Джон Диксон Карр

Отравление в шутку

Пролог

ЧАСЫ НАЧИНАЮТ БИТЬ

С холмов Венского леса спускались сумерки, и розовый закат в низине, где лежит город, уже потускнел. В воздухе слышалось эхо колоколов. Весна начала оплетать уличные фонари кружевом зеленых теней от двойного ряда деревьев на Рингштрассе. Отзвуки шагов все еще слышались на опустевшей Грабен.

В соборе Святого Стефана шла вечерняя служба. Из кафе «Старая скрипка», в котором мы сидели, на фоне неба отчетливо был виден резной шпиль. По мостовой шуршали шины, а отсвет ламп нашего кафе играл на вывеске киоска. Шпиль Святого Стефана тянулся на невероятную высоту над серыми домами, напоминавшими государственные учреждения, если бы не свежие белые занавески и опрятная веселость. Собор был виден отовсюду, словно уменьшая в размерах ратушу, купол музея и Обещанную церковь, что, однако, не вызывало возражений, поскольку все это была Вена. На цветных плитках крыши черный орел герба Габсбургов поблескивал на солнце и вновь тускнел, подобно смолкающим трубам древнего забытого гимна.

Мой компаньон сидел в тени ограды, поэтому я мог видеть только красный кончик его сигареты. На мраморной крышке разделявшего нас стола стояли два стакана кюммеля.[1] Под рукой у него была пачка рукописей, прикрытая книгой в желтом переплете, где содержался секрет загадочного отравления. Но мы не сразу заговорили о книге или о других вещах, связанных с ужасами полузанесенного снегом дома, — а именно о банке с мышьяком, топорике и белой мраморной руке. Я вдыхал аромат лип и наблюдал за тускнеющим шпилем. С башни под ним можно видеть туманно вырисовывающиеся на западе Альпы, баржи, ползущие по маслянистому Дунаю, куда доходили полки, несущие щиты римлян и знамена с когтистыми орлами Бонапарта, и по которому крестоносцы плыли под алыми крестами к Черному морю. Вена выглядела сонной, и было самое время вспоминать прошлое. Кафе пустеют, статуя Франца-Иосифа, блеск драгоценностей и мундиров в Королевской опере растворяются в сумерках, подобно гербу Габсбургов на крыше собора. Призрачные кареты мчатся по Рингу…

— Я думал о статуе Штрауса, — сказал я. — И о другой статуе.

Стул моего компаньона слегка скрипнул. Он сделал недовольный жест.

— Ведь за прошедшие полгода, — продолжал я, — вы так и не рассказали мне, как докопались до истины. Помните? На статуе была кровь. Вы просунули руку за нее и вытащили убийцу, как кролика из норы…

— Я коснулся мертвого тела, — отозвался он. — Убийцы уже не было в живых. Это хуже всего. Вы имеете в виду, как кролика из шляпы. Мертвого кролика… Бедняга.

— Трудно испытывать сочувствие в таком случае.

— О, я не об убийце, а о другом. Послушайте… — он притронулся к пачке рукописей, — вот почему вы все это написали?

— Да. Для остальных членов семьи нелегко быть подозреваемыми в… — я взмахнул рукой, имитируя удар топором, и мой компаньон вздрогнул, — в этом. А подозрение еще остается. Нужно рассказать правду. Вы были единственным, кто ее увидел. И, неожиданно столкнувшись с вами в Вене…

— Что вы от меня хотите?

— Истории недостает окончания. Вы можете предоставить его.

Несколько секунд он молчал; кончик его сигареты нервно пульсировал.

— Я прочел это, — заговорил он наконец, постучав пальцами по рукописи. — Не думаю, что мне необходимо многое объяснять. Вы все изложили. Замечание Клариссы явилось последней подсказкой — это достаточно очевидно. И разнообразие ядов… Подлинное происхождение мании было настолько очевидно, что меня удивляет, как это не пришло вам в голову. Если я не располагал всей информацией, то, когда вы это писали, у вас она имелась. Вы видели проблески истины, но приложили вашу теорию не к тому лицу…

Он снова начал задумчиво покуривать. Мы оба размышляли о просторном причудливом доме, где совершались убийства, о газовом свете, бутылке бренди и лестнице в подвал, забрызганной кровью. Старый дом, старый город и горы Западной Пенсильвании, синеющие, как Везувий, ожили в мягких австрийских сумерках. Где-то начали бить куранты. Мягкий звон раздавался над темными крышами, и я лениво подсчитывал удары. Один, два, три, четыре…

После пятого удара мой компаньон заговорил. На миг фары автомобиля осветили его лицо, и я снова удивился, подумав, что именно этот человек увидел правду.

Шесть, семь…

— Позвольте объяснить, что я имел в виду, говоря, что вы приложили вашу теорию не к тому лицу, — сказал он. — Например…

Глава 1

РУКА КАЛИГУЛЫ[2]

Судья Куэйл приподнялся в кресле.

— Вы задавали мне этот вопрос десять-двенадцать лет тому назад, — сказал он. — И при первой же нашей новой встрече задаете его снова. Почему вы так цепляетесь за это?

Мне было не по себе. Все шло не так. Возможно, я просто повзрослел и уже не мог приспособиться к атмосфере дома Куэйлов, но она казалась мне неуютной и даже зловещей — совсем не такой, как в прежние дни.

Судья, сидящий по другую сторону камина, продолжал сверлить меня подозрительным и враждебным взглядом. Его черные с проседью волосы, длинные, но довольно редкие, были зачесаны с высокого лба назад, как на гравюрах с изображениями государственных деятелей прошлого. Когда я видел мистера Куэйла в зале суда, вся его голова казалась сошедшей с гравюры — продолговатое неподвижное лицо, слегка выступающие вперед зубы, придающие суровый вид складки рта, строгий взгляд, лишенный интереса и любопытства… Смотря на него теперь, в полумраке его библиотеки, я вспоминал зрелище, которое он являл собой, выслушивая показания, — голову, склоненную набок над столом полированного дерева на фоне американского флага, черную мантию, свисающую с запястья, цепкий, внимательный взгляд…

Нельзя сказать, чтобы за эту дюжину лет судья Куэйл «съежился» или его достоинство перестало внушать благоговейный страх. Конечно, он выглядел увядшим, а его напыщенные фразы иногда звучали глуповато. К тому же он был явно напуган.

Когда мы говорим о людях, «бросающих взгляд», это может показаться нелепым. Но судья Куэйл делал именно это. Темные ледяные глаза что-то бросали в мою сторону, явно ожидая, что я это подхвачу. Подозрение, обвинение, сомнение? Снова откинувшись в мягком кресле, судья водил руками взад-вперед по подлокотникам.

— Помню, когда вы спросили об этом впервые. В тот вечер также шел снег, — задумчиво промолвил он, уставясь на огонь. — Это было десять лет назад или двенадцать? Тогда вы только начали писать и принесли рукопись мне на отзыв.

— Это было всего лишь любопытство, сэр, — сказал я. — Как и сейчас.

Казалось, судья не слышал меня.

— Тогда мы были счастливы, — пробормотал он, все еще глядя в камин.

— Вы имеете в виду…

— Семью — мою семью. — Негромким, но звучным голосом судья начал цитировать знаменитые строки из «Макбета»: — «Мы дни за днями шепчем „завтра, завтра“…»[3] — В любом другом месте это выглядело бы театрально. Но высокий суровый старик мыслил именно такими понятиями…

Я окинул взглядом библиотеку — комнату с высоким потолком и окнами, начинающимися от пола в стиле 1890-х годов. В кованой люстре были консоли для газа и для электричества. Сейчас горели оба — светлое, дрожащее пламя газа, казалось, заставляло тускнеть электрические лампочки, вместо того чтобы усиливать их, поэтому комната выглядела тускло освещенной. Вдоль стен располагались старомодные книжные шкафы. Над ними висели темные и очень скверные портреты Куэйлов и Мэлвертов (миссис Куэйл была урожденной Мэлверт). Помню, как давным-давно я восхищался этими портретами не менее, чем дверцами книжных шкафов из узорчатого стекла и эмали.

Но в одном углу комнаты все еще стояла вещь, вызвавшая мой вопрос. Это была мраморная, в человеческий рост статуя римского императора Калигулы в тоге. С носом картошкой, дряблым ртом и бессмысленно протянутой рукой, заканчивающейся культей. Сколько я помню, правая кисть отсутствовала. Статуя служила постоянным пугалом для детей Куэйлов.

Не существовало причины, по которой в памяти судьи должен был запечатлеться обычный вопрос, заданный двенадцать лет назад. Теперь и я вспомнил тот вечер. Это было за год до того, как наша маленькая группа разъехалась по колледжам, когда мы радовались разрешению водить автомобили, когда отдельные комнаты в подготовительной школе[4] заставляли нас чувствовать себя светскими людьми и когда мы впервые обнаружили с нервным удивлением, что девушкам нравится, если их целуют. За это время юноши стали взрослыми мужчинами, однако воспоминания нередко оживали с поразительной четкостью. Снег, падающий мимо уличных фонарей, шуршание автомобильных шин, смех… Оркестр (если его можно было так назвать) играл «Шепот» и «Дарданеллы». Танцующие слегка подергивались, но девушки уже утратили неуклюжесть. Кое-кто из юношей потел в своем первом смокинге.

Мы часто собирались в доме Куэйлов. Большое поместье казалось нам великолепным. Над верандой, достаточно просторной, чтобы служить танцевальным залом, возвышались башни. Лужайки и сады подчеркивали таинственную атмосферу больших и душных комнат, где ставни закрывали окна даже при дневном свете. Рядом был плавательный бассейн с каменным парапетом, а на деревьях вечерами горели японские фонарики. Следует упомянуть и каретный сарай, где мы в детстве играли в разбойников, а также чугунную собаку на повороте гравиевой подъездной аллеи.

Глядя на судью Куэйла сейчас, я пытался соотнести его с прошлым. Конечно, мы все его побаивались — само слово «судья» казалось таким же зловещим, как «палач», вызывая в воображении ряды книг в переплетах телячьей кожи и тюремные камеры. На веранде стояли качели и плетеные кресла с ситцевыми подушками. Мы проводили там время, когда с гор спускались сумерки, становилось прохладно и свет проникал только сквозь неплотно занавешенные окна столовой. После захода солнца в воздухе ощущался влажный запах травы. Вдалеке призрачно маячили пурпурные горы, а на шоссе за железными воротами мелькали фары машин…

Иногда мы видели судью Куэйла, возвращающегося из города. Он сидел за рулем древнего «хадсона», к которому больше никому не дозволялось прикасаться, — высокого дребезжащего драндулета с шасси как у самолета, чей корпус судья сохранял отполированным до блеска. На нем была темная шляпа с опущенными полями, слегка сдвинутая вперед, а в кармане всегда торчала газета. Прямая спина увеличивала его и без того солидный рост; походка была тяжеловесной, а на улице он почти ни на кого не обращал внимания. Суровая складка рта побуждала недоброжелателей придумывать ему нелестные прозвища, но в этом, вероятно, были повинны вставные челюсти. Судья пытался быть с нами дружелюбным, но нас это только смущало, и, как я знаю теперь, его тоже. Иногда вечерами он выходил на веранду, куря сигару, и обращался к нам с шутками, которые никто не считал забавными, но над которыми все смеялись. Временами судья неловко пытался завязать с нами разговор. Мы вели себя неестественно, беседа прерывалась долгими паузами, и в конце концов его высокая фигура возвращалась в библиотеку.

Я знал судью лучше, чем большинство остальных, — возможно, даже лучше, чем его собственные дети, — так как обладал тем, что вежливо именуют литературными амбициями, и привык представлять ему на отзыв мои попытки. Я вспоминал об этих сценах вечерами в той же коричневой библиотеке с падающим за окнами снегом. Тот же электрический и дрожащий газовый свет отражался в темных оконных стеклах. За тем же столом, который теперь стоял в центре комнаты, судья Куэйл сидел с моими рукописями, подпирая голову рукой и барабаня пальцами по виску, как в зале суда. Длинный подбородок торчал над воротником, а глаза были полузакрыты. Я знал, что вскоре он встанет и начнет бродить по комнате, спрятав одну руку за лацкан пиджака. Прежде чем начать говорить, судья всегда втягивал подбородок и теребил манжеты. Делая официальные заявления (даже если это были всего лишь критические замечания в адрес нервного шестнадцатилетнего автора), он говорил латинизированной прозой, которой привык писать, с римской тяжеловесностью и римской логикой.

В наши дни мы делаем нелепые ошибки. Мы утверждаем, что джентльмены поколения судьи говорят как древние римляне, имея в виду, что они изъясняются по-латыни. Мы обвиняем их в цветистости, хотя они всего лишь используют слишком много слов с целью быть точными. Судья Куэйл презирал цветистость. Он происходил из рода тяжело думающих и сильно пьющих юристов, которые не изучали законы, а создавали их. Я четко представляю себе его, высокого и долговязого, пахнущего лавровой жидкостью для бритья и меряющего шагами библиотеку, продолжая говорить. На каминной полке стояли под стеклянным колпаком часы, за которыми торчала связка камыша. Он убеждал меня, словно Бакл,[5] «проводить дни и ночи с Эддисоном»,[6] цитируя лорда Бэкона[7] и Дж. С. Блэка.[8] Это был холодный, научный совет, смешанный с некоторым покровительством в отношении всех новичков. И все же его суждения отличались сверхъестественной проницательностью…

Вспоминая это, я думаю, что разговоры шли судье на пользу. У него было мало друзей. Его жена была маленькой, приятной и неприметной женщиной, которая, казалось, умела только улыбаться и суетиться. У них было пятеро детей — три девочки и два мальчика, — но они… что? С тех пор как я пришел в дом тем вечером, я думал о том, что с ними стало, так как не видел никого из них целых десять лет.

Судья Куэйл все еще сидел неподвижно с другой стороны камина. Отсветы пламени играли на его красноватых веках и подергивающейся скуле; волосы, причесанные на манер политиков прошлого, изрядно поседели и поредели. В голосе исчезла решительность. Прибыв в дом несколько минут назад по его приглашению, я говорил о старых временах и сделал невинное замечание насчет статуи Калигулы — спросил, как однажды в прошлом, почему у нее исчезла рука. Внезапно в голосе и взгляде судьи Куэйла появился ужас. Он осведомился, почему я так цепляюсь за это, а сейчас сидел, моргая и поглаживая подлокотники кресла. Я ждал, пока он нарушит затянувшееся молчание.

В городе ходили слухи. Судья Куэйл ушел на покой несколько лет назад. Будучи в Европе, я слышал из разных источников, что он поссорился со старшим сыном Томом — который был примерно одних лет со мной — из-за того, что Том отказался изучать право, и даже выставил его из дома. Говорили, что Том был любимцем матери, и что она так и не простила это мужу. Но я потерял связь с нашей юношеской компанией, которая так серьезно беседовала о будущем на веранде дома Куэйлов, когда луна поднималась над бассейном и ночь наполняли смех и стрекот кузнечиков. С тех пор много воды утекло. Тогда я очень любил младшую дочь, Вирджинию Куэйл — молчаливую девушку с русыми волосами и большими глазами…

Вернувшись в город после долгого отсутствия, я услышал, что судья Куэйл хочет меня видеть. Причину я не знал. В городе поговаривали, что судья свихнулся и фантастический дом возле гор погрузился в спячку и разруху. Для меня давно все стало сном. Но когда этим вечером я ехал к дому Куэйлов, воспоминания начали оживать. Фонари старого города, как и прежде, горели в зимних сумерках. Вдалеке послышался гудок поезда, отбывающего в половине восьмого. На здании суда светился желтый циферблат часов. Снежинки плавали, как тени, над чисто выметенными улицами, проложенными в том году, когда Вашингтон принял командование над Континентальной армией.[9] Когда-то по ним мчались дилижансы, оглашая воздух звуками почтовых рожков. Город у голубых гор сохранял свои звуки, свою мутную грязную речушку и своих призраков.

Когда я миновал окраины и прямая как стрела дорога устремилась в сторону гор, мне пришел в голову повод, по которому судья Куэйл мог пригласить меня. В прошлом он неоднократно говорил о книге, которую когда-нибудь намеревался написать. Она должна была стать голосом людей, изображенных на висящих в библиотеке портретах в золотых рамах; стать историей этого края, где молодой Вашингтон сражался в своей первой битве у форта Нисессити[10] и красномундирники[11] похоронили Брэддока[12] у дороги; стать эхом боевых кличей индейцев на реке у форта Ред-стоун,[13] треска винтовок и скрипа повозок пионеров. Мне приходилось писать книги подобного рода. Возможно, мой первый наставник хотел найти издателя…

Железные ворота дома Куэйлов были распахнуты. Дом выглядел массивным и причудливым, как и ранее, но было заметно, что теперь он нуждается в краске. Вокруг ощущалась атмосфера запустения. Башни казались черными монстрами на фоне звездного неба. Лужайки стали неухоженными. От высохшего бассейна исходил болотистый запах. Гравиевая подъездная аллея, где я припарковал машину, была ярко освещена. На пыльном полу веранды еще оставались полосы в тех местах, где летом стояла мебель. Я вошел в столь же пыльную прихожую и постучал в стеклянные двери, состоящие из красно-белых квадратиков.

В женщине, впустившей меня, я с трудом узнал Мэри Куэйл. Старшая дочь судьи была прирожденной старой девой, хотя завивала гладкие черные волосы и не без щеголеватости носила новые платья. Она лишь слегка приоткрыла дверь и испуганно осведомилась, кто там. Только когда я назвал свое имя, она узнала меня и втянула в плечи неимоверно длинную шею.

— Джефф! Джефф Марл! — воскликнула Мэри. — Господи, как же ты изменился! Я не знала, что ты здесь. Входи!

Она шагнула назад в холл, приглаживая юбку. Лицо Мэри изрядно портили тяжелые веки и горбатый нос. Я заметил, что ее губы стали совсем тонкими, а смуглая кожа — сухой и натянутой, что присуще девственницам не первой молодости. Она сделала несколько быстрых попыток улыбнуться, которые, впрочем, потерпели неудачу. При этом шея снова вытянулась, что, как я видел раньше, сопровождало любые ее усилия. Мэри недавно плакала — слабо освещенный холл не мог скрыть покрасневшие глаза и черные впадины под ними.

— Твой отец пригласил меня, — объяснил я.

— В самом деле? Входи же, Джефф! — повторила Мэри, хотя я уже вошел. Она суетливо поправляла волосы, явно стесняясь опухших век, и старалась говорить лукавым тоном. — Надо же — увидеть тебя снова! Позволь взять у тебя пальто… Знаешь, мы только вчера вечером говорили о тебе и этих делах об убийстве…

Мэри оборвала фразу. При слове «убийство» ее лицо стало испуганным. Она задумчиво посмотрела на меня и быстро добавила:

— Пожалуйста, входи! Я знаю, что папа будет рад тебя видеть. Прости, что я такая расстроенная. Мама заболела, и у нас суматоха…

Я колебался.

— Может быть, в другой раз…

— Что ты, Джефф! Папа никогда мне не простит… — Ей в голову пришла новая мысль, и она облегченно вздохнула. — Знаю! Это из-за книги, не так ли? Ну конечно!

Очевидно, моя теория была правильной. Все еще поправляя волосы и улыбаясь, Мэри направилась через холл. На стойке лестничных перил горела лампа, при свете которой на стенах тускло поблескивали золотые рамы. Дверь библиотеки, как и прочие в доме, была коричневой, с белой фарфоровой ручкой.

Не знаю, какой мотив — вероятно, какой-то смутный импульс из прошлого, ибо поступок был непроизвольным, — побудил меня сделать то, что я сделал тогда. С потоком воспоминаний мне пришел на ум сигнал, которым пользовались Том Куэйл и я. Когда мы хотели повидать судью по какому-то поводу, а он был занят в библиотеке, мы всегда стучали особым образом — два медленных стука и три быстрых. Улыбнувшись Мэри, я именно в такой последовательности постучал в дверь библиотеки…

Спустя секунду это показалось мне глупой выходкой. Но меня удивило странное выражение лица Мэри. Стук громко прозвучал в пустом холле. За дверью послышались скрежет отодвигаемого кресла и скрип пружин, а потом шипение, словно кто-то с шумом втянул в себя воздух.

— Кто там? — осведомился голос.

Я открыл дверь. На лице судьи Куэйла играли красноватые отблески пламени; вокруг глаз белели круги. Белые пальцы его руки свисали с каминной полки, слегка подергиваясь. Рядом с ним, в углу, я увидел пыльную мраморную статую, которая, казалось, уставилась на меня пустыми глазами поверх его плеча.

Первыми словами судьи были:

— Никогда не стучите так, слышите?

Глава 2

ЗАПЕЧАТАННОЕ БРЕНДИ

Это было моей первой ошибкой. Даже когда судья успокоился и приветствовал меня с прежней сдержанной любезностью, я знал, что он испытывает в отношении меня какие-то подозрения. Это еще сильнее затрудняло установление контакта с ним. Мы оба бормотали банальности, а потом, по какому-то дьявольскому нагромождению неудачных обстоятельств, я сделал замечание насчет статуи…

Послышался сухой звук, когда судья потер руки. Отвернувшись от огня, он посмотрел на меня. Казалось, ему трудно было долго удерживать взгляд на чем-либо. Я обратил внимание, что его ботинки сильно поношены, а пузыри на их коже свидетельствовали о распухших больших пальцах.

— Пожалуйста, простите меня, — заговорил судья; его интонация отразила жалкое подобие былой властной манеры. — Нельзя так легко выходить из себя. Но в эти дни я много времени провожу в одиночестве… — Торчащие вперед зубы мелькнули, приоткрывшись в слабой улыбке. — Боюсь, я оказал вам не слишком хороший прием. Примите мои извинения.

— Не за что извиняться, сэр, — отозвался я. — Мне вовсе не следовало приходить. Мэри сообщила, что миссис Куэйл больна…

Судья нахмурился:

— Ничего серьезного. Сейчас у нее врач. — Он снова потер руки и задумчиво добавил: — Фактически ей не по себе уже некоторое время. Хорошо, что в доме доктор Туиллс.

— Туиллс?

— Мой зять, — объяснил судья, вновь устремив на меня взгляд. — Он женился на Клариссе.

Итак, Кларисса, признанная красавица семьи, была замужем… Мне не довелось быть с ней близко знакомым — она всегда держалась отчужденно и сдержанно, как принцесса, за исключением кратких вспышек недовольства, искажавших ее гладкое лицо. Я помнил ее в театральных позах, с румянцем на скулах и блеском в глазах Мадонны. В ответ на мои невнятные поздравления судья сделал небрежный жест, словно отмахиваясь от этого события.

— Они женаты уже три года. Я с большим уважением отношусь к способностям доктора Туиллса. Полагаю, у него имеется какой-то капитал, так как он не практикует… Да, миссис Куэйл уже некоторое время у него под наблюдением. У нее депрессия — мрачное настроение и так далее… — Он немного поколебался. — Кажется, она страдает легкой формой периферического неврита. Сегодня вечером, после обеда, у нее случился очередной приступ, и мы уложили ее в постель. С ней все будет в порядке.

— А как поживают остальные члены семьи?

Судья Куэйл попытался изобразить отеческую сердечность, но потерпел неудачу. Его выдавали глаза.

— Мэттью сейчас адвокат — мальчик преуспевает.

Нет, судья, вы не думаете о Мэттью Куэйле и не гордитесь им. Ваши руки снова двигаются — вы вот-вот опять станете их потирать.

— Вирджиния закончила колледж и все еще подыскивает себе занятие. А Мэри — вы ее видели — всегда здесь. Она помогает по дому.

Я не осмеливался спросить о Томе, но ясно видел, что судья думает о нем. Его руки соскользнули с колен, оставаясь стиснутыми; лоб наморщился, словно от боли. Казалось, под его лоснящимся черным костюмом остались одни кости. Золотые часы громко тикали под стеклянным колпаком…

— Когда я узнал, что вы хотите повидать меня, сэр, — сказал я, — то надеялся, что это из-за книги, которую вы обещали написать.

— Что-что?.. Ах да, книга…

— Вы закончили ее? Судья выпрямился:

— Да. Но из-за вашего стука в дверь… и кое-чего еще… я почти об этом забыл. — Он прочистил горло. — Я приготовил рукопись, но не знаю, насколько она пригодна для публикации. К сожалению, я отмечаю весьма прискорбные тенденции у нынешних писателей. Слава богу, я незнаком с современной «литературой», но некоторые книги Вирджинии, которые попадались мне на глаза…

Я заерзал на стуле. Судья не утратил проницательности — должно быть, он угадал мои мысли и мрачно улыбнулся:

— Не поймите меня превратно. Я не говорю о моральных ценностях, хотя, по-видимому, они также исчезли. Но существуют некоторые природные факты, сэр, настолько известные, что о них незачем напоминать на каждой странице… — Он покраснел — спокойствие вновь покинуло его. — Честное слово, сэр, они не столько сердят меня, сколько озадачивают! Я хотел бы понять…

— Что именно?

— Все. То, что я читаю, что вижу, опрокидывает все стандарты с ног на голову. Я чувствую, что мир ускользает от меня. Больше ничто не кажется правдой. Я не имею в виду сексуальную мораль. Я достаточно долго пробыл в судейском кресле, чтобы познакомиться со всеми грязными ее сторонами задолго до того, как ваши шибко умные молодые авторы появились на свет. Я говорю о… — Он поднялся, судорожно сжимая и разжимая кулаки. — Раньше существовали какие-то ценности. Моя семья… я перестал ее понимать.

Что бы мы ни обсуждали, судья не мог удержаться от этой темы. Это был крик одиночества, в котором старик проводил дни в своей библиотеке. Какое-то время он оставался неподвижным, прислонившись к каминной полке. Мне было нечего сказать. Ему явно хотелось излить душу, обрести какую-то опору. Наконец он повернулся с кривой улыбкой:

— Я все еще пренебрегаю обязанностями хозяина. Но от этого всегда есть лекарство.

По другую сторону камина стоял старомодный резной книжный шкаф-стол. Отперев его, судья Куэйл достал бутылку и два стакана.

— Это настоящее бренди, какого вы теперь нигде не достанете. Видите печать на пробке? Ее поставил мой дед. С этим, по крайней мере, они ничего не могут сделать.

Последнюю фразу он произнес мрачным тоном, внимательно обследуя пыльную бутылку — даже подошел с ней к столу в центре комнаты и поднес к свету, — потом налил бренди в оба стакана и взял сифон. Когда я отказался от содовой, судья добавил ее себе и вернулся с обоими стаканами.

— Я хотел еще кое о чем спросить вас.

— Насчет книги?

— Нет. Забудьте о книге. Это было всего лишь… что-то вроде утешения. Мне дали понять, — судья понизил голос, — что после нашей прошлой встречи вы участвовали в некоторых необычных делах. Я имею в виду полицейскую работу…

Я засмеялся:

— Только в качестве наблюдателя, сэр.

— Полицейскую работу, — повторил он, — совместно с этим человеком… как его имя?

— Банколен.

— Глава парижской полиции. — Несколько секунд судья Куэйл молча смотрел на свой бокал, потом его глаза с красными ободками забегали по комнате и словно остекленели, задержавшись на статуе.

— Ну, сэр?

— Я бы хотел с ним познакомиться. — Он сделал большой глоток. Его рука дрожала. — Меня пытаются напугать до смерти, но я им не позволю. Слушайте!..

Даже его нижняя губа вздрагивала. Худощавая фигура в черном как будто вибрировала в колеблющемся свете. Я видел, что он теряет самообладание, и сам начал испытывать скверное ощущение человека, сидящего в автомобиле, который заносит и с которым нет возможности справиться. На лбу судьи выступили капельки пота, а челюсть отвисла, как у мертвеца.

— Ради бога, судья Куэйл… — начал я.

Это привело его в чувство. Он вернулся к креслу и плюхнулся в него.

— Я боюсь… боюсь, что вы не поймете. Они все против меня. Никогда не думал, что мои дети могут стать такими. — Судья говорил высоким пронзительным голосом сварливого старика. — В доме нет мира… А я-то воображал, как состарюсь со своими детьми… — Голос перешел в шепот. — Большой стол, накрытый для гостей… Все смеются… Так бывало при моем отце… Внуки… Рождественская елка… Мальчики приходят ко мне за советом… Но боюсь, они ни во что не ставят их старого отца.

Шепот смолк. Пальцы скользили, не находя за что ухватиться. Оконные рамы со стуком сопротивлялись порывам ветра; слова старика как будто понижали температуру в комнате с портретами в золотых рамах. Он сделал очередной глоток, когда в дверь постучали.

Вновь пришедший обратился к судье, прежде чем заметил мое присутствие. Это был маленький человечек в мешковатом сером костюме и рубашке без воротничка — медная запонка нелепо поблескивала у основания тощей шеи. Он выглядел озабоченным. Мягкие голубые глаза, увеличенные двойными линзами очков непропорционально большого размера… Коротко остриженные светлые волосы над высоким лбом ученого…

— Думаю, отец, с ней все будет в порядке, — сказал он. — Не понимаю…

Судья с усилием взял себя в руки. Поднявшись, он поставил свой стакан на каминную полку.

— Уолтер, познакомься с мистером Марлом. Мистер Марл — доктор Туиллс.

Врач слегка вздрогнул, повернувшись ко мне. Потом его рассеянный взгляд оживился, и он еще сильнее занервничал. Кожа на его черепе надвигалась на выпуклый лоб и отодвигалась назад, как у мальчишки, тщетно пытающегося шевелить ушами.

— Э-э… очень приятно, — пробормотал он. — Не знал, что у вас гость…

— Ну, Уолтер?

— Простите, сэр, но не мог бы я поговорить с вами минуту наедине? — виновато произнес врач. — Речь идет о состоянии миссис Куэйл. Прошу нас извинить, мистер Марл…

Судья устремил на него тяжелый взгляд, держась за край каминной полки:

— Ей стало хуже?

— Нет! Дело не в том…

Кивнув, судья Куэйл последовал за ним в холл. Неужели этот похожий на кролика пожилой мужчина с нервными руками — муж красотки Клариссы? Неужели так проходят все вечера в доме Куэйлов? Я поднял свой стакан, когда услышал сердитый голос судьи за дверью:

— Ты лжешь! Я этому не верю! Она никогда не говорила ничего подобного…

Туиллс что-то пробормотал, но судья оборвал его.

— Ты лжешь! — повторил он. — Это заговор, и ты в нем участвуешь! Я больше не желаю этого слушать!

Его голос угрожающе повысился, прежде чем он шагнул назад в библиотеку. Плафоны люстры звякнули, когда судья распахнул дверь, а свет начал мигать. Туиллс последовал за ним.

— Вы должны выслушать меня, сэр! — настаивал он. — Говорю вам…

Судья круто повернулся на коврике у камина и поднял руку.

— Убирайся отсюда! — Сделав шаг вперед, он остановился и произнес странным тоном: — Боже мой!.. — Зрачки его глаз расширились, правая рука метнулась к воротнику. Судья пытался что-то сказать, но из пересохшего горла не вылетало ни слова. Он ухватился за край каминной полки, его шея дергалась из стороны в сторону, глаза стали стеклянными. Изо рта вырывалось бульканье, а на губах появилась пена.

