Эдуард Лимонов

А старый пират…

* * *

Вдовец. Генерал. Карбонарий.

Убийца с кинжалом в плаще,

Таков был тот странный сценарий

Для жизни моей, и вотще…

Мне некую цель поручили,

Мне некий плацдарм отвели,

Ни разу меня не забыли,

Любовно героя пасли…

Затихающий рокот беды

К.

От нас ничего не осталось?

И даже кольцо потерялось,

А впрочем, остались дети,

Такие чужие на свете…

Как грустно! И душесдирающе…

А было легко и мечтающе…

Зачем ты меня так изранила,

И наших детей прикарманила?

Зачем, отвечай мне, чертовка?

Тупая ты, словно морковка,

Ты сволочь, морковкина дочь.

Ты — овощ, тебе не помочь!

Детей ты лишила отца…

Сидят в тебе два подлеца

И, злые, глядят через очи

Как мрачные, злобные Сочи…

К.

Я Вас любил как самый добрый зритель,

Я Вас мечтал, я Вас обожествлял.

Вы стали мне убийца и мучитель,

А я ведь заменял Вам целый зал.

Я послан был, — Истории свидетель,

А не подсобных совершатель нужд.

Я был, сама, простите, добродетель,

Одновременно: скромный тихий муж…

Величие мое Вы не узнали!

И Гений мой, он мимо Вас прошёл,

И во Вселенной, а не в кино-зале,

Где ничего не стоит слабый пол.

Среди планет — булыжников и магмы,

Ста тысяч солнц пылающих всегда

Вы повторили путь преступной мамы

И устремились с вызовом, куда?

Туда, где нет Истории. Где пошло.

Лишь плоская растительная жизнь,

Ушли как окотившаяся кошка

Уходит равнодушно… Так? Скажи?

К.

«Он мне никто, и я не с ним!»

— Так женщина лгала.

Летал по небу херувим

С улыбкой в два угла.

Вставала кислая заря

Шампанским смятена…

Я думал: «В фас, придирки зря»,

Но лживая спина,

У этой женщины была.

И я не верил ей.

Когда же женщина ушла

Чрез пару сотен дней,

То выяснилось, что живет

Под крышею одной

С ней рядом тот, с ней рядом тот,

О ком лгала спиной…

* * *

Любит не тот, кто хвалит,

А тот, кто в ночную тьму

Глаза бессонные пялит

И матом, как на Колыму,

Отправленный, сопровождает…

А между тем, светает…

Любит не тот, кто хвалит:

«Божественная!», «царица!»

А тот, кто отсюда валит,

Туда от тебя стремится

Еще и убить грозится…

Мы видели, знаем сами

Такое под небесами

Разнузданных злоб разбой

Видали мы между собой,

Но я был всегда с тобой…

Чего же ты натворила?

Зачем же ты в Вечности так

Грязнейших следов наследила!

А дети? А я? Мы, как?

Непоправим наш брак,

Теперь он не брак, а мрак…

А дети? А я? Мы, как?

Три крысы

Ну ты хоть плачешь иногда?

Ведь твой, — Великий грех!

Четверг ли это, иль среда

В ночи, часов до трех,

К тебе бы приходить должны

В зловонии, в дыму

Твои ужасные вины

Терзать тебя саму, —

Три крысы, чтоб тебя глодать.

«Где наша, где семья?»

Две, — дети твои, злая мать,

А третья крыса, — я!

Нет, ты не плачешь никогда,

Поэтому в ночи,

Четверг ли это, иль среда

Придём мы, палачи!

Да, мы тебя с ума сведём,

Преступная ты мать!

В обезумении своём

Заставив нас страдать,

Ты не подумала о том,

Что бед не избежать!

К.

Мой сын находится в плену

Как Яков Джугашвили.

Он увезен тобой в страну,

Где люди, цвета пыли

Живут на низких берегах,

Зевают, спят, смеются…

Где пальмы (ветошь на шестах)

Согнутся. Разогнутся…

Где наркоман с лицом змеи

Глядит на диск заката.

Преступны действия твои,

Ты, Катька, виновата!

Мой сын находится в плену,

И дочь моя там бьётся,

Придётся мне вступить в войну,

Ещё одну, ещё одну,

Не хочется, придётся…

Мой сын там маленький бредёт:

Собаки, грязь, бананы,

А в дочери моей капот

Вцепились обезьяны.

Зачем ты стала злая тварь?

Случилось что с тобою?

Мозг ЛСД сожгла ли гарь?

Или мозги травою

До дури так оглуплены,

Что ты детей украла

И быстро-быстро из страны

Малюток ты умчала…

Полковник и Зверь

* * *

Дождь шелестит, дождь падает на жесть,

А у меня теперь подруга есть

С такою замечательною попой!

Что хочешь делай: тискай или шлепай!

В потоке ностальгических мгновений

Подруга из грядущих поколений

Явилась, и уселась на постель,

В ней узкая, волнующая щель,

Две разные трепещущие груди,

Мне повезло, завидуйте мне, люди!

Подруга в красном платье красоты

Элен, — Лилит, как хочешься мне ты!

Сижу в Москве, слюну один пускаю,

Хочу тебя! Моих инстинктов стаю

Пока могу, держу, не выпускаю.

Но видно долго так не протяну…

Хочу тебя, как офицер — войну,

Как молодой воспитанник училищ

Во сне желает победить страшилищ!

Е.

Сидел я в стенах страстных и печальных

И думал о былом, былом, былом,

Восторгов от меня первоначальных

Вы больше не дождётесь. Напролом.

Я думаю, идти нам пригодится,

Я рву тебя воинственной рукой.

Лучом из тьмы изъята ягодица,

О, я готов побыть с тобой, с такой…

Я разорву здесь пепел безнадёжный

И будет солнце нам всегда зиять,

Внутри твоей чудесной плёнки кожной

Твоё устройство стану осязать…

Е.

В России медлит потеплеть,

Всё думаешь, чего б надеть..?

Включаешь обогрев с утра.

Где ж летняя жара?

Москиты медлят, не жужжат,

Рождаться в холод, — сущий ад!

А у тебя такая грудь!

И тесный в попу путь…

Перед моим же взором дом

Необитаемый, и в нём

Скрываться может там стрелок!

Мне мой неведом срок!

Услышу, как звенит стекло?

А тело пулей обожгло,

Как тысячью крапив,

Но я останусь жив…

В России медлит потеплеть

Я на тебя залезу впредь

Как на кобылу конь,

В дыре твоей огонь!

Лола

Плескается Лола. Шумят года.

Никто не уйдёт живым…

Смыкается в ванне моей вода

Над телом твоим молодым…

У ведьмочки жёлтый побритый пах

Выныривает из вод,

Я весь тобою промок, пропах,

Я врос в твой, Лола, живот.

Я жопу твою тиранил в ночь,

Я все перебрал волоски

И качество жизни сумел помочь,

Поднять, нас стерев в порошки.

Мужчина и женщина: зверя два,

Нам вместе пришлось сойтись.

Постель потоптана как трава

И нас покрывает слизь.

Мужчина и женщина. Блядь и солдат.

Рычанье, удары, борьба,

Но вместе гудят и стучат в набат

Набухшие сердца два.

Качает нас страсть и нас похоть берет

И мы не любовью тут…

Но в зад и вперед и конечно в рот

Друг друга два зверя бьют

Я плечи твои до утра ломал,

Я рот твой объел как плод,

Еще и еще я в тебя совал…

Ведь Вам двадцать третий год.

Песня

Хорошо, что тихий вечер

Навалился на долины,

Не хватает, чтоб запели

Золотые мандолины…

Чтобы ослик бы, бедняга,

За собой влачил тележку,

Не хватает, чтоб бродяга

Торопился бы в ночлежку…

Чтобы мясо бы шипело,

Чтобы пробки вылетали

И Кармен сплошное тело

Разделилось на детали…

Дайте кружев, дайте цокот,

Дайте девок на копытах,

Пусть нас сотрясает хохот,

Позабудем об убитых…

Хорошо, что тихий вечер

Опустился над Москвою,

Что сидит напротив девка

И что ляжем с нею двое…

Полковник и Зверь

Холодная осень в сегодняшнем дне

И прыгнула осень на сердце ко мне,

Но мы здесь живём теперь двое в квартире

На кухне питается хлебом на сыре

Голодный, большой, черногривая Зверь,

Поэтому осень уйди, не теперь!

Тебе не осилить Полковника с Зверем,

К тому же мы даже и в Бога не верим…

У Зверя две сиськи, две попки, три дырки,

Она так рычит, что в далёкой Бутырке

От стонов её распаляются узники

(Которые дяди нам нынче союзники).

Она так ласкается, словно в горячем

Арабском я море купаюсь незрячем,

Она так виляет копытом и крупом,

Что похоть внушает фактически трупам.

«Со зверем таким проживу двести лет…»

решает Полковник. Готовит обед.

Восторженный, юный, ворчливый и бравый

Полковник готовый и слева и справа…

* * *

Идёт война между полами,

Война идёт, война идёт.

И всякий день сразиться с нами

Алкает с сиськами народ.

Он выдвинулся мощным клином,

Он двинул сказочным бедром,

На нас пошёл германским свином,

Фалангой греческой потом.

Они страшны, простоволосы,

Они кричат, они рычат,

Они совсем голы и босы

И адским запахом разят.

Впотьмах наносятся удары,

Не мягкотелые вожди,

Но девки — смелые гусары,

Но бабы — сильные в груди.

* * *

Нажравшись и напившись,

Как молодой солдат,

На Вас я повалившись,

И очень этим рад.

