмом, как расщепление атома, ядерные реакции и тому подобное. Одну вещь, которую он сказал, я все же запомнила дословно — уж очень яркий получился образ. «Только потому что гордиев узел уже разрублен, у нас нет резона приниматься за дело и завязывать его снова».

Я понимала, что ему просто хотелось поспорить, к Гарольду именно оттого трудно хорошо относиться, что он жаждет показать, сколько он всего знает (а знает он много, этого у него не отнять, Гарольд очень умный), но Глен произнес лишь: «Время покажет, не так ли?»

Все это происходило примерно час назад, и сейчас я сижу в спальне наверху, а Коджак лежит на полу рядом со мной. Хороший пес! Тут довольно уютно, напоминает мне дом, но я стараюсь поменьше думать о доме, потому что от этого плачу. Я знаю, это звучит ужасно, но я и вправду хочу, чтобы кто-нибудь помог мне согреть эту постель. У меня даже есть на уме подходящая кандидатура.

Фрэнни, выкинь это из головы!

Итак, завтра мы отправляемся в Стовинггон, и я знаю, что Стю это не очень по нраву. Он боится этого места. Мне очень нравится Стю, жаль только, что Гарольд его не любит. Из-за Гарольда все так сложно, но, наверное, он ничего не может поделать со своим характером.

Глен решил не брать с собой Коджака. Он сильно расстроен тем, что придется так сделать, хотя у Коджака и не будет никаких трудностей с кормежкой. Но так или иначе другого выхода нет, если только мы не найдем мотоцикл с коляской, но даже и тогда бедняга Коджак может испугаться и выпрыгнуть. А значит, он поранится или убьется.

Как бы там ни было, завтра мы едем.

«Что надо запомнить». У «Техасских рейнджеров» (бейсбольная команда) был подающий по имени Нолан Райан, прославившийся своим знаменитым броском, который нельзя было отбить, а такое мастерство дорогого стоит. Были комедийные телефильмы со смеховыми дорожками, то есть с записанным на пленку смехом публики, который звучал в самых потешных местах, что, как считалось, делало просмотр интереснее. Раньше в супермаркетах можно было купить замороженные пироги и торты и есть их, как только они оттают. Больше всего я любила клубничный пирог с сыром «Сара Ли».

7 июля, 1990

Не могу долго писать. Ехали весь день. Моя попка превратилась в отбивную, а спина будто окаменела. Вчера ночью мне опять приснился плохой сон. Гарольду тоже снится тот (?) человек (?), и это здорово расстраивает его, потому что он не может объяснить, как нам обоим может сниться один и тот же сон.

Стю говорит, что ему по-прежнему снится Небраска и старая негритянка. Она все время твердит, что он должен прийти навестить ее в любое время. Стю думает, что она живет в городке под названием Холленд-Хоум, или Хоум-таун, или что-то вроде этого. Говорит, что, наверное, сможет отыскать его. Гарольд стал насмехаться над ним и развел длинную бодягу про то, что сны — это психофрейдистское выражение тех вещей, о которых мы не смеем думать, когда бодрствуем. Стю, по-моему, разозлился, но сдержался. Я так боюсь, что их скрытая неприязнь может выплеснуться наружу, Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТО ПРОИЗОШЛО!

Стю только спросил:

— Так как же тогда вышло, что тебе и Фрэнни снится один и тот же сон?

Гарольд пробормотал что-то про совпадение и заткнулся.

Стю сказал Глену и мне, что хотел бы, чтобы мы все отправились в Небраску после Стовингтона. Глен пожал плечами и ответил:

— Почему бы и нет? Куда-то же мы должны ехать.

Гарольд, разумеется, будет возражать из принципа. Черт бы тебя побрал, Гарольд, повзрослей же наконец!

Что надо запомнить. В ранних восьмидесятых были перебои с бензином, потому что каждый в Америке на чем-то ездил и мы исчерпали большую часть наших нефтяных запасов, а арабы взяли нас за горло. У арабов было столько денег, что они буквально не могли их все потратить. Была такая рок-группа под названием «Кто», которая иногда в конце своих концертов разбивала гитары и усилители. Этот прием назывался «пойти в разнос».

5 июля, 1990

Уже поздно, и я опять устала, но попробую записать столько, сколько смогу, прежде чем мои ресницы ЗАХЛОПНУТСЯ. Гарольд закончил рисовать свой указатель где-то час назад (довольно неудачно, должна сказать) и поставил его на лужайке перед стовингтонским заведением. Стю помог установить его и держал себя в руках, несмотря на все ядовитые шпильки Гарольда.

Я пыталась подготовить себя к разочарованию. Я никогда не считала, что Стю лжет, и думаю, что и Гарольд тоже так не считал. Поэтому я не сомневалась, что там все мертвы, но все равно это было горькое зрелище, и я плакала. Просто не могла удержаться.

Но не только я расстроилась. Когда Стю увидел это место, он смертельно побледнел. На нем была рубаха с короткими рукавами, и я видела, как руки у него покрылись гусиной кожей. Обычно голубые, его глаза стали свинцовыми, как океан в ненастный день.

Он указал на третий этаж и сказал:

— Там была моя комната.

Гарольд повернулся к нему, и я видела, что он уже готов отпустить одну из своих патентованных острот, но, взглянув на лицо Стю, заткнулся. Думаю, это было очень мудро с его стороны.

Итак, через некоторое время Гарольд говорит:

— Ладно, давайте зайдем и осмотримся.

— Для чего ты хочешь это сделать? — возражает Стю, и голос его звучит почти истерично, но он держит себя под жестким контролем.

Это здорово напугало меня — еще бы, ведь он всегда холоден как лед. Достаточно посмотреть, как безуспешно Гарольд пытается задеть его своими шпильками.

— Стюарт… — начинает Глен, но Стю обрывает его:

— Для чего? Неужели ты не видишь, что это мертвое место? Ни духовых оркестров, ни солдат, вообще ничего. Поверь, если бы они были здесь, они давно бы уже набросились на нас. И рассовали бы нас по тем вон белым комнатам, как свору ё…х морских свинок. — Тут он глядит на меня и произносит: — Прости, Фрэн… Я не хотел так говорить. Наверное, я просто расстроен.