— Судья! — крикнул Туиллс, шагнув к нему.

Пальцы судьи Куэйла отпустили край полки. Он соскользнул на пол, ударился головой о решетку камина и распростерся, вытянув руку едва ли не в огонь.

Мы не двигались. Хотя мы явственно слышали булькающее дыхание судьи, вся сцена казалась настолько нереальной, что на какой-то момент мы утратили способность действовать. Я чувствовал, как бренди расплескивается из стакана в моей дрожащей руке. Туиллс, вцепившись в медную запонку, беззвучно шевелил губами.

Наконец врач подбежал к тестю и склонился над ним. Когда он повернулся ко мне, то был смертельно бледным, но хладнокровным и деловитым.

— Судья пил из этого стакана? — осведомился доктор, указывая на стакан.

— Да.

— Вы пили из одной и той же бутылки?

— Нет. Я не успел выпить…

— Отлично. — Туиллс решительно кивнул. — Он еще в сознании. Помогите мне отнести его в мой кабинет. Я должен был сразу понять, когда он так рассвирепел. Его отравили. Берите его за плечи, а я возьму за ноги.

Глава 3

«ЭТО БЕГАЛО КАК ПАУК…»

Мы отнесли судью в маленькую комнату на задней стороне дома, оборудованную как приемная врача. Газовая лампа под абажуром горела на столе посредине, где лежали раскрытые книги, в одной из которых виднелась пометка карандашом. На полках у стены тускло поблескивали пузырьки, а в воздухе пахло дезинфекцией. Когда мы положили судью Куэйла на один из смотровых столов, Туиллс быстро повернулся ко мне.

— Думаю, вы знаете о таких вещах больше меня, — сказал он, кисло улыбнувшись. — Но с ним я могу справиться и сам. По-моему, я понимаю, в чем дело. Да простит меня Бог! — Внезапно он прижал кулаки к глазам. — Кажется, это моя вина. Ну, не важно… Проследите за этими двумя стаканами, чтобы никто их не подобрал.

Туиллс снял пиджак и закатал рукава рубашки.

— Ладно, — кивнул я. — Вы уверены, что вам не нужна помощь?

— Уверен. Можете позвонить в больницу и попросить прислать опытную сиделку.

— Дело настолько плохо?

— Для его жены — да. Она в скверном состоянии. Я до сих пор удивляюсь…

— Это тоже яд?

— Боюсь, что да. Постарайтесь найти поднос с ее ужином — может быть, тарелки еще не вымыли.

— А где остальные члены семьи?

— Думаю, Мэри на кухне. Мэтт наверху с матерью. Джинни и моей жены нет дома… Но вы ни на кого не обращайте внимания, понятно? — Мягкие глаза под толстыми стеклами очков свирепо уставились на меня, как будто у нас с ним была общая тайна.

— Слушайте, доктор, что за чертовщина происходит в этом доме?

— Какое-то безумие. Увидите сами. Вы прибыли в кульминационный момент. Поторапливайтесь!

Я оставил его включающим яркую лампу за ширмой, которой он закрыл от меня тело судьи Куэйла. Телефон, как я помнил, находился в нише под лестницей. Позвонив в больницу, я медленно направился в библиотеку.

Мой первый импульс поместить бутылку бренди и стаканы в безопасное место был чисто автоматическим. У меня не было никаких подозрений — только недоумение. Все это выглядело, как сказал Туиллс, чистым безумием. Но даже сейчас меня бы удивило слово «убийство». Такие вещи не происходят дома, где смерть приходит респектабельно, с рыданиями и черными одеждами. Когда дело касается других стран, мы воспринимаем убийство без особых сомнений, как прискорбный компонент цивилизации вроде кофе во Франции или сигарет в Германии, неотделимый от причудливого чужеземного менталитета. Но такое не случается в домах, которые мы знаем с детства, среди наших старых друзей, у которых мы вовсе не подозреваем наличие каких-либо из ряда вон выходящих эмоций.

Безумие… Род жуткого любительского спектакля, который, как мне невольно пришло в голову, с удовольствием поставил бы Том Куэйл. Том постоянно натягивал на проволоку простыню и ставил разные шоу — к тому же он был одним из лучших рассказчиков историй о привидениях, какие я когда-либо слышал. Я живо представлял себе Тома с отблесками пламени в камине на смуглом заостренном лице, со смаком произносящего зловещие фразы, и Джинни Куэйл, повизгивающую в углу. Все загадочные события этого вечера вновь пронеслись перед моим мысленным взором в тускло освещенном коридоре. Волнение судьи после моего стука, его вспышки, чередующиеся с молчанием, статуя с отсутствующей рукой… Каким образом она могла отломаться? Действительно, чистое безумие.

Я вошел в библиотеку. Комната была ярко освещена; один из газовых рожков слегка шипел. Ветер сотрясал оконные рамы и шевелил бархатные и кружевные занавеси; отсветы дрожали на темных стеклах. Лепнина на потолке выглядела очень грязной, а потускневший цветастый ковер протерся в нескольких местах. Сиденья кресел бугрились от выпирающих пружин. Сами кресла рассохлись и кренились в разные стороны; несколько кисточек на тесьме обивки были оторваны. При этом все оставалось солидным — книжные шкафы выглядели респектабельно, как матроны; скверные портреты в позолоченных рамах казались незыблемыми, как жареная говядина на обеденном столе…

Обычная библиотека… И тем не менее в ней ощущалось присутствие чего-то безобразного — какого-то белесого ужаса, подобного туману на фотопластинке. Потом я увидел свой стакан, полный темно-красного бренди, который я оставил на полу у кресла, и почувствовал легкую тошноту. Ведь я едва не выпил это бренди! По моей коже забегали мурашки. Я быстро поднял взгляд и увидел статую в углу…

Огонь в очаге почти погас. Каминная полка из щербатого коричневого дерева была такой же неухоженной, как и все в доме. Ее покрывала пыльная вязаная салфетка с красными кисточками. Рядом с часами стоял почти пустой стакан судьи.

Что же это был за яд? Я посмотрел на центральный стол, где стояли пыльная бутылка и сифон, потом подошел и обследовал их. В бутылке было шерри-бренди «Ферлак» 1870 года. Я понюхал горлышко, помня, что бренди могло скрыть запах горького миндаля, присущий цианиду. К тому же цианид вроде бы действует быстрее — почти моментально.

Если кто-то замыслил убийство… Чепуха! Я отмахнулся от этой мысли, как от назойливого комара, но она не отставала.

Было странно видеть бутылку с ядом на обычном столе, среди безобидных предметов. Рядом с ней, на потертой промокательной бумаге, лежали маленький железный пресс для скрепления юридических документов и несколько медных скрепок. Подставки для ручек, трубки, банка с табаком… Книги вокруг промокашки — очевидно, справочные издания, которыми судья пользовался при подготовке рукописи. Я прочитал несколько названий: «История округа Файетт» Эллиса, «Старая Мононгахила» Вича, «Старый Пайк» Спрайта, «Заметки о поселениях и индейских войнах на западе Вирджинии и в Пенсильвании в 1763–1783 гг.». Из всех книг торчали желтые закладки.

Это было пустой тратой времени. Подобрав бутылку вместе с обоими стаканами, я запер их в шкафчик, из которого судья их достал, и положил ключ в карман. Теперь надо найти поднос из-под ужина миссис Куэйл.

Как тихо было в доме! Судья Куэйл упал на пол — у меня в ушах еще звучал стук от его удара головой о каминную решетку, — но никто не прибежал и даже не забеспокоился. Туиллс сказал, что Мэри в кухне, а Мэтт Куэйл наверху с матерью. Лучше подняться наверх — вероятно, поднос еще там. Но как приступить к этой миссии? Пожалуй, пока что не стоит упоминать о яде…

Ступеньки были устланы плотным красным ковром, но скрипели при каждом шаге. Перила были шаткими. Перспектива встречи с Мэттом Куэйлом-младшим меня не радовала. Я думал о том, сильно ли он изменился за эти годы. Мэтт был вечным студентом даже до того, как поступил в колледж, и, по всей вероятности, остался таковым, покинув его. Он недурно играл на банджо, при этом экстатически покачиваясь из стороны в сторону, и сам походил на банджо, чьи струны пощипывала какая-нибудь небесная Поллианна[14] с целью продемонстрировать, в каком счастливом мире мы живем. Если вам не приходилось мириться с его энтузиазмом, вы вполне бы могли сочувствовать его неудачам.

Комната миссис Куэйл находилась в передней части дома; дверь была открыта. Тусклая лампа с обернутым газетой абажуром горела у изголовья кровати, освещая обои с голубыми цветами и брачное свидетельство в рамке, скромно висящее над бюро орехового дерева.

В кровати лежала миссис Куэйл, при виде которой я ощутил болезненный укол жалости. Ее лицо было бледным и осунувшимся, с синеватыми губами; седые волосы растрепались; под закрытыми глазами темнели мешки. Хлопчатобумажная ночная рубашка приподнималась вместе с неровным дыханием. Даже во сне она выглядела усталой и ошеломленной. Она тоже недавно плакала. Ночной ветер стучал в окна.

Кто-то быстро поднялся со скрипучего стула возле кровати. В полумраке на меня уставилось недоуменное лицо. Оно принадлежало молодому Мэттью Куэйлу, но я не сразу посмотрел на него. Лицо на кровати причмокивало беззубыми деснами, что-то бормоча во сне; по темным мешкам под глазами продолжали стекать редкие слезы. Я почувствовал ком в горле. Мы все любили миссис Куэйл, которая позволяла нам шуметь сколько душе угодно.

Я вызвал Мэтта в коридор. Он был высоким, с каштановыми волосами, разделенными пробором посредине и начинавшими заметно редеть, выпуклыми голубыми глазами и румяным лицом. Я не сомневался, что Мэтт сейчас скажет: «Ну, Джефф, старый сукин сын!» — дружелюбно засмеется и хлопнет меня по плечу, хотя мы не виделись десять лет. Именно это он и сделал.

— Что привело тебя сюда? — осведомился Мэтт Куэйл, сунув в карман журнал. — Пошли в мою комнату. Мама немного прихворнула, но с ней все будет в порядке. Не видел тебя сто лет!

— Я пришел повидать твоего отца, — объяснил я. — Он неважно себя чувствует, и доктор Туиллс попросил меня подняться сюда узнать…

— О маме? — Мэтт удивленно посмотрел на меня.

— Он сказал, что миссис Куэйл съела что-то не то, и хотел узнать, куда унесли поднос, чтобы выяснить причину недомогания.

— Понятно. Да, ужин ей принесли, так как она неважно себя чувствовала. Джоанна — горничная — уже давно отнесла поднос вниз. Вероятно, ты найдешь его в кухне. Но какого черта, Джефф, ты делаешь из себя мальчика на побегушках? Пускай Уолтер сам пойдет за подносом.

— А как сейчас миссис Куэйл?

Мэттью с любопытством взглянул на меня. Должно быть, он что-то заметил, так как отбросил притворную сердечность и вновь стал самим собой — серьезным, осторожным, смышленым и нервным, несмотря на профессиональную сдержанность. Луч света из комнаты коснулся его беспокойных глаз, и он откинул со лба прядь волос.

— Послушай, Джефф, — сказал Мэтт. — Ты, часом, не сделался кем-то вроде частного детектива? Господи, мой старый товарищ по играм!

— Конечно нет! Чего ради?

— Ну, кто знает? — Он нервно усмехнулся. — Писатели — люди со странностями.

— Это не подлинная причина, верно?

Мэтт прищурился:

— Как много тебе известно?

— Достаточно, чтобы помалкивать об этом. И может быть, я сумею помочь.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

— Стоит попытаться! — промолвил наконец Мэтт. — Мы все с ума сходим, Джефф… Ладно, сходи за подносом и возвращайся. Я подожду здесь.

— А где остальные?

— Кларисса отправилась в дамский бридж-клуб. У Джинни свидание с каким-то парнем из города. Они вернутся не скоро.

Я кивнул. Мэтт вернулся в комнату матери и закрыл дверь. Все в доме оглядываются через плечо, упоминая о неведомом пугале! Я снова спустился по лестнице и направился в кухню. Когда я открыл скрипучую дверь, послышался сдавленный крик. Мэри Куэйл соскочила с табурета у плиты, уронив разливательную ложку, и уставилась на меня, побледнев. Потом она опять села, провела рукой по покрасневшим векам и простонала:

— Не могу этого выносить!

Я обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит. Правильные черты ее смуглого лица были искажены страхом.

— Мне нужно следить за овсянкой, — быстро сказала Мэри и выключила газ. — Это на завтрак — папа ее любит…

— Лучше расскажи мне все, — предложил я, — и тебе полегчает. — Я вспомнил, что у меня в бумажнике все еще лежит знаменитый трехцветный значок с выпученным глазом и надписью «Префектура полиции», который дал мне Банколен, когда я работал с ним над делом Телье в Довилле, и показал его Мэри. — И нет причин, по которым старый друг не должен оказать помощь.

— Я не могу рассказать тебе, Джефф! — в отчаянии воскликнула она. — Я имею в виду о… Но несколько минут назад меня что-то напугало, и я не осмелилась выйти из кухни, так как в холле и в буфетной темно…

— Что ты видела, Мэри?

— Что-то белое. Клянусь Богом, Джефф, я говорю правду!

— Надеюсь, не привидение?

— Нет-нет! Это было что-то очень маленькое — размером с твою руку.

Моя улыбка непроизвольно увяла.

— Посмотри через дверь в буфетную, — продолжала Мэри. — Отсюда виден выступ шкафа. На нем стоит банка кофе. Так вот, что-то белое пробежало взад-вперед по выступу, как будто на ножках.

Я похлопал ее по плечу и шагнул к двери буфетной. Мне уже приходилось играть в подобные игры той жуткой ноябрьской ночью в лондонском клубе «Бримстоун», когда Банколен и я при участии Скотленд-Ярда приготовили ловушку преступнику. Но это выглядело куда ужаснее. Прозаичная обстановка, овсянка на плите, кухня, выложенная белым кафелем… Я включил свет в маленькой буфетной. Деревянные полки над выступом шкафа, холодильник, раковина и сушильная доска с головкой латука на ней — все как обычно. Окно над раковиной было распахнуто. Я закрыл его и вернулся.

— На выступе лежит оберточная бумага, которую шевелил ветер, проникающий в щель окна, — сказал я Мэри. — Вот что ты видела.

— Надеюсь. — Она смотрела на меня большими черными немигающими глазами, теребя пальцем нижнюю губу. — Должно быть, Джефф, так оно и было…

— Что, если тебе подняться к матери и Мэтту? Она нуждается в уходе, и он может не справиться. Но сначала скажи, — остановил я Мэри, когда она поднялась, — поднос, на котором относили твоей матери ужин, еще здесь? Доктор Туиллс хочет взглянуть на него и выяснить, что вызвало недомогание.

— Поднос? Да, Джефф, он в буфетной. Разве ты его не видел?

— В буфетной?

— Да, на табурете. Я собиралась мыть тарелки. У Джоанны сегодня свободный вечер.

— Но ты их еще не мыла?

— Нет. Их не трогали.

Я снова пошел в буфетную и увидел накрытый салфеткой поднос в углу, где на него не падал свет. Он выглядел так, словно чья-то рука недавно передвигала салфетку.

— Этим вечером миссис Куэйл ела то же самое, что и все вы?

— Нет, Джефф, она плохо себя чувствовала и ограничилась молочным тостом и чаем. Не понимаю, почему Уолтер считает, что это могло вызвать недомогание.

— Кто готовил ужин? Джоанна?

— Нет, я. Крепкий чай, как мама любит.

— Ты сама относила его наверх?

— Нет, Джефф, Мэтт. Он болтался около кухни, поддразнивая Джоанну, и предложил… — Внезапно ее глаза затуманились, как будто от слез, и она заговорила так быстро, что я едва мог уследить за словами: — Боже мой, Джефф, неужели тут что-то не так? Ты подозреваешь… — Ее пальцы судорожно сжимались и разжимались.

— Конечно нет, Мэри! Я просто хотел все выяснить… Иди наверх. Твоей матери может что-то понадобиться.

— Мэтт так беспечен! — сердито сказала Мэри, вставая и приглаживая платье. — Но, Джефф, почему ты бродишь по дому? Я оставила тебя с… Где папа?

— Судья не хочет, чтобы его беспокоили. Он просматривает рукопись, прежде чем я заберу ее.

Мэри вздохнула:

— Понятно. Я сама печатала ее для него. О, Джефф, это просто чудесно! Но они не дают папе покоя! Я иногда так выхожу из себя, что могла бы убить Клариссу и Джинни — хотя они, конечно, не имеют в виду ничего плохого… — Она быстро посмотрела на меня, словно думала, что я считаю ее виновной в нелояльности к родственникам, потом улыбнулась и последовала за мной, когда я взял накрытый поднос.

Я до смерти боялся, что доктор Туиллс может окликнуть меня из своей комнаты и выдать все, прежде чем я отправлю Мэри наверх, но я проследил, как она поднимается по лестнице, а потом отнес поднос в его кабинет.

Доктор прикрыл стол ширмой из белого полотна. Благодаря яркой лампе я видел причудливо искаженный силуэт Туиллса, суетящийся над неподвижным телом со свисающей со стола рукой. Я слышал звяканье инструментов о фарфор и ощущал резкий медицинский запах, который не мог опознать. Раздался стон, и повисшая рука сжалась в кулак…

Вскоре доктор Туиллс вышел из-за ширмы, выключил лампу и медленно спустил закатанные рукава. Лицо его оставалось бледным, а уголки рта были опущены.

— Он будет жить, — сообщил врач. — А, вижу, вы нашли поднос! Поставьте его туда. У вас есть сигарета? Старик был на волосок от смерти.

Он устало сел, наполняя легкие дымом.

— Это был… — начал я.

— Да, яд. К счастью, именно тот, что я думал. Необычный и чертовски опасный, мистер Марл. Если бы я ошибся… — Туиллс махнул рукой, и его глаза прищурились под стеклами очков. — Гидробромид гиосцина. Смертельная доза — от четверти до половины грана. Сначала он вызывает возбуждение и нечто вроде бреда, потом зрачки парализуются, рот и горло пересыхают, далее наступают сонливость, обморок, полный паралич и смерть через несколько часов.

— Никогда не слышал о таком яде.

— Естественно, ведь это не обычное лекарство. В медицинских целях его никогда не применяют перорально — только в виде подкожных инъекций в очень маленьких дозах, как мощное успокоительное при маниакальном состоянии, менингитах или белой горячке. Не более двух сотых грана.

Он уставился на кончик сигареты.

— Тогда как…

— Каким образом кто-то в доме получил доступ к яду? Понимаете, — вздохнул доктор, — у меня имеется пять или шесть гран.

Глава 4

ГИОСЦИН В СИФОНЕ

Мне казалось удивительным, что это тот самый робкий и рассеянный человечек, который недавно приходил в библиотеку поговорить с судьей Куэйлом. Внешне он не изменился, но мышиные глазки за толстыми стеклами очков в роговой оправе смотрели на меня насмешливо. Наморщив лоб, отчего светлые, коротко остриженные волосы двинулись взад-вперед, доктор Туиллс весело улыбнулся:

— Разумеется, я невиновен, мистер Марл. В противном случае стал бы я так быстро оживлять его? Я только имел в виду, что яд принадлежал мне. Когда я работал в больнице Бельвю, то часто пользовался им в психиатрическом отделении. Конечно, его может раздобыть только врач. Насколько я знаю, ни один аптекарь им не торгует.

— И ваш запас…

— Исчез. Я обнаружил это только сегодня вечером. Произошло то, чего я опасался. — Он тяжко вздохнул.

— Почему?

Доктор Туиллс сделал нетерпеливый жест. В его голосе послышалось почти детское раздражение.

— Бросьте, мистер Марл! Вы не хуже меня понимаете, что это означает, верно?

— Итак, — промолвил я, — будем смотреть в лицо фактам. Это выглядит как попытка убийства.

— Да. Но, слава богу, пока можно обойтись без полиции. Не вижу причины, по которой мы не могли бы сами во всем разобраться. Кто-то проник сюда — не знаю когда, так как я уже несколько дней не заглядывал в этот шкаф…

— Кабинет никогда не запирают?

— Нет. — Он добавил с внезапной горечью: — Ведь в доме нет детей. И я не практикую — это просто лаборатория. Как я сказал, кто-то проник сюда и взял пузырек, содержащий шесть гран смертельного яда. Вдобавок по дому циркулируют два других яда.

— Два других?

— Да. Я подозреваю, что произошло со старой леди, и лечу ее соответственно, ничего не говоря остальным, иначе они бы перепугались до смерти. Когда я взгляну на содержимое подноса, то буду знать точно. Кто-то в течение нескольких дней давал ей мышьяк. Я заподозрил это сегодня вечером, когда обнаружил пропажу гиосцина. Как вам известно, отравление мышьяком не бросается в глаза, если у вас нет оснований его подозревать.

— А третий яд?

Доктор Туиллс погасил окурок, попросил другую сигарету и зажег ее.

— Это я не хочу обсуждать, — ответил он, нервно хмурясь на ширму. — Кто-то имеет планы в отношении старой леди и… но я сначала должен убедиться. Ради бога, давайте обойдемся без скандала!

Он встал и начал ходить по комнате, размахивая руками.

— Не знаю. Возможно, я чересчур впечатлительный. Понимаете, я не могу ужиться с этой компанией! По непонятной причине они внушают мне страх. С другими людьми я могу общаться нормально. Дайте мне интересную медицинскую проблему, которой я мог бы заняться, не чувствуя, что за мной все время наблюдают, и я спокойно ею занимаюсь, расслабившись и глубоко дыша. Но они смотрят на меня, словно говоря: «Какой от тебя толк?» Я не умею играть в гольф и в бридж, чему очень рад, не танцую, не умею вести светские беседы, да и одежда висит на мне мешком… Вы знакомы с Клариссой? — внезапно осведомился он.

— Да, — кивнул я. — Она красавица.

— Еще какая, — с горечью отозвался Туиллс. — Вы не возражаете, что я сбрасываю груз с души? Я говорю вам все это, потому что надеюсь на вашу скромность и потому что вы в состоянии делать все то, что хотелось бы мне. Я учился в Вене и хочу вернуться туда, чтобы продолжить работу. Я хочу пить по утрам кофе с булочками, смотреть на герб Габсбургов на крыше собора, нюхать герань на подоконнике. Хочу весь день работать в лаборатории, а вечером пить пиво и слушать вальсы в саду, прежде чем вернуться домой и работать дальше… — Он прекратил шагать. — Ладно. Надо заняться подносом.

— Но разве вы не можете вернуться в Вену? — спросил я. — Клариссе там бы понравилось. А поскольку вы… не нуждаетесь в деньгах…

Туиллс медленно покачал головой. В его взгляде вновь мелькнула странная усмешка.

— Похоже, я немного забылся. Простите. Поговорим позже. Я собираюсь уложить судью здесь, на кушетке, — сам я часто сплю в кабинете, и тут есть одеяла. Сообщите новости остальным. Сейчас он практически вне опасности… Да, сиделка прибудет с минуты на минуту. Пришлите ее сюда, ладно?

— Погодите, — остановил его я. — У меня есть пара вопросов. Если вы не возражаете…

— Не возражаю. Спрашивайте.

— По-вашему, кто-то в этом доме хочет… избавиться от судьи и его жены?

Туиллс задумался.

— Пока что я этого не утверждаю. Отвечу вам позже. У меня есть кое-какие идеи…

— Тогда другой вопрос. Кто-нибудь знал, что судья пригласил меня сюда сегодня вечером? Ни Мэри, ни Мэтт вроде бы не знают, хотя, если бы судья звонил по телефону, они были бы в курсе дела.

— Едва ли. Думаете… у него была какая-то определенная цель?

— Не уверен… Судья всегда оставался вечерами в библиотеке?

— Да. — Туиллс выглядел озадаченным. — Каждый вечер, с половины седьмого до десяти, он работал там регулярно, как часы.

— И выпивал при этом?

— Да, но не слишком много. Стакан-другой. Ему это не вредило.

— И всегда бренди?

— Бренди или виски — больше ничего. Кстати, где эти стаканы?

Я сказал, что они заперты в шкафу. Меня все еще интересовало, каким образом яд добавили в бренди. Конечно, если у судьи Куэйла вошло в привычку выпивать стакан каждый вечер, то это упрощало задачу преступника. С другой стороны, я помнил его мрачный комментарий по поводу несломанной печати на бутылке: «С этим они, по крайней мере, ничего не могут сделать!» Значит, он подозревал яд? Или всего лишь имел в виду, что никто не может попробовать бренди без его ведома? Но если судья приготовил коллекционную бутылку вместо обычной, для особого случая встречи со мной, то убийца никак не мог этого предвидеть, даже если обитатели дома знали о приходе гостя (что казалось невероятным). Пыль на бутылке указывала, что ее извлекли из погреба в тот же день — возможно, даже сегодня вечером…

Когда я вышел в холл, в дверь позвонили. Толстая, деловитая на вид женщина в пальто поверх крахмального одеяния сообщила, что она сиделка из больницы и что ее зовут мисс Херрис. Я послал ее к доктору, а потом наверх к Мэри и Мэтту. Теперь они могли оставить больную, так как сиделка собиралась их сменить, и я отвел их вниз, в библиотеку.

Объясняя, что произошел несчастный случай и что их отец вне опасности, я наблюдал за их лицами. Как только я упомянул, что Туиллс присматривает за судьей в своем кабинете, Мэри пулей вылетела из комнаты. Я слышал, как она кричит: «Уолтер! Уолтер!» — и как негромко хлопнула дверь кабинета Туиллса.

Мэтт остался в библиотеке. Я пытался определить, что таится под его самоуверенным обликом вечного студента. Он стоял у стола, медленно проводя рукой по лацкану пиджака; яркий свет падал на одну сторону его румяного бесстрастного лица. Мэтт по-прежнему носил костюмы от Розенберга и ботинки от Франка. Он всего лишь стал немного выше и толще того Мэтта, которого я знал ранее, подобно тому как здания его колледжа в псевдотюдоровском стиле были увеличенной версией псевдотюдоровских зданий его подготовительной школы. Розовые скулы торчали над воротничком. Голубые глаза, лишенные бровей, приобрели хитроватое выражение. Губы были плотно сжаты.

— До сих пор ты был не слишком откровенен, Джефф, — заметил он наконец.

— Лучше было помалкивать, — отозвался я, — пока опасность не миновала.

— О, я не беспокоюсь. — Рука продолжала поглаживать лацкан. — Я не имею к этому никакого отношения… Только чего ради ты строишь из себя ищейку?

— Убирайся к черту! — огрызнулся я.

— Ну-ну, Джефф! — Мэтт обиженно наморщил нос. — Я ничего плохого не имел в виду. Просто я не хочу, чтобы на мне пробовали детективные трюки. — Он достал шелковый носовой платок и вытер лоб, демонстрируя оскорбленные чувства. — Я ужасно расстроен, старина. Эта история меня доконает. Мы же друзья детства! Я не хотел тебя обидеть…

— Ты можешь вбить себе в башку, — перебил я, — насколько серьезно это дело? Если ты постараешься держаться естественно и оставишь на минуту этот покровительственный тон…

Он сел.

— Хорошо. Но повторяю: я расстроен. Эта история с ядом не касается мамы, верно? Я имею в виду… ее не отравили?

— Спроси у Туиллса. Я не знаю.

— Послушай, Джефф, ты ведь не станешь об этом болтать? Меня это уничтожит! Ты представить себе не можешь… — Он порывисто вскочил.

Я с трудом сдерживался.

— Ты хоть понимаешь, что кто-то в доме пытался отравить твоего отца и, вероятно, твою мать?

— Это невозможно! Что за нелепая идея! — Мэтт плюхнулся в кресло, скривив рот в усмешке. — Это отпадает! Разве только… почему я об этом не подумал? Конечно, это горничная. Она славянка или что-то в этом роде… — Теперь он выглядел серьезным и в то же время жалким. — Нет, это ошибка! Ты отлично знаешь, что никто не мог пытаться…

— Пожалуйста, успокойся. Ты ведь сам обещал поговорить об этом. Почему бы не теперь?

— Но о чем тут говорить?

Я протянул ему мой портсигар, и мы оба взяли по сигарете. Какое-то время мы молча курили под аккомпанемент тиканья часов.

— Ну, например, о домашней атмосфере…

— Вот еще! — фыркнул он. — Она такая же, как в других домах. Мне, во всяком случае, этот дом нравится!

— И отношения между всеми вполне сердечные?

— Слушай, Джефф, я разумный человек и пытаюсь держаться в стороне от любых дрязг. В этом мире лучше ладить со всеми… Конечно, Джинни, Кларисса и особенно мама ссорятся с отцом, но только не я. Я просто стараюсь не попадаться ему на глаза. Если он говорит: «Пойдем в библиотеку, Мэтт, и поболтаем, как раньше», я отвечаю: «Прости, папа, но мне надо выйти». И я действительно ухожу. Я ведь знаю, что он хочет почитать мне свою дурацкую книгу. О чем мне с ним говорить? Он даже никогда не посещал юридическую школу! — Мэтт произнес это серьезно, словно выдавая позорную тайну. — Можешь этому поверить? А ведь папа — судья!

«Я бы охотно свернул тебе шею, Мэттью Куэйл-младший! — подумал я. — В тени великих юристов, чьи голоса доносятся из прошлого, ты будешь заниматься мелкими тяжбами и грошовыми мошенничествами, а на твоей могиле напишут: „Он посещал юридическую школу“. Но сейчас я буду расспрашивать тебя тщательно и постараюсь поймать на слове».

Внезапно Мэтт хлопнул по подлокотнику кресла.

— Господи! — пробормотал он. — Яд… По-моему, я кое-что понял!

— Что именно?

— Хорошо бы вспомнить, кто это сказал… Менее недели назад мы говорили о ядах.

— Кто?

— Мы все. За обедом. Погоди, дай мне подумать — я многое забыл… — Он махнул рукой и нахмурился. — Да. В тот день мы ели жареную баранину. Кто-то рассказал историю о каком-то римском парне — Юлии Цезаре или Нероне; я вечно их путаю. Вроде бы какой-то родственник хотел его отравить, но он был умен. У него был дегустатор, который пробовал всю пищу. Однажды этому типу подали очень горячий суп. Дегустатор сказал, что все в порядке, но посоветовал охладить суп водой из кувшина с холодной водой. Они так и сделали, а потом оказалось, что родственник добавил яд в кувшин и своего добился… Не знаю, может ли это помочь…

— Кто это рассказывал?

— Не могу вспомнить. Кажется, одна из девочек. Вероятно, Джинни — она постоянно читает такую чушь. Да и какая разница? — Мэтт встал и встряхнулся. — Это ничего не значит. Я…

Он как раз сделал паузу, когда мы услышали звук мотора и увидели фары автомобиля, мелькнувшие на подъездной аллее.

— Это возвращается Джинни или Кларисса. — Мэтт щелкнул пальцами. — Им нужно сообщить о случившемся. Лучше я сделаю это сам. Ты мог бы… ну, ты понимаешь! — Он явно был возбужден, хотя причина была мне не понятна. — Оставайся здесь, а я обо всем позабочусь. Они могут разволноваться — от женщин всего можно ожидать. Если хочешь с ними поговорить, я пришлю их сюда. Просто подожди немного. Я закрою дверь, ладно?