Большие Ваши груди,

Вы тонкая ладья!

Мы с Вами разве люди?

Владею Зверем я…

Е.

Я стар и беден, и я груб,

Мой дом не ломится от шуб,

Я выгнал женщину за дверь.

«Пошла, пошла, проклятый Зверь!»

Я стар. Я беден. Знаменит.

Мой Рот античностью разит.

Я сразу Ромул, вместе Рэм,

Но я прекрасен тем,

Что смело шашни завожу,

За незнакомками слежу

И от пленительнейших фей

Балдею я, злодей.

Да я прекрасен тем, ma chatte,

Что не брезглив, аристократ,

Что пью и бренди и кагор

И слушаю твой вздор.

И бровью я не поведу,

Пусть сядут НЛО в саду,

Пусть сядут НЛО в саду

Ведь я давно их жду…

01 октября 2008

Я остаюсь опять один

I

Я остаюсь опять один,

Ребёнок капитана Гранта,

Читатель Гегеля и Канта,

Французский скромный гражданин.

Мне Немо капитан знаком,

Он был подводным моряком,

Служил в Тулоне, и в Марсель

Он приезжал пить эль.

II

Без женщины остался я один,

Ребёнок капитана Гранта.

И размышляю, блудный сын,

О свойствах эля и таланта.

Мне Немо капитан знаком,

Я тоже стал бы моряком,

С Рейкьявика бы плавал до Пирея

И альбатрос бы, надо мною рея,

Мне сообщил бы чудную возможность

Бодлера на французском вспомнить сложность

Про мощных птиц, бесстрастных альбатросов

Забавою служивших для матросов…

Да не пришлось…

Переезд

Я бросил несчастливую кровать

И эту, в Сыромятниках, деревню

В которой можно было зимовать,

Глядя на сад, задумчивый и древний,

Я бросил несчастливую кровать…

Где спал я с женщинами поколений разных,

Иных — задумчивых, а этих — безобразных…

Кровать не будет, впрочем, пустовать,

Домохозяйка будет зимовать

И просыпаться от чревообразных,

На вой похожих женских голосов…

Ей просыпаться будет в пять часов,

Тяжёлая, безумная работа,

А просыпаться, ясно, неохота…

Простите мне Ивановна, та чью

Я занимал на пять на целых лет квартиру,

Седому бабнику и командиру,

Что призраков оставил Вам семью…

Но вспомнят, вспомнят, что я жил у Вас,

Пока нас не накрыл всех медный таз…

Мулен Руж

В двубортном пиджаке

С стаканом в кулаке

Подходит, словно злой авторитет,

И никаких ему пределов нет…

У ней большущий рот, —

Накрашенный овал,

Окурок замечательно идёт,

Как будто кто его пририсовал…

Она стоит в углу

И туфелькою трёт

Окурок, ею сплёванный, в золу

А он подходит, за руку берёт…

Так начинался их большой роман —

Блондинки, и его,

Мерзавца, одного,

А в это время грохотал канкан…

И юбки к потолку,

И целый ряд трусов,

У гангстеров улыбки до резцов

И бьётся струйка крови по виску…

Вот так! Вот так!

Там совершался страшный кавардак,

И в ту Мулен, что Руж

Стремился каждый муж

На свой уикэнд, и если в отпуску!

Вертинский

Он начал жизнь поэтом,

Закончил музыкантом,

Он выступал дуэтом,

Стоял с огромным бантом.

Подногти кокаином

Он забивал нередко,

Был силуэтом длинным,

Был денди и кокетка.

Он был не эпопея,

Но бледная стихия.

К нему слетала фея,

Он не чуждался кия.

Блуждал по биллиардным,

По рюмочным сидел

И ромом контрабандным

Не раз желудок грел…

* * *

Ветер Истории дует в глаза

И вот выползает слеза…

Про Гёте, товарищ, напомнил ты мне?

Мне Мефистофель приснился во сне.

С Буонапарте подписку берёт,

Хвост Мефистофеля по полу бьёт,

Буонапарте подрезал мизинец

И получил всю Европу в гостинец.

Ветер Истории Гегеля полы

Славно раздул. Вильгельм-Фридрих весёлый

Маркса тяжёлого предвосхищает,

Гитлер за Гегелем мрачно шагает.

В венской ночлежке, где скучно и сухо,

Гитлер читает «Феномен-ологию духа».

В танковой битве под Курской дугой

Гегеля школы сошлись меж собой.

Гусениц лязг, вот устроили танцы

Гитлер и Сталин, нео-гегельянцы…

Мощных снарядов и мощной брони

Нету кровавее в мире резни,

Чем разбирательство среди родни!

Ветер Истории, дуй мне в глаза!

На Вашингтон навалилась гроза,

Но в ожиданьи Пунических воин

Космос спокоен. Космос спокоен…

Мефистофель и Гретхэн

Знаете что, молодая блондинка?

Это — копыто, а не ботинка!

Это, простите, моя принадлежность,

А не ошибка, а не небрежность.

Да, это так, молодая блондинка,

Я Мефистофель, а Фауста нет.

Фауст ушёл, покупает билет,

Но Вам зачем он, о паутинка?!

……………………………………………

Он покупать, покупает билет…

Я Вам сказал, что фон Фауста нет.

Этот германский учёный романтик

Из дому вышел, поправивши бантик…

Ну ничего, ничего, ничего…

Вы не жалейте, что нету его.

Я Вам его заменю, ведь я тоже

Аристократ и учёный вельможа.

Гретхэн, останьтесь! Гретхэн, садитесь!

Ладно, расслабьтесь! Облокотитесь!

Вам наливаю вот это вино,

Лучше вина не пивал я давно…

(в сторону)

Адское зелье! Чудесная смесь!

С девок и женщин немедленно спесь

Сразу слетает, дама вздыхает…

И вот сама меня нежно хватает…

Хвост мой рукою гладит и мнет

И меня тащит на жаркий живот…

Гретхэн, что с Вами?

Вы стали нескромны…

Фауст придет. Что мы скажем ему?

О, как глаза у Вас страшно огромны

И затмеваются, как бы в дыму…

(некоторое время спустя)

Фауст? Фон Фауст, я должен признаться,

Здесь уж давно перестал проживаться,

Мы с ним поссорились прошлой весной,

Ты, моя дочь, согрешила со мной…

……………………………………………

С визгом она от меня убежала,

Ну, разумеется, Гретхэн пропала.

Ну, разумеется, в прежние лета,

Власти её наказали за это…

Голову бедной палач отрубил,

Гёте потом про неё говорил

В толстом труде, эпизодом искусства

Гретхэн остались лучшие чувства.

Эпитафия Э. Л.

Он говорил по-французски и по-английски,

Он сидел в тюрьме, и воевал.

Он был таким, каким ты никогда не будешь.

Этот парень всё испытал.

Его девки любили. Он был им интересен.

Он любил вино, и любил хохотать.

Он сложил ряд стоеросовых лоботресин,

А еще он умел сотрясать кровать.

На склоне лет ему удалось родить злодеев

[Тебе не удастся, как ты не пыхти!],

Маленьких гениев, этих змеев,

Он сбил, папаша, с праведного пути…

Прохожий, сука, на вытяжку гад!

Здесь лежит старый пират…

P.S. Он предлагал найти и съесть Господа Бога!

Согласись, что таких немного…

Н. М.

Она называла меня «Ли»,

А ещё называла «Пума»,

Она, бывало, сажала меня на раскалённые угли,

Но я выжил её угрюмо…

Я вспомнил, когда она умерла,

И когда, они её сожгли,

Что у Эдгара По есть баллада зла

О девочке Аннабель Ли

«В королевстве у края земли

Эти люди её погребли…»

О Аннабель Ли, Аннабель Ли,

Ты ушла от меня в зенит.

Пять лет, как скрылись твои корабли,

Но сердце моё болит.

Я буду спать до середины дня,

А потом я поеду в кино

И охранники будут глядеть на меня,

Словно я одет в кимоно.

Ты называла меня «Ли»,

А ещё называла «Пума»,

Я один остался у края земли

В королевстве тутанханума…

Дочке Саше

Маленькая волчонка

В красненьких ползунках,

Есть у меня девчонка

Тихая, как монах.

Носик ещё опухший,

Головка ещё длинна,

Сквозь мамкин живот набухший

Вылезла в жизнь она.

Мой тебе, Александра,

Крепкий мужской завет ―

Есть ведь у папки банда

Лучше которой нет.

Деток зовут «нацболы»,

И потому хочу

Не отдавать тебя в школу,

К нацболам тебя приучу.

Будете, мои дети,

Ты и шальной Богдан

В банде расти на свете

А папка, — Ваш атаман.

* * *

Мои детишки элегантные,

Вам посвящаю я псалом,

Вы доминантные,

Всегда, над всеми, и во всём!

Отец Ваш Вам желает страсти,

Желает пения страстей,

У Вас не мало будет власти

Над скушным скопищем людей.

Сашуня смотрит за Богданом

И умеряет его пыл,

Богдан не будет хулиганом,

Тебе я парня поручил!

Богдан девчонку охраняет,

Охрану на себя берёт,

Оружием пацан бряцает,

Но волос на себе не рвёт.

Вы завоюете полмира,

Полмира сами прибегут,

Ну что ж, Вы дети командира.

И потому Вас лавры ждут.

Триумфы, флаги и фанфары,

Возможно, белые слоны,

От стройных сосен до чинары

Захватите Вы для страны

Разнообразных территорий,

И да поможет вам Егорий,

Георгий то есть наш святой

Во тьме грядущих категорий

Я — покровитель Ваш сплошной…

Мой принц, мой сын!