— Ладно, я иду туда, — говорит Гарольд. — Кто пойдет со мной?

Но я вижу, что, хотя Гарольд и пытается быть БОЛЬШИМ и КРУТЫМ, он и сам здорово напуган.

Глеи сказал, что пойдет, и Стю повернулся ко мне:

— Ты тоже сходи, Фрэн. Взгляни и удостоверься.

Я хотела сказать, что лучше постою с ним снаружи, потому что он выглядел таким напряженным (и еще потому, что я, знаете ли, и впрямь не хотела заходить внутрь), но это вызвало бы лишние сложности с Гарольдом, поэтому я согласилась.

Если бы у нас — у меня и у Глена — действительно были какие-то сомнения по поводу истории Стю, мы могли бы смело выкинуть их из головы, как только открыли дверь. Запах. Тот же запах, что преследовал нас в каждом мало-мальски населенном городке, через который мы проезжали; он похож на запах гниющих помидоров, и… О Господи, я снова плачу, но разве это правильно, что люди не просто умирают, а потом еще и воняют, как…

Подождите…

Позже.

Вот так, я выдала мой второй ХОРОШИЙ РЕВ за день; что же еще можно ожидать от Крошки Фрэн Голдсмит, Нашей Ревы-Коровы, ха-ха. Ладно, никаких больше слез сегодня, это я обещаю.

И все-таки мы зашли внутрь, наверное, из какого-то болезненного любопытства. Не знаю, как другим, но мне хотелось взглянуть на комнату, где Стю держали пленником. Впрочем, знаете, поражал не только запах, а еще и то, как здесь было прохладно по сравнению с жарой снаружи. Много гранита, мрамора и, вероятно, фантастическая теплоизоляция. На верхних этажах было теплее, но внизу — этот запах… и прохлада… Это было похоже на склеп. ГАДОСТЬ.

Еще здесь было как-то жутко, словно в доме с привидениями — мы втроем сбились в кучу как овцы, и я обрадовалась, что у меня с собой ружье, пусть всего лишь 22-го калибра. Эхо наших шагов возвращалось к нам, будто кто-то крался за нами, преследовал нас, и, знаете, я опять начала думать про тот сон, в котором главным действующим лицом был человек в черной хламиде. Неудивительно, что Стю не захотел пойти с нами.

В конце концов мы набрели на лифты и поднялись на второй этаж. Там ничего не было, кроме кабинетов и… нескольких тел. Третий этаж был устроен как больница, но у каждой комнаты были пневматические двери (так их назвали Гарольд и Глен) и специальные смотровые окошки. И тут было полно трупов и в комнатах, и в коридорах. Правда, совсем мало женщин. Они что, пытались эвакуировать их под конец? Очень многого мы так никогда уже и не узнаем. Тогда почему же нам этого хочется?

Потом в конце бокового прохода, ведущего от главного коридора вниз, к лифтам, мы обнаружили комнату с распахнутой пневматической дверью. Там лежал мертвый человек, но он не был пациентом (те все носили белые больничные пижамы) и умер точно не от гриппа. Он лежал в большой луже крови и, похоже, умирая, пытался выползти из комнаты.

Еще там валялся сломанный стул и вообще все вещи были в таком беспорядке, как будто тут произошла драка.

Глен долго оглядывал все это, а потом сказал:

— Думаю, нам не стоит ничего рассказывать Стю про эту комнату. Похоже, он чуть не умер здесь.

Я взглянула на распростертое тело и почувствовала еще больший ужас, чем прежде.

— Что вы имеете в виду? — спросил Гарольд, и даже его голос звучал приглушенно. Это был один из немногих случаев, когда Гарольд просто говорил, а не вещал так, словно рассчитывал на публику.

— Я полагаю, этот джентльмен зашел сюда, чтобы убить Стюарта, — сказал Глен, — а Стю каким-то образом удалось его одолеть.

— Но зачем? — спросила я. — Зачем им понадобилось убивать Стю, если у него иммунитет? В этом нет никакого смысла!

Он взглянул на меня, и глаза у него были испуганные. Глаза его казались почти мертвыми, как у макрели.

— Это не имеет значения, Фрэн, — сказал он. — Здравый смысл мало сочетался с этим местом, судя по тому, на что оно похоже. Существуют люди с определенным складом ума, которые верят в необходимость заметать следы. Они верят в это с такой же искренностью и фанатизмом, с какой члены некоторых религиозных групп верят в божественное происхождение Иисуса. Потому что для иных людей заметание следов даже после того, как зло ими уже содеяно, имеет первостепенное значение. Это заставляет меня задуматься над тем, сколько людей, обладающих иммунитетом, убили в Атланте, Сан-Франциско и Центре вирусологии в Топике, прежде чем чума убила убийц и положила конец их бойне. Этот ублюдок? Я рад, что он мертв. Мне только жаль Стю, которому, наверное, весь остаток жизни будут спиться из-за него кошмары.

И знаете, что потом сделал Глен Бейтман? Этот симпатичный человек, рисующий такие бездарные картины? Он подошел и пнул мертвеца ногой в лицо. Гарольд издал приглушенный сгон, словно это пнули его самого. Глен снова занес ногу.

— Нет! — заорал Гарольд, но Глен все равно пнул мертвеца еще раз. Потом он отвернулся от него и вытер рот тыльной стороной ладони, но зато глаза его утратили то жуткое выражение, какое бывает у дохлой рыбы.

Мы вышли и увидели Стю, сидевшего спиной к железным воротам в высокой стене, опоясывавшей здание, и мне захотелось… Ну давай же, Фрэнни, если ты не можешь открыться своему дневнику, кому же тогда ты вообще сможешь признаться? Мне захотелось подбежать к нему, поцеловать и сказать, как же мне стыдно, что мы все не поверили ему. И как мне стыдно, что мы все только и болтали о том, как трудно было нам, когда нагрянула чума, а он едва сказал несколько слов, и это при том, что тот человек чуть не убил его.

О Господи, я же просто влюбляюсь в него, наверное, до меня никто так не влюблялся, и если бы не Гарольд, я бы рискнула!