Мэтт делано улыбался, пятясь боком к двери, и выглядел как человек, вынужденный срочно повиноваться зову природы. Он выбежал из комнаты, когда на веранде послышались шаги.

Но я думал о других вещах. Похоже, «одна из девочек» читала рассказ Светония[15] о супе, которым Агриппина[16] отравила старшего брата Нерона. В качестве застольной беседы это едва ли подходило для дома Куэйлов. Статуя Калигулы в углу, казалось, скривила в усмешке дряблые губы.

О да. Обитателям Золотого Дома были известны приемы, слишком изощренные для современного преступника. Когда Клавдий[17] болел, окруженный телохранителями, его смогли убить, отравив перо, которое он просовывал в горло, чтобы вызвать рвоту. Но нынешний убийца не настолько изобретателен — он подсыпает белый мышьяк (давно известный, уже когда его использовал Олимпиодор[18]) в кофе жертвы или же, презирая столь деликатные методы, идет на дело с автоматом. Однако эта история Светония…

Господи! Я уставился на статую, а затем повернулся к столу, так как на меня снизошло предчувствие правды. До сих пор я спрашивал себя: как могли отравить бренди? На столе еще валялись кусочки сургуча, которым была запечатана пробка. Печать была слишком старой, чтобы подозревать какой-то трюк. Кроме того, отравитель не мог знать, что в доме будет гость, что судья Куэйл днем принесет бутылку из погреба, а если бы он даже был об этом осведомлен, то никак не мог угадать, какую бутылку выберет судья. Нет, отравитель хотел быть уверенным, что его жертва выпьет гиосцин независимо от того, какая бутылка и какой напиток будут использованы. А судья Куэйл никогда не пил бренди и виски без содовой…

Кто-то слишком внимательно слушал историю о смертоносном кувшине со льдом и добавил гиосцин в сифон.

Дверь открылась. Я виновато вздрогнул, положив руку на сифон. Использование древнеримской уловки в этом прозаичном доме возле гор под насмешливым взглядом лишенного руки Калигулы делало все еще ужаснее… Повернувшись, я увидел Вирджинию Куэйл, стоящую в дверях.

— Я… С ними все в порядке, Джефф? — запыхавшись, спросила она.

Ее лицо раскраснелось от холода. Большие зеленоватые глаза с длинными ресницами, которые я успел забыть, внезапно показались такими знакомыми, близкими, что я не сразу нашел слова для ответа.

Вирджиния быстро двинулась вперед. Мне казалось, что она бежала. Девушка сбросила коричневую шляпку, и ее пышные каштановые волосы рассыпались по щекам. Рот слегка изогнулся, словно в кривой улыбке. На воротнике пальто из верблюжьей шерсти поблескивали снежинки. Я взял ее за руки, чувствуя, как они дрожат.

— В полном порядке, Джинни! — ответил я наконец.

В ее глазах мелькнуло сомнение. Она смотрела на меня с мрачной нервозностью, как ребенок.

— Ужасно! Что же нам делать?

— Пока ничего, Джинни. Полагаю, Мэтт рассказал тебе?

Она попыталась усмехнуться.

— Да. Рассказал, что надо говорить, а что нет. Черт бы его побрал! Я вернулась домой, ожидая получить нагоняй от отца, и услышала… Могу я его повидать, Джефф? Я ведь очень люблю папу, что бы там ни болтали…

— Пока лучше не стоит. Он в хороших руках.

Девушка кивнула. Ее дыхание постепенно выравнивалось.

— Да, Уолтер знает свое дело. По-моему, он единственный здравомыслящий человек в доме… Но ты говоришь правду? Папа не при смерти?

— Боже мой, конечно нет! У него всего лишь сильное недомогание. Завтра он уже встанет. Нет абсолютно никаких причин для тревоги.

Я отпустил ее руки, и девушка медленно села на подлокотник кресла. Уставясь на пол, она нервно похлопывала по ноге шляпкой. Волосы отбрасывали тень на ее лицо, но я представлял его напряженным и решительным…

— Мэтт ведет себя как стряпчий по темным делам, — заговорила Вирджиния. — Он только твердит: «Ты не должна отвечать ни на какие вопросы». А ведь речь идет о его отце! Джефф, ты ведь не…

— Ты отлично знаешь, что нет.

— Тогда позволь задать тебе вопрос.

— Разумеется. Если я могу на него ответить.

Вирджиния водила по полу носком ботика. Слова давались ей с трудом.

— Папа… сделал это сам? Он… пытался покончить с собой?

— Я так не думаю, Джинни.

— Господи, я знала это!

— О чем ты?

— Я знала, что должно произойти нечто ужасное. Каждый раз, входя в дом, я покрывалась холодным потом, ожидая этого. А когда Мэтт начал рассказывать, я внезапно подумала…

— Слушай, Джинни, ты должна взять себя в руки. Сними пальто, возьми сигарету…

— Ты бы вел себя так же, — сердито отозвалась она, — если бы прожил здесь долго.

Девушка сбросила ботики, скинула пальто и перевесила шарф через спинку кресла. Между ее бровями обозначилась морщинка, но глаза лукаво блеснули, когда она посмотрела на меня.

— Я ведь даже не поздоровалась с тобой. После стольких лет… Да, дай мне сигарету. Ты выглядишь гораздо старше.

— Ты тоже. И гораздо красивее.

Последовала пауза. Вирджиния взяла из моего портсигара сигарету и снова посмотрела на меня.

— Я не возражаю слышать это от тебя. Но мне надоело сидеть в припаркованных машинах с придурками, которые рассказывают о своих успехах в бизнесе с недвижимостью и надеждах заработать целое состояние… — Она закурила сигарету и выпустила облачко дыма. — Пускай зарабатывают сколько душе угодно. Но почему я должна это выслушивать? Мне это неинтересно.

— Ты имеешь в виду, что выслушивала это сегодня вечером?

— Ну… Давай не будем об этом. Неужели мужчины воображают, будто женщинам интересен их бизнес?

— А как насчет влюбленных женщин?

— Это то же самое. Они просто думают о том, кого любят, — воображают его героически покупающим и продающим дома, играющим на бирже, или что там еще делают с недвижимостью… — Она задумчиво нахмурилась. — В любом случае дело в человеке. Предположим, я бы влюбилась в каменщика. Я могла бы часами слушать лекцию о кирпичах, но думала бы только о том, как он работает мастерком.

Глядя в зеленые глаза, всегда поглощенные тем, что занимало их обладательницу, и всегда казавшиеся обдумывающими какую-то сложную проблему, я чувствовал, что давно хотел поговорить с Джинни Куэйл. Она являлась одновременно посторонней и старым другом. Рядом с ней я испытывал возбуждение, словно при первом знакомстве с интересной девушкой, и в то же время приятную расслабленность, характерную для привычного дружеского общения. Раньше мы часто бродили с ней среди ив, серо-зеленых при свете луны, по арочному мосту, под которым бурлила вода, и смотрели на звездочку в промежутке между верхушками деревьев. Обычно наши беседы начинались с шуток, но переходили в долгий серьезный разговор о жизни…

— Пенни за твои мысли, — сказала Вирджиния.

Я с трудом вернулся в настоящее.

— Я думаю об этом доме. О том, как его обитатели вели себя сегодня вечером… Это чистое безумие…

— О чем ты?

— Ну, например. Что тебе известно о «чем-то белом», которое бегает по полкам буфетной или по подоконникам?

Вся интимность тотчас же разлетелась на кусочки. Больше не было контакта, освещенного звездочкой из прошлого. Осталось лишь слово «убийство». Вирджиния вскрикнула, потом начала истерически смеяться:

— Значит, мрачная тайна выплыла наружу! Это просто прекрасно, Джефф!

Я не был готов к такой реакции. Смех перешел в кашель, когда она поперхнулась дымом.

— Ты знаешь об этом, Джинни?

— Как же мне не знать? С этого начались все неприятности. Это повергло маму в такую депрессию, что она едва говорит, а папу довело до безумия.

— Но что это такое?

— Не знаю. Отец утверждает, — она усмехнулась, — что это белая мраморная рука.

Глава 5

НАШ ШУТЛИВЫЙ ОТРАВИТЕЛЬ

— По крайней мере, — быстро поправилась Джинни, — я знаю, что он так думает. Конечно, папа никогда об этом не упоминает, хотя было бы лучше, если бы он это делал. — Проследив за моим взглядом на статую Калигулы, она кивнула: — Да. Чистое безумие, верно? Я знаю, что папа немного повредился в уме, но нам от этого не легче. Если ему кажется, будто он видит ползающую по дому белую мраморную руку, то страдаем от этого мы. Хотя мы понимаем, что это всего лишь игра воображения, но когда он с криком просыпается среди ночи…

— Джинни, — прервал я, — ты уверена, что это только игра воображения?

Казалось, что комната вдруг стала гигантской, что самый тихий шепот отзывается в ней эхом и что тиканье часов исходит из бездны. Возможно, причина была в том, что Джинни внезапно съежилась. Только ее глаза оставались огромными.

— Потому что, — продолжал я, — мне рассказал об этом не твой отец, а Мэри. Она это видела.

— Мне такое приходило в голову. — Джинни говорила словно во сне, уставясь на сигарету. — Но это делает ситуацию еще хуже, не так ли?

— Хуже?

— Потому что, если папа действительно видел это все последние годы, значит, кто-то в доме играет с ним страшную шутку, пугая его до смерти, как ребенка. Ведь он в это верит. Это куда хуже, чем если бы ему все это чудилось, правда?

В ее голосе слышались интонации девочки, отвечающей на вопросы в классной комнате. Пряди волос опускались ей на глаза, и она откинула их странным сомнамбулическим жестом.

— Конечно, мы понимаем, Джефф, что тут нет ничего сверхъестественного. И я бы предпочла думать, что папе просто мерещится разная ерунда, чем что кто-то здесь… — Джинни поежилась. — Любой призрак лучше мысли, что кто-то, с кем ты обедаешь за одним столом, может вставать ночь за ночью и пугать твоего отца…

Так не пойдет. Нужно апеллировать к здравому смыслу.

— Давай будем благоразумными, старушка, — сказал я. — Твой отец — самый практичный человек в мире. Он не стал бы бояться темноты. Чего ради ему пугаться…

— Не знаю, — уныло отозвалась она.

— Ну, в таком случае…

— Доказывать бесполезно, Джефф, — прервала его Джинни. — Папа ведет себя так после ухода Тома. — Между ее бровями вновь обозначилась складка. — Такие шутки были бы вполне в духе Тома, но мы знаем, что его здесь нет.

— Что, если ты расскажешь мне обо всем?

— Ладно. Может, хоть кто-нибудь… — Отчаянным жестом она швырнула сигарету в камин. — Ну, ты знаешь, как мы здесь жили. Мы делали все, что хотели, а отец был слишком поглощен работой, книгой или еще чем-нибудь, чтобы обращать на нас внимание. Мама тоже не вмешивалась — только улыбалась, как будто нас вовсе здесь не было. Ее интересовал только Том. Она называла его «мой Малыш», на что он выходил из себя… Все неприятности начались именно с Тома. Ты не общался с ним в последнее время, верно? Я имею в виду, когда мы начали беспокоиться о том, чем заняться после колледжа? Я покачал головой.

— Том всегда был глупым дьяволенком. А потом стал еще хуже.

Я припомнил полную луну над туманом между деревьями, серебристые отблески на воде в бассейне, смех, крики и шутки. К Клариссе пришел ее приятель-футболист, которого Том ненавидел. Он ненавидел всех спортсменов, так как сам хотел быть таким, но не мог. Я помнил его в мокром купальном костюме, обхватившим руками смуглые колени на краю бассейна. Внезапно серебристая поверхность воды раскололась, как зеркало, когда две фигуры, Кларисса и ее гость, прыгнули в бассейн и поплыли, стараясь обогнать друг друга. Мелькающие руки и ловящие воздух рты пловцов, высокие тополя на фоне лунного света… «Чертов осел!» — ворчал Том. Оранжевые и желтые японские фонарики, мерцая, покачивались на деревьях. Граммофон «Виктрола» на веранде играл «Никто не лгал»…

— У него был скверный язык, — задумчиво продолжала Джинни. — Даже в детстве, когда он устраивал логово разбойников в каретном сарае, другие ребята ненавидели его… Потом ты уехал за границу и остался там. А остальные из нашей компании просто прозябали. Мы танцевали, немного пили, чтобы взбодриться, и считали себя влюбленными по уши после нескольких поцелуев. Да, прозябали — это самое подходящее слово… — Ее лицо казалось постаревшим. — Но Тома интересовало только одно. Знаешь что?

— Он хотел стать актером.

— Да. Но думаю, он чрезмерно упорствовал в этом. Главным образом, чтобы позлить отца. Папа хотел, чтобы Том изучал право, а Том и слышать об этом не желал. Они никогда не ладили, но папа не сомневался, что Том рано или поздно подчинится… Все было бы не так плохо, если бы Том не оскорблял отцовских кумиров. Бут,[19] Барретт[20] и Ирвинг[21] были для него всего лишь напыщенными ничтожествами, а Шекспир — глупым болтуном. И так далее.

Честно говоря, Джефф, я не понимала, насколько все осложнилось, до последнего вечера. Это было пять лет назад, во время пасхальных каникул и мартовской снежной бури. Я так и не знаю, что произошло, — папа никогда об этом не говорил. Я наверху переодевалась перед уходом и услышала жуткий скандал в библиотеке. Крики доносились даже в мою комнату. Думаю, папа ударил Тома. Во всяком случае, когда я прибежала вниз, Том выбежал из библиотеки и изо рта у него текла кровь. «Я убью этого старого черта!» — крикнул он и пошел наверх за оружием. Ты ведь знаешь, что у него было три медали за стрельбу из пистолета?.. Мама с плачем обнимала его, а потом повернулась и крикнула папе что-то мелодраматическое вроде: «Ты ударил ребенка!» Папа с серым лицом прислонился к столу в холле. Все что-то орали.

Конечно, Том успокоился, но не простил отца и объявил, что уходит из дома. Он стал укладывать вещи в чемодан, а Мэри с плачем уговаривала его: «У нас гости! Пожалуйста, не делай глупостей!» А Кларисса сказала: «Пускай уходит и строит из себя дурака, если хочет». Когда он направился к двери, мама пыталась удержать Тома, хватаясь за фалды его пальто. Помню, как Том надвинул шляпу на глаза и обратился к папе, который сидел на стуле, прикрыв рукой глаза: «Я тебя предупредил. Увидишь, как это придет к тебе среди ночи». Потом он вышел и отправился пешком в город. С тех пор мы его не видели.

Джинни пошарила в кармане жакета и достала пачку сигарет. Она выглядела озадаченной и судорожно глотнула, прежде чем взять сигарету из пачки.

— Папа был вне себя. Мама молча посмотрела на него и ушла в свою комнату. Той же ночью она пыталась отравиться вероналом, но доза оказалась недостаточной…

— Куда пошел Том?

— Мы не знаем, хотя звонили повсюду. Думаю, он хотел повидать в городе своего друга, старого адвоката Марлоу, который учил его латыни перед колледжем, и раздобыть у него немного денег. Но Марлоу ничего нам не сказал. Папа его так и не простил. Я знала, что Том не вернется. Он был слишком упрям и тоже никому ничего не прощал.

Я зажег спичку и поднес ее к сигарете Джинни. Она искоса посмотрела на меня поверх пламени:

— Остальное выглядит сплошным кошмаром. Среди ночи…

— Той же самой?

— Да. Мы легли поздно, так как застали маму… — Она вздрогнула. — В общем, ей не удалось покончить с собой. Как я сказала, среди ночи мы услышали крик. Я подумала, что это опять мама, но я ночевала в ее комнате, и, когда открыла глаза, она спала. Я выбежала в верхний коридор. Светила луна, и я увидела папу, стоящего в коридоре в ночной рубашке. Потом вышли Мэтт и Мэри, но папа сказал, что с ним все в порядке. Однако он весь дрожал и что-то бормотал о…

Джинни умолкла, и я спросил:

— Где он спал?

— Внизу, в библиотеке. Мама отказалась делить с ним комнату. Он выбежал оттуда и помчался наверх… Папа бормотал о «чем-то белом с пальцами», которое пробежало по библиотечному столу при луне.

Ветер за окнами не унимался. Джинни прислушалась и бросила сигарету в камин. Эмоции бушевали вокруг нас, как крылья летучих мышей, сбившихся в стаю. Вошедший Мэтт Куэйл не мог этого не заметить.

— Похоже, Джинни, ты распустила язык, — проворчал он.

— А тебе какое дело? — лениво отозвалась она.

— Полоскать грязное белье на людях…

— Мэтт, ты становишься поэтичным. Слышать от тебя метафору…

— По-моему, я просил тебя этого не делать. — Мэтт пытался впечатлить ее тем, что, по-видимому, воображал угрожающим спокойствием. — Полагаю, ты хочешь, чтобы это разнеслось по всему городу?

Джинни взяла меня за руку и задумчиво промолвила:

— Не надо, Джефф. Это все равно что бить пачку масла… Мэтт, как тебе удается добывать клиентов?

Мэтт не ответил. Мгновение он тупо смотрел на нас, потом опустился в кресло и вдруг начал всхлипывать.

— Не обращайте внимания, — пробормотал он. — Я не подхожу для таких вещей. У меня вообще ничего не получается. Боюсь, я буду следующим. Я только что говорил с Туиллсом. В маминых молочных тостах было полным-полно мышьяка, и если бы она съела все… Перестаньте на меня пялиться! — сердито крикнул Мэтт. — Я ничего не сделал!

Джинни выглядела смущенной.

— Ладно, Мэтт, не раскисай. Мы с тобой. — Она встала и неловко похлопала его по спине.

Я боялся, что Джинни тоже расплачется, поскольку ее глаза заблестели. Мне стало ясно, какое напряжение и какой страх таятся в их сердцах.

— Знаете, что сказал мне Туиллс? — продолжал Мэтт. — «Теперь я отвечаю за все. Ваши жизни зависят от меня». И показал мне какое-то молокообразное вещество в пробирке. «Это мышьяк, и я знаю, кто добавил его в молочные тосты…» Ладно, Джефф. Забудь, что я наговорил. Боюсь, маленькая очкастая крыса думает, что это сделал я. «И я знаю, — добавил он, — кто добавил гипо… что-то в сифон». Займись этим, Джефф, и сделай что-нибудь!

Итак, Туиллс тоже догадался насчет сифона. Это меня разочаровало.

— Хорошо, — сказал я. — Джинни рассказывала мне о переменах в доме после ухода Тома.

— Рассказывать особенно нечего, — снова заговорила Джинни. — Хотя с того дня действительно все изменилось. Папа стал закрываться в библиотеке и пить — мы слышали, как он ходит взад-вперед. У мамы начались припадки безумия. Но я надеялась, что это пройдет. Первое предупреждение о переменах к худшему я получила однажды вечером, спустя несколько месяцев. Я сидела с парнем по имени… это не важно. Мы сидели на темной стороне веранды под окном библиотеки.

Она указала направление; место находилось под прямым углом к трем окнам, выходящим на горы.

— Мы сидели на качелях и курили. Было лето. Окна были открыты, но шторы опущены. Папа сидел в библиотеке и, должно быть, слышал нас. Внезапно он вышел на веранду со свирепым выражением лица и рявкнул: «Вынь изо рта сигарету! Ведешь себя как вульгарная шлюха!» Потом папа напустился на Дэла, который обнимал меня за плечи, и наконец приказал мне вернуться в дом, где прочитал мне лекцию, меряя шагами пол. Мне предоставляют слишком много свободы, я не уважаю ни родителей, ни Бога, ничего. Я поздно возвращаюсь домой и не говорю, где была. Именно избыток свободы погубил моего брата Тома.

Это явилось только началом. Папа устроил дикий скандал Клариссе, которая пошла на танцы в сельский клуб и вернулась слегка навеселе. Той осенью он ушел в отставку, по его словам, чтобы работать над книгой и присматривать за нами. Апеллировать к маме было бесполезно — она забрала все вещи, книги, картины, даже одежду Тома к себе в комнату и не позволяла никому к ним прикасаться…

— Слушай! — прервал ее Мэтт, вскинув голову и выпятив подбородок. — Ты изображаешь отца кем-то вроде тирана! Он не был таким, Джефф. Она просто затаила на него злобу.

— Очевидно, не был. — Джинни пожала плечами. — Во всяком случае, согласно его кодексу… Но тебя это не затрагивало, Мэтт. Ты всегда оставался маленьким светловолосым мальчуганом. Делал правильно складку на шляпе, ходил в правильный колледж, играл в гольф достаточно хорошо, чтобы считаться успешным бизнесменом. Художник мог бы аллегорически изобразить твою душу и назвать картину «Толпа».

— Это всего лишь болтовня, — отрезал Мэтт. — Я просто никогда не выпендривался, если ты это имеешь в виду. В отличие от Тома или этого придурковатого англичанина, от которого ты была без ума.

— Прекрати! — Джинни внезапно поднялась и отошла к окну.

Но Мэтт не унимался. Он обратился ко мне:

— Этого парня звали Росситер. Его выгоняли со всех работ. Кончилось тем, что он устроился в «Саммит» коридорным или кем-то вроде…

— Он уехал, как и все! — крикнула Джинни, отвернувшись от окна. Ее губы дрожали. — Папа выставил его. Все взрослеют и уезжают — кроме меня.

— Никто тебя не держит, — заметил Мэтт. — Если хочешь, можешь поступить как Том.

Джинни посмотрела в камин, потом в угол потолка, словно ища дверь. Ее покрасневшее лицо приняло разочарованное и циничное выражение.

— Куда уж мне! Я безвольная, как все Куэйлы. — Она стиснула спинку стула и закрыла глаза. — Я не уезжаю, потому что не осмеливаюсь. Я боюсь остаться наедине с собой. Так что не мне говорить. Мы все будем торчать здесь, пока папа не…

— Например, пока его не отравят? — осведомился Мэтт.

В дверях послышался голос:

— Из-за чего вся эта суета?

Голос был тягучим и недовольным — его можно было охарактеризовать как вызывающее хныканье. Сразу можно было догадаться, что он принадлежит красавице, чары которой иссякли, не будучи оцененными в полной мере, и которая отлично это знала. Кларисса Куэйл стояла, держась за дверную ручку, вскинув голову и подняв брови. Это был выход на сцену, которому для полного эффекта не хватало только ударов часов, бьющих полночь. Он выглядел бы почти комично при других обстоятельствах и отсутствии остатков былого шарма. Темные волосы, разделенные пробором и завитые глянцевыми кольцами над ушами, выдающиеся скулы, голубые глаза Мадонны, окруженные длинными черными ресницами… Но под подбородком появилась пухлая складка. Несколько отяжелевшая голова горделиво приподнималась над белым меховым воротником…

Дюжину лет я думал о ней, читая романы, как об экзотической авантюристке. Не исключено, что и она думала о себе точно так же. Мысленно я спасал ее от многочисленных титулованных злодеев. Но сейчас она выглядела как недовольная оперная певица. Странно…

— В чем дело? — повторила Кларисса.

Она стянула перчатки жестом, каким бросают пенни нищему. Мрачное предчувствие подсказывало мне, что Кларисса стала членом какого-то литературного общества и только что вернулась оттуда. Ее блестящие глаза окинули нас лишенным любопытства взглядом, чем-то похожим на взгляд отца…

— Слушай, Кларисса… — Мэтт заколебался, облизывая губы. Она явно была его любимицей. — Это ужасно, но… кто-то пытался отравить папу.

В комнату вбежала Мэри и заговорила одновременно с Мэттом. Кларисса сохраняла величавую позу, хотя фразы летели к ней со всех сторон. Очевидно, она была встревожена и даже попятилась, как будто брат и сестра атаковали ее, но заговорила тем же тоном:

— Отравить отца? Какой ужас!

— О боже! — вздохнула Джинни. Кларисса с неприязнью посмотрела на нее.

— Прости, если я обидела тебя, дорогая, — фыркнула она.

— Ничуть, — отозвалась Джинни.

— Оставь ее в покое! — проворчал Мэтт. Он взял Клариссу за руку со слоновьей мягкостью. — Сейчас уже все в порядке. Папа вне опасности. Уолтер спас его.

— Ну конечно, Мэтт. Полагаю, он… выпил что-то по ошибке?

Теперь Джинни была самой хладнокровной из присутствующих. Она откинулась в кресле, свесив длинные волосы на его спинку и почти закрыв глаза.

— Это похоже на попытку убийства с помощью яда, который не принимают по ошибке.

Впервые кто-то из Куэйлов использовал слово «убийство» — оно прозвучало как непристойное ругательство, и все вздрогнули. Мэтт посмотрел на Мэри, потом на Клариссу и наконец на меня. Его лоб снова стал влажным. Я опять услышал тиканье часов.

— Не говори так, слышишь? — сердито сказал Мэтт. По какой-то причуде освещения каждое лицо в тусклой комнате казалось все более отчетливым. Лицо Мэри господством темных тонов напоминало картины Рембрандта. Она взяла накидку Клариссы.

— Мне это нравится не больше, чем тебе, — монотонным голосом ответила Джинни. — Но мы должны открыто это признать. Если продолжать увертываться от правды, мы все сойдем с ума.

— В таком случае это Джоанна, — заявил Мэтт, достав и уронив платок. — Или кто-то, пробравшийся в дом…

— Ты сам знаешь, что это чепуха, — четко произнесла Джинни.

Тик-так, тик-так…

Во время этого диалога Кларисса оставалась неподвижной; ее глаза и ноздри расширились.

— Это… это не был морфий? — неожиданно выпалила она. Мэтт повернулся к ней:

— Какой морфий?

Кларисса смутилась, сообразив, что допустила оплошность.

— Ну… — Она запнулась. — Ты сказал, что это не была ошибка. Я знала, что Уолтер давал маме морфий, чтобы успокоить ее, и, естественно, подумала, что он мог дать его и папе. — Она нервно усмехнулась. — Вам меня не испугать! С той минуты, когда вы начали об этом рассказывать, я поняла, что это не всерьез.

Туиллс говорил о трех ядах. И теперь, в придачу к гиосцину и мышьяку, мы услышали о морфии. Конечно, объяснение Клариссы было ложью. Она теребила браслет, вертела его на запястье и с упреком смотрела на нас.

— Что ты имеешь в виду? — с усилием заговорил Мэтт.

— То, что я видела папу стоящим у окна, когда вернулась.

Глава 6

ЧЕРЕП И СКРЕЩЕННЫЕ КОСТИ

— Нечего смотреть на меня так! — крикнула Кларисса, сердито наморщив лоб. — Я говорю правду! В комнате было темно, но я видела его при лунном свете, когда ставила машину в гараж.

— У какого окна? — осведомилась Джинни.

Вызывающее хныканье стало громче, скрывая страх.

— У окна кабинета Уолтера. Я… мне это показалось странным. Его глаза были широко открыты, а руки упирались в обе стороны рамы. Я помахала ему, но он не ответил.

— Должно быть, папа встал с постели! — всполошилась Мэри. — Его уложили в кабинете Уолтера… Мэтт, пожалуйста, сходи туда! Если он упадет и расшибется, я никогда себе не прощу…

Она бессмысленно поглаживала меховой воротник — казалось, будто накидка у нее в руках мешает ей двигаться. Мэтт быстро вышел.

— Как видите, дорогие мои, — заметила Кларисса, воспринимая происходящее как личное оскорбление, — вы не можете напугать меня, как бы ни старались. Я знала, что с ним ничего страшного не случилось. Так что в будущем постарайтесь себя контролировать.

Выразив это пожелание, она двинулась по комнате походкой киноактрисы. При виде пальто и шарфа Джинни на спинке кресла Кларисса брезгливо подняла их, как будто это были червяки, и села.

— Знаете, — обратилась она ко мне, — в вашем лице есть нечто ужасно знакомое! Любопытно…

Я объяснил причину наличия в моем лице «ужасно знакомого». Джинни хихикнула.

— Ну конечно! — воскликнула Кларисса. — Здравствуйте! — Она ослепительно улыбнулась и протянула руку, изогнув запястье, словно орудовала бейсбольной битой. Я с трудом подавил импульс склониться над рукой в почтительном поцелуе. — Как чудесно увидеть вас снова! Ведь я вас знала, когда вы были ребенком. Ужасно, что вы пришли, когда в доме творится такое…

Несмотря на очевидный испуг, смуглое лицо Мэри немного прояснилось, а ее худая фигура выпрямилась, как будто гордо заявляя: «Вот как надо приветствовать гостя! Я бы не смогла этого сделать». Напряжение слегка разрядилось, но красноречие Клариссы было прервано возвращением доктора Туиллса, который быстро вошел вместе с Мэттом.

— Мы… — начал доктор и оборвал фразу. — О, привет, дорогая.

Кларисса бросила взгляд на запонку отсутствующего воротничка, мешковатый костюм и взъерошенные волосы мужа, с трудом удержавшись от упрека, который мелькнул в ее глазах.

— Здравствуй, Уолтер, — отозвалась она, переведя недовольный взгляд на часы на каминной полке.

Лицо доктора приняло ироническое выражение.

— Должно быть, ты ошиблась. Судья Куэйл спит на кушетке в моем кабинете. Ты уверена, дорогая, что не видела кого-то другого?

Кларисса пожала плечами:

— Думаю, Уолтер, я в состоянии узнать собственного отца. Конечно, если ты настаиваешь…

— Одну минуту, — решительно прервал ее доктор. Его мягкий испуганный голос внезапно стал суровым и решительным. — Мне кажется, пришло время выложить карты на стол. Лично я достаточно долго мирился с этими нелепыми играми. Если кому-то кажется забавным валять дурака с белой рукой, это его дело. Но…

Все снова напряглись. Упоминание табуированной темы подействовало как удар в лицо — сильнее, чем упоминание о яде.

— Уолтер, — с тихой яростью сказала Кларисса, — если тебе хватает ума говорить в присутствии постороннего…

— Я специально говорю в присутствии постороннего, дорогая моя, — холодно прервал ее Туиллс. Его взгляд стал злым. — Чтобы хоть кто-то мог взглянуть на это беспристрастно. Вы все не желаете упоминать об этом. Вы бы предпочли притворяться, будто ничего не знаете, покуда ваш отец не лишился бы рассудка от страха. По-вашему, лучше делать вид, что у него разыгралось воображение, чем попытаться ему помочь. Вы просто бросили его!

— Не знаю, о чем ты! — сердито начал Мэтт.

— Отлично знаешь! Лучше поговорить об этом сейчас же. Если бы речь шла только о каком-то шутнике, тогда вы могли бы делать что хотите. Но теперь все изменилось. Это убийство, понимаете? — Туиллс постучал по столу костяшками пальцев. — Убийство! За это отправляют на электрический стул. Если среди нас убийца, нужно это выяснить.

Последовала пауза.

— Но что же нам делать? — прошептала Мэри.

— Думаю, все согласны, — он саркастически взглянул на Мэтта, — что лучше не обращаться в полицию?