Мой сын и белокур и нагловат

Как молодой маркиз де Сад,

С такою сладострастною спиной

Он обещает справиться с любой

И с девочкой, и с опытной вдовой!

Мой сын и белокур и нагловат,

Каким был Моцарт и маркиз де Сад,

Пока ещё он радостный бежит

К своему папке [Папка знаменит

Он носит шляпу и живёт с танцовщицей].

А мог вообще-то жить и с дрессировщицей…

Бежит мой сын, смеётся из всех щёк!

Глаза распахнуты, глаза его пылают,

Всех ближних мам и девок обаяют.

Мой принц! мой сын! Я рад тебе, сынок!

* * *

Стучат мячами. Гул стоит

И щебет голосов,

Но меч над городом висит

И он упасть готов.

Играют дети в баскетбол,

Качается качель,

Но меч висит. Не добр, не зол,

Неспешно ловит цель…

Светская жизнь

Надевай свой пиджак и иди потолкаться под тентом,

Светской жизни пора послужить компонентом,

Чтоб с бокалом шампанского, в свете горящего газа,

Ты стоял. А вокруг — светской жизни зараза…

Ты пришёл за красивым, ужасного видел немало,

За красивым сошёл, бывший зэк с пьедестала.

Ветерок, дуновение, запах тревожного зала,

Мне всегда будет мало, всего и всегда будет мало…

Светской жизнью, где устрицы вместе с шампанским,

Не убить мне тюрьмы с контингентом бандитским и шпанским.

И какой бы красавицы талию я не сжимал,

Буду помнить Саратовский мрачный централ.

Наш «третьяк», и под лестницей все мы стоим, пацаны,

И у всех нас срока до затмениев полных луны.

Пузырьки «Veuve Cliequot» умирают мне на языке.

Пацаны, я ваш Брат, хоть при «бабочке» и в пиджаке.

Я совсем не забыл скорбный запах тюрьмы и вокзала,

Мне всегда будет мало, всего и всегда будет мало…

Надевай свой пиджак и иди потолкаться под тентом,

Светской жизни пора послужить компонентом…

Банкиру Петру Авену

Светлеет небо. Мое сердце пусто.

Висит рассвет широкой полосой.

Паденье цен на нефть и на искусство

Столь глубоко переживалось мной,

Что я проснулся даже до рассвета

И не смыкая утомленных глаз

Всё думал продолжительно про это

Смятенье бирж. Петля, огонь, и газ…

Банкиров ждут. Банкиры молодые

Соскочат в ночь с высокого окна,

А самые которые лихие

Достанут пистолет. Бокал вина,

Пригубив, выйдут двое на террасу…

Два выстрела, и падают тела.

О кризис, ты убьёшь банкиров массу,

Которая недавно лишь взошла…

Н. Медведевой

Ресторан, там где zoo-магазин был. [Держали две старые феи…]

Расползлись и покинули милый террариум змеи,

Полнокровные дамы ушли от окон, разобрав свои шали,

И усатый «ажан» уже умер, оставив вело и педали…

Где ты, поздняя юность в Paris и печаль полусвета?

Где холодное, старофранцузское лето?

Выходил из метро я обычно на рю Риволи,

Там к Бастилии некогда толпы бежали в пыли,

Возмущённых де Садом, кричавшим на каменных стенах,

Революция валом вставала в кровавых там пенах.

А во время твоё и моё во дворах ещё были балы,

Вкусно пахло гудроном от каждой потекшей смолы,

Был носатый франсэ, крепко слипшийся с аккордеоном,

Вкусно пахло гудроном, едко пахло гудроном…

Жил в квартале Марэ, выходил из метро я «Сент-Поль»,

Сам не знаю, откуда взялась эта поздняя боль…

Впрочем, знаю зачем я сегодня болею,

Магазин вспоминая, в витрине которого змеи…

Потому что обычно ты там со мной рядом стояла

И пугалась, визжала, и руку мою зажимала,

А теперь тебя нет. Разве тень упадёт мне на шею

Я забыть никогда твой испуг, никогда не сумею…

Это было в июле, в дрожащем от зноя июле,

По Бастилии дробно лупили старинные пули…

А два века спустя мы с тобой посещали балы, танцевали,

Ты была так красива, что нас все «франсэ» замечали…

К Наташе Медведевой, о ящике

Да этот ящик нам служил,

Когда Вы жили на Земле,

Но вот уж год шестой поплыл,

Как Вы воплощены в золе.

Вы стали жалкий минерал,

Песок какой-то через пальцы,

О, неужели я желал

Вас целовать, вот этот кальций?

Вот этот неживой нитрат?

А были вы свежи и пьяны

И кажется сто тысяч крат

Я повторял с тобой романы…

А этот ящик из картона

Всё жив, всё жив, моя мадонна,

И я переезжая вновь

Кладу в него мою любовь…

Богдану

У короля, ребенок — Принц,

Он — бело-золотой,

Он держит лилию в зубах,

Он страшный и простой.

У короля ребенок-чёрт

Смеется как шальной,

Король ребенком страшно горд,

Отец его родной…

Пусть мальчик бьёт посуду, бес,

Пускай он смотрит в лес,

Король, корону отложив,

Смеется, мёртв и жив.

Ведь это сын его родной,

Былинка золотая!

Абрис кудрей его святой,

Но голова шальная!

* * *

А старый пират пишет детям стихи

И нежности курочек кормит с руки.

А старый пират, нахлеставшись вина,

О детях своих замечтал допоздна…

* * *

Познакомиться бы мне с голубоглазой

Девушкой, невинною блондинкой

С тонкой талией, с широким тазом,

С умною крестьянкою, глаз льдинкой.

Белые пленительные зубы

Закрывают пламенные губы,

Весь раздулся от грудей корсаж,

А зовут Настасья иль Наташ…

Где ты ходишь, беленький цветочек?

Почему не встретилась ты мне?

В «Волге» проезжая много точек

Я тебя не встретил, мой кусочек,

Мой комочек в золотом вине…

Мне бы тело белое. Ночами,

Как Отелло стану истязать,

Не побрезгуй моимя годами

И позволь тебя за попу взять…

* * *

Как лука злой полукружок

Луна над городом висела,

Что ж делала, ты мой дружок?

Кого ты к вечеру хотела?

Ты может быть была одна

И книгу страшную читала,

А может быть бокал вина

Ты наполняв, опустошала…

Я Фаустом тебя любил,

Я знал, что ты лежишь нагая,

Развратный старец, педофил?..

Ну потому что ты такая!!!

Я Фаустом, как Фау-2,

Хотел бы вдруг в тебя вонзиться,

И загорится вдруг трава

И ты завоешь, как волчица…

Развратный старец, педофил,

Сидел и ел свой скромный ужин,

Ноябрь в первом доме был,

Был лук луны ополукружен…

* * *

Банкиру Френкелю вломили

Тяжелых девятнадцать лет,

Козлова якобы убил и

Козлова между нами нет.

«Пыжа» все ж Френкелю не дали,

Хоть прокурор «пыжа» просил,

Козлов же, вспомним все детали,

Зампредом Центробанка был…

В банкирских войнах погибают,

В банкирских войнах месть и злость,

А миллионы наблюдают,

Что с единицами стряслось…

Их жёны, бледные как пламя.

Живут уже погребены,

Банкиры бродят между нами,

Солдаты тайные войны.

Банкир банкиру угрожает,

Повесил галстук, и идёт

Он в ресторан, и нанимает…

Напился киллер и блюёт,

От первосортного «Мартеля»

От превосходной «Veuve Clieguot».

Рука не дрогнет у картеля,

Вдова всплакнёт, — Манон Леско,

Автомобили по столицам,

Как прежде, будут разъезжать

И мазать фарами по лицам,

И мазать фарами опять…

«Вам не скажу, мадам…»

Одна из каменных столиц,

Где площади без птиц,

Ни метра нет земли живой

И демоны над головой

На зданиях сидят,

Таков наш мрачный град.

Ни метра нет земли живой,

Зовется всё это Москвой,

Свет адский брызжет круглый год,

С хвостами весь народ.

Столицы мэр обличьем сер

И инеем покрыт

Зловещий мрамор плит.

А под асфальтом, в темноте,

Чудовищ яйца на хвосте

Рептилии несут,

Их размноженья зуд

В начале века одолел,

Но мэр не трогать их велел…

Изъеден, словно старый сыр,

Московский старый грунт,

Рептилий злых подземный мир

Готовит адский бунт.

Грядет восстание червей,

Чтоб свергнуть власть людей…

Живому быть опасно тут,

Того гляди, Вас высосут,

Как муху пауки

Через глаза, через белки

Бригады бравых демонов

Оставят лишь остов…

Москва-река течет мертва,

Над ней ни чайка, ни сова

Не пролетят в ночи,

Давно мертвы ключи.

Про то что льётся тихо там

Вам не скажу, мадам…

Городничему

Чего хотите Вы, Лужков?

Чтоб я Вам заплатил

За правду сказанных мной слов,

Насчет покорных Вам судов?..

Я Вас не оскорбил…

Я лишь сказал, что мрачный мэр,

Как в старину, как в СССР,

Как при царях-тиранах,

Как в потных бантустанах

Суды под зад свой положил

И тем на них почил…

Я знаете, читал опять

Недавно «Ревизора»,

Я Гоголя хотел понять,

Желал причины раскрывать

Холуйства — нацпозора…

Чего хотите Вы, Лужков?