Так или иначе (вечно я пишу эти «так или иначе», хотя пальцы у меня сейчас настолько онемели, что вот-вот отвалятся) тогда-то Стю и сказал нам в первый раз, что хочет отправиться в Небраску, чтобы проверить свой сон. У него было при этом какое-то упрямое и немного смущенное выражение лица, словно он понимал, что ему придется услыхать немало покровительственно-снисходительного дерьма от Гарольда, но Гарольд был настолько выбит из колеи нашим туром по стовингтонскому заведению, что оказал лишь символическое сопротивление. И даже оно прекратилось, как только Глен в своей сдержанной манере объявил, что ему тоже прошлой ночью снилась старуха.

— Разумеется, это могло произойти лишь потому, что Стю рассказывал нам о своем сне, — сказал он, слегка покраснев, но все-таки сны удивительно совпадают.

Гарольд тут же сказал, что, конечно же, это из-за рассказов Стю, но Стю перебил его.

— Постой, Гарольд, — сказал он, — у меня есть идея.

Его идея заключалась в том, чтобы мы все взяли по листу бумаги, записали все, что мы помним про наши сны за последнюю неделю, а потом сравнили напитанное. Это было вполне по науке, так что Гарольд не слишком упирался.

Что ж, единственный сон, который мне снится, — это тот, о котором я уже упоминала, поэтому я не стану повторяться. Просто скажу, что записала его, оставив часть, касающуюся моего отца, но опустив все про ребенка и вешалку в руке того человека.

Когда мы сравнили наши записи, результат оказался поразительным.

Гарольду, Стю и мне снился «темный человек», как я сто назвала. И Стю, и мне он являлся в монашеском одеянии, при этом черты его лица оставались невидимыми — оно всегда было в тени. Листок Гарольда гласил, что тот человек неизменно стоял в темном дверном проеме и манил его за собой, «как сводник». Иногда Гарольд мог разглядеть лишь его ноги и блеск глаз, похожих, по его словам, на «глаза ласки».

Сны Стю и Глена про старую женщину очень похожи. Схожих точек слишком много, чтобы перечислять их (это мой «литературный» прием, которым я хочу передать, как затекли у меня пальцы). Так или иначе, они оба утверждают, что она живет в округе Полк, штат Небраска, хотя и не могут сойтись на названии городка: Стю говорит, что это Холлингфорд-Хоум, а Глен настаивает, что Хемингуэй-Хоум. Названия довольно близкие. Оба, кажется, считают, что смогут отыскать его. (Отметь, дневник: моя догадка — Хемингфорд-Хоум.)

— Это просто потрясающе, — сказал Глен. — Видимо, у нас у всех наблюдается одно и то же психическое явление.

Гарольд, конечно, зафыркал, но выглядел он так, словно ему подкинули немало пищи для размышлений. Он согласился ехать, но лишь на том основании, что все равно «куда-то ехать надо». Мы выезжаем утром. Я напугана, возбуждена, но, главное, счастлива, что оставляю Стовинггон, это царство смерти. И я в любом случае предпочитаю ту старую женщину темному человеку.

Что надо запомнить. «Не вешай нос» означало не расстраивайся. Под словами «классный» и «клевый» подразумевалось, что вещь неплохая. «Не дергайся» означало не волнуйся. «Кайфовать» значило получать удовольствие, а многие носили майки, на которых было написано ПОЛНЫЙ АБЗАЦ, что, конечно, частенько и бывало… и как раз наблюдается сейчас. «Все путем» — такое разговорное выражение (я сама услышала его впервые в прошлом году), означавшее, что все в порядке. Словечко «хата», пришедшее на смену «фатере» и «крыше», означало место, где люди жили до того, как разразился супергрипп. Было так здорово сказать: «Пошла к себе на хату». Глупо, а? Но это все была жизнь.

Было около двенадцати дня.

Перион задремала от усталости возле Марка, которого они через два часа осторожно перетащили в тень. Он то терял сознание, то приходил в себя, и всем становилось легче, когда он отключался. Остаток ночи он еще терпел боль, но на рассвете сдался, и, когда приходил в сознание, от его криков у них стыла кровь в жилах. Они стояли и беспомощно переглядывались. Есть никому не хотелось.

— Это аппендицит, — сказал Глен. — Пожалуй, тут нет никаких сомнений.

— Может, нам стоит попробовать… Ну… прооперировать его, — сказал Гарольд. Он смотрел на Глена. — Вряд ли вы…

— Мы убьем его, — твердо сказал Глен. — Ты это знаешь, Гарольд. Если бы мы даже смогли разрезать его так, чтобы он не умер от потери крови, а мы этого сделать не сумеем, мы re отличим его аппендикс от поджелудочной железы. Там, внутри, знаешь ли, нет этикеток с названиями.

— Мы убьем его, если не сделаем это, — возразил Гарольд.

— Может быть, ты хочешь попробовать? — язвительно спросил Глен. — Порой я тебе удивляюсь, Гарольд.

— Я не вижу, чтобы от вас была большая помощь в нынешнем положении, — вспыхнув, сказал Гарольд.

— Нет, постойте, хватит, — вмешался Стю. — Что вы тут затеяли? Если только кто-то из вас не задумал просто распороть его складным ножом, то об этом вообще не может быть речи.

— Стю! — чуть не задохнулась Фрэнни.

— Ну что? — пожал он плечами. — Ближайший госпиталь — позади, в Моми. Нам нипочем его туда не довезти. Я думаю, нам не довезти его даже до большака.

— Вы правы, конечно, — пробормотал Глен и поскреб жесткую щетину на своей щеке. — Гарольд, я прошу прощения. Просто я очень расстроен. Я знал, что такое могло случиться — простите, уже случилось, — но, наверное, я допускал это чисто теоретически. Это совсем другое дело — сидеть в тиши своего кабинета и размышлять про разные разности.

Гарольд что-то буркнул себе под нос без тени благодарности и пошел прочь, глубоко засунув руки в карманы. Он был похож на сердитого десятилетнего переростка.

Почему мы не можем его везти? — в отчаянии спросила Фрэн, глядя то на Стю, то на Глена.

— Потому что у него уже, должно быть, здорово распух аппендикс, — ответил Глен. — Если он разорвется, то в организм просочится столько яду, что хватит на десятерых.

— Перитонит, — кивнул Стю.