— Господи, конечно нет! — воскликнул Мэтт.

— Превосходно. Тогда давайте передадим дело в руки а постороннего, который будет действовать непредубежденно. — Туиллс повернулся ко мне: — Мистер Марл, вы согласитесь помочь нам?

— Ты имеешь в виду, — после очередной паузы заговорил Мэтт, — что нас будут допрашивать, как…

— Да.

— Но я же говорил тебе, что горничная… Джоанна…

Снова те же жалкие попытки свалить все с больной головы на здоровую. Туиллс смотрел на него, наморщив лоб.

— Она появилась здесь всего пару месяцев назад — значительно позже того, как мраморная рука начала свою работу. А грабители не снисходят до подобных развлечений. Приступайте, мистер Марл!

Я окинул взглядом собравшихся. Все пытались выглядеть спокойными и все же, как мне казалось, испытывали облегчение из-за того, что ожидаемая катастрофа наконец разразилась. Джинни присела на край стола, теребя подставку для ручки, — густые бронзовые волосы, падающие на щеку, закрывая часть лица, поблескивали при электрическом свете. Мэтт прислонился к каминной полке, выпятив подбородок, словно сидя на свидетельском месте в зале суда. Мэри ходила по комнате, улыбаясь каждому, но не нашла чем заняться и остановилась. Туиллс встал позади кресла жены, которая, как ни в чем не бывало, зажигала сигарету.

— Прежде всего, — начал я, — есть ли в доме мышьяк?

— Да! — воскликнула Мэри с такой стремительностью, что все вздрогнули. — Полным-полно, Джефф. Для крыс. Его насыпают в норки, и крысы подыхают.

— Кто купил его?

— Вообще-то я, — улыбнулся Туиллс, — в аптеке Лока в городе — по просьбе Мэри. У нее, кажется, возникла идея, что это обязанность медика.

— Где он хранится?

— В буфетной. Но никто не мог взять его по ошибке. На банке нарисованы череп и скрещенные кости и написано «Яд!».

— Зато любой мог сделать это намеренно, не так ли? Пожалуйста, не выходите из себя! Мы должны во всем разобраться.

— Да, — чопорно подтвердила Мэри, — если кто-то хотел это сделать.

Все снова посмотрели друг на друга. Джинни бросила подставку на стол.

— Ну, я, безусловно, не знала, что здесь хранится такая опасная штука, — заметила она. — Это не дом, а какой-то склад ядов. Все постоянно заходят на кухню…

— Кто покупает продукты? — спросил я. — Бакалею и прочее?

Все уставились на Мэри, которая выглядела смущенной и нервно откинула со лба гладкие темные волосы.

— Я, Джефф. Вернее, я заказываю продукты в городе, а доставляет их фургон. Но вчера фургон в магазине Сейлса, где мы всегда делаем заказы, вышел из строя. Я бы сама съездила в город, но не умею водить машину. Сегодня Кларисса привезла продукты.

Кларисса встала и раздавила сигарету в пепельнице. Уголки ее широкого рта опустились.

— Да, — подтвердила она. — Привезла полную машину барахла, как девочка на побегушках. А ведь я была одета для чаепития!

— Вы выехали уже к концу дня?

— Да. Еле успела до закрытия. Право, Джефф, что именно вы пытаетесь доказать?

— Например, вы привезли этот сифон?

— Сифон? — Кларисса недоуменно посмотрела на меня. На мгновение она забыла о своей внешности, и черное платье сползло с плеча. — О, вы имеете в виду содовую? Да, помню, так как мне пришлось привезти для обмена много пустых сифонов. В магазине делают скидку за каждый.

— Вы уверены, что купили именно этот сифон?

— Думаю, что да. Не так ли, Мэри?

— Да, — кивнула Мэри. — Помню, что, как только ты передала мне сифон, я поставила его на этот стол, так как папа не пьет ничего без содовой. Он ждал сифон и держал на столе бутылку виски… Пойми, папа не был алкоголиком! Я никогда не видела его пьяным.

— Лучше бы он иногда выпивал лишнее, — мрачно вставил Мэтт.

— Погодите! — остановил их я. — Значит, ты принесла сифон сюда, Мэри. Судья пил тогда?

— Да. Я видела, как он налил себе виски и выпил, поскольку задержалась, чтобы поговорить с ним. Он был в очень хорошем настроении… — она с гордостью посмотрела на нас, — потрепал меня по щеке и сказал, что не знает, как обходился бы без меня.

— В котором часу это было?

— Не знаю… Хотя подождите! Было около четверти шестого, ведь Кларисса вернулась именно тогда. Я сразу отнесла содовую папе.

— Ты надолго задержалась в библиотеке?

— Примерно до половины шестого. — Мэри трогательно старалась помочь, поэтому говорила быстро и сбивчиво. — Потом мне было нужно готовить ужин. За Джоанной необходимо присматривать, когда она стряпает.

Следовательно, яд — если мое предположение было правильным — был добавлен в сифон где-то между четвертью шестого и восемью, временем моего прибытия.

— После этого судья оставался в библиотеке?

— Нет, — ответил Мэтт. — Я вернулся из офиса около половины шестого и видел, как он шел в сторону кухни. Я повесил шляпу, а отец сказал, что книга почти готова, похлопал меня по спине и ушел в кухню. Я поднялся наверх умыться…

— Папа отправился в подвал, — вставила Мэри. — Я была в кухне и слышала, как он спускался по лестнице.

— За бутылкой бренди?

Все ответили, что не знают. Мэри слышала, как он возвращался, но была занята ужином и не видела его.

— Тогда еще один вопрос. Не можете ли вы все сообщить мне, где вы находились от четверти шестого и, скажем, до восьми?

Сразу послышался протестующий хор. Потом Мэтт кивнул:

— Ладно, если это поможет. Сыщики всегда хотят это знать — я читал об этом. Валяй, Джефф… О, ты хочешь начать с меня?

— Если можно.

— Рассказывать особо нечего. Я вернулся из офиса около половины шестого, как говорил, поднялся наверх и заглянул к матери. Она неважно себя чувствовала, но еще не разболелась — сидела в кресле у окна, завернувшись в плед. Потом я пошел к себе в комнату, умылся и сел просмотреть газету, которую принес с собой, пока до нее не добрались другие. Гонг к ужину прозвучал в шесть…

— Минуту. Мэри говорила мне, что ты побывал в кухне и отнес матери поднос с ужином.

Мэтт щелкнул пальцами. Его румяное лицо покраснело еще сильнее, и он смущенно засмеялся:

— Черт побери, это правда! Знаешь, до сих пор я не подозревал, как можно запутать свидетеля… Да, я спустился перед самым гонгом. Поднос был готов, и я отнес его наверх…

— Ты кого-нибудь встретил?

— Только отца, который шел сверху. Он приподнял салфетку и посмотрел, что я несу, потом сказал, что матери это подойдет, и направился в столовую.

— Значит, ты был единственным…

Внезапно Мэтт осознал значение своих слов. Его голубые глаза едва не вылезли из орбит, и он начал жестикулировать, словно свирепо тряс кого-то за шиворот.

— Нет! Клянусь Богом! Ты хочешь сказать, что я отравил свою мать и…

Его голос истерически повысился.

— Вовсе нет, — успокоил его я. — Пожалуйста, продолжай. Ты отнес матери поднос и оставался с ней, пока она ела?

— Нет! Я открыл дверь и увидел, что она дремлет в кресле. Мама плохо спит, и я не хотел будить ее, поэтому поставил поднос на стол и ушел. Я знал, что она не будет спать долго…

— Ты позволил остыть горячим молочным тостам, Мэтт! — заныла Мэри. — Неужели в этом доме никто не в состоянии хоть что-то сделать как следует?

Мэтт повернулся к ней, опустив голову, как будто старался остудить ее пыл.

— Слушай, дорогая, — мягко заговорил он. — Кто-то вошел в спальню матери, когда она спала, и добавил мышьяк в твои горячие молочные тосты. Не вижу никакой разницы в том, были они горячими, холодными или слегка теплыми. Попытайся быть разумной. Продолжай, Джефф.

— Кто-нибудь мог войти туда после тебя, не разбудив миссис Куэйл?

— Угу. Мы не начинали есть минут десять, так как Джинни не было дома и в столовой находились только мы с папой. Где ты была, Мэри?

— Ну, я поднялась проведать маму вскоре после того, как ты отнес ей ужин. Она только проснулась. Я проследила, чтобы она начала есть, и спустилась в столовую. Джинни как раз вернулась, а Кларисса уже была там, поэтому мы начали есть.

— Я тоже был там, — спокойно вставил доктор Туиллс. Мэри вздрогнула и виновато посмотрела на него:

— Ну конечно, Уолтер. Просто ты пришел позже.

— Я всю вторую половину дня работал в своем кабинете. Именно тогда я обнаружил… Не важно. А где были остальные?

— Я уже говорила, что ездила за продуктами, — отозвалась Кларисса. — А когда я вернулась, Джинни взяла машину и поехала в город. Я поднялась к себе и легла. Из своей комнаты я вышла только перед тем, как спуститься в столовую. Это все, что я могу вам рассказать.

— Я ездила в городскую библиотеку за книгой, — сказала Джинни. — Вот почему меня не было дома.

Доктор Туиллс шагнул из-за кресла жены:

— Позвольте мне рассказать остальное. После ужина судья пошел в свой кабинет и не покидал его. Гиосцин и мышьяк добавили раньше, поэтому я не думаю, чтобы наши последующие передвижения имели какое-то значение. Миссис Куэйл стало плохо около половины восьмого…

— Мышьяк действует так быстро, доктор?

— Доза, которую ей дали, — да, — ответил он. — Она бы убила миссис Куэйл, если бы я не заподозрил отравление и не лечил бы ее от него, а не от периферического неврита, как говорил остальным. Количество мышьяка было огромным, даже учитывая его медленное действие.

— И ты знал об этом? — осведомилась Джинни.

— Да. А учитывая, что судья пошел в библиотеку сразу после ужина, приблизительно без четверти семь, мы можем определить, что гиосцин добавили в сифон от половины шестого до без четверти семь — в промежутке длиной чуть более часа. Что нам нужно выяснить — это когда в течение этого промежутка судья выходил из библиотеки, предоставляя отра… другому человеку доступ туда. Мэри слышала, как судья шел в подвал в половине шестого, а Мэтт видел его спускающимся с лестницы в самом начале седьмого, но кто-нибудь видел его во время этого получаса?

Я обвел взглядом лица, видя на них лишь пустоту.

— Надо подождать и спросить его, что происходило в эти полчаса, — сказал я.

— Беда в том, — пробормотал Туиллс, — что до ужина все имели доступ в библиотеку…

— Кроме меня, — заявила Джинни. — Я была в городе.

— Хорошо, кроме тебя. Теперь что касается подноса. В течение десяти минут после того, как Мэтт отнес его наверх и оставил в комнате миссис Куэйл, любой из нас имел к нему доступ.

Мэтт тяжело вздохнул. Его рука снова двигалась вверх-вниз по лацкану пиджака.

— Ты забываешь, Уолтер, что я спустился сразу после того, как оставил поднос. А отец может подтвердить мое пребывание в столовой перед ужином.

Во время последовавшей паузы Джинни соскользнула со стола и с усмешкой посмотрела на брата:

— Хороший из тебя юрист, Мэтт, нечего сказать! Ведь именно ты относил поднос, поэтому имел реальную возможность добавить яд в тосты. А теперь ты заявляешь: «Я невиновен, так как имею алиби на после того, как дело сделали».

Мэтт не рассердился — он выглядел испуганным и беспомощным.

— По-твоему, я отравил собственную мать?

— А по-твоему, это сделал кто-то из нас?

Маленькая фигурка доктора Туиллса словно увеличилась, когда он шагнул в центр группы, собравшейся вокруг Мэтта.

— Тише! — пронзительно крикнул он. — Успокойтесь, черт бы вас побрал!

Все отпрянули под его свирепым взглядом, и разговоры прекратились. Несмотря на свои пять футов и три дюйма, Туиллс выглядел весьма внушительно.

— Такое поведение ни к чему нас не приведет, — продолжал он более спокойно. — Эта проблема для мистера Марла и меня, и мы намерены ее решить. Конечно, если вы не хотите вмешательства полиции. Лично мне все равно — это только сняло бы груз с моей души…

На какое-то мгновение мне показалось, что Джинни собирается заплакать.

— Прости, Мэтт, — пробормотала она. — Ты знаешь, что я не имела это в виду… Но, Уолтер, все это выглядит абсолютно нереальным! Это похоже на игру в убийство, где Джефф играет роль окружного прокурора, задавая вопросы, и рано или поздно обратится к кому-то: «Вы виновны?» Тот ответит: «Да», и игра закончится… Но я знаю, что это не игра, — в том-то и весь ужас…

В ее голосе послышались истерические нотки.

— Ну, — отозвался Туиллс, по-видимому сожалея о своей вспышке, — в каком-то смысле это действительно игра, Джинни. Твои родители в безопасности. Сестра дежурит у твоей матери, а твой отец заперт в моем кабинете. Но ради всеобщего спокойствия в этом нужно разобраться. — Его голос вновь стал агрессивным. — Теперь пусть все идут спать, а мы с мистером Марлом обо всем позаботимся.

Я никогда не мог понять, как Туиллсу удалось с ними справиться. Конечно, несостоявшиеся трагедии не взволновали его ни в малейшей степени, а остальные были так расстроены, что любой, проявляющий твердость, мог подчинить их своей воле. Разумеется, они протестовали. Кларисса высокомерно произнесла, теребя нитку бус:

— Ты что-то слишком раскомандовался, Уолтер.

Но он бросил на нее сердитый взгляд, и она сразу же умолкла. Мэтт продолжал бормотать, что он адвокат и не желает быть отстраненным от каких бы то ни было совещаний…

Вскоре комната опустела. Было решено, что я останусь ночевать в доме. Я настоял на кушетке в библиотеке, понимая, что этой ночью едва ли удастся выспаться.

Остальные задержались в холле. Мэри боялась идти наверх одна, и Мэтт поднялся с ней, обнимая ее за плечи и громко ухая, чтобы отогнать привидений. Кларисса больше не сказала мужу ни слова и последовала за братом и сестрой. Все говорили громко и вызывающе. Только Джинни была бледна и молчала…

Свет погасили, и дом погрузился в темноту. Не знаю, почему я дрожал, стоя в коридоре, — ведь все было таким знакомым. Или не было? Вероятно, от распадающегося сознания исходят какие-то химические выделения, смешивающиеся с пылью и покрывающие плесенью предметы, которые их окружают, подобно тому как гниение тел отравляет атмосферу склепа. В головах этих людей, чьи лица проплывали перед моим мысленным взором, стучали молоточки гнева, ненависти и разочарования, и в одной из этих голов молоточек проделал трещину. Они продолжали жить обычной жизнью, но коррозия невысказанных слов проникала во все уголки дома, делая его сырым и холодным. Тайком стиснутый кулак, взгляд над кофейной чашкой были единственными внешними признаками убийцы, который избрал самый зловещий путь безмятежно улыбающегося отравителя.

Неяркий желтый свет исходил только от лампы на втором этаже, рисуя на нижней стене силуэты лестничных перил, зловещие очертания пальто и шляп на вешалке. С лестницы доносились слабые скрипы, и я смотрел на нее в поисках еще одного, спускающегося, силуэта, но не видел никого. Портреты на стенах вздрагивали от ударов ночного ветра. Стоя спиной к парадной двери, я огляделся вокруг. Туиллс в библиотеке бросил в камин что-то тяжелое, очевидно разводя огонь…

Поверх моего плеча раздался быстрый и резкий стук в парадную дверь.

Глава 7

ВТОРОЙ УДАР

Туиллс вылетел из библиотеки, как будто ожидал этого стука. Когда он отодвинул засовы и открыл дверь, мы увидели угрюмого мальчишку-посыльного, протягивающего желтый конверт.

— Приспичило среди ночи… — буркнул мальчишка. — Распишитесь здесь.

Туиллс расписался в квитанции и дал мальчику доллар, потом закрыл дверь и поманил меня в библиотеку, все еще изучая телеграмму.

— Это для Джинни, — сообщил он и хладнокровно вскрыл ее.

— Слушайте! — возмутился я. — Что, черт возьми, вы делаете?

— У меня есть на то веская причина. Хм… Так вот зачем она сегодня ездила в город. Она не книгу брала в библиотеке, а отправляла телеграмму. И вот ответ. Взгляните.

— Какое нам дело…

— Тогда я вам прочту, — спокойно прервал меня доктор. — Здесь написано: «Приеду сразу же. Что ты имеешь в виду, сообщая, что все наши неприятности закончатся через несколько дней? Старик сдался? С любовью, Лэт».

— Кто такой Пэт?

— Пэт Росситер. Два сердца бьются как одно. — Он подмигнул мне и просунул руку под пиджак, прижав ее к груди, дабы проиллюстрировать два сердца.

— Вам не кажется, — сказал я, — что вы бы могли лучше изображать Купидона, если бы не…

— Я не изображаю Купидона, черт побери! — Доктор яростно подпрыгнул. — Ладно, я сам этим займусь. Подождите минуту.

Я ждал, пока он зажигал щепки под дровами в камине, а потом работал мехами, как очкастый гном.

— То, что вы думаете, абсурд, — заявил я.

— Откуда вы знаете, что я думаю?

— Ну…

— Вы не знаете, а делаете поспешные выводы! — воскликнул доктор, повернувшись и злорадно тыча в меня пальцем. — Вот чем вы занимаетесь. Смотрите!

Огонь начал потрескивать. Туиллс взял телеграмму и бросил ее в камин.

— Вот так! Я боялся, что молодая дурочка пошлет такую телеграмму, и знал, что она получит такой ответ. Как бы вам понравилось, если бы остальные гиены добрались до него?

— Я все еще не понимаю хода ваших мыслительных процессов, доктор, — пожаловался я. — Но так как я не в состоянии предугадать их направление, продолжайте.

Туиллс сел, загадочно улыбнулся и достал трубку, которую начал неторопливо набивать.

— Существуют моменты, которые я хотел бы обсудить, — сказал он. — Особенно один из них — наиболее странную черту всего дела.

— Руку?

— Чепуха! Рука — это спектакль. Неужели вы не понимаете, что самое странное — это поведение семьи?

— В каком смысле?

Туиллс нахмурился, продолжая набивать табаком трубку:

— У вас есть братья или сестры?

— Нет.

— Так я и думал. В таком случае вы не вполне способны это разглядеть. В семье могут быть ссоры и неприязненные отношения. Но когда наступает настоящий кризис, все держатся заодно. А наша компания этого не делает.

— Я по-прежнему не понимаю.

— Пораскиньте мозгами, черт побери! Разве вы не видите, что они слишком легко отнеслись к заявлению, будто один из них отравил их родителей? Нормальные люди вели бы себя так? Они бы обыскали дом в поисках посторонних, стали бы обсуждать, какие враги из города или еще откуда-нибудь могли это проделать, а прежде всего вызвали бы на ковер горничную, не сомневаясь, что это ее работа. Они бы подозревали всех, но только не одного из них!

— Звучит разумно…

— Еще бы! Вместо этого они бесстрастно выслушивают наши обвинения и готовы обвинять друг друга. Узнайте почему, и вы раскроете дело! — Доктор разжег трубку и с триумфом посмотрел на меня. — Они не поинтересовались, заперты ли все двери и окна! Конечно, у судьи имеются враги, которые могли здесь спрятаться. Но они даже не упомянули подобный, наиболее очевидный вариант. Это неестественно!

— Но ведь предположение о постороннем притянуто за уши, не так ли?

— Вы все еще не понимаете мою точку зрения! — Доктор сделал беспомощный жест. — Разумеется, это притянуто за уши. Для нас — но не для них. Это первое, на чем они должны были настаивать, — уверять, что кто-то прятался в кладовой или еще где-нибудь, а потом проделал грязную работу, хотя бы послать за горничной. Но никто из них даже не подумал об этом.

— Мэтт упомянул такой вариант, но, думаю, сам в него не верил.

— Они ведут себя неправильно, — задумчиво произнес доктор. — Если бы у них было время подумать, они бы соорудили соломенное пугало из постороннего и безжалостно дубасили его. По-видимому, это не пришло им в голову. Они должны были осознать…

— Помните, — указал я, — что они уже несколько лет жили в ожидании взрыва. Они знали, что кто-то проделывает эти штучки с белой мраморной рукой, а когда взрыв произошел, семейные узы сразу напряглись.

— Но отравление — это не игрушки с призрачной рукой. Они могли считать, что кто-то из них пытается напугать старика, но гиосцин… Нет-нет, мистер Марл. — Он насмешливо посмотрел на меня. — Вижу, вы со мной не согласны. Но я повторяю: когда вы поймете, почему они так себя ведут, вы узнаете правду.

— А вы уже ее знаете?

Он задумчиво затянулся трубкой.

— Думаю, да. Но, черт побери, боюсь об этом упоминать! Может быть, ночью…

— Что ночью?

— Может быть, кое-кто добровольно придет ко мне и скажет правду. Моя дверь всегда открыта.

Огонь уже трещал вовсю, поблескивая на стеклах очков доктора. Он выглядел очень маленьким, сидя в большом кресле и почесывая курносый нос черенком трубки.

— Вы дали знать… этому человеку, что подозреваете его?

— Да.

— Но ведь это опасно, не так ли?

Туиллс снова улыбнулся:

— Сомневаюсь. Как бы то ни было, я готов рискнуть. Признаю, что сначала мои подозрения были направлены не в ту сторону. Но этим вечером, когда я услышал их всех вместе, я изменил мнение. — Он зевнул и поднялся. — Пора ложиться. Здесь встают рано.

Все еще поглощенный своими мыслями и храня подобие улыбки на губах, доктор забрал со стола сифон. Трубка торчала у него во рту под причудливым углом, когда он взялся за дверную ручку.

— Я сплю здесь, — сказал я. — Будьте осторожны!

Туиллс махнул рукой:

— Пустяки. Я вспомнил, как просыпался по утрам в Вене. Меня будила шарманка. Она начинала играть у меня под окном ровно в восемь. Я просовывал в окно голову, обменивался с шарманщиком печальным венским «Guten Morgen»,[22] а он снимал шапку и играл песню из «Розовой леди», зная, что она мне нравится…

Не вынимая изо рта трубку, он попытался насвистеть несколько тактов «Прекрасной дамы». Его руки были так глубоко засунуты в карманы серого мешковатого пиджака, что казалось, будто они спускаются до колен. Один глаз мечтательно косился на потолок.

— Можно было чувствовать запах лип, — продолжал доктор, — слышать, как горничные открывают окна и стучат по подушкам, взбивая их, видеть солнце на флюгерах… Знаете, о чем я мечтаю? Снова услышать шарманку. Хотя этот парень уже не придет — получил на войне пулю.

Туиллс поправил очки с толстыми стеклами. Его улыбка была слегка виноватой.

— Ну, я не могу болтать здесь до утра. Доброй ночи, мистер Марл. Спите спокойно.

Оставшись один, я закурил сигарету и сел у камина. Если Туиллс так мечтает о Вене, то почему не едет туда? Второй раз за ночь эта мысль пришла мне в голову. Каким-то странным образом это казалось связанным с происходящими в доме событиями, но я не мог объяснить, почему так думал. Кларисса охотно покрасовалась бы в своих шляпках на Рингштрассе.

В этом холодном доме у подножия гор я тоже ощущал ностальгию по венским улицам, деревьям с кронами, похожими на зеленое кружево, солнцу, играющему на цилиндрах извозчиков, цокоту копыт и музыке. За окнами начали падать снежинки — одна из них прилипла к стеклу. Слышался негромкий шум ветра. Я встал и начал бродить по комнате, обдумывая жуткую загадку. Мои шаги отзывались зловещим эхом…

Я посмотрел на портреты над книжными шкафами. Они производили впечатление неразборчивой пачкотни, как будто художник пытался изобразить призрак. Лица смотрели в сторону, отчего выглядели косоглазыми. Один из портретов запечатлел отца судьи Куэйла в высоком воротничке и галстуке-шнурке. Именно он построил этот причудливый дом в начале 1870-х годов на том же месте, где ранее стоял старый кирпичный дом его отца. Мать судьи была изображена в кружевном капоре, как королева Виктория. Рядом с ними висел еще один портрет, который всегда возбуждал мой интерес, так как я слышал немало легенд о Джейн Мак-Грегор. Это была суровая старая шотландская няня, ставшая членом семьи, когда здесь жили родители судьи. Она тиранически управляла домом и умерла в глубокой старости в мансарде, с нагретыми кирпичами у ног; рассказывали, что ее костлявый нос агрессивно торчал даже после смерти.

Мэри Куэйл как-то говорила мне, что смутно помнит Джейн Мак-Грегор на смертном одре в душной чердачной комнате с низким потолком, с большой Библией и масляной лампой у кровати. Старуха ворчала, кашляла и молилась, а потом отправилась на встречу со своим несгибаемым кальвинистским Богом. Мэри также припоминала, как Джейн Мак-Грегор с мрачным удовольствием посещала все похороны, помогая гробовщику, как читала долгие лекции об ужасах смерти. Ее считали знающей самые страшные истории о привидениях во всей Западной Пенсильвании. Эта малоприятная особа была няней судьи Куэйла и продолжала командовать им даже после женитьбы. Когда он привел миссис Куэйл, старая ведьма, должно быть, до смерти напугала новую хозяйку…

Глядя с портрета, властная и мужеподобная Джейн в черном платье фасона 1860-х годов производила сильное впечатление, невзирая на кисть бездарного художника. Я помнил, что у нее был полоумный брат, который работал здесь прислугой вплоть до смерти во время Гражданской войны. Именно он изваял статую Калигулы в углу. Говорили, что он хотел стать профессиональным скульптором и отец судьи Куэйла — старый Энтони Куэйл из Верховного суда — поощрял его в этом. У него была студия в заброшенной коптильне, и Джейн ругала его за то, что он изготовляет языческих идолов. Но Том говорил, что ее втайне привлекали пороки римских императоров, над чьими бюстами упорно работал ее брат. Она слушала рассказы Данкана Мак-Грегора о его любимых персонажах, сопровождая их суровыми комментариями и постукиванием по столу. А однажды разбила молотком голову Тиберия,[23] но больше никому не позволяла прикасаться к шедеврам своего брата. А потом чокнутый Данкан воткнул перо в шляпу, вступил в Рингголдскую кавалерию и получил пулю в сердце при Энтитеме.[24] После этого он стал божеством для Джейн. Она потребовала перенести статую Калигулы в гостиную старого дома, откуда та перекочевала в библиотеку нового. Том Куэйл рассказывал мне, что, по словам его матери, Джейн Мак-Грегор годы спустя пугала заброшенной коптильней всех местных детей, утверждая, что призрак Данкана все еще работает там лунными ночами, насвистывая под звуки молотка и резца.

Истории о призраках странным образом перешли от няни к судье, а потом к Тому Куэйлу. Некоторые из них смутно оживали в моей памяти, и я пытался отогнать их без особого успеха. В углу между двумя книжными шкафами я обнаружил радиоприемник такой древней модели, что он казался таким же старым, как комната. Чтобы отделаться от призраков, я включил его. В библиотеке послышался тихий колокольный звон, после чего невнятный голос объявил, что наступил час ночи. Затем заиграла танцевальная музыка, звучащая абсолютно неуместно. Во всяком случае, так бы ее воспринял судья Куэйл…

Я выключил радио, но слащавая музыка продолжала звучать у меня в ушах. Судья и его предки воспитывались в патриархальных традициях Джейн Мак-Грегор. Эти люди ели на завтрак пирог и воспитывали многочисленных детей в строгости для их же блага. Я мог живо представить себе судью Куэйла в черном галстуке и с печатями на цепочке для часов, осуждающим плевательницы и проклинающим Ника Биддла[25] в таверне. Но сейчас его ружье пылилось на чердаке, а его одинокий призрак недоуменно наблюдал за миром чая и ломберных столиков, где женщин тошнит от скверного джина, а мужчины всерьез увлекаются пинг-понгом и мини-гольфом.

Судья Куэйл хорошо отзывался о Мэтте. Но он наверняка был осведомлен о трусливой осторожности сына, его неуверенных шагах в нужном направлении. И хотя Мэтт занялся адвокатской практикой, отец должен был презирать деятельность сына в профессии Лютера Мартина[26] и Джона Маршалла.[27] Том — другое дело. Том обладал энергией и силой, которые судья хотел видеть в сыновьях, но он навсегда захлопнул за собой дверь отчего дома. Очевидно, поэтому сердце старого призрака было разбито… Что это за шум?

Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Праздные размышления оказывают дурную услугу, когда от них внезапно пробуждается какой-то слабый звук в доме…

Я прислушался. Обычные ночные поскрипывания. Шум ветра. Шипение газа. Треск хвороста в камине. Больше ничего. Но все это казалось медленными осторожными шагами где-то наверху. Неужели безумие начинается снова? Здесь, в этой комнате, в час ночи можно было поверить, что один из твоих старых друзей — безумный, усмехающийся дьявол, который с неведомой целью крадется по коридорам. Неслышно ступая, я подошел к двери и нажал кнопку выключателя, но комната не погрузилась во тьму. Бледное пламя трех газовых рожков нервно колыхалось в голубоватом сумраке, пугая сильнее, чем темнота. Выключать их не было времени. Я потихоньку открыл дверь, выскользнул в холл и закрыл ее снова.

Тишина. Было так темно, что в глазах у меня оставались отпечатки огней библиотеки, пока я не привык к мраку… Потом послышался шорох. Кто-то ходил наверху.

Я сделал шаг вперед, и половицы подо мной громко заскрипели. Еще один шаг привел к такому же результату. Пытаться следовать за кем-то в этом доме было невозможно. Я ждал, и шорох наверху прекратился. Где-то закрылась дверь, но я не мог определить, какая именно.

Внезапно я осознал всю абсурдность моих страхов. Туиллс ушел наверх всего пятнадцать-двадцать минут назад — он едва ли мог уже заснуть. У миссис Куэйл дежурила сиделка. Весь дом находился под наблюдением — было нелепо предполагать, что отравитель попробует один из своих трюков этой ночью. Кроме того, я не мог сделать ни шагу по скрипучим половицам. Поэтому я вернулся в библиотеку, оставив дверь открытой, а газ и радио — включенными. Если кто-то лелеял преступные замыслы, он не рискнул бы осуществить их, зная, что кто-то на страже всю ночь.

Библиотеку освещало только тусклое желто-голубое пламя газовых рожков. Оно колебалось на портретах, оставляя в тени статую Калигулы в дальнем углу. Я придвинул кресло к радиоприемнику и сел лицом к статуе, так как было неприятно думать о ее руке, протянутой ко мне сзади. Стало еще холоднее, и я поднял воротник пиджака. Танцевальная музыка напоминала о шуме городов вдалеке от этого холодного дома возле гор…

«Смотрю на тебя я, прекрасная дама…»

Снежный вихрь время от времени ударял в оконные стекла; в очаге потрескивал огонь. Пахло пылью, старыми книгами и облупившейся краской. По какому капризу судьбы радио играло именно ту песню, о которой говорил Туиллс?