Градоначальник буйный,

Кумир чиновников-рабов,

Ваал их пескоструйный.

Зацементировав Москву,

Вы ждете лишь поклонов?

Но свою голову пред vous,

Не наклонил Лимонов.

Поэт осмелился сказать

Вдруг мэру-истукану

Простую, Юрий, правду-мать,

Что рты ты склонен зажимать,

Но я молчать не стану.

Хоть ты сажай меня в тюрьму,

Хоть рви меня за ворот!

Надел ты на меня суму?

Тем самым, сам ты порот…

Тебя истории печать

Клеймом своим засудит:

«Сей городничий, злой как тать,

Велел поэта разорять?

Так пусть он проклят будет!»

В веках он проклят будет!

Три утра

Дома стоят полночными террасами,

Комодами, буфетами, и кассами,

Их окна лампами электро-минимальными

Парят над улицами аморальными.

Дома космическими кораблями

Висят, торчат, и высятся над нами,

А мы проходим, словно тараканы

Сквозь арки улиц, щели и капканы

Злых переулков, где коробок стая

Стоит разнообразно поникая…

Ещё река там, за спиной у зданий,

Течёт особой формой наказаний,

Она, таинственная, нет в реке воды,

В ней есть лишь яды, черви и гады…

Если Вы червь, то в три часа утра

Вам заползать на пьяного пора,

В дыхательное горло путь держать,

Как можно глубже, дальше заползать…

Если Вы гад, и гад членистоногий,

То стоит Вам найти подъезд убогий

И ждать там шлюху, девку отупелую

И сжать её там совершенно белую…

Если Вы Волк, то в три часа утра

Вам прыгнуть на прохожего пора

Перекусить злокозненную шею

И кровь лизать… я, впрочем, не умею…

Дома стоят, мигают и моргают,

К ночным злодействам нас располагают…

* * *

Я предлагал этим женщинам бессмертие,

Но бессмертие было им не необходимо,

Они нуждались в деньгах и славе,

Даже моя любовь не была им нужна…

Славу я дал им, денег не смог,

Какие деньги у пророков с поэтами!

Они были красивы и неприятны

И потому приходили и уходили

О, эти мои женщины!

Воистину, жизнь моя — проходной двор…

Ни одна из них не любила меня так,

Чтобы обнять и плакать,

Все они меня вампиризировали…

[Я написал «обнять и плакать»?

Какая оплошность! Можно подумать,

Что я хотел бы чтобы меня жалели?

Меня? Жалели? Язык оскользнулся мой знать.]

Буря

Всю ночь здесь буря бушевала,

А утром снег ещё пошёл,

От ветра южного качало

Мою квартиру, как престол

Царя, которого свергает

В порыве диком злая чернь,

Но царь престол не покидает

Сидит, сыновен и дочернь.

Вцепился в трон, немеют пальцы,

Так дул мне ветер в три окна,

Как будто злобные малайцы

От пальмового от вина,

От изумрудного бетеля

Все впали в амок, триста душ!

Как будто яростный, к постели

Жены неверной прибыл муж!

Так дуло в декабре и выло,

Под тридцать метров ветер был,

Я видел, баржа — проходила

Москвой-рекою. Тупорыл

Буксир тяжелый плоским телом

Утюжил воду навсегда

И думал я: — За коим делом?

Нужны мне все мои года?

Мой горький опыт наслажденья,

Мой страстный опыт без штанов?

К полудню рёк мне дух сомненья

«Умом и духом ты здоров!

И будешь продолжать питаться

Из юных девок сок сосать,

Вампиром старым наливаться,

Как клоп, какая благодать!»

Спасибо буре. Просветлила!

Спасибо буре. Сгоряча

Наотмашь по щекам мне била

(По окнам) — тем меня леча!

Комсомолка

Сидим: я — старый классицизм

И ты, — левретка молодая,

Ты веришь в красный коммунизм

И лаешь ты не умолкая.

У нас борьба идеологий,

Что ж телом телу не помочь?

Сижу, гляжу, седой и строгий,

Как быстро наступает ночь…

Меж нами возрастной барьер,

Так рассудил бы обыватель,

Но я же не типичный сэр,

Но я же вечный соискатель

Любви. А ты про молодёжь,

Союз свой юных коммунистов,

Я думал: ты ко мне придёшь.

Берет свой снимешь, и неистов,

Каскад волос твоих падёт

На твои плечики лихие,

Я лучше всех тебя возьмёт,

Не то что мальчики. Глухие

Они к концерту твоему!

Я лучше их тебя возьму…

Но отдаленная сидела,

Пока мне ты не надоела…

«Иди отсюда! Вон пошла!»

Как дева старая, сухая,

Так комсомолка убрела…

А впрочем, может как святая…

* * *

На разукрашенную ёлку

И на играющих детей

С японской биржи, втихомолку,

Глядит худеющий «Никкей».

А РТС паденьем в бездну

Уже догнал ММВБ

И если захотят вдруг бесы, —

Мы все окажемся в трубе.

Там будут вшивые вокзалы

И ледяные поезда,

Туда стремятся бирж обвалы,

Туда, стремительно туда!

Где кипяток в железных кружках,

Болезни, голод и разбой,

Где не прикрыть лицо подушкой

Перед бетонною Москвой.

Где ходят гвардии лихие,

Где носят спирт и пулемёт,

Там возмущается Россия

И возмущается народ…

Итак, грозя войной гражданской,

Приходит к детям Новый Год,

А взрослый, словно перед Каннской

Пред страшной битвой битвы ждёт…

* * *

Ещё в детстве я решил давно,

Что хочу быть бедным и аскетом,

Хлеб жевать, и если пить вино,

Покупать его большим пакетом,

Чтоб дешевле стало мне оно.

Понимал я, что прекрасна святость,

И отказ от бременей и уз,

Не пугала даже и проклятость

Я в тюрьме аскезы понял вкус,

Был я тверд и стоек как Ян Гус…

[Благородно, с нимбом над челом,

Каши есть святые день за днём

И зияют два прозрачных глаза

Пламенем вселенского экстаза…]

Я хотел и стал. Я понял тайны

Мне смешны все ваши поведения

Если в церковь я вхожу случайно,

То вхожу я в церковь без волнения,

Там сдают всего лишь помещение

Для свиданья с Богом: мое мнение.

Я гляжу: посредники-священники,

Злые мои дети соплеменники

На все Ваши мелкие дела

Моя риза чёрная бела

Мои джинсы — старые как время…

Нас сажали, помню, на осла

В Иерусалим смотрело темя…

* * *

Сижу как Сталин над страной,

Этаж девятый мой.

«Настольной лампою моей

Испуган будь злодей!

Моей согбенною спиной

И профилем в окне

О, гражданин страны родной,

Спокоен будь вполне!»

Шепчу я, мудрый, сквозь усы,

Идут столетия…, часы…

Генералиссимус в очках

От трубки дым в клочках…

Фуражка на столе лежит,

Графин с водой стоит.

Сижу как Сталин над страной, —

Этаж девятый мой.

Мой Кремль, мой стол, мой кабинет…

Я Сталин, — старый дед…

В поезде

Гудит железная дорога

Объявши ледяную Русь,

Ты рельсы языком не трогай,

Иди себе, прохожий гусь!

Шагаешь от Владикавказа,

А ждет тебя Владивосток,

Любая страшная зараза

Готова на тебя грибок

Смахнуть соплёю бледнолицей.

Учитель! Что же ты один?

Вот соболь пробежал с куницей,

А вот проехал блудный сын…

Гудит железная дорога.

Милиционер. Перрон. Вокзал.

Попахивает углем строго?..

Век паровозов дуба дал,

Мы все зависим не от Бога,

От электрических начал…

Какие грязные пространства!

Какой запущенный пейзаж!

Ты даже кепки оборванца

За это зрелище не дашь.

Ничто не развлекает взора,

Бумаги и пакеты вдоль,

Ещё бутылок злая свора

Лежит у полотна… Позволь!

Я штору жёлтую закрою!

Прощай, зазубренный пейзаж!

Россию приготовив к бою

Возьмем её на абордаж!

* * *

Многосторонни деятельности наши:

Сидеть на стуле и спешить в постель,

Держась за груди и за бёдра Даши,

Качать ребенка, обхватив качель…

Патрон вгонять в холодный ещё ствол,

Любой нам род занятий подошёл…

Многообразны деятельности нас,

У каждого есть свой иконостас:

Иному Гитлер вдруг иконой служит

И ничего себе, живёт, не тужит…

Иная поклоняется Монро,

И ходит, в шляпе укрепив перо…

Иной идёт, простой рабочий парень,

А приглядишься, генерал Гагарень…

Вот я гляжу в холодное окно,

А там Москва, в которой так темно

И башня Академии Наук

Висит вдали как огненный паук.

Ты над Москвой-рекою на пригорке

О, Башня, возвышаешься! Конторке

Подобная, иль ящиков панели?

Размытая как старые пастели…

На выставке

Молодая, юная, как спаржа,

Стройная, зелёная, бамбук,

Девочка стояла на продажу,

Выхваляясь средь толпы, и вдруг…

Нет, не так! Я Вас увидел юной,

Вы стояли осью центровой,

Бегал муж Ваш — олигарх картунный

Вокруг Вас, с изогнутой спиной…

Ясное, известное мне дело,

Точно также, но давным-давно,

Девочка другая так глядела

На меня, через очей окно…

― Вы красиво, Фауст, постарели!

Девочка могла б меня спросить.

― Доктор Фауст, смею еле-еле

О себе напомнить, может быть?