У Фрэнни голова пошла кругом. Аппендицит? Это же просто пустяк. Пустяк. Ведь иногда, если ты ложился в больницу из-за желчных камней или еще чего-нибудь, тебе могли вырезать аппендикс просто так, из профилактических соображений, пока ты находился на операционном столе. Она вспомнила, как одному из ее школьных друзей, мальчику по имени Чарли Биггерз, которого все звали Бигги, летом после окончания пятого класса удалили аппендикс. Он пролежал в больнице всего два или три дня. С медицинской точки зрения удаление аппендикса — это просто пустяк.

Точно так же, как и роды — пустяк. С медицинской точки зрения.

— Но, если вы оставите его так, — спросила она, — разве он не лопнет?

Стю и Глен неловко переглянулись и ничего не ответили.

— Тогда вы точно такие, как говорит Гарольд! — зло выкрикнула она. — Вы обязаны что-то сделать, хотя бы и складным ножом! Вы должны!

— Почему мы? — сердито спросил Глен. — Почему не вы? У нас нет даже медицинского справочника, Господи ты, Боже праведный!

— Но вы… он… Так не может случиться! Удалить аппендикс — это просто пустяк!

— Ну, может, в прежние дни так и было, но теперь это уж точно не пустяк, — сказал Глен. Но она уже с плачем брела прочь.

Фрэнни вернулась около трех часов, стыдясь своей вспышки и собираясь извиниться. Но ни Стю, ни Глена в лагере не было. Гарольд уныло сидел на стволе поваленного дерева. Перион, скрестив ноги, сидела возле Марка, обтирая ему лицо тряпкой. Она выглядела бледной, но собранной.

Ей ответил Гарольд. Он подошел к ней сзади, и Фрэн почувствовала, что он хочет дотронуться до ее волос или положить руку ей на плечо. Ей не хотелось, чтобы он делал это. Гарольд заставлял ее почти все время испытывать острую неловкость.

— Они поехали в Канкл. Поискать кабинет врача.

— Они думают, что сумеют достать какие-нибудь книги, — сказала Пери, — и какие-нибудь… инструменты. — Она глотнула, и в горле ее что-то булькнуло. Она продолжала обтирать лицо Марка, время от времени окуная тряпку в банку с водой и отжимая ее.

— Нам правда очень жаль, — сконфуженно произнес Гарольд. — Наверное, это звучит по-дурацки, но это действительно так.

Пери подняла голову и улыбнулась Гарольду вымученной, доброй улыбкой.

— Я это знаю, — сказала она. — Спасибо. Тут нет ничьей вины. Если, конечно, Бога нет. А если Бог есть, то это Его вина. И, когда я повстречаюсь с Ним, я здорово врежу Ему по яйцам.

У нее была лошадиная физиономия и крепкое тело крестьянки. Фрэн, видевшая у всех прежде всего самые лучшие черты (у Гарольда, например, были для мальчика на удивление изящные руки) и лишь долгое время спустя замечавшая менее удачные, обратила внимание, какие дивные у Пери волосы — мягкая каштановая копна — и чудные, умные темно-синие глаза. Она рассказала им, что преподавала антропологию в Нью-Йоркском университете и принимала активное участие в различных политических движениях вроде борьбы за женские права и за равноправие перед законом жертв СПИДа. Она никогда не была замужем. Марк, сказала она однажды Фрэнни, относился к ней лучше, чем она когда-либо осмеливалась ожидать от мужчины. Все остальные, которых она знала, или не обращали на нее никакого внимания, или валили ее в одну кучу со всеми девчонками, считая либо сучкой, либо дурищей. Она признавала, что в обычной ситуации Марк мог оказаться среди тех, кто просто игнорировал ее, но ситуация оказалась необычной. Они повстречались в Олбани, где Перион проводила лето со своими родителями, в последний день июня, и, поговорив, они решили выбраться из города, прежде чем микробы в разлагающихся телах не сделают с ними то, что не удалось супергриппу.

Итак, они уехали, а на следующую ночь стали любовниками — скорее из-за отчаянного одиночества, чем от подлинного влечения (это был чисто женский разговор, Фрэнни даже не записала его в свой дневник). Он был добр к ней, поведала Пери тем мягким и слегка удивленным тоном, каким говорят об этом все некрасивые женщины, нашедшие привлекательного парня в этом жестоком мире. Она полюбила его и с каждым днем любила все больше и больше.

А теперь вот это.

— Забавно, — сказала она. — Все здесь, кроме Стю и Гарольда, учились в колледже, да и ты, Гарольд, наверняка стал бы студентом, если бы все шло своим чередом.

— Да, наверное, это так, — сказал Гарольд.

Пери вновь повернулась к Марку и опять принялась тихонько, с любовью обтирать ему лоб. Это напомнило Фрэнни цветную картинку из их семенной Библии, на которой были изображены три женщины, готовящие тело Иисуса к похоронам, они омывали его маслами и благовониями.

— Фрэнни изучала английский, Глен был преподавателем социологии, Марк собирался стать доктором по американской истории, а ты, Гарольд, тоже занимался бы английским — ведь ты хотел стать писателем. Мы могли бы сесть в кружок и чудесно беседовать. Кстати, мы ведь уже так делали, не правда ли?

— Да, — кивнул Гарольд. Его голос, обычно пронзительный, был теперь еле-еле слышен.

— Гуманитарное образование учит тебя думать — я где-то читала про это. Голые факты имеют вторичное значение. Главное, что в школе ты приобретаешь умение конструктивно пользоваться дедукцией и индукцией.

— Это хорошо, — оживился Гарольд. — Мне это нравится.

Его рука все-таки опустилась на плечо Фрэн. Она не сбросила ее, но каждую секунду теперь мучительно ощущала ее присутствие.

— Но это не хорошо, — страстно сказала Пери, и от удивления Гарольд убрал свою руку с плеча Фрэн. Ей тут же стало легче.

— Не хорошо? — довольно робко переспросил он.

— Он умирает! — произнесла Пери негромко, но зло и беспомощно. — Он умирает, потому что мы все тратили время, учась, как трепать языком в общежитиях и комнатках дешевых квартирок в студенческих городках. О да, я могу рассказать вам про индейцев миди с Новой Гвинеи, а Гарольд мог бы объяснить особенности техники стихосложения современных английских поэтов, но какой от этого прок моему Марку?