Я не сознавал, до какой степени устал. Кончик моей сигареты мерцал в желто-голубом сумраке, вокруг возникали смутные образы… Шарманка, играющая весной на аккуратной венской улице… «Все уедут отсюда, кроме меня!» — в отчаянии кричала Джинни Куэйл. Я видел ее напряженное лицо и сжатые кулаки… Доктор Туиллс с сифоном под мышкой, косясь на потолок, мечтательно говорил об одиноком доме среди яблонь в цвету, мутных водах Дуная и волшебстве короля вальсов. «Смотрю на тебя я, прекрасная дама…»

— Джефф! — послышался голос Мэри Куэйл.

Я не заметил, как заснул. Вздрогнув, я пробудился в холодной комнате, полной застоявшегося дыма, и все еще горел газ, хотя уже рассвело.

— Почему ты не лег? — говорила Мэри. — Бодрствовал всю ночь! Джефф, ты погубишь свое здоровье! Пойдем — выпьешь кофе.

— Ты не слишком рано встала? — спросил я, все еще борясь со сном.

— Я тоже не ложилась, — ответила она. — Была с мамой и сиделкой. Я боялась, что сиделка заснет, а маме что-нибудь понадобится. Но уже почти восемь. — Она выглядела усталой и изможденной, но ее глаза блестели. — Будь хорошим мальчиком — выпей кофе. Все уже поднялись.

Я поежился, чувствуя себя грязным, мятым и небритым.

— Все в порядке? — осведомился я, с трудом встав.

— Да. Я готова заплакать от радости! Маме гораздо лучше. Минуту назад я заглянула к папе — он еще спал, но цвет лица и пульс были нормальными. Пошли!

Я направился через холл в столовую. За окнами прояснилось, но ветер усилился. Джинни в одиночестве сидела за столом, мрачно уставясь на чашку кофе.

— Как же здесь холодно! — пожаловалась она. — Ты еще не затопила печь, Мэри?

— Джоанна как раз этим занимается, — успокоила ее Мэри. — Пей свой кофе. А где Мэтт?

— Вышел прогуляться. Заботится о своем здоровье… Привет, Джефф. Видел что-нибудь ночью?

На ступеньках к парадной двери внезапно послышались шаги. Джинни вздрогнула. Шаги пересекли веранду, и дверь распахнулась. Сырой воздух, пахнущий дымом, ворвался в холл, шевеля тяжелые портьеры на двери столовой. В комнату шагнул Мэтт. В полумраке я не мог четко разглядеть его лицо, но он казался нервным.

— Уолтер еще не спускался? — спросил Мэтт.

Чашка Джинни задребезжала на блюдце. Мэри покачала головой.

— Ну… — Мэтт облизнул губы. — В его комнате все еще горит свет.

Я почувствовал, как волна страха подступает к моему горлу.

— Он мог включить его, чтобы одеться, — заметил я. Слова прозвучали неестественно громко.

— Я постучал к нему, когда спускался, — медленно произнес Мэтт. — Он не ответил. Я подумал, что он еще спит.

Руки Мэри дрожали так сильно, что ей пришлось поставить тарелку с тостами, которые она предлагала Джинни.

— Пойдем наверх, Джефф, — пронзительным голосом сказал Мэтт.

Выйдя из столовой, мы начали подниматься почти бегом. Мэтт тяжело дышал, выпучив глаза, как рыба.

— Успокойся, — сказал я. — Вероятно, он просто одевается.

Мэтт что-то пробормотал себе под нос. Мой стук в указанную им дверь отозвался глухим эхом. Ответа не последовало…

Я открыл дверь. В комнате горел свет, отсвечивая на мебели и отражаясь в оконных стеклах. У правой стены стояла кровать со смятой постелью. Напротив находилось большое бюро со слегка покосившимся зеркалом. Мэтт окликнул Уолтера, но не получил ответа. Яркий свет только подчеркивал зловещую тишину. К одному из окон прилип желтый лист, а чуть дальше в сером сумраке покачивались деревья. Наконец я разглядел в покосившемся зеркале ногу в красно-белой пижамной штанине…

Туиллс, скорчившись, лежал на полу по другую сторону кровати — его голова скрывалась под ней, а одна нога была прижата к животу. Прикоснувшись к маленькой фигурке в красно-белой полосатой пижаме, я обнаружил, что она успела остыть.

Глава 8

БРОМИД В ВАННОЙ

Меня попросили подготовить этот отчет ради членов семьи Куэйл, спустя долгое время после закрытия дела остающихся под смутным подозрением, которое можно полностью рассеять, лишь обнародовав всю правду. Но я не считаю полезным вдаваться в детали этого кошмарного утра в период, предшествующий прибытию полиции. Этот промежуток времени остается одним из самых худших моих воспоминаний. Кларисса, как и следовало ожидать, впала в истерику. Думаю, несмотря на высокомерное и снисходительное отношение к мужу, она по-своему любила его, насколько вообще могла кого-то любить, — хотя, конечно, драматизировала ситуацию, делая ее абсолютно невыносимой. Ее комната соединялась с комнатой Туиллса через ванную. Она вошла туда, как раз когда Мэтт и я склонились над маленькой фигуркой в красно-белой пижаме, и ее вопль оповестил о случившемся весь дом.

Мэри держалась немногим лучше, хотя была менее многословна, а то, как она взмахивала руками, могло кого угодно вывести из себя. Фактически каждый из них действовал остальным на нервы. Впоследствии Джинни призналась мне, что самым худшим было то, как Мэтт бродил из комнаты в комнату, бормоча себе под нос, внезапно появляясь у двери со словами: «Боже, какое несчастье» — и исчезая вновь. Хладнокровие сохраняли только сиделка и горничная-славянка, продолжавшая спокойно раскатывать на кухне тесто. Всех потрясла не столько смерть доктора Туиллса, сколько уверенность в том, что один из них убийца. Теперь всякие сомнения в этом исчезли.

Поэтому позвольте мне ограничиться повествованием о том, какими я видел обстоятельства убийства Туиллса в то утро до прибытия полиции и как мои догадки впоследствии подтвердились.

Я с самого начала не сомневался, что Туиллс умер от отравления гиосцином. Лицо его посинело, зрачки глаз расширились, и имелись указания на судороги, предшествовавшие коматозному состоянию. Как уже говорилось, он лежал на полу. На нем все еще были очки, хотя они соскользнули с одного уха и съехали на нос. Тело, повернутое на левый бок, касалось столика у изголовья кровати. Правая рука протянулась к ножке столика, левая согнулась под туловищем. Неподалеку от окна, в стене, в которую упиралось изголовье кровати, находилась дверь в ванную.

Постель была сильно смята — откинутые назад простыни свисали с той стороны, у которой лежал доктор. Среди них, обложкой вверх, валялся раскрытый сборник стихов Генриха Гейне. Две подушки в изголовье сохранили отпечаток головы. На столике еще горела лампа. Рядом с ней стояли банка с табаком и стеклянная пепельница, в которую высыпался пепел из опрокинутой трубки. В кармане пижамы Туиллса лежал коробок спичек.

Очевидно, доктор читал и курил в постели, когда яд начал действовать. Вероятно, он уже выбил трубку, но еще какое-то время не собирался спать, о чем свидетельствовали спички в кармане и закрытое окно. Почувствовав признаки отравления, Туиллс сделал отчаянное усилие встать и пойти в ванную, а потом либо поскользнулся, либо у него закружилась голова, и он упал там, где мы его обнаружили, не сумев, как ранее судья Куэйл, или не захотев крикнуть. В этом я не был уверен.

В комнате имелся лишь один сосуд, где мог содержаться яд. Стакан с остатками бромида стоял на стеклянной полке над умывальником в ванной. Рядом я увидел бутылочку с белым порошком бромида, пузырек с нашатырным спиртом и ложку с прилипшими к ней следами порошка. Большая голубая бутылка с примочкой для глаз со слегка покосившейся крышкой-стаканчиком была прислонена к одному из кранов. Все остальное стояло на своем месте.

Одежда покойного была небрежно брошена на плетеный стул в центре комнаты; ботинки валялись в дальнем углу. Полинявший халат свисал с приоткрытой дверцы шкафа. Бюро было захламлено щетками, галстуками, запонками, записными книжками и карандашами, на которые просыпался из банки порошок талька. Большая фотография Клариссы в рамке стояла на стопке номеров «Америкэн меркьюри». К зеркалу был прилеплен снимок, изображающий Туиллса, сидящего с довольной усмешкой в кафе на тротуаре с кружкой пива в руке.

При виде последней детали я особенно остро ощутил всю трагичность ситуации. Окинув взглядом холодную неопрятную комнату, я снова посмотрел на венский снимок с его наивным пафосом. Ибо в том же слегка наклонившемся зеркале я видел отражение тела Туиллса, лежащего на полу, и смятую постель, откуда он упал.

В безмолвной комнате ощущался застоявшийся запах трубочного табака. Доктор вошел сюда, поставил сифон на верхнюю полку шкафа (где он стоял сейчас), разделся, потом пошел в ванную, сделал примочку на глаза и растворил в воде бромид. А затем — смерть.

Мне хотелось, чтобы здесь был Банколен. Хотя я и рассматривал комнату до боли в глазах, но нигде не видел никаких ключей или нитей к разгадке тайны. Конечно, теоретически это могло быть самоубийством. Такая возможность не пришла в голову другим, поскольку их мысли были так сосредоточены на вчерашних отравлениях, что они сразу уверовали в убийство. И я знал, что они абсолютно правы. Самоубийцы не укладываются в кровать выкурить трубку и почитать Гейне в ожидании конца и не промывают глаза, прежде чем выпить яд. Разумеется, можно было предложить версию, что это Туиллс пытался убить судью и миссис Куэйл, поскольку обладал ядом и знал, как им пользоваться, но, потерпев неудачу, покончил с собой. Поверхностный ум мог бы даже сконструировать мотив, кажущийся достаточно убедительным другим, столь же поверхностным умам. Допустим, запоздалые угрызения совести побудили Туиллса спасти жизнь судье после того, как он отравил содержимое сифона, после чего он впал в отчаяние и сам выпил гиосцин. Но во всей истории преступлений отравители никогда так себя не вели. Да и вообще это не походило на Туиллса. Хотя объяснение выглядело достаточно правдоподобным, я знал, что оно неправильно.

Тем не менее оно давало бы семье возможность избежать скандала, если бы только им хватило ума понять это сразу. Но, как обычно, они сразу же напоролись на то, чего хотели избежать. Я не успел опомниться, как Мэри побежала вниз к телефону и позвонила их семейному врачу, доктору Риду, который, к сожалению, был также окружным коронером. Она успела пробормотать «убийство» и «вы должны привести полицию». Мэтт выхватил у нее трубку, но вред уже был причинен. А потом Мэтт еще сильнее ухудшил ситуацию, позвонив в три газеты, поговорив с редакторами и попросив их не печатать ничего, что они услышат об этом деле. Учитывая видное положение Куэйлов, было вполне вероятно, что газеты пойдут навстречу, но слухи наверняка начнут распространяться.

Единственным способом избежать огласки был бы вердикт о самоубийстве. Несмотря на неосторожные слова Мэри и Мэтта, можно было добиться такого заключения в свидетельстве о смерти и обойтись без вмешательства полиции. В конце концов, теоретически Туиллс мог покончить с собой.

Я еще был наверху, когда услышал звонок в дверь. Быстро спустившись, я увидел, что Мэтт впустил доктора Рида и (увы, это было неизбежно!) окружного детектива. Последнего я знал достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в его незаурядной проницательности.

Звание окружной детектив мало что значит в населенных пунктах вроде нашего. Это политическая должность, от носителя которой требуется создавать впечатление поддержания закона и порядка. Как правило, он смышлен и проворен, иногда устраивает рейд в подозрительный дом и находит там запас виски,[28] а в газетах фигурирует в качестве следователя, когда какой-нибудь поляк или другой славянский эмигрант пускает в ход бритву. Джо Сарджент был дружелюбным и добросовестным человеком, а внешностью, поведением и одеждой напоминал адвоката. Войдя со смущенной улыбкой в нижний холл, он обменялся рукопожатием с Мэттом. Пышная седеющая шевелюра и морщинистое, полное сочувствия лицо придавали ему вид зажиточного семейного человека, который, казалось, только что вышел из дома в шлепанцах. Маленький доктор Рид в очках и со старомодными бакенбардами говорил лающим голосом, что придавало ему сходство с терьером.

Мы вчетвером отправились в библиотеку. Доктор Рид засыпал Мэтта вопросами. Мэтт, взглянувший наконец в лицо ситуации, был на удивление спокоен. Его влажное красное лицо внушало доверие — он говорил как торговец, не сомневающийся в качестве своего товара, убеждая, что произошел несчастный случай и ничего более.

— Чепуха! — сердито тявкнул доктор Рид. — Не пробуйте на мне ваши песенки и танцы, молодой человек. Я слишком хорошо знаю вашего отца и вас. Ну, кто заболел, кто умер и вообще в чем дело? Выкладывайте!

— Поймите, мистер Куэйл, — вмешался Сарджент, — мы только хотим помочь. Док сказал мне, что ваша сестра немного расстроена, и я подумал, что мне лучше прийти — на всякий случай…

Мэтт переводил взгляд с одного на другого.

— Ну, — пробормотал он, — все равно это выйдет наружу. Расскажи им, Джефф! Ты же все видел.

Вряд ли кто-то из них искренне полагал, что в доме Куэйлов могло произойти что-то дурное. Когда я начал рассказывать, лицо Сарджента выражало вежливое внимание, а доктор выглядел раздраженным. Но потом челюсть окружного детектива отвисла, и он стал нервно позвякивать монетами в кармане. Мэтт морщился при каждой подробности. Я понимал, что это звучит невероятно.

— Чушь и… — заговорил доктор, но, посмотрев на наши с Мэттом лица, внезапно умолк.

— Можете подняться и взглянуть на него, — сказал я. — Он в задней комнате на втором этаже. Вполне возможно, что это самоубийство…

Поймав мой взгляд, доктор Рид поджал губы, словно насвистывая.

— Если так, доктор, то думаю, вы, как старый друг семьи, избавите их от лишних неприятностей.

— Хм! — пробормотал врач. — Понятно. Гиосцин… Ну и ну!

Сарджент потер лоб.

— Не знаю, что и сказать, мистер Марл.

— Сказать? — фыркнул доктор. — Ничего не говорите. Молодой человек, будь это другой дом, я назвал бы вас компанией лжецов. Но старина Мэтт Куэйл… Ладно, Джо, давайте поднимемся и посмотрим на него. А вы подождите здесь, ладно?

Когда они ушли, Мэтт схватил меня за руку. Во время моего повествования на его лице боролись тревога и надежда.

— Ты действительно имел в виду, что Уолтер покончил жизнь самоубийством? — осведомился он. — Господи, почему я не подумал об этом раньше! Так оно и есть. Уолтер…

Мэтт сделал паузу, когда Джинни осторожно открыла дверь и вошла. Я не сомневался, что она слышала наш разговор.

— Закрой дверь, Джинни, — быстро сказал Мэтт. — Слушай, старина, мне никогда не нравился Уолтер. Именно такого и можно было от него ожидать.

При этом он держал меня за лацканы пиджака и гипнотизировал взглядом.

— Я бы тоже хотела так думать, — заговорила Джинни. — Но я не думаю, что Уолтер это сделал.

— Я тоже. Я просто пытался защитить всех, Мэтт. Они во всем разберутся.

— Но…

— Сколько времени орудовала мраморная рука? — прервал его я. — Джинни сказала, что пять лет. А Туиллс пробыл здесь только три года, не так ли?

— Но рука всего лишь плод папиного воображения…

— Ради бога, не начинайте снова! — воскликнула Джинни. — Иначе мы будем кружить на одном месте. Сядь, Мэтт, и перестань ходить взад-вперед! Никогда не думала, что кто-то может так действовать мне на нервы.

— Ну, ты тоже не сахар. Может быть, тебе нравится сидеть и слушать, как тебя обвиняют в убийстве?..

— Никто тебя ни в чем не обвиняет. Но если ты будешь продолжать вести себя как глупый мальчишка, это может случиться очень скоро. А если тебя хватает лишь на то, чтобы возлагать вину на единственного достойного человека в доме…

— Вот как? Единственного достойного человека в доме? — Голос Мэтта стал пронзительным — в гневе он являл собой малоприятное зрелище. — Ну так знай, что я действительно возлагаю на него вину!

Мне пришлось крикнуть, чтобы успокоить их. Джинни, сдерживая слезы, села спиной к нам. Мы разместились в разных углах комнаты. Мэтт дрожащими руками зажег сигарету. Я наблюдал сквозь окно, как снег покрывает темную землю лужайки. В библиотеке было темно и сыро. Во время кажущегося бесконечным ожидания мы слышали шаги наверху. Вскоре в комнату вошел Рид, за которым последовал Сарджент.

— Мы видели тело… Здравствуй, Вирджиния, — обратился доктор к девушке, когда она повернулась. — Как самочувствие? Только никаких сцен — нам нужны не слезы, а мозги.

Он сбросил пальто и стоял в воинственной позе, сопя в редкую черную бороденку. Темный костюм был ему маловат. Глаза терьера бегали в разные стороны под стеклами пенсне на длинной черной ленте. Мне почему-то вспомнилась картина, висевшая в отцовском кабинете, где были изображены собаки, играющие за столом в покер.

— Мы решили, что произошло, вероятно, убийство, — продолжал доктор. — Я этого не утверждаю, но считаю возможным.

— Ну-ну, док! — мягко запротестовал окружной детектив, потирая подбородок, и окинул нас обиженным взглядом, словно говоря: «Видите? Что я могу сделать?»

— Чепуха! — заявил Рид. — Расскажите им сами, что мы думаем.

— Док и я не удовлетворены ситуацией, — объяснил Сарджент. — Я знаю и уважаю судью, поэтому хочу помочь вам всем, что в моих силах. Если хотите, можете представить случившееся как самоубийство. Но боюсь, это не сработает. Мне придется провести расследование, и если я что-нибудь обнаружу… ну, вы понимаете, что я не смогу это скрыть. — Морщины на его высоком лбу стали глубже. — Сожалею, но это лучшее, что я могу сделать.

— Вы имеете в виду, что дознания не будет? — осведомился Мэтт.

— Хм… Мы еще не уверены. Вам нечего бояться, Джо, — обратился к детективу Рид. — Судья вас не съест. Нам нужно с ним поговорить, прежде чем мы придем к определенному решению. Насколько я его знаю, он захочет играть в открытую. Судья еще в кабинете доктора Туиллса? Я хочу взглянуть на него.

Он снова вышел. Сарджент нерешительно постоял у двери, потом глубоко вздохнул, стряхнул с костюма невидимые крошки и снова стал образцом хорошего семьянина, как будто каждая морщинка на его лице говорила: «У меня тоже есть люди, которые мне дороги». Но чувствовалось, что это выражение болтается на нем, как соломенная шляпа, которая вот-вот свалится, и способно уступить место вспышке гнева.

— Боюсь, я буду вынужден задать вам несколько вопросов, — сообщил он с печальной улыбкой. — Для меня это тоже нелегко.

Сарджент сделал паузу и прищурился. Помоги Бог всем, подумал я, если этого человека внезапно охватит мания величия и он попытается изобразить Шерлока Холмса. Мысль была не из приятных, так как я встречал в Париже подобный тип полицейских чиновников, которые доставляли Банколену куда больше хлопот, чем само преступление. Если он вобьет такую идею себе в голову и представит себя фигурирующим в газетных заголовках как великий криминалист — «САРДЖЕНТ РАСКРЫВАЕТ УБИЙСТВО В ДОМЕ КУЭЙЛОВ» крупным шрифтом, — мы пропали.

— Полагаю, — с притворным равнодушием заметил Мэтт, — вы хотите знать, где мы были прошлой ночью. Ну, поднявшись наверх, я не покидал свою комнату и…

Сарджент благодушно позвякивал монетами.

— Нет, мистер Куэйл, меня это не интересует. Легко понять, что произошло. Он принял яд в бромиде, который, кажется, выпил, как только поднялся к себе в комнату. Конечно, никто не мог проскользнуть туда и подсыпать яд в порошок бромида после того, как вы все пошли спать. Следовательно, яд был в бромиде весь вечер — вероятно, его поместили туда тогда же, когда и в сифон с содовой… Разумеется, если это было убийство, — поспешно добавил окружной детектив. — Нет, ваши передвижения никакого значения не имеют.

Его глаза странно блеснули. Он также благодушно посмотрел на люстру. Я негромко кашлянул.

— Может быть, я не вполне ясно выразился… Доктор Туиллс был здесь со мной еще минимум пятнадцать-двадцать минут после того, как остальные пошли к себе. Вероятно, вам придется принять это в расчет, если вы решили, что это убийство.

— Вот как? Да, я этого не понял, — отозвался Сарджент. — Хм… Пятнадцать минут… — Он тоже кашлянул. — Вы сразу легли, когда поднялись наверх, мистер Куэйл?

— Да! — заявил Мэтт. — Мы поднялись все вместе, не так ли, Джинни? Ты видела меня.

Джинни кивнула. Она стояла, прислонившись к спинке кресла, и с любопытством посмотрела на Мэтта, когда он обратился к ней.

— Да, Мэтт, — ответила она монотонным голосом. — Ты сразу пошел в свою комнату и закрыл дверь. Я видела тебя.

— А где именно находятся ваши комнаты? — спросил Сарджент.

— Комната Мэтта — на втором этаже слева, — отозвалась Джинни тем же равнодушным тоном. — Прямо напротив маминой. А моя — на третьем этаже, в башне, над комнатой Мэтта.

Сарджент задумчиво нахмурился, словно говоря: «Это уже что-то!»

— Дверь комнаты миссис Куэйл была открыта? — спросил он.

— Да, — сказал Мэтт. — И сиделка расположилась так, что могла видеть коридор, — она подтвердит вам, что я не выходил.

— А мисс… мисс Куэйл, не так ли? Как вы поднимаетесь на третий этаж?

— По маленькой лестнице рядом с дверью комнаты Мэтта.

— О! Значит, она тоже видна из комнаты миссис Куэйл?

— Да.

— И конечно, — Сарджент дружелюбно улыбнулся, — вы не покидали вашу комнату?

— Покидала. Дважды.

Казалось, ее равнодушие начинает его сердить. Сарджент снова прищурился:

— Когда именно, мисс Куэйл?

— Ну, первый раз сразу после того, как я пришла в свою комнату… — Джинни сделала паузу, посмотрела на нас, подняв брови, и внезапно захихикала.

— Это серьезное дело, Джинни! — сердито сказал Мэтт, косясь на окружного детектива в ожидании одобрения. — Сейчас не время для…

— Но это так забавно! — воскликнула она, озорно блеснув глазами. — В детективных романах все всегда спускаются за книгой. Именно это я и сделала. Кларисса стащила мою «Афродиту», прежде чем я прочитала половину, и еще притворялась шокированной! Я знала, что не засну, поэтому спустилась за книгой. Сначала Кларисса утверждала, что «Афродиты» у нее нет, и изображала возмущение, но, когда я сказала: «Слушай, дорогая, со мной этот номер не пройдет», отдала книгу… Конечно, это слишком банальная ситуация, но так оно и было.

— Кларисса — это миссис Туиллс?

Так как все приняли на веру заявление Мэтта, что он не покидал комнату и его одежды не запятнаны, Мэтт становился все более и более рассудительным, сопровождая одобрительным кивком каждый вопрос окружного детектива. «Смотрите! — казалось, говорил он. — Вот это работа!» Детектив, видя одобрение, в свою очередь тоже становился спокойнее.

— Верно, мистер Сарджент, — снова кивнул Мэтт. — Попали в точку.

— Так я и думал. — Сарджент втянул шею в воротник, засунул большой палец в пройму жилета и строго посмотрел на Джинни. — А комната миссис Туиллс соединена с комнатой доктора через ванную. Хм… Понятно. Сколько времени вы там оставались?

Усмешка исчезла с лица Джинни.

— Всего несколько минут.

— Доктор Туиллс тогда уже поднялся к себе?

— Нет.

— Где была миссис Туиллс, когда вы уходили?

Глаза Джинни вновь стали пустыми. Она не ответила.

— Прошу прощения, мисс Куэйл. — Сарджент прочистил горло. — Я спросил, где она была, когда вы уходили.

— Она растворяла бромид в ванной, — тихо ответила Джинни.

Глава 9

УБИЙСТВО УПУСКАЕТ ШАНС

Сарджент оставался неподвижным, слегка склонив голову набок и широко открыв глаза. Его большой палец выскользнул из проймы жилета. В комнате с серыми тенями воцарилось молчание.

— Ха! — воскликнул наконец Сарджент. — Должен ли я понимать, что вы видели, как она растворяла бромид в ванной?

— Да, — подтвердила Джинни.

Я чувствовал, что она снова на грани истерического смеха.

Сарджент присвистнул.

— Вы имеете в виду… для себя?

— Естественно. Полагаю, что да.

Голос окружного детектива звучал неестественно громко.

— Она растворяла его, когда вы вошли?

— Нет. Когда я собиралась уходить. Кларисса, продолжая разговаривать со мной, пошла в ванную, взяла бутылку из аптечки и стала отсыпать порошок в стакан. Тогда я ушла.

— Но вы не видели, как она его выпила?

— Нет. Говорю вам, я как раз уходила.

Сарджент начал возбужденно жестикулировать, потом провел рукой по седеющей шевелюре.

— Погодите, мисс Куэйл! Вы уверены, что это была та самая бутылка, которой пользовался доктор Туиллс?

— Не знаю. Я даже не заглядывала в ванную. Но насколько мне известно, там только одна бутылка с бромидом.

— И яд на нее не подействовал… — пробормотал Сарджент.

Закрыв глаза, он теребил нос и губы длинными нервными пальцами.

Я содрогнулся. Не представляет ли он себе заголовки? «САРДЖЕНТ РАСКРЫВАЕТ…»

— Это… это безумие! — неожиданно воскликнул Мэтт. — Зачем Клариссе… — Он метнул на Джинни злобный взгляд.

Сарджент выглядел обиженным изменой союзника.

— Я ничего не говорил, мистер Куэйл, — запротестовал он, открыв глаза. — Будь я проклят, если знаю, что думать.

— Да-да, конечно. Я… э-э… я знаю, что вы исполняете свой долг. — Мэтт кисло улыбнулся. — Но Кларисса!.. В конце концов, она могла не выпить бромид.

— Зачем растворять бромид, если вы не собираетесь его пить? — вполне резонно возразил окружной детектив.

— Вас всех, похоже, очень удивляет, что Кларисса не отравилась, — вмешался я. — Почему бы не спросить ее?

— Очень хорошее предложение, мистер Марл. Но всему свое время. Есть еще кое-что… — Сарджент нахмурился. — Совсем забыл. Мисс Куэйл, вы сказали, что прошлой ночью дважды спускались из своей комнаты. Когда был второй раз?

Во время возбуждения, сопровождавшего последнюю сенсацию, они напрочь забыли о Джинни, которая подняла голову и несколько озадаченно посмотрела на Сарджента.

— О!.. Это было позже — около часу ночи… — Джинни заколебалась. — Я побаивалась спускаться, так как выключила свет в коридоре второго этажа, уходя от Клариссы, и там было темно.

— Почему же вы спустились?

— На третьем этаже нет ванной.

Сарджент выглядел слегка смущенным.

— Ванная между комнатами миссис Туиллс и доктора — единственная в доме?

— Разумеется, нет. Другая ванная в заднем конце коридора, а третья между комнатами папы и мамы.

— Сиделка слышала или видела вас тогда?

— Не знаю. Вероятно. — Она пожала плечами. — В коридоре скрипят все половицы. Я наделала много шума.

Должно быть, этот скрип я и слышал прошлой ночью — вероятно, около часу, — когда испугался, что по дому бродит отравитель.

— Понятно. Тогда доктор Туиллс уже поднялся к себе?

— Думаю, что да. Во всяком случае, сквозь щель под его дверью просачивался свет, а раньше там было темно. — Она снова заколебалась. — И я слышала, как кто-то негромко разговаривает в комнате. Я так нервничала, что хотела войти и немного поболтать с Уолтером, но потом решила этого не делать.

— Кто-то разговаривает! — повторил Сарджент, энергично потирая подбородок. — Хм! Это может оказаться очень важным, мисс Куэйл. Кто это был?

— Не знаю. Вероятно, сам Уолтер. Это было всего лишь бормотание — я не разобрала слов.

Она собиралась продолжить, когда снова ворвался доктор Рид. Он окинул нас резким взглядом, дергая головой:

— Судья проснулся. Он скверно себя чувствует, но вскоре заговорит. Этот парень, Туиллс, знал свое дело. Просто стыд, что с ним такое случилось! Вирджиния, что, если ты сбегаешь на кухню и приготовишь что-нибудь отцу? Куриный бульон, если он у вас есть, но только с водой, а не с молоком, и некрепкий чай. Пошевеливайся!

Сардженту явно не терпелось поделиться новостями, но он ходил взад-вперед, хмуря брови, пока Джинни не ушла.

Тогда он приступил к рассказу со скромным видом человека, намеренно преуменьшающего свои великие открытия. Рид выругался сквозь зубы.

— Мне это не нравится, — проворчал он. — Где сейчас миссис Туиллс?

— В постели, в комнате Джинни, — ответил Мэтт. — Она сказала, что не хочет оставаться одна. С ней Мэри.

— Давайте поднимемся и повидаем ее… Нет, молодой человек! — остановил врач Мэтта. — Вы останетесь здесь. — Он посмотрел на меня: — Может, вы хотите пойти с нами, мистер… Марл? Поможете нам. Мы ведь знаем кое-что о ваших подвигах. Пошли, Джо?

Мэтт был в ярости, но ничего не сказал. Мы втроем вышли в холл, где свет едва проникал сквозь красно-белые стеклянные панели входной двери. Рид тщательно закрыл дверь в библиотеку.

— Ну, выкладывайте! — обратился он ко мне. — Кто все это сделал? У вас есть какая-нибудь идея?

Я покачал головой.

— Но первоначальная идея мистера Сарджента выглядит правильной. Должно быть, яд добавили в бутылку с бромидом в самом начале вечера, а не после того, как члены семьи отправились спать. Если бы Кларисса легла, как только поднялась в комнату, кто-то мог пробраться в ванную и проделать работу незаметно. Но, по словам Джинни, она легла не сразу и не могла не услышать…

— Но она растворяла бромид! — перебил Сарджент. — Вот что я не могу понять.

— Ну, нам придется спросить ее, — раздраженно отозвался доктор. — Что больше всего поражает в этом деле? Я скажу вам. Небрежность в действиях убийцы. Он входит — не важно когда — и отравляет бромид в ванной, которой пользуются и мистер, и миссис Туиллс. Откуда ему было известно, что Туиллс собирался принять бромид? Это входило в его привычки? Или же убийца добавил яд на всякий случай — надеясь, что Туиллс его выпьет? Что за чертовщина! Выглядит так, словно этот тип покушается на всех в доме и ему все равно, кто выпьет яд. Или…

Он сделал паузу.

— Произошедшее более походит на самоубийство. Пожалуй, это единственно возможное объяснение. Миссис Туиллс выпивает бромид — во всяком случае, растворяет его, — и с ней все в порядке. Ее муж выпивает лекарство из той же бутылки и умирает. Что вы на это скажете, Джо?