Выставка, моргали лиц картины,

Выставка, фотографы, вино…

Я ходил спокойный, благочинный,

Всем чужой уже давным-давно…

И меня, представьте, все боялись!

Женщины, фотографы, мужья…

― Как давно мы с Вами не встречались,

Ученица лучшая моя!

― Я Вас съем, я Вас обезображу!

Сделаю покорной и святой!

Я Вас грязью, девочка, измажу,

Задавлю своею наготой!

Доктор Фауст… шрамы, пятна, шрамы,

Старой шерсти дикие клоки,

Полезайте на мои лингамы,

Провалитесь же в мои пески!

Ваше столь взлелеянное тело,

Знаю, не захочет лоск терять,

Но заставлю я его умело

Писать, плакать, кашлять и страдать.

Можно жить, минуя все эксцессы,

Но зачем, когда так хороши,

На полу валяются принцессы

Те, кому пришел туркменбаши…

Нет снега

Где я совсем один живёт,

Мне южный ветер в окна бьёт,

Нахальный, слово старый вор,

А у Зимы — запор.

Снег был объявлен. Не идёт,

А скоро Новый Год.

Присела, тужится Зима,

Мороз сковал дома.

Застыла грязь, деревья злы,

Глаза у птиц круглы.

И не летает воробей,

Не засыпает змей…

И над берлогою медведь

Давно устал сидеть…

[Гипотетический медведь,

Его не рассмотреть…]

Колыбельная

Спи, милая, спи,

Если сходила пипи.

Ножки разброшены,

Сиськи взъерошены

В гнездышке нашей любви.

Спи, милая, спи,

Но не храпи, не сопи…

Ночь наступила давно,

В доме напротив темно,

«Сахарный лев» торговать перестал,

«Сахарный лев» задремал…

Сиська на сиську легла,

Я не убрал со стола…

Наши бокалы вдвоем,

Слился с Гоморрой Содом,

Сиська на сиське,

Я в твоей письке,

Так вот всегда и живём…

Спи, милая, спи…

Ты ведь сходила пипи…

У Вятки, или же Перми

художнику К. Васильеву

Под белоснежными орлами,

Где ветер гонит ямщиков,

Ты, Русь, лежишь семью холмами,

Семь на семь белых городов

Твои часовенки — подружки,

Твои источники чисты,

Их вечно не ржавеют кружки,

Нетленны над водой мосты.

Ты аскетически красива,

Где Вятка, а за нею — Пермь,

Чуваш прищурился курсивом

И губ лоснится эпидермь.

И белый клок волос по ветру —

Чувашка с белыми детьми

Идёт пешком по километру

У Вятки, или же Перми…

Зеленоватый храм поднялся

И левитирует теперь

Пред куполами застеснялся

Потупил взор косматый зверь.

Отшельник ветхою полою

От ветра прикрывает срам

Простясь с зловонную Москвою

Сюда бежал он как Адам…

Колдун летает с колтунами

И угро-финские снега

Лежат в гармонии со снами,

Ты мне Россия, дорога…

В твоей ладони крошек хлебных

Я горстку бедную найду,

А что до злыдней непотребных,

Те будут мучаться в Аду.

Там, под Парижем и Варшавой,

А здесь, у Вятки и Перми

Спешим, шурша ногою правой

Как водится между людьми…

Слава России!

Крутится, вертится роза ветров,

Ты к полнолунию будешь здоров.

Астмы колючей припадки пройдут,

Небо очистится, good будет good.

Good будет полный, прекрасный погод.

От олигарха подруга уйдет.

Зонтичной пальмой, с тобой, баобаб,

Несколько лет проживет этот баб.

Юный, зелёный и сочный внутри,

Хочешь — используй, а хочешь — смотри…

Солнце взбирается как акробат,

День прибавляет, как в весе солдат,

Что истощённый, в деревню прибрёл

И у вдовы загостил, новосёл…

Будет в стране замечательный good,

Клике чекистов наступит капут,

Вскроются черные все облака

Солнце зальёт нам орудья полка.

И заблестят, засияют они.

Слава России! Как в прошлые дни!

Слава России! Орудьям, — ура!

Время латуни и бронзе пора!

Смело забудем героев пластмасс,

Good будет полный с восстанием масс…

* * *

Как в перископ, иль через бублик

Я вижу уходящий Книн.

Гербы исчезнувших республик

Я вспоминаю, верный сын.

Такого сербского народа,

Который и меня включал,

Я вижу Книн, и год от года

Пронзительней его овал.

Ты, в голубом венке из пиний,

Прощай, республика навек!

Я уезжал как Старший Плиний,

Безумный русский человек.

Я до сих пор Вас помню, братья,

Меня от Вас не оторвать,

И гор тяжелые объятья

Меня сегодня станут мять.

В горах дымы и перестрелка,

Х’рваты начинают бой…

Пошли, Аркан. В дорогу, Желко!

Мне по пути опять с тобой…

У олигарха

Все улыбаются счастливо,

У всех довольные лица,

И девушки трусят красиво

Из зала дальнего конца.

Доходят к ближнему пределу,

Но дальше в двери не идут

И даже негр есть, он не белый,

Зачем же негр, простите, тут?

Хозяин широтой гордится,

Он очень добрая душа,

Он мира гражданин. Как птица

Меж стран летает он, спеша…

Ему что жёлтый, что зелёный:

Он любит всех, он любит всех,

Он даже в женщину влюблённый,

Что носит не звериный мех.

Чья шуба сделана из грязи,

В пластмассу переведена

Сто орхидей, ввезли из Азий,

Из Индонезий, от слона…

Вдоль орхидей здесь олигархи

Стоят как мутная стена,

Где Геродоты и Плутархи,

Воспеть бы наши времена!

Представим, бродит здесь прохожий…

Так он бы всех поубивал,

Оставив ту, чья нежность кожи,

Лица блистательный овал

Ему яйцо напоминает,

Себя ты девка продала!

Ну да, обычно так бывает,

Что манекеном ты была…

Рождественское. 25.12.2008

Средневековье. В яйцах зуд.

Ликёр «мальвазию» везут.

Отсекновение башки?

И запах из прямой кишки?

― Нет, молвил, герцог Кларенс!

Себя он в бочке утопил,

Ликёр «мальвазию» любил

И вот для Англии родной

Покончил герцог так с собой.

Good by! Good by! Отбой!

О, герцог Кларенс!

Средневековье. Лютер прям,

Но в том же Виттенберге, там

Учился доктор, но другой

Замешан в связях, с Сатаной,

О, доктор Фауст!

Нам Лютер с Фаустом нужны,

Они нам не разведены.

Один — монах, другой — балбес,

С которым дружит бес,

О, доктор Фауст!

Но если нужно выбирать,

То стоит Фауста назвать —

Студентов лучший друг и маг,

Бог девок и бродяг

Жив доктор Фауст!

А доктор Лютер — богослов,

Что не сгорел в жару костров,

Он уцелел. Ум порицал,

Теологом он стал…

О, доктор Лютер!

Жаль твою мутер…

Моим деткам

Маленький мой, маленький,

Мальчик мой родной!

Закуплю я валенки,

Для тебя с сестрой…

Будут они кукольные,

Крошечные даже.

И заплачу, у как я!

О детей пропаже…

Папка Ваш восторженный, —

Папка Ваш хмельной,

Мрачный, неухоженный,

Хоть сиди, и вой…

Маленькие мои, маленькие,

Милые, смешные,

Я люблю Вас, аленькие,

Цветики России…

Скоро…

В разбитых куполах гиперторгцентров будут летать птицы.

В стенах парламентов мира будут зиять дыры.

На наш седьмой съезд соберутся полевые командиры,

Обветрены, загорелы, измождены и усталы будут их лица…

На наш седьмой съезд соберутся ещё Боги —

Жестоки, сиятельны, надменны и страшны,

Молоды и стремительны и строги,

Многоноги, многоруки и рукопашны.

Будем мы петь, Боги с нацболами, гимны,

Будем сидеть, нацболы и Боги без правил

Бог и нацбол, каждый оружье возздравил,

Смотрят герои в зенит, где небеса дымны.

Там наш Создатель в углу свои сети расставил

Время будет начать страшную бойню без правил…

* * *

Все потеряло прежний вкус.

Спаси, Христос Иисус!

Жизнь не дает мне прежних груд,

Радостей, Полно Иуд!

Мне недоступен аромат,

Мне плохо птичики звучат,

Мне не видны все листья клёна,

На мир гляжу я не влюблённо.

Жизнь потеряла острый вкус,

Спаси, Христос Иисус!

Вид из окна

В соседнем доме крыши ровны,

В спокойных окнах дым и чад.

Домохозяйки: Фёклы, Домны

Ножами, бодрые, стучат.

У рук их красные ладони,

Их глаз косит, хрипит их грудь,

Они не люди и не кони,

А посередине что-нибудь

Мужчины, праздны, как солдаты,

Приносят и уносят груз

На подоконник, полосатый,

Забрался краденый арбуз…

В зиму и снег, арбуз? Едва ли,

Лежит там подлинный арбуз,

Скорее мяч лежит в опале,

Забыл свой мячик карапуз.

Вот он стоит на заднем плане

Весь с искривившимся лицом,

Пацанчик тянется к мамане,

А недоволен он отцом…

Таким мне двор большой смотрелся

Через кухонное окно…

Ребёнок сам переоделся,

Отец достал свое вино,

Пришли весёлые подруги

Забрали всю семью с собой…

Стемнело, и порывы вьюги

Закрыли вид передо мной…

1960-й

Девка ссыт, раздается сопенье,

От натуги дрожит туалет.