— Если бы среди нас был кто-то из медицинского… — попыталась возразить Фрэн.

— Да, если бы был. Но его нет. Среди нас нет даже автомеханика или студента сельскохозяйственного колледжа, который хотя бы однажды имел возможность посмотреть, как ветеринар режет корову или лошадь. — Она оглядела их, и ее темно-синие глаза стали еще темнее. — Как бы я ни любила вас, но, наверное, обменяла бы всех на одного мистера Гаечного Ключа. Вы все так боитесь дотронуться до него, хотя и прекрасно понимаете, что случится, если вы этого не сделаете. И я не лучше вас. Я ведь и себя не исключаю.

— Во всяком случае, двое… — Фрэн осеклась. Она хотела было уже сказать: во всяком случае, двое мужчин пошли, — но потом решила, что в присутствии Гарольда это неудачная фраза. — Во всяком случае, Стю и Глен пошли. Это уже кое-что, верно?

Пери вздохнула.

— Да, это уже кое-что. Но ведь это решение Стю, не так ли? Единственного из нас, кто решил, что лучше попробовать хоть что-нибудь сделать, чем просто стоять и заламывать руки. — Она взглянула на Фрэнни. Он говорил вам, чем занимался раньше?

— Он работал на заводе, — с готовностью ответила Фрэн. Она не заметила, как нахмурился Гарольд от того, что она смогла так быстро сообщить эту информацию. — Он занимался сборкой электронных калькуляторов. Наверное, можно сказать, что он был компьютерным техником.

— Ха! — криво улыбнувшись, провозгласил Гарольд.

— Он единственный из нас, кто знает, как разбирать вещи на части, — сказала Пери. — То, что они с мистером Бейтманом собираются сделать, убьет Марка, я почти уверена в этом, но все равно, пусть лучше он погибнет, когда кто-то попытается вылечить его, чем просто умрет, пока мы будем стоять рядом и смотреть, как… как на собаку, сбитую машиной на улице.

Ни Гарольд, ни Фрэн не нашли что сказать. Они лишь стояли позади нее и смотрели на бледное лицо Марка. Через некоторое время Гарольд снова положил свою потную ладонь на плечо Фрэн. От этого ей захотелось закричать.

Стю и Глен вернулись без четверти четыре. К багажнику мотоцикла, на котором они ездили, были привязаны несколько толстых книг и черный докторский саквояж с инструментами.

— Мы попробуем. — Вот все, что произнес Стю.

Пери подняла голову и взглянула на них. Лицо у нее стало бледным и напряженным, но голос, тогда она заговорила, прозвучал ровно и спокойно.

— Попробуете? Да, пожалуйста. Мы оба хотим этого, — сказала она.

— Стю? — позвала Перион.

Было десять минут пятого. Стю стоял на коленях на расстеленной под деревом резиновой простыне. Взгляд его был горящим, яростным, исступленным. Фрэнни держала перед ним раскрытую книгу и перелистывала страницу вперед-назад, открывая попеременно то один цветной рисунок, то другой, когда Стю поднимал глаза и кивал ей. Рядом с ним, бледный как смерть, Глен Бейтман держал в руке катушку крепких белых ниток. Между ними стоял открытый саквояж с инструментами, весь залитый кровью.

— Вот он! — крикнул Стю. Голос его прозвучал неожиданно высоко и радостно. Глаза превратились в узкие щелочки. — Вот он, маленькая дрянь! Вот тут! Тут!

— Стю? — повторила Перион.

— Фрэн, покажи мне снова другую картинку! Быстро! Быстро!

— Ты можешь его вырезать? — спросил Глен. — Господи, Восточный Техасец, ты правда думаешь, что сможешь?

Гарольд исчез. Он еще раньше покинул компанию, зажав рот ладонью. Последние пятнадцать минут он простоял в небольшой рощице спиной к ним. Теперь он оглянулся, и на его большом круглом лице засветилась надежда.

— Я не знаю, — сказал Стю. — Но, может быть, и смогу. Только — может быть.

Он уставился на цветную картинку, которую раскрыла для него Фрэн. Руки у него были по локоть в крови, словно он надел красные перчатки.

— Стю? — снова позвала Перион.

— Он упрятан сверху и снизу, — прошептал Стю. Глаза его страшно блестели. — Аппендикс. Маленький отросток. Он… Вытри мне лоб, Фрэнни, о Господи, я весь вымок как ё…я свинья… спасибо. Боже, только бы не отрезать больше, чем нужно… Кругом эти ё…е кишки… Но, Иисусе, я нашел. Нашел.

— Стю, — сказала Перион.

— Дай мне ножницы, Глен. Нет, не эти. Поменьше.

— Стю.

Наконец он поднял на нее взгляд.

— Уже не нужно, — голос ее был мягким и спокойным. — Он мертв.

Стю смотрел на нее, и узкие щелочки его глаз стали расширяться.

Она кивнула.

— Уже почти две минуты, как мертв. Но все равно спасибо. Спасибо за то, что вы попытались.

Стю смотрел на нее очень долго.

— Вы уверены? — наконец прошептал он.

Она снова кивнула. Слезы беззвучно катились по ее лицу.

Стю отвернулся ото всех, выронив из рук маленький скальпель, и в отчаянии закрыл глаза руками. Глен поднялся и побрел прочь, не оглядываясь, сгорбив спину словно от удара.

Фрэнни обвила Стю руками и крепко стиснула.

— Вот так, — сказал он, повторяя это снова и снова тихим, бесцветным голосом, от которого ей стало страшно. — Вот так. Все кончено. Вот так. Вот так.

— Ты сделал все, что мог, — сказала она и обняла его еще крепче словно он мог вырваться и улететь.

— Вот так, — снова произнес он тем же тоном.