Я с удивлением смотрел на маленького доктора. Его глаза терьера нервно шарили по лицу окружного детектива. Очевидно, краткий разговор с судьей заставил его переменить отношение к делу, если не мнение о нем. Полчаса назад Сарджент, по всей вероятности, согласился бы с ним. Но сейчас он, казалось, осознал свое официальное положение, нахмурился и выпрямился с напыщенным видом:

— Посмотрим. Давайте побеседуем с миссис Туиллс.

Рид задумчиво посмотрел на него…

В соответствии с причудливой архитектурой дома на третий этаж можно было подняться только по узенькой лестнице между комнатами Клариссы и Мэтта. На третьем этаже находилось несколько комнат, включая комнату Джинни в нижней части одной из башен (с правой стороны, если стоять лицом к дому) и комнату Мэри в другой башне. Ряд окон в передней стене выходил на резной балкон — благодаря цветным стеклам свет, падающий в верхний коридор, образовывал замысловатые узоры. Везде пахло пылью, старым деревом и краской. В стены были вмонтированы консоли с газовыми рожками, а под ногами поскрипывали соломенные циновки. Из-под дверей дули холодные сквозняки, а из темноты доносилось шуршание бумаги, типичное для заброшенных чердачных помещений. Снова пошел снег. С минуту мы стояли, осматриваясь, в колеблющихся бликах цветного стекла, потом Рид постучал в дверь комнаты Джинни.

Башенная комната была восьмиугольной, с узкими окнами во всех стенах, кроме той, где находилась дверь. Под окнами стояли невысокие книжные шкафы, выкрашенные в белый цвет; на голубых стенах висела пара неплохих гравюр; на плетеных креслах ситцевые подушки. Газовый свет резко контрастировал с падающим снегом. Мэри Куэйл съежилась перед низкой каминной решеткой. Кларисса, лежавшая на кровати, уставилась на нас. Свет падал на ее напряженное лицо. Даже сейчас она не забыла надеть черный пеньюар. Но ее глаза покраснели и опухли. Внезапно она вздрогнула, ее красивые темно-голубые глаза заморгали, и пара слезинок потекла по пухлым щекам.

Не слышалось ни звука, кроме шипения газа. Сарджент смущенно переминался с ноги на ногу.

— Я не нуждаюсь в вас, доктор Рид! — заговорила Кларисса. — Со мной все в порядке.

Врач излучал бодрость и сочувствие. Подойдя к кровати, он взял Клариссу за руку и дружелюбно усмехнулся:

— Ха! Чувствуешь себя лучше? Отлично! Выше голову, не то я дам тебе касторку, как прежде. Ты достаточно окрепла, чтобы поговорить? Разумеется. Слабость — чепуха и вздор!

Доктор бросил взгляд на Мэри, которую передернуло.

— Хочу познакомить тебя с мистером Сарджентом. Он окружной детектив и…

Простыни сотрясла судорога. Кларисса всплеснула руками:

— Какой ужас, доктор! Я не хочу видеть никакого детектива… Пожалуйста, уйдите!

— Чушь! — добродушно отозвался доктор, который сказал бы то же самое даже умирающему. Он снова похлопал ее по руке. — Это пойдет тебе на пользу, дорогая. Проветрит мозги.

Я посмотрел на окружного детектива. У Сарджента было мягкое сердце. Он поднимался сюда мрачным и напыщенным, решив изображать великого сыщика, методично взвешивающего доказательства. Думаю, он всерьез подозревал Клариссу в отравлении мужа. Но теперь Сарджент выглядел глуповато. Он пробормотал, что сейчас им незачем расспрашивать миссис Туиллс, и она бросила на него взгляд благодарной школьницы, окончательно завоевав его.

— Вздор! Чушь собачья! — Доктор сердито повысил голос. — Она в отличной форме, верно, дорогая? Тогда я сделаю это сам.

— Нет! — поспешно возразил Сарджент. — Если разговор необходим, то этим займусь я. Понимаете, миссис Туиллс, мне очень не хочется этого делать… — Его глаза на морщинистом лице умоляюще смотрели на Клариссу. Он неловко присел на край кровати. — Обещаю не быть с вами суровым!

Подозрительность и испуг Клариссы явно ослабевали. Окружной детектив оказался совсем не страшным, превратившись во внимательного поклонника. Я подумал, что Кларисса даже в искреннем горе репетирует драму, закрыв глаза. Это было заметно по участившемуся дыханию и сосредоточенному выражению освещенного газом лица. Снегопад усиливался за серыми окнами.

— Вы знаете, мэм, — продолжал Сарджент, — каким образом ваш муж… — он сделал паузу и закончил глаголом, щадящим, по его мнению, чувства вдовы, — скончался?

— Нет. Я… только заглянула туда. Я знаю, что его отравили, — вот и все.

Кларисса говорила как в трансе. Сарджент виновато улыбнулся:

— Мы не станем утомлять вас, миссис Туиллс. Просто расскажите нам обо всем, что происходило с того времени, когда вы пошли в свою комнату вчера вечером, и до сегодняшнего утра.

Снова репетиция…

— Хорошо, если хотите. Я видела Уолтера, когда он поднялся наверх…

— До того, дорогая! — прервал ее доктор, вытянув шею. — Что произошло раньше?

— Раньше? — Она открыла глаза и умоляюще посмотрела на окружного детектива. — Не знаю, что вы имеете в виду!

— Расскажите нам все, мэм, с того момента, когда вы поднялись к себе. Вы разговаривали с младшей мисс Куэйл, не так ли?

Кларисса выпрямилась в кровати. Ее черные волосы разметались, и она заправила их за уши. Ее взгляд из жалобного стал суровым и подозрительным.

— Джинни? — осведомилась Кларисса. — Маленькая чертовка говорила что-то против…

— Чепуха! — заявил доктор. — Речь шла о книге.

— О! — Веки снова опустились. — Понятно. Правда, мне не вполне ясно, какое отношение к делу имеет ее пристрастие к эротической литературе, но если ей необходимо упоминать книги подобного сорта, когда ее отец, мать и зять… — Она сердито пожала плечами. Сарджент был само терпение.

— Дело не в том, миссис Туиллс. Мисс Куэйл спустилась к вам. Что произошло потом?

— Ну… мы поговорили — вот и все. — В глазах Клариссы все еще светилось подозрение. — Какое отношение это имеет к моему мужу?

— Когда она ушла?

— Не знаю. Она оставалась недолго.

— Что случилось потом?

— Я чувствовала себя ужасно, мистер Сарджент, и знала, что не смогу заснуть… — Вернувшись к репетиции драмы, Кларисса стиснула кулаки и посмотрела на нас. — Если бы вы могли понять эту пытку! Я ходила взад-вперед по комнате, а потом вспомнила про бромид Уолтера. Бедный Уолтер!..

— Он регулярно принимал бромид, миссис Туиллс?

— Прошу прощения?.. О, почти каждую ночь, хотя знал, что это вредно для него. Но мой муж был таким… напряженным и нервным!.. Ему здесь не нравилось. Он говорил, что бромид облегчает ему жизнь, и последние месяцы принимал его постоянно. У меня перед глазами его лицо… — Она страдальчески поморщилась. — Но сейчас это не имеет значения, верно?

— Продолжайте, миссис Туиллс! — настаивал Сарджент с энергичностью, которая удивила бы Клариссу при обычных обстоятельствах. — Вы помните снотворное. Что было потом?

— Я думала, оно поможет мне. Обычно я никогда не притрагиваюсь к снотворному. Однажды я его попробовала, и у меня отекло лицо. Это было ужасно… Но прошлой ночью мне было так плохо, поэтому…

— Поэтому вы приняли бромид?

Почувствовав странное напряжение в голосе Сарджента, Кларисса приподнялась и посмотрела на него:

— Нет, мистер Сарджент. Я только растворила бромид, а потом не могла вспомнить, сколько порошка положила в стакан. Я боялась, что положила слишком много и это меня убьет, поэтому вылила раствор в умывальник… Но почему вас все это так интересует?

Сарджент провел рукой по лбу. У меня пересохло в горле, а сердце бешено колотилось. Смерть пронеслась совсем рядом с Клариссой, как пронеслась мимо меня, когда я отказался добавить содовую в стакан с бренди. Очевидно, наши лица отражали наши чувства, так как Кларисса вскрикнула:

— Боже мой, неужели это был бромид? — И она стала яростно хлопать ладонью по одеялу.

— Черт! — выругался доктор Рид. — Спокойно! Немедленно прекрати! — Шагнув вперед, он схватил ее запястье, когда она начала жалобно хныкать.

Я радовался его присутствию. Сарджент нервно облизывал губы.

Понадобилось время, чтобы успокоить Клариссу. Наконец она снова откинулась на подушки.

— Теперь я понимаю, почему вы расспрашиваете меня. Иногда я думаю, что схожу с ума!.. Позвольте мне продолжать — со мной все в порядке… Я решила подождать, когда поднимется Уолтер, и попросить его развести для меня бромид. Поэтому я оставила свет в ванной и свою дверь открытой…

— Никто не мог тогда войти и добавить яд в бутылку? — спросил Рид.

— Когда я была там? Конечно нет! — Кларисса судорожно глотнула. — Вскоре пришел Уолтер. Он удивился, увидев, что я не легла. Я объяснила ему, в чем дело, а он засмеялся и сказал: «Если ты хочешь заснуть, бромид тебе не поможет. Он только успокаивает нервы. Подожди, я принесу тебе что-нибудь». Он пошел в свою комнату и принес мне таблетку — не знаю, что это было. Я ополоснула стакан… — На ее лице вновь появился ужас. — Я ополоснула стакан и выпила таблетку с водой. Уолтер сел возле моей кровати. «Не бойся — спи, — сказал он. — Я посижу здесь немного». Он выглядел усталым. Бедный Уолтер! Я пыталась заставить его говорить, но он только сказал: «Не беспокойся — они не причинят тебе вреда. Если они за кем-то охотятся, то это я…»

Она снова сделала паузу.

— Уолтер так небрежно обращался с грамматикой, хотя был очень образованным человеком! Ну, постепенно я задремала. Он делал какие-то пометки в книге или что-то писал, но выглядел обеспокоенным. Это последний раз, когда я его видела. Я проспала всю ночь.

Делал пометки в книге! Были ли это стихи Гейне — та книга, которую он читал перед смертью? Записка самоубийцы? Или, что более вероятно, изложение теорий по поводу этого дела? Рид обменялся взглядом с окружным детективом — я не мог определить, думают ли они о том же, что и я, но мог поклясться, что на лице Рида вновь появилось то смущенное выражение, которое я видел раньше.

— Хм! — пробормотал он. — Значит, он был обеспокоен?.. А ты не думаешь, дорогая, что он мог…

Вопрос о самоубийстве явно не приходил Клариссе в голову. Когда он стал для нее очевиден, на ее лице появилось то же сочетание тревоги и надежды, что ранее на лице у Мэтта. Она попыталась заговорить, но не могла выразить свои мысли.

— Например, — подсказал ей Рид, — если твой муж едва не убил судью — возможно, по ошибке, — а потом решил…

— О нет! Вы не знали Уолтера, иначе даже не подумали бы о таком! — Это был крик раскаяния. Но раскаяния в чем? — Он был беспечным и неопрятным, но… Вы сами не знаете, что говорите! — На глазах у нее вновь выступили слезы. — Как он был добр ко всем и как отвратительно мы себя вели!.. Когда я думаю о том, как я иногда с ним обращалась… Уолтер хотел, чтобы мы уехали отсюда, но я знала, что это невозможно — ведь он практически содержал всех нас…

Она оборвала фразу и испуганно посмотрела на Мэри. Слезы внезапно высохли у нее в глазах — словно замерзли.

— Содержал всех вас? — переспросил Сарджент. — Что вы имеете в виду, миссис Туиллс? Я думал, судья…

И тут робкая Мэри в ярости вскочила со стула. Кожа на ее лице натянулась, как бурая резина, а при каждом слове в углах рта появлялись безобразные морщины.

— Надеюсь, Кларисса, ты еще пожалеешь о том, что сказала! Из всех гадостей, какие я слышала, это самая худшая! Сама мысль, что… Ты хочешь с ума свести всех нас? — осведомилась она, повернувшись к нам и делая движения, как будто тыкала в нас метлой. — Разве не достаточно, что бедный папа так страдает? Господи, я этого не переживу!

— Опорочить Уолтера тебе не удастся, — холодно информировала ее Кларисса. — Он заслуживает благодарности за то, что сделал, даже если его уже нет в живых.

— Ты не собираешься рассказать им?..

— Я расскажу им только то, что знают все в этом доме, а может быть, и в городе.

— Кларисса Куэйл, я надеюсь, Бог тебя покарает!

Мэри повернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Она была в таком бешенстве, что говорила в стиле старомодной мелодрамы. Кларисса заплакала.

— Чушь и ерунда! — проскрипел доктор. — Успокойся! Из-за чего вся суета? Перестань вести себя как истеричная старуха!

— У меня тоже есть г-гордость, — всхлипывала Кларисса. — Не меньше, чем у нее. Но я не позволю ей говорить плохо об Уолтере, когда его нет в живых. Все это знают, кроме, может быть, мамы, но мы не осмеливались ей рассказать… Папа был состоятельным человеком, но потерял все деньги на угольных акциях. Уолтер содержал всех нас, а мы притворялись, будто ничего не знаем и думаем, что это деньги отца… Когда Уолтер был жив, это было еще куда ни шло, но теперь, когда он умер, они не смеют так говорить о нем!

— Пошли отсюда, — сказал окружной детектив, вытирая лоб.

Даже Риду было не по себе.

— Ладно, — проворчал он. — Кларисса! Замолчи, слышишь? Мы обо всем позаботимся. Отдыхай, а мы пойдем вниз.

Сарджент тут же поднялся. Мы неловко попрощались и оставили Клариссу всхлипывающей в подушку.

Холод и полумрак коридора благотворно подействовали на нас после эмоционального накала в комнате. Мы стояли в отсветах цветного стекла, прислушиваясь к сквознякам и скрипу половиц. Так вот почему Туиллс не мог осуществить свою мечту! Они не только не благодарили его, а сделали пустым местом в его же собственном доме, пользовались его деньгами, его опытом и его ядами, а потом убили его…

— Бедняга, — внезапно пробормотал доктор.

Мы молча начали спускаться по скрипучей лестнице…

Глава 10

ЖЕЛТАЯ КНИГА

— Ну, — сказал Рид, когда мы вернулись в комнату покойного, — теперь многое нужно сделать. Я позвоню Китсону…

— Китсону? — переспросил я.

— Владельцу похоронного бюро. Думаю, семья не будет возражать. Когда привезут гроб, мы заберем тело для вскрытия. Придется мне этим заняться. Мы даже не можем быть уверены, что он умер от отравления гиосцином. Бутылку с бромидом и стакан надо будет отдать на анализ. В конце концов, гиосцина в них может не оказаться. Пока что все это догадки.

Доктор стоял, теребя свои бакенбарды и хмурясь при ярком свете. Тело Туиллса уже положили на кровать и накрыли простыней. На столе лежал томик стихотворений Гейне в желтом переплете.

— Версия самоубийства с каждой минутой кажется мне все менее убедительной, док, — сказал окружной детектив. — Судя по тому, что рассказал нам мистер Марл, у этого парня были какие-то идеи насчет… насчет происходящего здесь. А миссис Туиллс говорила, что перед смертью он что-то писал в книге. Вот в этой?

Сарджент указал на томик Гейне, но не стал подбирать его. Рид, что-то проворчав, подошел к столу, открыл книгу, едва не повредив корешок, и начал листать страницы. Мы заглядывали ему через плечо. Наконец он дошел до форзаца, где было что-то написано…

Очевидно, Туиллс размышлял, держа книгу в руках. Сначала его карандаш рисовал бессмысленные нолики, как делают дети, упражняясь в чистописании, потом разные черточки и фигурки, затем изобразил птицу и наконец угрюмую физиономию с курчавыми волосами. Далее следовала вчерашняя дата —12/10/31. После этого Туиллс написал: «Вопросы, на которые я должен ответить» — и подчеркнул фразу. При перечислении вопросов почерк его стал твердым.

«Уверен ли я, что знаю отравителя?

Что сожгли в камине и почему?

Могли ли особенности личности оставить такой отпечаток? Возможно ли подобное с медицинской или психологической точки зрения? (Да. См. Ламберт, Графштейн.)

Была ли это надежда получить деньги или прогрессирующая болезнь?»

Карандаш снова нарисовал несколько загогулин, а потом…

«К черту!..

Уплыть бы куда-нибудь на восток от Суэца. Елена, красота твоя…

Кларисса Туиллс. Уолтер Уиллсден Туиллс-младший. 12/10/31.

Как насчет C_17N_19NO_3 + Н_2O? Влияние?»

Сарджент поднял озадаченный взгляд и машинально посмотрел на тело под простыней. «Уверен ли я, что знаю отравителя?» Эта фраза, написанная рукой покойного, отвергала версию самоубийства. Но куда красноречивее казались праздные строчки, нацарапанные в конце. Я представлял себе Туиллса, сидящего у кровати дремлющей жены и смотрящего на нее, размышляя при этом о головоломной проблеме. «К черту!» — написал его карандаш. Уплыть бы в теплые страны, где нет тревог… Дорога в Мандалай[29] — вечный символ для лишенных свободы… «Нет, не могу, моя жена красива, как Елена Прекрасная, — я слишком люблю ее… „Уолтер Уиллсден Туиллс-младший“… Господи, если бы у меня был сын!..» Словно издалека послышался голос окружного детектива:

— Выходит, самоубийства не было. Это очевидно.

— Полагаю, да, — мрачно произнес Рид. — Хотя это выглядит странно. — Он положил книгу с раздраженным жестом. — Предупреждаю, Джо, вас ожидает адская работа. Что означает эта чепуха?

По какой-то причине прочитанное, казалось, расстроило коронера куда сильнее, чем он был готов признать. Рид быстро прошелся по комнате.

— Сожгли в камине? Что именно? Хм… Вы что-нибудь знаете об этом, мистер Марл?

— Ничего, — ответил я. — Никто не упоминал о чем-то сожженном… — Я собирался добавить: «Кроме телеграммы для Джинни Куэйл, которую Туиллс сжег сам», но вовремя остановился. Было незачем усложнять ситуацию. Кроме того, я все еще чувствовал себя виноватым в истории с телеграммой.

— Как насчет C_17 и еще чего-то там, док? — спросил Сарджент, снова подобрав книгу. — Вот. C_17N_19NO_3 + Н_2O. Похоже на химическую формулу.

— Так оно и есть, — отозвался доктор, грызя ногти. — Это формула морфия. Проклятие! Есть в этом доме что-нибудь, кроме ядов?

— Морфий? Но ведь это не тот же яд…

— Нет. Там был гиосцин. А миссис Куэйл подмешали мышьяк. Я ничего не знаю о морфии. Разве только… Хотя нет — его не использовали для отравления.

Сарджент склонил голову набок.

— Вы ничего от нас не утаиваете, док?

— Утаиваю? — завопил Рид. — Я? И как только вам хватает наглости, Джо Сарджент, говорить такое! Утаиваю!.. По-вашему, я не знаю свое дело?

— Я этого не говорил, док. Я только спросил…

— Слушайте! — Коронер сделал еще несколько шагов и резко повернулся. — Это ваш последний шанс, Джо. Предупреждаю, если вы будете в этом копаться, то можете нарыть куда больше, чем в состоянии переварить.

— Ну, док, это уже мое дело. Давайте поговорим с судьей.

Рид посмотрел на него и кивнул:

— Хорошо. Вам решать… Только давайте по дороге повидаем сиделку. Миссис Куэйл знает о случившемся? — спросил он меня.

— Не думаю. Хотя утром был страшный шум, но она, вероятно, пребывала в ступоре.

Мисс Херрис, сиделка, подтвердила это, когда мы постучали в дверь комнаты миссис Куэйл. Это была полная флегматичная женщина с усталыми глазами и усиками над верхней губой. Она сказала, что миссис Куэйл сейчас проснулась и чувствует себя лучше, но еще очень слаба. Пациентка провела скверную ночь — несколько раз у нее была рвота с кровью. Согласно указаниям доктора Туиллса медсестра снова сделала больной промывание желудка и давала ей магнезию, используя также грелки, алкоголь и кофе.

— Я лучше взгляну на нее на всякий случай, — сказал Рид. — Не беспокойтесь, я ничего не скажу. Она, вероятно, решит, что меня вызвали на помощь Туиллсу.

Он проскользнул в комнату и закрыл дверь.

— Вы не спали всю ночь, мисс Херрис? — спросил Сарджент.

— Разумеется. А что?

— Меня просто интересует, не слышали ли вы чего-нибудь — звук падения, крик или что-то в этом роде — со стороны комнаты доктора Туиллса?

Сиделка колебалась, закусив нижнюю губу.

— Я не слышала падения или крика, — ответила она наконец. — Но… Не знаю, нужно ли об этом упоминать.

— Пожалуйста, продолжайте!

— Я слышала, как кто-то смеется.

Возможно, причиной был прозаичный тон, которым она это произнесла, или узкий темный коридор с коричневыми дверями и белыми фарфоровыми ручками, но у меня по коже забегали мурашки. В своем белом одеянии и с бесстрастным лицом сиделка походила на статую Калигулы. «Я слышала, как кто-то смеется…»

— Со стороны комнаты доктора? — спросил окружной детектив, бросив взгляд через плечо.

— Я не уверена, но думаю, что да.

— Когда вы это слышали?

— Ровно в пять минут четвертого, — монотонным голосом ответила сиделка. Ее пальцы издавали шуршащие звуки, приглаживая крахмальную юбку. — Я знаю это, так как собиралась сделать больной укол в три пятнадцать. Я отправила вниз мисс Мэри Куэйл снова простерилизовать иглу, и дверь осталась приоткрытой. Тогда я и услышала смех. Звук был не из приятных.

— И что вы сделали?

— Подошла к двери и прислушалась. Смех не повторялся. Я решила, что кто-то разговаривал во сне, поэтому закрыла дверь и вернулась к больной.

Я представил себе этот смех в безмолвном доме. Почему-то мне казалось, что он походил на хихиканье. Возможно, отравитель не смог сдержать свою радость. Эта мысль была самой ужасной.

— Вы кого-нибудь видели? — после паузы осведомился Сарджент. Его голос звучал тихо и неуверенно.

— Нет.

— А слышали что-нибудь еще?

— Может быть, я слышала шаги. — Сиделка сдвинула брови. — Но я не могу в этом поклясться. Я подумала, что это мисс Куэйл ходит внизу, и забыла об этом.

— Три часа… — промолвил Сарджент. — Примерно в это время умер доктор Туиллс.

Мы молча стояли в темном коридоре, и каждый из нас по-своему представлял картину происшедшего. Вскоре к нам присоединился доктор Рид, кивком выразив удовлетворение состоянием пациентки. Сиделка вернулась в комнату, а мы начали спускаться вниз. Ни Сарджент, ни я не упомянули коронеру о новой информации — возможно, опасаясь, что он снова проскрипит: «Чепуха и вздор!», а мы оба уже устали это слушать.

Мэтт встретил нас в нижнем холле, явно изнывая от любопытства, и вместе с нами направился в кабинет доктора Туиллса. Газовая лампа под зеленым абажуром все еще горела на центральном столе. Судья Куэйл сидел рядом в кресле, с одеялом на плечах и подушкой под головой. Дрожащими пальцами он подносил к губам чашку с куриным бульоном, а когда мы вошли, вздрогнул всем телом. Судья был небрит; длинные серые пряди волос свисали на уши, как у женщины. На худых, покрытых пятнами руках, держащих чашку, синели вены. Мэри, стоя позади кресла, взбивала подушку под головой отца, но при виде нас отошла к одному из застекленных шкафов на другой стороне комнаты.

— Садитесь, джентльмены, — проскрипел судья, указав чашкой на стулья. — Мне уже лучше.

— Будь осторожен, папа! — предупредила Мэри, злобно глядя на нас. — Они всех доводят до безумия, а я не хочу, чтобы ты расстраивался.

Судья громко чмокнул губами. При этом его лицо стало еще длиннее. Он властно повернулся к дочери:

— Уходи, Мэри. Оставь меня. — Она колебалась, и судья стукнул по подлокотнику кресла. — Слышала, что я сказал, или мне нужно повторить? Уходи!

— Хорошо, папа.

Судья сердито смотрел ей вслед, потом перевел взгляд на нас:

— Вы должны рассказать мне все, джентльмены. Я знаю, что меня пытались отравить. Это меня не удивляет. Будь я крепче… — его голос дрогнул, — я бы выбил из них правду. Но я слаб — очень слаб.

— Они убили Туиллса, судья, — сказал доктор, откинувшись на спинку стула, — и пытались убить миссис Куэйл.

— Да. Я не поверил, доктор, когда Уолтер рассказал мне об этом вчера вечером. Он пришел в библиотеку — помните? — Судья Куэйл посмотрел на меня, словно вспоминая события многолетней давности. — Он сказал, что миссис Куэйл повисла на его руке и твердила: «У меня страшные судороги! Думаю, меня…» — Судья прикрыл глаза ладонью. — А теперь и Уолтер мертв. Не могу в это поверить.

— Кто это сделал, судья? — спросил коронер. Казалось, Куэйл не слышал вопроса. Его голова поникла, а покрасневшие глаза шарили по полу.

— Почему вы молчите, судья? Мы все знаем. Голова медленно поднялась… На лице застыл страх.

— Я имею в виду преследование, — продолжал Рид. — Кто-то в доме не дает вам житья. Джо говорит, что он все выяснит. Почему бы вам не рассказать нам все?

Судья посмотрел на меня и заговорил неожиданно резко:

— Вы им проболтались? Хотя нет, вы ничего не знали. Но моя семья не знает тоже. Все скрыто во мне…

— Похоже, они все знают, — заметил Сарджент.

— Когда мне понадобится ваше мнение, сэр, я скажу вам об этом. Слышите? — Старик с презрением посмотрел на окружного детектива, чеканя слова. Потом его усталые глаза устремились на наши лица. Он пытался отогнать страх, но безуспешно…

— Тем не менее они все знают, — сказал коронер. — Черт возьми, не разыгрывайте перед нами шекспировскую драму! Мы не лжем. Если вы, как маленький мальчик, боитесь кого-то, завернувшегося в простыню, боитесь этой белой мраморной руки…

Судья попытался глотнуть бульон, но его рука задрожала так сильно, что ему пришлось поставить чашку. Он сердито уставился на нас:

— Кто вам рассказал о…

— Белой мраморной руке, — закончил фразу коронер, смакуя каждое слово. — Вы не можете даже произнести это? То, о чем знает вся семья.

— Они все в этом участвуют, — быстро забормотал судья. — Но я с ними справлюсь. Я покажу им…

Судья тяжело дышал, и я боялся, что он снова потеряет сознание. Но коронер не сводил с него маленькие блестящие глазки.

— Слушайте! — Судья Куэйл взял себя в руки. — Здесь произошли убийство и попытка убийства. Я не пожалею сил, чтобы разоблачить того, кто это сделал. Если у вас есть ко мне вопросы, джентльмены, я готов. Но поймите раз и навсегда: я не желаю, чтобы другая тема упоминалась снова.

Спорить было бесполезно. Рид вел себя глупо, сверля, как плохой дантист, нервы со скрежетом, который почти что можно было слышать. Он явно пытался проверить какую-то свою теорию, независимо от убийства. Пришло время вмешаться.

— Да, судья, — сказал я, — эта другая тема уводит нас в сторону. Но мистер Сарджент хотел бы выяснить несколько вещей в связи с отравлениями. Вы чувствуете себя достаточно крепким, чтобы говорить об этом?

— Рад, что вам хватает ума это понять, сэр, — отозвался судья, глядя на меня с холодной вежливостью. — Да. Спрашивайте.

— Полагаю, вы знаете, какой яд использовали при покушении на вас?

— Да. Гиосцин гидробромид. Необычный яд. — Судья говорил без всяких эмоций. — Криппен[30] использовал гиосцин. Кажется, это почти единственный случай в истории преступлений.

Это было неожиданно. Рид нахмурился при упоминании англо-американского врача, убившего свою жену.

— Вы знакомы с такими фактами, сэр?

— Я хорошо знаком с… с литературой на эту тему. Вначале это было всего лишь хобби, когда я занимался уголовными делами.

Теперь судья сидел прямо. Его лицо вновь напоминало гравюру, изображающую государственного деятеля, сурового и задумчивого.

— Но мои практические знания крайне малы, — продолжал он, — и я часто говорил об этом с доктором Туиллсом. Почему вы спрашиваете?

— Доктор Туиллс рассказал мне вчера вечером, что кто-то в доме пробрался в его кабинет и украл шесть гран гиосцина. По его словам, это не тот яд, которым обычно пользуются любители. Вы когда-нибудь обсуждали подобные темы с другими людьми? Например, свойства гиосцина?

— Насколько я помню, нет. Я имею в виду, при обычном разговоре. Конечно, люди иногда заходили в комнату и могли слышать нас с Туиллсом. Мы не делали из этого тайны.

— Значит, любой мог вас подслушать?

— Думаю, да. Очевидно, кто-то так и сделал. — Уголки рта судьи опустились. — Фактически доктор Туиллс объяснял мне свойства гиосцина не более двух недель назад.

— Вы помните обстоятельства?

Стул Сарджента скрипнул, когда он, нахмурившись, склонился вперед. Судья Куэйл выглядел раздосадованным таким поворотом расспросов, но спокойно ответил:

— Припоминаю, что мы говорили о маркизе де Бренвилье…[31]

— Прошу прощения, судья, — прервал его Сарджент, кашлянув, — но кто он такой?

Судья Куэйл, держа пальцы у виска, метнул на него взгляд, каким мог бы наградить тупоголового адвоката с высоты судейского кресла. Торчащие зубы сердито блеснули.

— Маркиза де Бренвилье, мистер Сарджент, была женщиной и, вероятно, самым знаменитым отравителем XVII века вместе со своим любовником Сент-Круа. Помню, я высказал доктору Туиллсу предположение, что Дюма взял идею своего романа «Граф Монте-Кристо» из жизнеописания Сент-Круа, который обучился искусству отравления у своего товарища по несчастью — заключенного Бастилии. Дюма посвятил маркизе целый том своих «Знаменитых преступлений». Естественно, это привело к разговору о Борджа[32] — полагаю, вы слышали о Борджа, мистер Сарджент? — и доктор Туиллс высмеял магические свойства, приписываемые ядам, которые они якобы готовили. Он сказал, что эти свойства так же нелепы и ненаучны, как те, которыми наделяют индийскую траву датура. Туиллс сообщил мне, что Борджа, по всей вероятности, не применяли ничего, кроме белого мышьяка — наиболее болезненного, но наименее опасного из всех ядов.

Судья Куэйл прочистил горло. Он вновь стал юристом, говорившим холодно, бесстрастно и неторопливо.