Ярко помню я страх и волненье

Как дрожу я, я — юный поэт…

Девка — зверь, это было открытье!

Накренился животного круп.

Это было большое событье

Как Ноздрёв или как Скалозуб

Хохотал я, вдруг дерзок и груб…

Не священная дева с перстами,

Но горячая сукина дочь,

Всласть поросшая волосами

Зверь со спущенными трусами,

Сиськи выпучились холмами,

Она снилась в ночи мне, точь в точь,

Как собака большая сидела…

Но стеклянными стали глаза,

Встала, вытерлась, прокряхтела,

Свою сбрую напялив на тело,

Шла вонючая как коза…

* * *

Трупы животных, трупы цветов,

Трупы больших городов,

Трупы слонов, злые трупики птиц,

Бледные трупы девиц.

Запах тяжёлый со смерти полей

Запаха нет тяжелей.

Он распадается запах на

Запах гниения, запах говна…

Запах гнилых чёрно-сизых зубов,

Запах грязных штанов,

Запахи потные гениталий

Даже у выходцев из Италий,

Запахи роз и раздавленных ран.

Мрут и за Библию, и за Коран.

Здесь убивают и здесь же рожают

Трупы таскают… Жрут и икают…

Н.

Давно на радио «Свобода»

Нам не звучали, Наташа!

Нам крики нашего народа,

Где ты, о русская душа?!

На НТВ не поселилась,

Канал «Россия» не пригрел,

Последний раз ты скорбно билась,

Когда Совета был расстрел?

Но коль сидят в тюрьме нацболы

В «Бутырках» или же в «Крестах»,

То слышим мы небес глаголы

И Боги вьются в небесах…

Н. Н.

Ты хочешь быть несчастной?

Так приходи ко мне!

Со мной все невозможно:

Ни ездить по стране,

Ни строить наши планы,

Ведь времени в обрез,

Ни достигать Нирваны,

Ни жить заботы без.

Такие мои годы,

Не долгие года

Из всей большой свободы

Нам лишь доступны, да,

Конвульсии, подружка!

Нас голые тела,

Ты весь мой торс, девчушка,

Собою обняла.

Я вижу мы разнятся,

Я — старый, ты — свежа,

Разделись и пытаться…

Пытаются, дрожа…

И входит в твое тело,

И трёт его, и трёт,

И трёт его умело,

Я, кто совсем не тот…

Эллада

Бородатые боги, загорелые боги,

Клиновидные бороды, сильные ноги…

Тащут в плен? или тащут спасти?

Женщин влажных во влажной горсти.

Фиолетовых скал нависает обуза,

Пифагор на песке чертит гипотенузу,

И Сократ, взявши за руку Алкивиада,

Вдоль гуляет по пляжу, который зовётся Эллада…

Бородатые Боги на склеенных греческих вазах

Волочатся за нимфами, прочно увязли в проказах,

Времена отдаленные. Правят там Киры, Камбизы,

Освежающе шею щекочут там бризы…

Фрагмент

Температура около нуля,

Обледенелый корпус корабля,

Стремит на юг блистательное тело

И чайка подлая над ухом прохрипела,

Что впереди «Земля! Земля! Земля!».

Не женщины в набедренных повязках,

Но эскимосы хмурые в «алясках»

Моторы согревают, и следят

За кораблём холодными глазами,

Тем, на котором мы стоим с усами.

И бороды нас по ветру летят!

Проснулся

Проснулся. Встал,

А время пять…

И невозможно спать

И не о чем мечтать…

Когда бы жизнь я смог начать…

Представьте, с самого начала,

Я б эту захотел кровать?

И этот сгусток одеяла?

Я захотел бы Вас, рассвет?

И Вас — небес хребты, отроги..?

Стою один в шейсят шесть лет…

Стою чего-то на пороге…

Нескучный сад

Автограф банды подмосковной.

Фашистский знак. Большой кулак.

Вот — визг трагедии любовной

Несчастный высек на стенах:

«Наташка — сука!» он взорвался,

Но этой девки телефон

Закрашен чёрным оказался…

Любовник нет, не отомщён…

А мы идём среди сугробов,

Подросток, трое мужиков,

Бетонных посреди чертогов

Советский отдых был здоров.

Пловчиха в воду прыгнуть тщится,

Гребец занёс своё весло,

Беседка над рекой лоснится,

Беседку эко вознесло!

Прохожие и наркоманы,

Возможно, есть здесь и маньяк,

В весенний день тупы и пьяны

Здесь бродят люди кое-как…

* * *

Летал по небу пламенея

Дракон из мяса и огня.

И современники Кащея

Смотрели в страхе на меня.

Я, помню, сверху с визгом падал,

Я, помню, разрывал их вдоль

И становились они падаль,

А я — мистический король!

Невесту взбрасывал на шею,

Она держалась за меня,

И мчал её, как я умею, ―

Дракон из мяса и огня.

Созвездья, свечек огоньками

Планеты с жёсткими боками

И Боги, слабые как моль,

Я ей показывал, король.

Потом в вонючую пещеру

Её затаскивал и пил,

Как подобает кавалеру

Её любовью изводил.

И чахла девушка простая,

И умирала от любви,

Мне волосы перебирая

Мои мне рыжие, в крови…

* * *

Шесть градусов. Снег грязный и дырявый.

Пришла в Москву прогорклая весна.

Все девочки пригожи и кудрявы,

А мальчики лишились напрочь сна.

Придти в кафе, спросить два пальца виски,

Затем идти, ступая в воду луж…

Вы говорите, леди, по-английски?

I do speak English, have no problem, уж…

Так встретились на полотне бульвара,

От воздуха кружилась голова,

Сама собой образовалась пара,

Когда звучат английские слова.

Вы не боитесь, леди, привидений?

Я их боюсь, how terrible they are!

И от её столь сладких ударений

Как жёлтый шар взорвался весь бульвар!

* * *

Пожилые джентельмены

Очень часто крепко дружат

Фауст, лифты бдит в три смены,

Мефистофель-с, в морге служат.

Ходят в гости. Друг для друга

Карты вечером тасуют.

Лифтов нелегка обслуга,

В морге тоже не ликуют…

Параллельно этой паре

Пара девок есть нахальных,

Девки грязные в угаре

Под парами шуток сальных

С Поварской и на Тверскую

На ночных автомобилях

Ездят, спелые, вкрутую,

В модных платьях и на шпилях.

Жизнь свою пренебрегают,

В клубе «Dolls» трясут телами,

Мефис с Фаустом зевают

И качают головами…

Девки-девки, что Вам надо?

Что Вы мчитесь по столице?

Выпить ярость винограда

Как разбуженные птицы…

Вот уселись в лифт телами,

Крепко пахнут, словно звери,

Девки, я прощаюсь с Вами,

Затворились Ваши двери…

Лифта тросы разорвались,

Девки с грохотом убились,

Фауст с Тофелем смеялись,

Шнапсу вечером напились…

Девочка-лайка

(еврейский мотив)

Тумбола-тумбола, девочка-лайка

В Питере мокром на свете жила,

Девка еврейка, а не малайка ―

Это меняет нам в корне дела…

Тумбола-тумбола, чёрные косы,

Белые груди и глаз голубой.

И офицеры и даже матросы ―

Евке годился бродяга любой.

Тумбола-тумбола, девочка-лайка,

Нос удлинённый и глаз голубой.

Ева жила как портовая чайка,

Фото её увозили с собой.

Тумбола-тумбола, время проходит

И пароходами Питер шумит,

Царь Николашка с престола нисходит

И в революцию Евка бежит.

Тумбола-тумбола, красногвардейцы.

Немцы. Царицыно, тиф, мармелад.

Артиллеристы (тогда — батарейцы),

В плен к казакам попадает отряд.

Евка стоит, гимнастерка свисает,

Стрижена тифом кругла голова.

Каждый казак эту девку желает,

Евка пропала как в поле трава…

Тумбола-тумбола, есть на Урале

Там Алапаевск, — смешной городок.

Евку из Питера там закопали,

Девочку-лайку военных дорог…

Снег намечается. Жёлтое небо,

Жизнь есть мучительный странный процесс

Тумбола-тумбола, дайте мне хлеба,

Ведь не могу же я хлебушки без…

Тумбола-тумбола, жизнь отшумела,

И для меня её вывод таков:

Девку снасильничать — плёвое дело,

Девку родить — это куча делов…

* * *

Ночного клуба жар воскресный,

Призыв красавицы телесный,

Земной и страстный идеал…

Тебя, набухшую, желал

В апреле ночью, в полвторого,

Ты впрямь по-русски ни полслова,

А я, — язык твой изучал.

……………………………………………

Позднее. Через двадцать лет

Ты будешь черствая как булка,

Я буду — высохший скелет.

Но эта страстная прогулка,

Когда ты — внучка, а я дед,

И хоть зови меня Ахмет,

О моя тесная, ты втулка!

Кавказский знойный темперамент

Мне осетином-предком дан,

Не скромный севера регламент,

Но знойный горный драбадан!

Я Вас держал за Ваши груди

И думал: «Я — Сарданапал!»

И преступленье продолжал…

По молодости все блудили,

Преступно ль в старости блудить?

Взрывать десятками Бастилий,

Через туннели проходить..?

Моя ты сладостная сучка!

За что мне это дадено!

Топчу тебя, моя колючка

Как будто в день Бородино…

* * *

Мальчик с сумою, с краюхою хлеба

Тихо идёт один.