Фрэнни крепко обнимала его. Несмотря на все свои мысли за последние три с половиной недели, несмотря на ее «поганое положение», она до сих пор ни разу не выдала себя ни одним неосторожным жестом. Она до боли сдерживала себя, чтобы не обнаружить своих чувств. Ситуация с Гарольдом висела на волоске. И даже сейчас она до конца не показывала свое подлинное отношение к Стю. Она обнимала его не как любимого, а как еще одного человека, вместе с ней уцелевшего после крушения. Кажется, Стю понимал это. Его руки легли на ее плечи и тихонько стиснули их, оставляя на ее рубашке цвета хаки кровавые отметины, которые словно делали их соучастниками какого-то ужасного преступления. Где-то хрипло крикнула сойка, и неподалеку Послышался плач Перион.

Гарольд Лодер, не знавший разницы между объятиями любовников и уцелевших после крушения, уставился на Фрэнни и Стю с мрачной подозрительностью и страхом, а потом яростно бросился в кусты и не появлялся, пока все не поужинали.

На следующее утро она проснулась очень рано. Кто-то тряс ее за плечо. «Сейчас я открою глаза, — сонно подумала она, — и это окажется Глен или Гарольд. Нам опять придется пройти через это, и мы будем проходить через это снова и снова, пока не сделаем все правильно. Тот, кто не учится на ошибках…»

Но это был Стю. Уже светало; ранние лучи солнца проглядывали сквозь утренний туман, как золотые нити, обернутые в тонкий слои ваты. Все остальные спали.

— Что такое? — спросила она, поднимаясь. — Что-нибудь случилось?

— Мне снова снился сон, — сказал он. — Не старуха, а… другой. Темный человек. Я испугался и поэтому…

— Прекрати, — сказала она, пугаясь выражения его лица. — Пожалуйста, скажи, в чем дело?

— Это Перион. Веронал. Она вытащила веронал из рюкзака Глена.

У нее перехватило дыхание.

— О Боже, — убито произнес Стю. — Она… Фрэнни, она мертва. Господи, да что же это за несчастье.

Она попыталась заговорить, но не сумела.

— Наверное, надо разбудить остальных, — как-то отрешенно сказал Стю. Он потер щеку, на которой уже успела отрасти щетина. Фрэн еще помнила, как она колола вчера ее лицо, когда она обнимала его. Он повернулся к ней, и в его глазах промелькнуло недоумение. — Когда же это кончится?

— Думаю, что никогда, — тихо сказала она.

Их глаза уставились в предрассветный туман.

Из дневника Фрэнни Голдсмит

12 июля, 1990

Сегодня мы разбили лагерь восточнее Гилдерленда (штат Нью-Йорк) — наконец-то выбрались на центральную магистраль, шоссе 80/90. Возбуждение от встречи с Марком и Перион (как по-вашему, красивые имена? по-моему, очень) вчера днем уже более или менее улеглось. Они согласились поехать с нами… Вообще-то они сами раньше нас сделали такое предложение.

Правда, я вовсе не уверена, что Гарольд предложил бы присоединиться к нам. Вы же его знаете. И потом, он был слегка ошарашен (думаю, и Глен тоже) всей амуницией, которую они тащили с собой, включая и полуавтоматические винтовки (две). Но главным образом потому, что Гарольду обязательно надо выводить свои рулады… Он, знаете ли, должен непременно подчеркнуть свое присутствие.

Я, наверное, исписала множество страниц на тему «ПСИХОЛОГИЯ ГАРОЛЬДА», и если вы до сих пор не узнали его как следует, значит, так никогда и не узнаете. За его гонором и всеми этими громкими заявлениями таится очень неуверенный в себе мальчишка Он никак не может по-настоящему поверить, что все изменилось. Какая-то его часть — по-моему, довольно большая — продолжает верить в то, что все его школьные мучители в один прекрасный день восстанут из могил и начнут снова обстреливать его плевками или, быть может, дразнить его «онанистом», как, по словам Эми, они любили делать. Иногда я думаю, для него (а может, и для меня тоже) было бы лучше, если бы мы с ним не скооперировались там, в Оганкуите. Я — часть его прежней жизни, я когда-то была лучшей подругой его сестры, и т. д. и т. и. Подводя итог моим странным отношениям с Гарольдом, могу сказать: как это ни странно, зная то, что я знаю теперь, я, быть может, выбрала бы себе в друзья Гарольда, а не Эми, которая в основном липла к мальчикам с первоклассными машинами, одевающимися от «Суити», и была (прости меня. Господи, за то, что я так говорю о мертвых) настоящим Оганкуитским Снобом, каким только может быть человек, безвылазно живущий в городе. Гарольд же по-своему славный. Особенно когда он не тратит все свои умственные способности на то, чтобы быть задницей. Но понимаете, Гарольд никогда не сумеет поверить, что кто-то может счесть его славным. Какая-то часть его упорно твердит ему, что он полное ничтожество. Он обречен притащить все свои проблемы с собой в этот отнюдь не дивный новый мир. Он как будто несет их в своем рюкзаке вместе с шоколадками «Пейдей», которые он так обожает.

Ох, Гарольд, Господи, я просто не знаю, что с тобой делать.

Что надо запомнить. Попугайчик «Жилетт». «Пожалуйста, не раздавите эту прелесть». Уличный продавец прохладительных напитков, всегда повторявший: «О… ДААААААААААА!» Тампоны «О-би», изобретенные женщиной-гинекологом. Фильм «Ночь живых мертвецов». Бр-р-р! Последнее звучит символично. На этом все.

14 июля, 1990

Сегодня за ленчем очень долго и серьезно говорили об этих снах — наверное, дольше, чем нужно. Кстати, сейчас мы находимся немного севернее Батавии, штат Нью-Йорк.

Вчера Гарольд очень скромно (для него) предложил нам всем попробовать принимать веронал в очень маленьких дозах, чтобы посмотреть, не сумеем ли мы, как он выразился, «нарушить цикл сновидений». Я поддержала эту идею, чтобы никто не мог заподозрить, что со мной что-то не так, но решила припрятывать свою порцию, поскольку не знаю, как это может сказаться на Одиноком Страннике (я надеюсь, он будет одиноким — не уверена, что справлюсь с близнецами).

Когда предложение с вероналом было принято, Марк выдал свой комментарий.

— Знаете, — сказал он, — о таких вещах лучше поменьше думать. А то кончится тем, что мы все вообразим себя Моисеями или Иосифами, которым Господь Бог звонит по телефону.