— Доктор Туиллс также добавил, что если бы ему понадобилось эффективное токсическое вещество, то он использовал бы конин или гиосцин. Конин, насколько я знаю, активный компонент болиголова. Его кристаллы не имеют запаха, почти безвкусны и растворяются в воде, но действуют медленнее гиосцина. Гиосцин парализует почти мгновенно, хотя не сразу убивает, а его воздействие на мозг таково, что жертва не осознает происходящего с ней. Доктор Туиллс показывал мне гиосцин, который у него имелся. — Судья медленно перевел взгляд на меня: — Вы удовлетворены ответом, мистер Марл?

— Вполне, сэр. — Достигнув цели, заключающейся в разрядке атмосферы, я не возражал уступить дальнейшие расспросы Сардженту. Однако заявление судьи Куэйла содержало самый важный ключ к разгадке из всех, которыми мы располагали. К сожалению, тогда я этого не знал.

— Вы спаслись чудом, судья, — внезапно заметил Сарджент.

В его голосе мне послышалась странная интонация. Он наклонился вперед, глядя на судью из-под косматых седеющих бровей. Между этими двоими уже возник антагонизм. Сарджент, естественно, возмущался демонстративным презрением судьи, и чем больше он проявлял свое возмущение, тем презрительнее держался его собеседник.

— Я выпил очень маленькую дозу, — кратко произнес судья. — Но я не собирался это комментировать, а всего лишь изложил факты, интересовавшие мистера Марла.

Абсолютно твердой рукой он откинул со лба длинные волосы. Судья Куэйл вновь стал самим собой. Теперь надо проскользнуть в брешь!

— Кажется, сэр, — сказал я, — вы говорили, что во время этого разговора в комнате больше никого не было?

— Вы ошибаетесь. Я всего лишь сказал, что не обсуждал эти вещи при обычном разговоре. — Он задумался, медленно постукивая пальцами по столу. — Фактически я думаю, что один раз кое-кто присутствовал при нашей беседе. Правда, не помню, до или после упоминания о гиосцине. Мы сидели в этой комнате около восьми вечера, и вошел мой сын Мэттью. Он стал поправлять прическу перед зеркалом у двери, готовясь куда-то уходить.

Позади нас послышалось нечто вроде блеяния. Мы все забыли о Мэтте, который последовал за нами и теперь делал протестующие жесты.

— Я пробыл здесь только секунду, и ты это знаешь! — заявил он. — Это единственное зеркало на первом этаже, и…

— Вы будете говорить, когда к вам обратятся, сэр, — прервал его судья. — Не раньше.

— Ладно, — сердито буркнул Мэтт. — Прошу прощения. Но никто не говорил о гиосцине, когда я был здесь. Я даже не знал, что вы беседуете о ядах. И я сразу же ушел — Боб Смизерс ждал меня в машине и может это подтвердить…

— Очевидно, — вмешался я, — разговор мог подслушать кто угодно. Дверь в холл была открыта?

— Безусловно. Там находились все остальные.

— А вы не могли бы назвать дату этого разговора, сэр?

— Могу. Пятница 28 ноября.

— Каким образом вы точно запомнили день, судья? — осведомился Сарджент.

Судья Куэйл окинул его взглядом с головы до ног:

— Это был мой день рождения, мистер Сарджент. Если бы вы были знакомы с моими привычками, то знали бы, что, кроме особых случаев, я всегда пишу в моей библиотеке с половины седьмого до десяти, Я рискнул счесть это особым случаем. Очевидно, мой день рождения порадовал по крайней мере одного члена семьи, надоумив его, как лучше всего отравить меня… Есть еще вопросы, мистер Марл?

Очевидно, судья решил обращаться только ко мне. Коронер уже разозлил его вопросами о белой мраморной руке, а Сарджента он с презрением отмел. В его последней фразе слышались своеобразная суховатая мстительность и насмешка, скрываемая чопорностью, и мне показалось, что внутри у него бурлит безумное веселье. Я решил рискнуть:

— По-моему, сэр, вы испытываете облегчение вследствие покушения на вашу жизнь, не так ли?

Рот скривился в улыбке, но взгляд стал еще более суровым.

— Неплохо, молодой человек! Да, испытываю. Если это самое большее, на что они способны…

Он кивнул, как будто мы хорошо понимали друг друга. Сарджент вознамерился взять на себя инициативу.

— Я должен задать вам несколько вопросов, судья. Вы не обязаны отвечать, если не хотите, но, ответив, очень помогли бы нам. Вы все время говорите «они», но не хотите сказать прямо. Вы подозреваете кого-то?

— Тогда, может быть, это для вас что-то означает? — Окружной детектив вынул из кармана сборник стихотворений Гейне, в котором Туиллс нацарапал непонятные слова. — Доктор Туиллс написал это перед смертью. У него была какая-то идея. Пожалуйста, взгляните на это.

Мне показалось, что судья колебался, прежде чем протянуть руку. Его глаза настороженно поблескивали на изможденном лице. Какая-то мощная сила пылала в этом слабом теле. Длинные волосы делали его похожим на библейского воина. Из-под одеяла выскользнула худая рука с расстегнутой запонкой на бело-голубом полосатом рукаве рубашки. Он взял книгу и пробежал глазами по форзацу.

Молчание воцарилось в полутемной комнате, где свет лампы под зеленым абажуром отражался в стеклянных дверцах шкафов с книгами, пузырьками и инструментами. Позади судьи стояла белая ширма. Прошлой ночью он лежал на операционном столе, а сейчас бесстрастно изучал последнюю запись человека, который спас ему жизнь…

— Мне это ни о чем не говорит, — сказал судья Куэйл.

Когда он протянул книгу Сардженту, я ощутил шок, как от удара в область сердца. Манжета и часть рукава рубашки соскользнули вниз, и я увидел, что мясистая часть предплечья судьи покрыта коричневыми точками — следами инъекций…

Глава 11

ДЕТЕКТИВ ПАДАЕТ С ЛЕСТНИЦЫ

Вскоре я расстался с ними. Наш разговор с судьей зашел в тупик. Было начало двенадцатого, и мне давным-давно следовало вернуться домой, принять ванну, побриться, переодеться, а также объяснить свое отсутствие прошлой ночью.

— Но во второй половине дня лучше возвращайтесь сюда, — сказал Рид. — Вы нам понадобитесь, потому что умеете заставить их говорить — бог знает, каким образом.

Он добавил, что дождется прибытия гроба из похоронного бюро и отправится делать вскрытие. Сарджент помалкивал. Хотя окружной детектив не выразил своего отношения к показаниям судьи, было очевидно, что он намерен продолжать расследование. По его словам, первым шагом будет собрать вместе всех Куэйлов и потребовать повтора ими показаний. Сарджент вышел проводить меня и ждал, пока я проверял, не замерз ли автомобиль.

— Может, детектив из меня неважный, — заметил он, рассеянно стуча ногой по ступенькам веранды, — но я не глупее других. Надеюсь, док не будет присутствовать при нашем разговоре, а то он вечно встревает… Мне всегда казалось, что, если подвернется по-настоящему крупное дело вроде этого, я сумею показать, на что способен!

Все та же старая надежда. Мне не нравились его выпяченный подбородок и решительный взгляд. Он стоял на нижней ступеньке веранды, глядя мне вслед через запорошенную снегом лужайку, когда я отъезжал.

Слишком многое требовалось обдумать. Например, следы уколов на предплечье судьи Куэйла. Заметил ли их Сарджент? Если да, то он воздержался от комментариев. Вроде бы нет конкретных указаний на их связь с морфием. Но тут я вспомнил необъяснимое восклицание Клариссы вчера вечером: «Ведь это не был морфий?» Вот что прежде всего пришло ей в голову, когда она услышала об отравлении судьи. Не была ли его мания преследования вызвана пристрастием к наркотику? Судья дрожал при упоминании детской страшилки — белой мраморной руки, но, когда эта рука добавила гиосцин ему в бренди и преследование приобрело осязаемую форму попытки убийства, он воспринял это почти с усмешкой.

Я все еще ломал над этим голову, возвращаясь в дом Куэйлов в половине второго. Снегопад прекратился, солнце поблескивало на снегу, покрывающем склоны гор. Поля были пустынны — шоссе, пролегающее между ними, как гладкая темная полоса реки, подчеркивало усеивающие их бугры и остроконечные силуэты деревьев. Ветер обжигал лицо, как бритва, чьи порезы начинаешь чувствовать, только когда показывается кровь. Снова проехав через железные ворота, я обогнул дом, направляясь к гаражу, который занимал часть каретного сарая. Но и там было невозможно укрыть автомобиль от мороза. Я накинул коврик на капот, поглядывая на высокую черепичную крышу с куполом, защищенные ставнями окна и кривой флюгер. Ветхая дверь, которая, если я правильно помнил, вела в загон, где судья Куэйл ранее держал хороших рысаков, со скрипом раскачивалась на ржавых петлях.

Внезапно изнутри послышались серия ударов и треск, за которыми последовал каскад самых колоритных ругательств, а за ними вновь звуки ударов. Выражения в основном касались коварных привычек лестниц и исходили из самой глубины души, как молитва. Я быстро заглянул внутрь.

Зрелище было таким же необычным, как лексикон. Сквозь грязное окно наверху просачивался тусклый свет; помещение пахло сыростью, гнилью и старым сеном. Возле ряда пустых стойл на полу сидел человек, разговаривающий с лестницей. В одной руке он держал старое ведро, а в другой — нечто вроде рваного чулка. Через плечо у него был перекинут каретный полог, покрытый засохшей грязью.

— …и более того… — сердито продолжал незнакомец.

— Великолепно! — одобрил я. — Почему бы вам не встать?

— Что? — отозвался мужчина, повернув голову. — О, сейчас.

Он вздохнул и начал подниматься во весь, как оказалось, весьма внушительный рост, смахивая чулком пыль с пиджака. На голове у него была старая шляпа с загнутыми полями, а с нижней губы свисал окурок сигареты. Словно забыв о своих неприятностях, он осмотрелся вокруг с выражением наивного интереса и добродушия на лице.

— Ну, — промолвил незнакомец, глядя на ведро и чулок, — по крайней мере, я нашел это.

— Какого черта вы там делали? — осведомился я.

— Расследовал преступление, — серьезно ответил он. — Хотя не думаю, чтобы я добился успеха как детектив, если бы обнаружил преступника при таких обстоятельствах. Было бы затруднительно сказать: «Руки вверх, Майкл Слейд!» — с достойной степенью хладнокровия, падая с лестницы. — Помолчав, он с надеждой добавил: — Это важные улики.

Я посмотрел на ведро, чулок и державшего их психа.

— Улики? Какое именно преступление вы расследуете?

На лице незнакомца отразилось сомнение.

— Право, не знаю, — признался он. — В том-то вся и трудность.

— Вот как? — отозвался я с похвальной сдержанностью. — А вам не кажется, что вашему расследованию пошло бы на пользу, если бы вы это знали? Тогда вы, возможно, смогли бы обнаружить еще более важные улики.

— В нем краска, — объяснил он, протягивая ведро, — хотя, конечно, это может ничего не значить. Все дело в том, что это была за краска. Кроме того, мне нужны данные о снеге.

Я ощутил импульс дернуть себя за волосы.

— Слушайте, — сказал я. — Кто вы такой?

— Все дело в мысленном взоре, — заверил он меня. — Один парень в Индии — йог — показал мне это. Вы закрываете глаза, сосредотачиваетесь на правде и… О, простите! — Он словно внезапно вспомнил мой вопрос и поэтому выглядел пристыженным. — Моя фамилия Росситер. Я детектив.

Теперь я вспомнил телеграмму, пришедшую вчера вечером, и слова Мэтта о полоумном англичанине. Незнакомец был примерно моего возраста, с сонным добродушным лицом, довольно красивыми глазами и постоянным выражением наивного любопытства на лице. Несмотря на могучие плечи рабочего, он слегка сутулился, отчего длинные руки казались еще длиннее. Его худощавая фигура была облачена в неопределенного вида пыльное пальто зеленого цвета. Ботинки, также с трудом поддающиеся описанию, были самого большого размера, какой мне приходилось видеть. Темный галстук имел цвета Хэрроу. Принадлежность выпускника этой престижной частной школы едва ли соответствовала описанию, данному Мэттом. Кроме того, меня удивило гордое заявление: «Я детектив».

— …Это моя теория, — серьезно продолжал он. — Вы сосредотачиваетесь на правде, закрываете глаза и идете вперед вслепую. Ну и что происходит?

— Очевидно, вы падаете, — ответил я.

— Вот именно! — с триумфом воскликнул Росситер. — Вы падаете прямиком в центр правды! Я не возражаю против ушибов — такое со мной случается постоянно. Я налетаю на столбы, заборы, стены — на что угодно. Главное — мысль. Но она становится редкостью. Люди не понимают чистого эфира подобных разговоров, поэтому так трудно удержаться на работе. — Он нахмурился, обдумывая это злосчастное обстоятельство. — Как бы то ни было, я всегда хотел стать детективом. И когда меня уволили со всех мест работы в Нью-Йорке, я стал им.

— Каким образом? — спросил я, хватаясь за последнюю соломинку здравого смысла.

— Я пошел к комиссару полиции, — мрачно сказал Росситер.

Шутка зашла слишком далеко. Я собирался сделать соответствующее замечание, но посмотрел на лицо Росситера и увидел, что он абсолютно серьезен. Возможно, он был психом, но не шутил.

— Комиссар сделал меня детективом, — продолжал молодой человек. — Я бы показал вам мой значок, но где-то его потерял. Хотя у меня есть удостоверение.

Он сел на ступеньки с грязным пологом на плечах в качестве накидки, щелчком стряхнул окурок с нижней губы, достал документы и табак и с гордостью посмотрел на них.

— Как истинный американец, я сам сворачиваю сигареты. Парень в Мексике научил меня. Смотрите. — И он начал скручивать самую чудовищную сигарету, какую можно себе представить. Она напоминала недоразвитый рог изобилия, рассыпая табак, и вспыхнула, как факел, когда он поднес к ней спичку. — Я немного не в своей тарелке, — продолжал он, добродушно попыхивая сигаретой. — Конечно, мне следовало зайти в дом, но я хотел сначала пошарить здесь и боялся, что мне не дадут этого сделать. Нет смысла пытаться быть дипломатичным — у меня это не получается. Я говорю не то, что нужно, опрокидываю тарелку с супом или делаю что-нибудь еще в таком же духе — сам не знаю почему. Старик, — он указал на дом сигаретой, которая теперь походила на бенгальский огонь 4 июля,[33] — считает меня сущим ядом. Черт бы его побрал. — Внезапно на его лице мелькнул испуг. — Слушайте, вы, часом, не один из Куэйлов?

— Нет. Я просто друг семьи. Вы хотите сказать, что не слышали…

— Не слышал о чем?.. Если вы не Куэйл, — он добродушно усмехнулся, — то все в порядке.

— Я друг семьи и, в частности, близкий друг Джинни Куэйл, так что не думайте, будто это всего лишь любопытство. Но все может оказаться не в таком уж порядке. Она прислала вам телеграмму, прося приехать и сообщая, что «наши неприятности закончатся через несколько дней», не так ли?

— Да, а что?

— Прошлой ночью был отравлен доктор Туиллс, а до того покушались на жизнь миссис Куэйл и судьи.

Последовала пауза. С сигареты Росситера на пол падали тлеющие хлопья пепла.

— Господи! — заговорил он наконец. — Расскажите подробнее.

Я дал краткий отчет. Его лицо было бесстрастным — только между бровями пролегла морщинка. Когда я закончил, он бросил сигарету на пол и наступил на нее.

— Плохо. Даже очень плохо.

— Джинни не получила вашу телеграмму — Туиллс сжег ее. Думаю, у Джинни была ссора с отцом, о которой Туиллс знал и поэтому старался ее защитить. Я не упоминал о телеграмме никому — даже Джинни. Она не знает, что вы собирались приехать. Полагаю, вам не известны обстоятельства…

— Весьма достойно с вашей стороны. Благодарю вас… Нет, не известны.

Росситер встал и начал ходить взад-вперед между стеной и пыльными стойлами. Рассеянная усмешка Будды исчезла с его лица — оно стало узким и вытянутым, а плечи выглядели так, словно он намеревался взломать дверь.

— Слушайте, старина, — внезапно повернувшись, сказал Росситер. — Я знаю, что вы считаете меня чокнутым. Но я действительно состою в детективном бюро, и полицейский комиссар принял меня на службу. Не могу объяснить почему. Джинни об этом не знает — это было бы равносильно тому, чтобы назвать себя неудачником, понимаете? Вряд ли она вообще знает, что я где-то работаю.

Я не понимал, но кивнул. Росситер возобновил ходьбу.

— Последнее время ее письма стали истеричными. А когда я получил эту телеграмму, то, естественно, сразу примчался. Но мне нужно решить, что делать. Не могли бы вы войти в дом и попросить Джинни выйти ко мне сюда? Я имею в виду, незаметно для остальных?

Я кивнул. Вся его серьезность исчезла. Он снова расположился на ступеньках, глядя в потолок с довольным видом человека, вспомнившего остроумную шутку. Но когда я выходил, его мысли, казалось, были заняты чем-то еще.

— Все дело в мысленном взоре, — бормотал Росситер себе под нос. — Интересно, сильная ли была метель?

Самое странное во всем этом, думал я, выбравшись из каретного сарая и снова шагая по подъездной аллее, то, что он вовсе не прикидывался психом, чтобы скрыть свою проницательность. Его мысли действительно блуждали по самым невероятным лабиринтам. Рассеянный дружелюбный тип в пыльном зеленом пальто бродил, направляясь сам не зная куда, натыкался на все предметы, а если ему задавали вопрос, вполне серьезно отвечал своим мыслям, а не тому, о чем его спрашивали. Росситера интересовали идеи, а не люди или окружающая обстановка. Какая безумная мысль пришла ему в голову, когда он полез на чердак каретного сарая в поисках ведер, чулок, каретных пологов и прочего, я не знал, но чувствовал уверенность, что он искренне радовался обнаруженным «ключам».

На звонок в дверь ответил Сарджент. Он выглядел подавленным.

— Входите, — пригласил окружной детектив, — и помогите мне. Я записываю все, что мне сообщают, но будь я проклят, если знаю, что об этом думать. Хотя, кажется, у меня есть идея.

— Какая?

— Я получил заключение дока. Это действительно был гиосцин — хотя мы и так об этом знали. Туиллс принял около четверти грана — в бутылке с бромидом содержался как минимум гран, и в его стакане остались следы… Сифон, которым пользовался судья Куэйл, по словам дока, содержал почти два грана. Толку нам от этого чуть, но мы, по крайней мере, знаем, где находимся. Пошли в библиотеку. Я собираюсь поговорить с горничной.

— Значит, будет дознание?

— Да. Но не раньше чем через пару дней. Док все еще надеется, что обнаружится нечто, способное избавить семью от неприятностей… Куда вы?

— Подождите минуту, — сказал я. — Где все? Я должен повидать Джинни.

В глазах Сарджента вновь мелькнуло сомнение.

— Малютку? — спросил он. — Она ведет себя довольно странно. Закрылась в гостиной, где холоднее, чем в могиле, и не желает ни с кем разговаривать. Поругалась со старшей — Мэри, — которая назвала ее холодной бесчувственной ведьмой, не заслуживающей того, чтобы иметь отца. Хм… Почему вы хотите ее повидать?

Я ответил уклончиво, повесил пальто и шляпу и направился в гостиную, которая находилась за библиотекой. Ею редко пользовались — я даже не помню, чтобы видел ее открытой, кроме тех случаев, когда гости играли там в карты. В комнате, пахнущей обоями и непроветренными портьерами, действительно было холодно, как в могиле. Помещение было темным и мрачным, с белыми стенами, позолоченными панелями, мраморными статуэтками на деревянных пьедесталах, пустым камином, выложенным белыми плитками, розовыми занавесями и большим роялем. Свернувшись на сиденье в нише высокого окна, Джинни уставилась на горы.

Из этого могло бы получиться впечатляющее живописное полотно — мрачная комната, высокое окно с японскими узорами веток, голубые, как Везувий, горы и снег. Джинни сидела, обратив ко мне профиль, положив руку на портьеру и слегка запрокинув голову. Она выглядела ирреально в сером платье, украшенном стальным бисером, глядя без всякого выражения на серебристое небо над Честнат-Ридж.

Под моими шагами скрипнул порожек. Джинни повернулась, как тень, и посмотрела на дверь:

— Кто… О, это ты, Джефф! Что ты здесь делаешь?

— Восхищаюсь тобой, — ответил я. — Ты словно сошла со страниц книги Лафкадио Херна.[34] — Я подошел и сел на подоконное сиденье рядом с ней. — Послушай, Джинни, у меня для тебя новости. Здесь Росситер.

Она не шевельнулась и не заговорила, но ее глаза заблестели, словно наполнившись слезами. Понизив голос, я объяснил ситуацию. Когда я умолк, Джинни почти смеялась, дико озираясь и стискивая руки, как будто с ее души упало тяжкое бремя.

— Именно так он и должен был поступить! — воскликнула она. — Что ты о нем думаешь?

— Хороший парень.

— Конечно! Но Пэт болтает столько чепухи, что трудно вообразить, как он поладит с отцом и Мэттом. Он называет себя великим музыкантом, а однажды, попытавшись показать мне, как сделать музыкальные стекла, разбил одиннадцать лучших маминых бокалов, стал извиняться и потом разбил остальные, когда ставил их назад в шкаф. Пэт ведет себя по-детски, бывает надоедливым и нудным, но я люблю его. Они не в состоянии понять, как я могу любить такого человека, признавая, что он нелеп, но тут ничего не поделаешь.

— Где ты с ним познакомилась?

Она посмотрела на деревья, наморщила лоб и улыбнулась:

— Пэт откликнулся на объявление в газете, что «Саммиту» нужен отельный детектив, и примчался сюда из Сан-Франциско. Думаю, он полагал, что отельный детектив — что-то вроде работы в Скотленд-Ярде. Его величайшее заблуждение состоит в том, что он считает себя великим сыщиком. А еще сильнее раздражает то, что Пэт никогда не говорит о том, что он действительно в состоянии делать, но гордится, как Люцифер, тем, в чем ничего не смыслит.

Я представил себе незнакомца в пыльном зеленом пальто, падающего с лестницы и с серьезным видом мелющего вздор, понимая, что он никак не может вписаться в семейство Куэйл.

— Я встретила его однажды утром на поле для гольфа, — быстро продолжала Джинни. — Пэт играл клюшкой с железным наконечником, которую позаимствовал у служителя, а когда появилась я, смутился, словно его поймали на месте преступления, пробормотал что-то о парне, обучившем его гольфу, и выцарапал мяч из кустов. Тем же вечером он представился отцу как один из лучших пианистов мира, заставил нас слушать его чудовищную игру на рояле и при этом довольно улыбался. А потом… ладно, сам увидишь.

Джинни поднялась.

— Я должна идти — мне не терпится увидеть этого дурачка! — выпалила она, виновато улыбнувшись.

Я слышал ее быстрые шаги в холле, стоя в темной комнате и припоминая вопросы, которые мне следовало задать: почему она решила послать Росситеру телеграмму, почему отправила ее только за несколько часов до того, как был отравлен судья Куэйл, и много других «почему», которые сейчас для нее не имели никакого значения. И еще я подумал, что работа детектива — грубая штука, а ее глаза так блестели, что не хотелось портить ей настроение. Сегодня этой паре выпало несколько счастливых минут в темной конюшне, пахнущей сыростью и старым сеном, под аккомпанемент падающего снега, и призраки лошадей, несомненно, будут довольно ржать из своего лошадиного рая. Да будут благословенны все психи, ибо именно их любят женщины, именно для них открываются все двери и именно они наследуют землю.

Я медленно вернулся в библиотеку и к делу об убийстве.

Глава 12

УКРАДЕННЫЙ КРЫСИНЫЙ ЯД

Испуганная девушка славянской наружности стояла перед нами в библиотеке. Судья, по словам Сарджента, дремал в своей комнате, Мэтт занимался в городе приготовлениями к похоронам Туиллса, а Мэри сидела с Клариссой в комнате Джинни, так что библиотека оказалась в нашем распоряжении. Сарджент поместился за центральным столом, держа наготове блокнот и сердито глядя на Джоанну. Это была крепко сложенная коренастая девица с лоснящимся лицом, плоским носом и косами, связанными на макушке. Переминаясь с ноги на ногу, она нервно проводила руками по бокам полосатого платья, испачканного мукой, и с подозрением косилась маленькими глазками на угол стола. Ее тревожило не столько трагическое событие в доме, сколько присутствие полиции. Сарджент умел обращаться с подобного рода свидетелями.

— Ну, Джоанна? — сурово осведомился он. — Вы знаете, кто я, верно?

— Да, знаю, — вздрогнув, отозвалась она. — Мой брат Майк тоже вас знает. Вы посадить его в тюрьма за то, что он делать виски, а он его не делать. И я тоже.

— Это не важно, Джоанна. Я хочу спросить вас о другом.

Но девушка не унималась. Она повысила голос:

— Вы посадить его в полицейская машина и отправить в тюрьму. Священник скажет вам, что он не делать виски. Мы хорошие люди, а вы…

— Довольно! — прервал ее Сарджент. Для большего эффекта он стал имитировать ее стиль речи. — Отвечайте на мои вопросы, не то я и вас посажу в полицейскую машину и отправлю в тюрьму. Слышите?

Выражение лица девушки не изменилось, но она явно была испугана.

— Вы спрашивать, а я отвечать. Мне нечего бояться. Я не делать виски.

Сарджент кивнул.

— Вчера у вас был свободный вечер, не так ли?

— Да.

— Куда вы ходили?

— Домой, как всегда. Я хорошая девушка. Я не делать виски. Я уехать восьмичасовой автобус, ночевать у мамы и вернуться только утром.

— Где вы живете?

Горничная колебалась, не желая называть конкретные имена и места, но решила, что он и так все знает.

— Я живу в «Рипаблике».

— Теперь слушайте внимательно! Вчера вы весь день были на кухне?

— Я? На кухне? — Очевидно, Джоанна не совсем понимала, о чем ее расспрашивают, и все еще подозревала, что речь идет о виски. Правда, кто-то в доме выпил что-то не то и умер. Ну и что из того? Люди постоянно пьют плохой самогон и умирают. Она никому не давала плохой самогон. — Я? На кухне? — тупо повторила она. — Нет. Я стелить постели, подметать, убирать…

— Вы были на кухне всю вторую половину дня?

Девушка задумалась.

— Да. После ленча. Все время.

— Джоанна, вы помните банку с крысиным ядом в буфетной?

— Для убивать крыс? Да, помню. Я искать ее весь день. Когда я спускаться в погреб за яблоками, я слышать много крыс, поэтому искать банка в буфетная. Но там ее нет.

Чувствуя, что ей удалось увести разговор в сторону от виски, Джоанна стала более многословной. Сарджент встрепенулся:

— Вы уверены, Джоанна? Крысиного яда не было в буфетной во второй половине дня?

— Да. Я не врать! Я спросить мисс Куэйл, что она сделать с белый порошок для убивать крыс. А она ответить: «Ты не беспокоиться из-за крыс — заниматься своя стряпня».

— С какой мисс Куэйл вы говорили?

— Что? С худая.

— Мисс Мэри Куэйл?

— Да. — В голосе Джоанны послышалось презрение. — Только она иногда приходить в кухня. Я сказать: «Кто-то взял порошок для убивать крыс». А она говорить, что это неправда. Но я не врать! Порошок там нет!

Сарджент посмотрел на меня.

— Мышьяк исчез во второй половине дня и до сих пор не найден, — сказал он. — Никто в доме не признается, что видел его… Джоанна, кто, кроме вас, был на кухне в тот день?

— Никто.

— И вы уверены, что не видели, как кто-то брал крысиный яд? Говорите правду, или я отправлю вас в тюрьму!

Она всплеснула руками:

— Если бы я видеть, то зачем спрашивать мисс Куэйл, кто его взять? Пожалуйста, отпустите меня. У меня пирог…

— Минуту, Джоанна. — Сарджент провел рукой по седеющим волосам и задумался, глядя на блокнот, потом заговорил доверительным тоном: — Вы хорошо знаете эту семью, не так ли?

— Да, — равнодушно отозвалась девушка.

— Скажите, Джоанна, как они ладят друг с другом? Часто ссорятся?

Это уводило в царство сплетен и, судя по алчному выражению на лоснящемся лице Джоанны, пришлось ей по душе. Виски было забыто раз и навсегда. Девушка была готова помочь, но сначала бросила взгляд через плечо и понизила голос:

— Они все время ссорятся — особенно судья и хорошенькая. А два… три… четыре дня… нет, две… три… четыре недели назад у них был большой скандал. Да!

— Вам известно, из-за чего?

Но Джоанна сосредоточилась на судье и «хорошенькой», поскольку эта тема включала любовную интригу. Я понял, что под «хорошенькой» Джоанна, очевидно, подразумевает Джинни.

— Она сидеть в гостиная, куда никто не ходить. Там холодно. Она любит играть на рояль. Пф! Что хорошего играть на рояль, когда никто не петь? — осведомилась Джоанна. — Иногда судья входить туда — я вижу, когда убирать там. Он выглядеть странно и не говорить громко — совсем не как мой папа. Когда мой папа приходить домой пьяный, он бить меня, если думать, что я вести плохо. Да! — Она с гордостью кивнула. — Ну, судья говорить: «Почему ты не играть вещи, которые мне нравиться?» А когда она их играть, он сидеть и выглядеть странно… Мне эти вещи тоже нравиться. Я сидеть на ступеньках и слушать…

Сгорбленный и жалкий старик, подавляя свою суровость, сидит на стуле в холодной гостиной. Он просит дочь сыграть его любимые церковные гимны и старые песни, которые мы в своем самодовольстве и высокомерии почти забыли. Я помнил по прошлым дням, как судья Куэйл любил «Веди, нас, свет благой» и «Пей за меня только глазами» и как Джинни — большеглазая девчушка — играла и пела…

— …Когда я слушать, она спросить его о чем-то, и они спорить. Сначала она пытаться играть снова, а потом рассердиться и крикнуть: «Я все равно выйду за него, когда он найдет работу!» А судья говорить: «Ты хоть знаешь, кто он такой?» И тогда оба кричать…

Сарджент посмотрел на меня, подняв брови.

— Все верно, — кивнул я. — Парень, в которого она влюблена, приехал сюда сегодня. — И я добавил, надеясь на лучшее: — Он детектив.

— Детектив? Откуда он взялся?

— Он англичанин и… — Помоги нам Бог, если это неправда! — Близкий друг комиссара полиции Нью-Йорка.

Сарджент фыркнул и нахмурился. Это ему явно не понравилось. Он не хотел, чтобы кто-то встревал в его расследование — особенно человек со столь внушительной характеристикой.

— Он немного эксцентричен, — продолжал я, постучав себе по лбу, — но настоящий гений. Вот почему его используют как следователя по особо важным делам… И ему не нужна слава, мистер Сарджент. Он может оказать вам значительную помощь, при этом не фигурируя в деле.

Это пришлось Сардженту по вкусу.

— Мой коллега, близкий друг комиссара… — Он кивнул. — Но я никогда не слышал о нем раньше. Не знал, что у мисс Куэйл есть такие знакомые… Ладно, Джоанна. Расскажите нам о «большом скандале», который вы упоминали.