Сверху безвольное русское небо

Всё в облаках морщин.

Нет на пейзаже других нам точек,

Движущихся по прямой.

Вверх простирается бледный лесочек

Белых берёз и кривой

Сосен несчастных массив рахитичный…

Мальчик идёт сутул,

Из-за ближайших холмов трагичный

Ветер завыл и задул…

Вряд ли дойдёт этот путник до дому —

Против него восстал

Ветер судьбы. И природу к погрому,

К буре большой призвал.

Так ведь и мы, пригибаясь к пространству,

Мрачно бредём домой…

Дай я тебя укушу, и к пьянству

Быстро склоню, друг мой!

* * *

Не из каприза, — часть работы —

За мною следуют в авто

Похабных лиц мордовороты,

О, опера, менты, сексоты,

Да мало ли сидит там кто…

По Петербургу мы петляем…

Они петляют «Волге» вслед,

Их номера мы помечаем,

Себе в блокнот, и в «Буквоед».

Стихи читать я еду прямо,

Но на «Восстании», гляжу, —

О мама, мама, моя мама,

Войска приехали, bonjour!

Bonjour, менты! Привет, ОМОНы

И патрули из ДПС,

«Газели», «Форды» и «газоны»,

Менты с погонами и без!

Стихи поэт читать явился,

Однако, чтобы не скучал,

К нему вдруг присоединился

Ментов собрался здесь кагал.

О город всадника с «Авророй»,

Ты город, взял и не сплошал,

Ментов упитанною сворой

Надысь Лимонова встречал!

Отец

Вставал в ночи, писал листовку,

Статью затем ещё писал,

Глядел на диск, — луны подковку

Как он бледнел, и белым стал.

Курил бесстрастно сигариллу,

Налил себе стакан вина,

Увидел во дворе Годзиллу,

Как кралась меж домов она…

Подумал позвонить подруге,

Рука ласкала телефон

За несомненные заслуги:

За сиськи, за глубокий стон…

Но передумал на рассвете,

Когда пришли на ум: Богдан,

И Сашка, его чудо-дети…

И стал он весел, как Тарзан!

Триколор

Звенит золотое под чёрным

И чёрное свежей землёй

Наваливается упорно

На саван врага ледяной.

Там «Ра» египтянское просто

От «Радости» произошло

И южного солнца короста

Горит всем державам на зло.

Иль мёд на земле разлили,

Какой чернозём богатый!

На белом белье сложили,

Три слоя парят, крылаты!

Там чёрное — радостный траур

Предвестия новых побед

И в самой далёкой из аур,

Возрадуйся, о русский дед!

Герои Интеллигенции

Они хоронят своих мертвецов,

Выхваляя их до небес!

Каждый банальный актёр Сморчков

Становится Геркулес.

Сотню картин он отметил собой,

Играл, не жалея сил,

Такой выдающийся, хоть голубой, —

Реальных мужчин лепил.

Десятки расстроенных голосов,

Скрипит об усопших эфир,

Их — этих наших «героев снов»

Всяк просмотрел до дыр.

Однако по сути, товарищ мужик!

Верь, эти все из кино, —

Намного плоше друзей твоих

С которыми ты заодно…

Джон из ЦРУ

Сотрудники рослые ЦРУ

В горах наживают подагру,

Они покупают вождей в жару

За доллары и за «виагру»…

Сотрудник встаёт, кофе пьёт, он лыс,

В окне глинобитные здания.

В зиндан направляется, там средь крыс

Талибы ждут наказания.

Страницами букв шелестит допрос:

Война, чистоган, страдания.

Шпион измождён, он побит, зарос

И вот подписал признание…

Под вечер сотрудник, надев очки,

Читает, согнувши стан,

Немного есть виски, а девочки?

Ну, это Афганистан!

Заходит товарищ к нему:

«Хай, Джон! Поедим ли на охоту?»

Нет, он не поедет, поскольку он

В зиндан обещал в субботу.

Ты будешь работать с талибом, Джон?

Я буду работать, Билл,

А чтобы мне отвечал бы он,

Я сыворотку сварил…

Киплинг лежит на столе раскрыт,

В кружке свернулся чай,

Под потолком на обоях сидит

Тарантул, как бы невзначай…

Дрожит от зноя Афганистан,

Читает Киплинга Джон,

Обама стал его капитан

И курсом доволен он…

* * *

Железные яблони в белом цвету…

Сквозь их аллюминиевую наготу

Я выхожу, седой злодей,

Полный страшных идей…

Я человека вижу как плод.

Я вижу его как аппарат.

У человека душа и живот

Через матриархат и патриархат.

Сквозь аллюминиевую наготу

Железных яблонь в белом цвету

Я уже выходил, молодой лейтенант,

Солнцу и свету курсант…

Я не бамбук и ты не гранит,

Но каждого каждый разит

И если нет под рукой копья,

То средством служит семья…

Железные яблони в белом цвету

Подходящие под широту…

Меридианы, конечно не в счёт,

Важны душа и живот…

* * *

Я проживаю мой календарь

Как непреклонный звонарь,

На колокольню пора чуть свет,

Ты ведь звонарь, не дед.

Девочку мягко схватив за бока

Я услаждаю себя сквозь века

Удом водя под её хребтом

Чувствую мощным скотом…

Я проживаю своё расписание

То в удовольствие, то вдруг в страдание,

Ходят как волны вокруг времена

Вечная это война…

В груды эфира втесняется грудь,

Мне не хватает прожорливых рук,

Ты, осьминогом стремительно будь,

Ты, капитан удивительный Кук…

Съели его по частям племена

И доедают меня времена…

Череп мой будет с надменной улыбкой

Рот разевать, подпевая за скрипкой…

* * *

А гностики! А старые их пальцы,

Скользящие, замедлив, под строкой

Пергаментов листы заклеил кальций…

Наг-Хаммади, писк комариный твой!

В болотах возле Нила и в песках

Там тени стариков длиннобородных

Терзаются как узники в тисках

От помыслов Великих благородных…

Лето 2009-го

Н.

И в жаркого лета дымящейся каше

Я жил с малолетней студенткой Наташей,

И в жаркого лета бульёне и супе

Я мчался, — кентавр на наташином крупе…

Какие все грустные наши дожди!

Не жди эволюции, больше не жди,

А только с расчёской, а только с пинцетом

У зеркала сядь малолетним поэтом

Наташа, и выщипай правую бровь.

Такая она, эта сука, любовь!

Вонючая, ломит и бёдра и таз

От этих усилий, от этих проказ…

И в жаркого лета, где простыни — плети,

Запутались взрослые жаркие дети.

Ну что, моя внучка, еще один раз?

Подставь, благородная, маленький таз…

Нам хватит вина и липучих колючек,

Мы сплошь состоим из подобных липучек.

Ещё одна богопротивная сцена:

Я старый сатир, ты — малышка-сирена…

Деткам моим

Обо мне не надо плакать,

Надо жить

Придет папка, вашу мякоть

Укусить…

Зубом мага и злодея.

Ус, оружье, портупея…

Надо папку чтить,

Слушать, и простить…

Хотя есть у папки детки,

Но все подружки, — малолетки,

Это надо знать,

И не порицать.

Вашу мать любил он тоже,

Вы ему всего дороже,

Червячки любимые,

Деточки родимые…

* * *

Кислое лето серого цвета,

Клёны и липы и тополя,

Пробки на набережной у Кремля,

«Скорую помощь» зовут «карета».

«Скорая помощь» ползёт мыча,

Бедный больной на руках врача.

А у медсестры никаких иллюзий.

Сотни инсультов, ранений, контузий…

И отравлений, и передоз…

Сдохнет больной как сдыхает барбос,

Перебегавший дорогу КамАЗу,

Так как схватил он заразу…

Конец XXI века

На южном фронте без перемен,

От Бухары не осталось стен,

В чёрных руинах лежит Фергана,

Большая была война.

Акаций в кострах догорают стволы,

Ветер швыряет пригоршни золы,

Съеден горами лунный диск,

Шакалов прекрасен визг.

Несколько старых бредут солдат,

Только бредут наугад,

Их не послал никуда капитан,

Эти спешат в капкан…

Жёлтые жарят мясо враги.

Энергетические круги

Шубами страшными над врагами

Вдруг разбухают сами.

Есть человечину было табу,

Только откуда же знать рабу,

Что побеждённых солдат не едят.

Жёлтых никто не учил ребят,

Что одноногий солдат не еда.

Век-то настал какой!

Когда в Фергану пришли холода,

Когда в Бухаре не живут стада,

А хочется есть весной.

Деревьев свежие лепестки

Им не заменят мяса,

Нескольких старых солдат куски

Нож отделил от каркаса.

Китаец жадный зачистил зуб

На печень, её жуёт,

Жир человечий стекает с губ

Китайца туркменских рот…

На смерть Е. Сабурова

Несчастный друг! В «Ведомостях»

Прочёл я твой некролог.

Ты вкусно жил, но вот зачах,

И был твой путь недолог.

Поэт! И служащий! Министр!

Вице-премьер однажды!

Значительный экономист,

Руководитель важный…

Однако боевая смерть

С клинком двуграноострым

Вступилась за земную твердь

«Да будет Крымом остров!

И никаких таких мостов

Над Керченским проливом!..»

Корабль в одном из моих снов

Зовут «Маунтоливом»…

На смерть Майкла Джексона

Надо ходить и бить в барабаны,

Журчать из блестящих труб…

Мундир Майкла Джексона… Леди Дианы, —

Крупной блондинки круп…

Восьмидесятые! Мы обогнали

Ваш разношерстный кортеж!