— Этот темный человек звонит не с небес, — откликнулся Стю. — Если это и впрямь звонок, он раздается из какого-то места, расположенного намного ниже.

— Что на языке Стю означает «Старый Черт преследует нас», — встряла Фрэнни.

— Это объяснение годится не хуже любого другого, — сказал Глен. Мы все посмотрели на него. — Ну, — продолжил он, по-моему, с легким вызовом, — если посмотреть на это с теологической точки зрения, то окажется, что мы — узелок на канате, который вечно пытаются перетянуть друг у друга ад и рай, не так ли? Если от гриппа уцелели какие-нибудь иезуиты, то сейчас они должны совершенно свихнуться.

Марк долго не мог успокоиться от хохота. До меня на самом деле ничего толком не дошло, но я придержала язык.

— Ну я лично думаю, что все это просто смехотворно, — вставил Гарольд. — Так мы не успеем глазом моргнуть, как вы уже будете подбираться к Эдгару Кейсу и переселению душ.

Он произнес «Кейс» вместо «Кейси», и, когда я поправила его, он выдал мне самый страшный вариант НАХМУРИВШЕГОСЯ ГАРОЛЬДА. Он не из тех ребят, кто осыпает вас благодарностями, когда вы указываете на их маленькие проколы!

— Когда происходят какие-то паранормальные события, — сказал Глен, — единственное объяснение, которое согласуется с его внутренней логикой, — теологическое. Вот почему психология и религия всегда шли рука об руку, вплоть до ваших самых современных делителей.

Гарольд что-то проворчал, но Глен продолжал:

— Я нутром чувствую, что каждый человек наделен определенным даром ясновидения, но… он так глубоко въелся в нас, что мы очень редко его замечаем. Причем дар этот в основном носит предупредительный характер, и это тоже делает его незаметным.

— Почему? — спросила я.

— Потому что это — негативный фактор, Фрэн. Вы когда-нибудь читали исследования Джеймса Стантона 1958 года о железнодорожных и воздушных катастрофах? Они первоначально были опубликованы в социологическом журнале, но то и дело на них теперь ссылаются низкопробные газеты.

Мы все дружно покачали головами.

— А надо бы, — сказал он. — Джеймс Стантон был, как выразились бы мои студенты двадцатилетней давности, «светлой головой», кабинетным социологом с мягкими манерами, изучавшим оккультные науки в качестве хобби. Прежде чем перейти к оригинальным исследованиям, он написал несколько статей на общие темы.

Гарольд засопел, но Стю и Марк ухмылялись. Боюсь, что и я тоже.

— Так расскажите нам про поезда и самолеты, — попросила Пери.

— Так вот, Стантон собрал статистические данные по пятидесяти авиакатастрофам начиная с 1925-го и более чем по двумстам железнодорожным — с 1900-го и ввел все данные в компьютер. В основном он соотносил три фактора: число пассажиров на транспорте, потерпевшем аварию, число погибших и количество посадочных мест на транспортном средстве.

— Не понимаю, что он хотел доказать, — сказал Стю.

— Чтобы понять это, вы должны знать, что потом он ввел в компьютер еще одну серию данных — на этот раз показатели по равному числу самолетов и поездов, не потерпевших аварию.

Марк кивнул.

— Контрольная группа и экспериментальная группа, — сказал он. — Довольно обстоятельно.

— То, что он обнаружил, было довольно просто, но поразительно по своему смыслу. Стыд и позор, что пришлось пробиваться через шестнадцать таблиц, чтобы добраться до простейшего статистического факта.

— Какого факта? — спросила я.

— Полные самолеты и поезда реже терпят крушение, — сказал Глен.

— Да что за ё…я ЧУШЬ! — Гарольд почти орал.

— Вовсе нет, — спокойно возразил Глен. — Такова была теория Стантона, и компьютер подтвердил ее. В случаях, когда самолеты и поезда разбивались, их загруженность пассажирами равнялась шестидесяти одному проценту, а когда не разбивались — семидесяти шести процентам. Такая разница в пятнадцать процентов в большом компьютерном расчете просто потрясает. Стантон указывает на то, что, с точки зрения статистики, расхождение даже в три процента уже является пищей для размышлений, и он прав. Это аномалия размером с Техас. Стантон делает вывод, что люди знают, какие самолеты и поезда потерпят крушение… что они подсознательно предсказывают будущее.

У вашей тетушки Салли начинает сильно болеть живот как раз перед рейсом № 61 из Чикаго в Сан-Диего. И, когда самолет разбивается в Невадской пустыне, все говорят: «О тетя Салли, ваш разболевшийся живот — поистине милость Господня». Но пока не появился Джеймс Стантон, никому в голову не приходило, что на самом деле было тридцать человек с разболевшимися животами… или головами… или просто особенным чувством, какое бывает в ногах, когда тело пытается сообщить голове, что что-то готово вот-вот выйти из строя.

— Я просто не могу в это поверить, — заявил Гарольд, сокрушенно качая головой.

— А знаете, — сказал Глен, — через неделю после того, как я впервые прочел статью Стантона, самолет компании «Маджестик эйрлайнз» разбился в аэропорту Логана. Все на борту погибли. Так вот, когда шумиха уже немного улеглась, я позвонил в офис «Маджестик» в Логане и назвался репортером из манчестерского «Юнион лидер» — вполне невинная ложь. Я сказал, что мы составляем специальную колонку об авиакатастрофах, и спросил, нельзя ли узнать, сколько человек не явилось из тех, которые должны были лететь этим рейсом. Голос у того, с кем я говорил, был слегка удивленный, поскольку, по его словам, персонал на авиалинии уже начал поговаривать об этом. Он назвал цифру шестнадцать. Шестнадцать неявившихся. Я спросил его, сколько человек в среднем отказываются от полетов на. «Боинге-747» по маршруту Денвер — Бостон, и он ответил — трое.

— Трое, — повторила как зачарованная Перион.

— Точно. Но на этом дело не кончилось. Парень разговорился и сказал, что пятнадцать человек сняли свою броню на этот рейс, тогда как в среднем больше восьми отмененных заказов не бывает. Таким образом, хотя заголовки газет после этой истории кричали: В АВИАКАТАСТРОФЕ В ЛОГАНЕ 94 ЖЕРТВЫ, они могли с тем же успехом заявить: 31 ЧЕЛОВЕК ИЗБЕЖАЛ СМЕРТИ В КАТАСТРОФЕ В ЛОГАНСКОМ АЭРОПОРТУ.