Леди Диану тоннелем убрали,

Джексон ушёл несвеж…

Больше таких годов не будет…

Весело было…: базар!

Больше по-детски восторг не разбудит

Негр и перчатка пар…

Парашютисты

Переворот военный в Гондурасе,

Как праздничны весёлые солдаты!

И струны теребит на контрабасе

В костюме черном негр на террасе,

Трещат неподалеку автоматы.

Столица и проснулась, но боится,

На улицах отсутствуют мужчины,

Исчезли также сестры и кузины,

Но а старухой разве кто прельстится?

Старухи демонстрируют морщины…

Индейцы все надели свои перья,

Индейцы агрессивны, и ершисты,

Источники, достойные доверья,

Распространяют слух из двери в дверья:

«На город брошены парашютисты!»

Вот почему индейцев бродит стая,

Ведь командир Хуан-Армондо Беда

По крови есть прямой потомок майя.

Индейцы празднуют свою победу,

Друг друга дружелюбно обнимая.

С террасы негр, оставив контрабас,

Жуёт маис и наблюдает город,

А город еще утренний не порот

Ещё не изнасилован как раз,

Но вечером он будет взят за ворот,

Ведь вечером парашютистов ждут

Как ждали бы вторжения Атиллы

Ужо парашютисты тем дадут.

Кто населяет дорогие виллы,

Их ждет вино, разврат и проститут…

Там в саду за рекой

Н.

Над крышами видны салюты

И фейерверков пузыри,

Там карлики и лилипуты

Танцуют танго до зари.

Вот в лилипута впился карлик,

Его целует мокрым ртом

«Уйди проклятый! You smell garlic!»

И… разразились хохотом…

Весёлые, но очень злые

И потные все, как зверьки,

Визжат уродцы молодые

И конфетти летят густые

Сквозь фейерверков угольки.

Труба звучит вослед гобою,

Преображает старый сад,

А мы лежим вдвоём с тобою,

Неравной парой роковою

И одеяла с нас висят…

Окно у нас с тобой открыто,

В окно нам попадает мир,

Ты — молодая Маргарита

И я, преклонных лет сатир…

Неверная жена — I

Поедем в Африку, мой друг!

Там в Африке, слоны

Танцуют грузно, ставши в круг,

И бивни их сильны.

Там в Африке ночная тишь

И по ночной стене

Летучей, двигается мышь

Как тени на луне.

Там над кувшином стал букет

Загадочных цветов,

Там на стене висит портрет

Портрет из моих снов.

Я женщину узнал, она

В далёком далеке

Была неверная жена,

А я был в парике.

Корабль в Африку поплыл…

А я несчастным был…

Неверная жена — II

Десяток вишен на полу

И косточек лежат,

Кто приходил к Вам под полу?

Бокала два стоят…

Спугнув природы аппетит

Явился злобный муж.

Пух тополей летит, летит

Ну может хватит уж?

Кто вишни ел с тобой, жена?

Вот косточки лежат…

Ты говоришь, была одна

Бокала два стоят…

А, ты пригубила бокал!

Пригубила второй?

Губной помады прикус ал

Но только на одной

Поверхности, моя жена!

Так что ты говоришь?

Ты говоришь была одна,

Была одна твердишь…

Что, куришь ты? С которых пор?

Ведь ты не куришь, нет.

Здесь побывал какой-то вор?

Изволь держать ответ!..

Она отводит светлый взор

Уже семь тысяч лет…

* * *

Кто ты такой? Ведь я тебя не знаю,

Сидим с тобой за общей кружкой чаю.

Ты — я? Я — ты? Ну не воображай,

Что у двух рук один и тот же чай…

* * *

Я хотел быть фон Клейстом, но Гёте я стал,

Я, ей богу, о лаврах его не мечтал!

Я хотел лейтенантом уйти вглубь времён,

Но пожалуйста, Гёте! Но пожалуйста, он!

У нас общая страсть к литрам красным вина,

У нас общая Фауста глубина.

У нас лето, обманутая Маргарита,

И с прекрасной Еленой прозрачная свита.

Гёте умный, и Гёте премудрый,

О, министр, пересыпанный пудрой!

Гёте, девушек свежих большой обожатель,

Гёте мой обоюдный приятель…

Фильм «Бункер»

Старый фюрер и печальный

Входит в бункер погребальный,

Секретаршам говорит:

«Я устал, мой мозг болит!

Я хочу уйти от Вас,

Наступил последний час!»

Старый фюрер Еву Браун

Принимает себе в жёны

В глубине военной зоны

Была фройлен, стала фрау, н…

Надо это понимать.

Перед смертью сочетать

Их нотариус пугливый

И боится, но обязан.

Фюрер Рейха горделивый,

Он отныне с Евой связан…

Он диктует секретарше

Завещание. Как в фарше

Там Германия, евреи,

Там судьба Гипербореи…

Ну а русские солдаты,

Сжавши ружья и гранаты,

Продвигаются в Берлине

Словно пламя в керосине…

Захватили весь Берлин,

Фюрер в бункере один,

А затем заходит Ева,

Ампулу вставляет слева

И накрашенная ртом

Мнет, и падает потом…

Фюрер медлит на диване,

Пистолет в его кармане

Достаёт он пистолет

И стреляет, как поэт,

Валится, с кровавым ртом

И сжигают их потом….

* * *

Неспешный поезд в Пермский край,

Сиди, monsieur, и вспоминай,

Гляди в зелёное окно,

А там, — домашнее кино:

Вот ты с женою молодой

Стоишь на венской мостовой,

Вот ты в Нью-Йорке и один…

Вот ты весёлый блудный сын.

А здесь ты с сербами стоишь,

А тут из пушки ты палишь

(Так ты отметил полста лет…).

Flash back: лунатик и поэт…

Отчаянный и молодой

Идёшь в Москве — шейсят восьмой…

Неспешный поезд в Пермский край,

Сиди, monsieur, и вспоминай

Свой город, сладостный Paris,

Сиди, monsieur, в окно смотри…

Как там погасли фонари

И ничего не пропускай!

Н.

Остановившийся ручей,

Закрывший книгу книгочей.

Остановившаяся книга

И ты, землёй озарена,

О, пуританская луна!

Ты, жадина, карга, сквалыга!..

Я, видимо, теряю ту,

Что не ценил, и вольно тратил,

Тебя, мой маленький, ату!

Ужасный Рок законопатил

В ужасной клинике сплошной.

Ты мне хотела быть женой

Но видимо наш Бог, он спятил!

Сказали мне: «Она умрёт!»

Наташа, ты?! «От рака крови»

Чей страшный это был расчёт,

Чей заговор был наготове?

Цыганочка моя, мой друг!

Моя невнятная гадалка!

За что? Кто очертил твой круг?

Как жалко! Как печально жалко!

* * *

Хоронят, хоронят, хоронят…

Была замечательной ГЭС!

И стонут, кричат, какофонят

Как в Гершвина «Porgy and Bess».

Трагедия невыносима,

Шахтёрских ли, горских семей,

Любая, — она Хиросима,

Как страшно сиял Енисей!

Когда накануне разрыва

Детали, приведшей к беде,

Бедняги брели торопливо

Обслуживать воду, к воде…

Рабочий, рабочий, рабочий,

Как крот с измождённым лицом,

Несчастный, безрадостный, «прочий»,

Покинутый Богом-отцом…

Лежат все в гробах как камеи,

Лежат вот в гробах фараонами,

А мимо проносятся водные змеи,

Которых раздавлены тоннами.

……………………………………………

Восстал ты, батько Енисей

Против сковавших тя людей…

* * *

Поросли заратустрой поля

Меж разрушенных башен Кремля.

И летит заратустры пыльца

До Садового, до кольца.

Заратустра цветёт! Заратустра цветёт!

В год две тысячи где-то пятый…

Замечательный год! Замечательный год!

Год, в который мессия зачатый…

* * *

Запах преющих растений,

Влаги, хлеба и бензина…

Пахнут ли ночные тени

Пушкина и Карамзина?

Грибоедова? И Гоголь,

Пахнет галстуком в чернилах?

Достоевский пахнет строго ль,

Батькой, поднятым на вилах?

Вся Рассея — бакалея,

Пахнет, пахнет и воняет…

Варит много чая, змея

Пьёт зелёного, стреляет…

В гости ходит к Вам Бакунин?

С ним его дружок Нечаев?

Воротник под мехом куньим,

Террористов привечаем…

День винодела

Помнится южных республик урок,

Гроздь потемнела,

День винограда, созревшего в срок,

День винодела!

Ну-ка оружье у двери оставь,

В погреб спускайся смело!

Выйдешь оттуда, качаясь, и вплавь, —

В день винодела!

В косы запустишь ей пятерню,

Другой разрываешь блузку,

Треплешь как гроздь, распустивши мотню,

Девку — молдавку, (французску!)

С неба сошёл золотой виноград,

Чёрный взошёл из Ада,

Кружками пьёт оголтелый солдат

В день винограда!

Пушки заухали за селом,

Едко свистят миномёты,

Мы обязательно их найдём,

Бочки найдут наши роты!

Будем гоняться затем по селу

Девок по свежему следу

Или, локтями прилипнув к столу,

Праздновать нашу победу.

Пахнет вином молодая луна,

В кущах шумят сатиры

«Наша Молдавия — девка, пьяна!»

Нам говорят командиры…

Content

Эдуард Лимонов
А старый пират…

Затихающий рокот беды

Полковник и Зверь

Я остаюсь опять один