Ну вот… Было еще много всего сказано про психические дела, но разговор ушел довольно далеко в сторону от предмета наших снов и того, исходили ли они от Большого Праведника на небе. Единственным, что имело к этому хоть какое-то отношение (после того как Гарольд с явным отвращением на физиономии побрел прочь), был вопрос, который Стю задал Глену:

— Если уж мы такие ясновидцы, как же тогда получается, что мы не чувствуем момента смерти нашего любимого человека, или что наш дом вот-вот снесет ураган, или что-нибудь еще вроде этого?

— Бывают случаи именно такого рода, — ответил Глен, — но сразу признаюсь, они происходят совсем не так часто… и их не так легко доказать при помощи компьютера. Это интересный вопрос. У меня есть теория…

(А они у него есть на каждый случай, верно, дневник?)

…которая имеет отношение к эволюции. Знаете, когда-то люди, вернее, их предшественники, имели хвосты и сплошь покрытое волосами тело, а их чувства были гораздо острее. Почему у нас всего этого больше нет? Ну, быстро, Стю! У вас есть шанс стать первым учеником в классе и все такое.

— Ну как, потому же, почему люди, сидящие за рулем, уже не носят защитные очки и пыльники. Порой вырастаешь из каких-то вещей, и наступает момент, когда они тебе больше не нужны.

— Точно. А какой толк в ясновидении, если оно бесполезно в практическом смысле? Какая польза вам будет от того, что, сидя у себя в офисе, вы вдруг узнаете, что ваша жена погибла под колесами автомобиля, когда возвращалась с рынка? Ведь кто-то так или иначе позвонит вам по телефону и скажет об этом, верно? Этот дар, быть может, атрофировался давным-давно, если вообще был у нас. Он мог исчезнуть вместе с нашими хвостами и шкурами.

Что мне интересно в этих снах, — продолжал он, — так это то, что они, кажется, предвещают какую-то будущую борьбу. До нас словно доходят туманные изображения главного героя… и его противоположности, противника, если вам угодно. Коли так, то это все равно что смотреть на самолет, на котором мы должны лететь… и ощущать боль в животе. Быть может, нам даются какие-то образы, чтобы помочь определить свое будущее. Что-то вроде свободной воли из четвертого измерения: возможность выбора перед грядущими событиями.

— Но мы не знаем, что означают эти сны, — возразила я.

— Да, мы не знаем. Но мы можем узнать. Не берусь судить, означает ли этот маленький проблеск ясновидения нашу божественную природу; есть множество людей, признающих чудо предвидения без всякой веры в то, что это предвидение доказывает существование Бога, и я — один из них, но я верю, что эти сны представляют собой некую созидательную силу, несмотря на все пугающее в них. И вследствие этого у меня возникли кое-какие мысли насчет веронала. Принимать его — это все равно что глотать пептобисмол от боли в животе, а потом лезть в тот самый самолет.

Что надо запомнить. Спад производства, дефициты, модель «форд-гроулер», которому одного галлона бензина хватило бы на шестидесятимильный путь. Чудесная машина. Вот и все, я заканчиваю. Если я не научусь сокращать вводные части, мой дневник станет длиннее «Унесенных ветром» еще до того, как появится Одинокий Странник (только, пожалуйста, не на белом коне по кличке «Сильвер»).

Да, еще кое-что надо запомнить. Эдгар Кейси. Никак не могу его забыть. Он в своих снах мог видеть будущее.

16 июля, 1990

Только две записи, и обе по поводу снов (см. запись два дня назад). Первое: Глен Бейтман был последние два дня очень бледен и молчалив, а сегодня вечером я видела, как он принял очень большую дозу веронала. Мое подозрение: он придержал две последние порции, и результатом явились ОЧЕНЬ плохие сны. Это беспокоит меня. Я хотела бы найти способ раскрутить его, но ничего не могу придумать.

Второе: мои собственные сны. Позапрошлой ночью (после нашей дискуссии) — ничего, спала как младенец и ничегошеньки не могу вспомнить. А прошлой ночью мне впервые приснилась старая женщина. Кроме уже сказанного, мне нечего добавить, разве что она, похоже, излучает ауру ПРИЯТНОСТИ и ДОБРОТЫ. Я думаю, что теперь мне понятно, почему Стю настроен ехать в Небраску, пусть даже на него обрушится весь сарказм Гарольда. Этим утром я проснулась свежая как огурчик с мыслью о том, что, если мы сумеем добраться до этой старухи Матушки Абагейл, все будет не просто оʼкей, а гораздо лучше. Я надеюсь, она и на самом деле там. (Кстати, я совершенно уверена, что городок называется Хемингфорд-Хоум.)

Что надо запомнить. Матушка Абагейл!

Примечания

1

Герои романа Н. Готорна «Алая буква». — Примеч. ред.

2

Алая буква — знак, который героиня одноименного романа Н. Готорна Эстер Прин по приговору пуританского суда обречена была пожизненно носить на груди за грех прелюбодеяния. — Примеч. ред.

3

До отмены запрещения абортов женщины пользовались этим средством, чтобы избавиться от нежелательной беременности. — Примеч. пер.

4

Научно-фантастическим роман Майкла Крайтона. — Примеч. пер.

5

BA (Bachelor of Arts) — бакалавр — гуманитарных наук.

6

МА (Magister of Arts) — магистр гуманитарных наук.

7

MFA (Magister of Fine Arts) — магистр искусств.

8

День матери — ежегодным праздник и США, который отмечается во второе воскресенье мая. — Примеч. ред.

9

Игра слов: to trot — бежать, идти рысью. — Примеч. пер.

Content

Стивен Кинг
Противостояние
Том I

От автора

Авторское предисловие в двух частях

Часть 1,

Часть 2,

КРУГ РАЗМЫКАЕТСЯ

Книга первая КАПИТАН СКОРОХОД 16 июня — 4 июля 1990 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Книга вторая НА ГРАНИЦЕ 5 июля — 6 сентября, 1990 года

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Примечания