Во время нашего разговора Джоанна выглядела скучающей.

— Ну… — объяснила она, — это было за обедом. Они начать ссориться, но говорить мало, когда я входить с тарелками.

— Из-за чего была ссора?

— Не знаю. Думаю, из-за денег. Они говорить о кто-то по имени Том. А судья сказать, что суп слишком горячий, заставить меня отнести его назад в кухня и…

Она испуганно оборвала фразу. Тупое выражение застыло на ее лице, как замазка. В комнату неслышно вошла Мэри Куэйл — ее туфли без каблуков не издавали никаких звуков. Нос был вздернут еще сильнее, а плечи приподняты.

— Возвращайся в кухню, Джоанна, — холодно сказала она.

Девушка начала пятиться, глядя на Сарджента.

— Все в порядке, Джоанна, — обратился к ней окружной детектив. В его голосе слышался сдержанный гаев. — Можете идти. Мисс Куэйл ответит на вопросы, которые я собирался задать вам. Идите.

— Я никогда… — начала Мэри.

— Послушайте меня, мисс Куэйл, — прервал ее Сарджент. — Вы и ваши родственники пока что не обязаны отвечать на вопросы. Но если вы это сделаете, я смогу избавить вас от многих неприятностей на дознании. А если вы будете вести себя как сейчас, это не принесет вам никакой пользы.

Мэри взяла себя в руки.

— Видит бог, мистер Сарджент, я не пытаюсь вам препятствовать. Задавайте мне любые вопросы. Но я не хочу, чтобы слуги обсуждали… Закрой дверь, Джоанна!.. Я не хочу, чтобы слуги обсуждали наши дела публично, вот и все.

— Хорошо, мисс Куэйл. Тогда, полагаю, вы расскажете мне, что за ссора произошла за обедом из-за денег и кого-то по имени Том?

Мэри нервно обернулась ко мне.

— Лучше расскажи ему, Мэри, — посоветовал я.

— Ну… если вам необходимо знать все, речь шла о моем брате Томе.

— Да?

— Он никчемный неудачник и довел папу почти до безумия! А папа был так добр к нему и ничего для него не жалел — ты ведь это знаешь, Джефф! И после всего этого Тому хватило наглости написать всем нам, прося денег! Это было первое известие, которое мы получили о нем за три года! Он жаловался, что болен, разорен и так далее. Все это сплошная ложь. Но Джинни всегда была на его стороне, Кларисса иногда тоже, и, конечно, мама — только она не осмеливалась возражать папе.

— Значит, они уговаривали судью послать Тому деньги?

— Джинни — да. Вообще-то никакой ссоры не было. Эта Джоанна — просто маленькая злючка…

— Минуту, мисс Куэйл! Судья отказался?

— Мэтт поддержал меня, — с удовлетворением отозвалась Мэри, — и сказал, что Том может убираться к дьяволу, где ему самое место. Уверяю вас, я не из тех, кто таит злобу, но после того, как он так обошелся с папой… — Она была так возмущена, что забыла о своей сдержанности. — Я тоже сказала, что соглашаться на его просьбу был бы стыд и срам!

Мэри легко становилась суровой на расстоянии, но, видя перед собой болезни и страдания, бросалась на помощь, не думая о себе и откладывая тирады напоследок. Впрочем, ее жалость была адресована только беспомощным и бывала еще более удушающей, чем осуждение.

— Я спрашивал вас не об этом, мисс Куэйл, — терпеливо заметил Сарджент. — Я хотел знать, отказался ли судья послать Тому деньги.

— Папа ничего не сказал — просто встал и вышел. Когда я увидела выражение его лица, то готова была убить Тома. Мы знали, что он не станет посылать деньги и даже обсуждать это.

Внезапно я понял причину. «Выражение его лица…» Должно быть, судья, выходя из столовой, был бледен, закусил губу и затянул гордость, как пояс вокруг пустого желудка. Он не стал бы посылать деньги просто потому, что не мог этого сделать. Их у него не было.

— Мы все были расстроены, мама плакала, но никто не решался сердить папу, — продолжала Мэри. — Я не уверена, но думаю, что деньги послал Уолтер, подписавшись папиным именем, так как видела письмо в холле. Уолтер всегда делал такие вещи втихомолку. Если он послал деньги, то не стал бы нам об этом рассказывать. — Она фыркнула. — У меня побольше твердости!

Окружной детектив рисовал карандашом бессмысленные знаки, вероятно чувствуя, что шел по неправильному следу, но не вполне понимая, как подойти к правильному. Рядом с ним лежал томик Гейне в желтом переплете, в котором Туиллс написал загадочные слова, и он с сомнением подобрал его.

— Мистер Марл, я спрашивал всех в доме о том, что написал доктор. Никто понятия не имеет, что это означает. — Он резко взглянул на Мэри, словно почувствовав, что слишком разговорился в ее присутствии. — Вы уверены, мисс Куэйл, что не знаете этого? «Что сожгли в камине…» Хм!..

— Я уже говорила вам, что не знаю! Вероятно, Уолтер просто фантазировал, как обычно.

Сарджент открыл книгу, вновь изучая форзац.

— «Была ли это надежда получить деньги или прогрессирующая болезнь?» — медленно прочитал он вслух. — Чьи деньги? Туиллса? Не знаете, мисс Куэйл, составил ли он завещание?

— Откуда мне знать? — осведомилась Мэри. — Не имею ни малейшего представления. Думаю, он хорошо обеспечил Клариссу, если вы это имеете в виду. Я… — Она оборвала фразу, как будто ей в голову пришла какая-то тревожная мысль, и бросила нервный взгляд на Сарджента, но он был поглощен книгой. — А если вы думаете о папе, то я уверена, что ему ничего не известно. Он слишком занят, чтобы беспокоиться из-за подобных вещей. К тому же Уолтер никогда об этом не упоминал.

— Хорошо, мисс Куэйл. Благодарю вас.

Что-то пробормотав о пироге в духовке, Мэри быстро вышла. Я уже давно хотел спросить ее кое о чем, но колебался. Замечание, сделанное мимоходом Джоанной, напомнило мне слова Мэтта, сказанные вчера вечером. По словам Джоанны, за обедом, во время которого произошла ссора, суп был слишком горячим, и судья велел отнести его в кухню, чтобы остудить. А согласно Мэтту, именно за обедом «одна из девочек» рассказала древнеримскую историю об отравленном кувшине с холодной водой, которая, по-видимому, вдохновила убийцу. Казалось вероятным, что горячий суп напомнил об этой истории. Но кому именно? Я колебался, так как не хотел втягивать Джинни. Мэтт думал, что это она. Но рано или поздно вопрос придется задать. А тем временем…

— Я получил показания всех в доме, — внезапно заговорил Сарджент. — Но от них никакого толку. Все то же самое. Очевидно, я не силен в допросах. К тому же я не могу давить на этих людей. — Он задумался, стиснув голову руками. — Беда в том, что у меня связаны руки, пока мы не получим вердикт об убийстве. Я бы хотел обыскать дом. У кого-то здесь имеется солидный запас яда. Если бы это происходило в городе, полагаю, я мог бы действовать, наплевав на последствия. Но судья знает свои права, и док Рид меня не поддержит… Я бы хотел побеседовать с вашим другом — детективом.

— Вы узнали что-нибудь новое?

— Только о передвижениях судьи, — ответил Сарджент, листая блокнот. — Полагаю, вы помните, что говорили остальные? Что в половине шестого вчера вечером — сразу после того, как Кларисса привезла сифон и отдала его Мэри, которая принесла его отцу сюда, — судья спустился в подвал. Его никто не видел до начала седьмого, когда Мэтт столкнулся с ним на лестнице. Похоже, судья любит бродить по дому и ремонтировать разные вещи. В передней части подвала он оборудовал себе плотницкую мастерскую. Последние дни судья изготовлял набор полок для каких-то солений, которые готовила Мэри, поэтому вчера вечером он спустился туда и работал чуть менее получаса. Потом он взял бутылку бренди, поднялся к себе в комнату, чтобы вымыть руки, и встретил Мэтта, спускаясь снова. Это было, когда Мэтт относил поднос миссис Куэйл… Понимаете, чтобы попасть на лестницу в погреб, не нужно проходить через кухню — она находится позади переднего холла возле буфетной и продолжается вверх в качестве черной лестницы на второй этаж. Вот почему в течение этого промежутка времени судью не видели.

Сарджент встал и начал бродить по комнате, размахивая блокнотом.

— Здесь я все расписал по минутам, — сказал он. — Хотите, прочту?

Я кивнул, и он начал читать, водя по странице указательным пальцем:

— «17.15. Кларисса приезжает домой в автомобиле с продуктами и сифоном. Мэри относит сифон судье Куэйлу и остается с ним до 17.30. Тогда в сифон еще не добавили яд, так как судья пил бренди с содовой из него. Кларисса поднимается в свою комнату и ложится отдохнуть. Горничная на кухне. Доктор Туиллс в своем кабинете. Вирджиния точно не помнит, где была, но думает, что читала в своей комнате…»

Вирджиния Куэйл говорила весьма неопределенно, — пояснил окружной детектив, подняв взгляд. — Она лишь помнит, что ей была нужна машина для поездки в город за книгой в библиотеке. Услышав внизу голос Клариссы, она спустилась, села в автомобиль и уехала. Ей кажется, что тогда было около двадцати пяти минут шестого.

Он возобновил чтение.

— «17.30. Судья Куэйл выходит из библиотеки и спускается в погреб. Мэтт приезжает домой на автобусе и видит отца идущим в сторону кухни. Мэри на кухне помогает служанке готовить ужин. Туиллс еще у себя в кабинете, а его жена в своей комнате наверху. Миссис Куэйл лежит в своей спальне.

17.30 — примерно 17.55. Судья в мастерской, остальные в указанных выше комнатах. Мэтт спускается около 17.50, идет в кухню и слоняется там, пока Мэри готовит поднос для миссис Куэйл.

17.55. Судья выходит из погреба с бутылкой бренди, оставляет ее в библиотеке и поднимается к себе в комнату умыться.

18.00. Звучит гонг к ужину. Мэтт поднимается наверх с подносом и встречает спускающегося судью. Судья останавливается взглянуть на поднос. Мэтт ставит поднос на стол, не будя миссис Куэйл, которая дремлет в кресле, затем спускается назад.

18.00–18.10. Поднос остается нетронутым на столе, пока миссис Куэйл дремлет. Судья и Мэтт вдвоем в столовой. Кларисса все еще наверху. Мэри и горничная в кухне. Вирджиния еще не вернулась.

18.10. Вирджиния прибывает домой. Мэри идет наверх, будит мать, наблюдает, как она начинает есть. Потом спускается. Кларисса выходит из своей комнаты, а Туиллс — из кабинета.

18.45. Ужин закончен. Судья идет в библиотеку, Туиллс — в кабинет, Мэри — на кухню помогать с посудой, Вирджиния и Кларисса — наверх переодеваться, Мэтт — сидеть с матерью».

Сержант мрачно перевернул страницу.

— Вот так. Мэри отпустила служанку, как только посуда была вымыта. Миссис Куэйл стало плохо около половины восьмого, но доктор сказал, что это не страшно, поэтому миссис Туиллс отправилась в автомобиле на собрание дамского клуба, а Вирджиния — на свидание с парнем по имени… — он заглянул в записи, — Кейн. Вы здесь с восьми и знаете остальное.

Мы оба умолкли. В комнате сгущались тени. Из-за снега свет снаружи становился призрачным. На стеклянных дверцах книжных шкафов мелькали причудливые полосы, а на стенах появились очертания веток деревьев. Портреты превратились в темные пятна, обрамленные золотом; занавеси не шевелились. Но по какой-то оптической причуде темно-красные цветы на ковре сохраняли свою яркость. Двигаясь вдоль окон, Сарджент словно наступал на какой-то уродливый цветник. Я прислушивался к слабым звукам ветра, напоминающим неровное дыхание больного. Вчера в сумерках кто-то пробрался сюда, отвинтил металлическую крышку сифона на центральном столе и добавил в него два грана гиосцина. Теперь стол темнел на фоне окон со стопками книг, откуда судья Куэйл делал выписки. Я различал маленький железный пресс, медные скрепки, ручки, трубки и банку с табаком, но там, где ранее стоял сифон, лежала книга в желтом переплете, в которой доктор Туиллс нацарапал свое непонятное сообщение…

— Кто же убийца? — спросил я.

— Не знаю. — Остановившись, Сарджент посмотрел на желтую книгу, потом перевел взгляд на статую Калигулы в углу у окна, на которую падал голубоватый свет. — За одним исключением, я мог бы состряпать дело против каждого. Единственная, в чьей невиновности я уверен, — малютка Вирджиния. Ее не было дома от половины шестого до десяти минут седьмого. А именно в этом промежутке кто-то отравил сифон, молочные тосты и бутылку с бромидом в кабинете Туиллса. У всех была возможность. Я…

Он застыл спиной ко мне.

Не знаю, что чувствовал в этот момент Сарджент, но у меня в животе что-то упало и быстро поползло вверх к горлу, стискивая его ужасом.

Я смотрел на статую Калигулы, ухмыляющуюся в серо-голубом свете, льющемся из окна. Только что оконный прямоугольник, обрамленный портьерами, был пуст. Теперь же к стеклу прижималась рука.

Она была неестественно белой, с плоскими пальцами и ладонью, обращенной к нам. Потом пальцы начали скрести и стучать по стеклу.

Внезапно ужас, сжавший мне горло, не позволяя крикнуть, уступил место облегчению и гневу. За окном послышался знакомый голос, приглушенный, но достаточно четкий:

— Откройте, наконец, окно! Я не могу весь день висеть на стене!

Глава 13

В КОТОРОЙ МЫ РИСУЕМ КАРТИНКИ

Я подошел к окну, отпер его и поднял раму. Послышалось царапанье, потом появились две руки и над подоконником поднялось лицо Росситера.

— Все в порядке, — заверил он меня, каким-то таинственным образом удерживаясь в такой позе и вещая, как с кафедры. — Простите, если напугал вас, старина. Я просто пытался выяснить, какую часть комнаты смогу увидеть. Я ходил по карнизу и, кажется, зацепил какие-то провода.

К его потрепанной шляпе теперь прицепилась паутина, свисавшая ему на лицо, как вуаль. К нижней губе прилип очередной окурок сигареты. Вид у него был виноватый.

Кратко, но энергично выразив то, что я о нем думаю, я категорически потребовал, чтобы он влез в комнату и закрыл окно. Росситер вытянул шею, оглядываясь вокруг.

— Не возражаете, если я взберусь на крышу и пошарю немного там? — спросил он. — Я в неплохой форме и думаю, что мне бы удалось…

— Лезьте в комнату, черт возьми! — прикрикнул я.

— Хорошо, — печально согласился Росситер.

Путаясь в портьерах, вызывая стук и треск, он наконец оказался в доме и растянулся на полу во весь свой огромный рост, а я захлопнул окно. Вспомнив его упоминание о проводах, я отошел проверить электричество, покуда Росситер стряхивал с пальто пыль. Свет не включился. Вероятно, в доме перегорели все пробки.

Слегка вспотевший Сарджент взял себя в руки и сердито уставился на Росситера. Едва ли это был благоприятный момент, чтобы представить моего великого детектива, но знакомства было не избежать. Сарджент переводил удивленный взгляд с Росситера на меня, очевидно не зная, что делать. Он кашлянул и кивнул, но в его глазах светилось подозрение, что над ним подшучивают. Мне стало не по себе.

— Где Джинни? — спросил я.

Росситер снял шляпу и зеленое пальто, оставшись в сером шерстяном костюме хорошего покроя, но срочно требующем капитального ремонта. Его галстук съехал под ухо.

— Пошла умиротворять старика, — ответил он, нахмурившись. — Не хочу, чтобы меня отсюда выставили. — Внезапно он улыбнулся Сардженту: — Как глупо с моей стороны! Вы хотите взглянуть на мои удостоверения, не так ли?

Росситер начал вынимать из карманов вещи, нагромоздив на столе солидную стопку писем — в основном нераспечатанных, которые он охарактеризовал как «счета», — прежде чем нашел древний кожаный бумажник, который вручил Сардженту. Потом он плюхнулся в кресло, добродушно моргая.

— Но ведь это… — неуверенно начал Сарджент и с удивлением почесал подбородок. — Кажется, это удостоверение, подписанное… верховным комиссаром Столичной полиции…

— Господи! — Росситер вскочил на ноги. — Не здесь! Посмотрите в другом отделении.

Перевернув бумажник, Сарджент кивнул. Росситер со вздохом расслабился, получив бумажник назад.

— Ну, — заговорил Сарджент, все еще озадаченный, но стараясь исправить оплошность, — мы, конечно, очень рады…

— Не стоит извиняться, — рассеянно отозвался Росситер, уставясь на стол и походя на слегка выпившего гадальщика, смотрящего в магический кристалл. В следующий момент он очнулся. — Если вы удовлетворены, мистер Сарджент, то не возражаете не упоминать об этом другим? Большое спасибо… Любопытные штучки. И наводят на мысли, верно?

Сарджент недоуменно заморгал:

— Какие штучки?

— Вот эти — маленькие медные. Хлоп!

— О чем вы?

— Хлоп! — объяснил Росситер, взмахнув кулаком, словно колотя по чему-то. Его лицо выражало живой интерес, как у ребенка при виде нового механического поезда. Он склонился над столом. — Маленькие медные штучки. Ими пользуются, чтобы скреплять бумаги. Сначала кладете бумаги под пресс, затем вставляете штучки, а потом поворачиваете ручку…

— Вы имеете в виду скрепки? — спросил я.

— Да. Позвольте проиллюстрировать. Я умею. Парень в адвокатской конторе показывал мне…

— Разумеется. Но… — Сарджент развел руками. Энтузиазм странного молодого человека впечатлял и одновременно озадачивал. Сарджент с сомнением наблюдал, как Росситер копался в механизме пресса, подбросил в воздух три или четыре скрепки, свалил пару книг, несколько раз чертыхнулся и наконец виновато поднял взгляд.

— Как бы то ни было, вам ясен принцип, — утешил он. — Все дело в мысленном взоре.

— Очевидно, — отозвался Сарджент.

Смущенный Росситер попытался спрятать пресс под книгами.

— Я был бы вам очень обязан, — продолжал он, словно стараясь сменить тему, — если бы вы изложили мне факты этого дела. Просто расскажите медленно и подробно, чтобы я мог сосредоточиться, ладно?

Это куда больше пришлось по вкусу Сардженту. Став более уверенным, он удобно устроился со своим блокнотом и приступил к методичному повествованию. Росситер ходил по комнате, все еще переполненный энергией, топая ботинками и выпятив подбородок. На его лице вновь появилось выражение выпившего гадальщика. Теперь я мог рассмотреть его лучше, чем в полутемном каретном сарае. У него были длинные волосы грязно-желтого цвета, которые падали ему на глаза при каждом третьем из его гигантских шагов и которые он откидывал назад ручищей, где вполне мог бы уместиться футбольный мяч. Когда Сарджент умолк, Росситер неловко повернулся.

— Вам было незачем рассказывать мне так много, — сказал он. — Я, вероятно, знаю побольше вашего. Письма Джинни… Когда у женщины что-то на уме, она всегда пишет длинное письмо о чем-то другом, и таким образом многое узнаешь. — Он побарабанил по краю стола. — Например, вы сделали предположение относительно завещания…

— Я должен в этом разобраться, — промолвил окружной детектив. — Думаете, Туиллс оставил завещание?

Росситер рассеянно посмотрел на него:

— Туиллс? Право, не знаю. Я не думал о нем.

Но Сарджент, казалось, не слышал его. Он уставился в пустой камин, держась за подлокотники кресла и качая головой.

— Вы ведете себя как безумный, — сказал он, — но я кое-что понимаю. Я думал об этом весь день, и это пугает меня… Держу пари на последний доллар, что доктор Туиллс оставил завещание. На столе скрепки для юридического документа, который составлял для него судья. «Что сожгли в камине и почему?» А потом: «Была ли это надежда получить деньги?..»

— Погодите, — остановил его я. — Вы знаете, кому Туиллс мог оставить свои деньги?

— В том-то все и дело. — Сарджент медленно кивнул и поднял взгляд. — Он не мог оставить их Куэйлам.

Я содрогнулся. С такого стартового пункта воображение могло пририсовать любое лицо таинственной фигуре, которая кралась по дому и (если верить сиделке) хихикала над корчившимся телом Туиллса. Пока что я упорно отказывался пририсовывать это лицо…

Какое-то время Росситер мечтательно смотрел на небо, потом обошел вокруг стола и устремил взгляд на нас.

— Мы пренебрегали кое-чем очень важным, — сказал он, — и должны теперь исправить это.

— О чем вы? — осведомился Сарджент.

— Все дело в мысленном взоре, — в который раз объяснил Росситер. — Вот карандаши и бумага. Садитесь и сосредоточьтесь.

— Послушайте! — запротестовал Сарджент, когда молодой человек придвинул к нему лист бумаги.

Я взял карандаш и сел. Росситер стоял перед нами, возбужденно жестикулируя.

— Готовы? — спросил он. — Отлично! А теперь…

— Валяйте, — проворчал окружной детектив. — Все равно я ничего не соображаю. Что вы от нас хотите?

— Нарисуйте картинки, — с триумфом отозвался Росситер.

— Что-что?

— Нарисуйте картинки! — Росситер стал серьезным. — Неужели вы не понимаете всей важности этой процедуры? Не понимаете, как много от нее зависит? Не понимаете глубокого психологического воздействия, которое она окажет на раскрытие дела?

— Будь я проклят, если понимаю, — сказал окружной детектив. — Какие картинки нам рисовать?

— Любые, — ответил Росситер.

— О боже! — сказал Сарджент, бросив свой карандаш.

— Но какой в этом смысл? — спросил я, стараясь говорить спокойно. — Я не умею рисовать. Думаю, Сарджент тоже.

— Но в том-то все и дело! — Росситер повернулся ко мне: — Если бы вы умели рисовать, я бы не просил вас это делать.

Чувство юмора Сарджента испарилось полностью. Его глаза злобно сверкали. Но думаю, в глубине души он подозревал — на основании того, что видел в бумажнике Росситера, — что это может быть какой-то внешне безумный, английский метод полицейской работы, в котором скрывается глубокий смысл. Таковы наши нынешние убеждения. Мы стали настолько просвещенными и прогрессивными, что отвергаем все суеверия, если только они не научные, поэтому создали пугало под названием «современная психология» и дрожим перед его пророческим жезлом. В наш век самопознания шарлатанство обрело респектабельность, неведомую знахарству прошлого. Именно такое суеверное сомнение отражалось на лице Сарджента, несмотря на его гнев.

— Ладно, — сказал я. — Давайте попробуем. Полагаю, это психологический тест?

— Господи, конечно нет! — воскликнул Росситер. — Насколько я знаю, эти тесты всегда оканчиваются результатом, нужным тому, кто задает вопросы, как бы вы на них ни отвечали. Весьма односторонний метод, не так ли? Вас излечивают от болезней, которыми вы никогда не страдали, а потом отсылают с уверенностью, что они по-прежнему у вас имеются… Нет-нет, это не тест. Это ключ.

— О'кей, — буркнул Сарджент. — Я нарисую вам картинки. В них должно быть что-то особенное?

Росситер просиял:

— Я не сомневался, что вы поймете их важность. Единственное требование — сделать это быстро, нарисовать всего лишь грубые наброски. Рисуйте дом, мужчину, женщину, собаку — все, что придет вам в голову.

Взяв карандаш, Сарджент начал с мрачным видом орудовать им. Я тоже всерьез приступил к задаче. Сначала я нарисовал покосившийся дом с трубой, откуда идет дым, потом мужчину с лицом нарушающим все пропорции, женщину с волосами похожими на мягкую стружку из упаковочного ящика и собаку, напоминающую козлы для пилки дров. При этом я чувствовал, что в мой собственный мозг вкрадывается безумие. Росситер стоял над нами, как благодушный школьный учитель. Прибавив собаке кроличьи уши, я услышал шаги в холле. В комнату ворвался доктор Рид, за ним следовала Джинни.

— Я просто заглянул сообщить вам… — Коронер оборвал фразу. — Чем, черт возьми, вы тут занимаетесь?

— Ш-ш! — шикнул на него Росситер. — Они рисуют картинки.

Лицо Сарджента покраснело, и он издал странные звуки. Рид вытянул шею:

— Они… что?

— Рисуют картинки, — весело повторил Росситер. — Их нельзя беспокоить.

— Ну-ну, — фыркнул коронер. — Развлекайтесь, Джо. Принести вам кубики или пугач? Что здесь — детская?

— Это ключ к разгадке, — объяснил Росситер. — Хорошо, если бы вы нам помогли, сэр. Возьмите лист бумаги и нарисуйте собаку.

— Я не желаю рисовать собаку! — рявкнул Рид, отталкивая карандаш. — И вообще, молодой человек, кто вы…

— Ну ладно, — сказал Росситер. — Если не желаете, не рисуйте собаку. Но учтите, что вы препятствуете правосудию. — Он взял у нас рисунки и обследовал их. — Превосходно. Именно то, что мне было нужно. Истинно талантливо — даже гениально.

— Препятствую право… — свирепо начал Рид и повернулся к Джинни: — Вирджиния Куэйл, не будешь ли ты так любезна сообщить мне, кто этот молодой придурок?

Вирджиния была сердита и, похоже, готова заплакать. Ее зеленые глаза устремились на Росситера, который сразу смутился, как будто его застали крадущим варенье.

— Пэт Росситер, на твоем месте в такое время я проявила бы больше такта, — сказала она. — Пожалуйста, доктор, не обращайте на него внимания. Он мой друг, а я только что с трудом успокоила папу…

— Он детектив, — вмешался Сарджент. — Ради бога, док, не выходите из себя — нам и так забот хватает. Он детектив и может показать вам удостоверение, выданное Скотленд-Ярдом…

— Проклятие! — огорченно воскликнул Росситер. — Теперь все насмарку.

Следующие несколько минут прошли весьма хаотично. Рид бормотал: «Чепуха и вздор!», а Джинни все еще выглядела сердитой, не сомневаясь, что Росситер валяет дурака. Наконец писклявый голос доктора призвал к тишине.

— Меня не интересует, кто он и почему он здесь. Если вы хотите сидеть и рисовать собак, на здоровье. У меня есть более важные дела…

Он огляделся вокруг. Росситер отвел Джинни в угол и с серьезным видом что-то ей шептал.

— Об убийстве говорит уже весь город, — продолжал доктор. — Не знаю, Джо, чувствуете ли вы такую же уверенность в себе, как раньше, но вы получили то, на что напрашивались. Дознание состоится завтра в два часа дня. У вас есть записи всех показаний?

— Да. Я опросил всех, кроме миссис Куэйл. Она в состоянии говорить?

— Хм… Ну, зайдем к ней на несколько минут. И поторапливайтесь — мне нужно возвращаться в город.

Несмотря на недавнее унижение, окружной детектив явно пребывал под впечатлением от Росситера. Он с сомнением посмотрел на него:

— Хотите присоединиться к нам, молодой человек?

— Не возражаете, если я присоединюсь позже? — отозвался Росситер, откидывая с глаз пряди волос и моргая, как слепой. — Мне… э-э… нужно многое объяснить. — Он посмотрел на Джинни и виновато добавил: — Объяснения могут занять много времени. Она все время спрашивает, что я имею в виду. Хотя все сравнительно просто, не так ли?

— О да, — усмехнулся я. — Все дело в мысленном взоре. Ладно, увидимся потом.

Рид, Сарджент и я вышли в холл. Тени сгущались, в помещении было холодно и пахло сыростью. Рид посмотрел на окружного детектива.

— Не знаю, к чему это приведет, — буркнул он, — если вы позволяете психам вроде этого молодого пария встревать в расследование, рисуете собак и… Чепуха и вздор. Говорю вам, Джо Сарджент, что…

Внезапно сзади послышался голос:

— Прошу прощения…

Доктор Рид вздрогнул и со свирепым выражением лица резко повернулся. В дверях стоял Росситер, выглядевший крайне таинственно.

— Ах, это вы, молодой человек! — сердито сказал коронер. — Не стойте с видом итальянского заговорщика! С меня довольно этой ерунды! В чем дело?

— Прошу прощения, но я должен знать… — Росситер обратился ко мне, понизив голос и бросив взгляд через плечо: — Я кое-что забыл. Это очень важно. Я хотел задать вопрос вам, мистер Марл. В конце концов, вы очень хорошо его знали…

— Кого?

— Тома Куэйла — брата Джинни.

— Да, я хорошо его знал. О чем вы хотели спросить? Росситер снова взглянул за спину, потом склонился вперед и осведомился напряженным шепотом:

— Он любил ходить пешком?

Рид хлопнул в ладоши и начал отчаянно жестикулировать. Но я, видя серьезность Росситера, ответил:

— Нет. Фактически он терпеть этого не мог. Том и шагу не сделал бы, если мог этого избежать.

— Ага, — удовлетворенно произнес Росситер. — Так я и думал.

Он скользнул назад в библиотеку и закрыл дверь…

Глава 14

СНЫ И ГРОБЫ

Шторы в комнате миссис Куэйл были наполовину опущены, поэтому там было мрачно, как пасмурным зимним днем. В воздухе ощущался запах лекарств. Обои с наклонившимися голубыми цветами, похожими на кочаны капусты, потрескались в нескольких местах, а на потолке виднелись влажные бурые пятна. Здесь царила атмосфера уединения, свойственная комнатам тех, кто живет один: тщательно собранные и ревниво оберегаемые безделушки, торчащие всюду булавки, фарфоровые статуэтки на каминной полке и высокие скрипучие кресла-качалки, где женщина могла сидеть часами за абсолютно бесполезным шитьем.

Миссис Куэйл выглядела очень маленькой в просторной кровати орехового дерева. Ее серая шерстяная ночная сорочка была застегнута на шее; тонкие спиральки седеющих волос обрамляли лицо, уставившееся на нас из глубины огромных подушек. Хотя лицо было увядшим, оно еще сохраняло следы былой живости. Водянистые глаза следили за каждым движением собеседника. Руки, лежащие на лоскутном одеяле, так высохли, что кисти по контрасту с ними казались большими и костлявыми. В одном из углов комнаты сиделка устанавливала раскладушку.

— Входите, — проскрипела миссис Куэйл, ища очки на одеяле. Тонкий, но настойчивый голос в здоровом состоянии мог болтать без умолку, покуда его обладательница улыбалась в такт скрипу качалки.

— Ей гораздо лучше, доктор, — сообщила мисс Херрис. — Если хотите, можете взглянуть на температурную карту. Я собираюсь немного поспать, как только дам ей снотворное.

Рид кратко кивнул, а Сарджент и я изобразили глубокое понимание. Миссис Куэйл вытянула отрезок шнура из аппарата, похожего на круглый значок с предвыборным лозунгом, и стала возиться с пенсне, пока не водрузила его на нос. В ее глазах мелькнул испуг. Она попыталась крикнуть, но смогла лишь чуть повысить голос:

— Мисс Херрис! Мисс Херрис! Я не знаю этих мужчин! Что они делают в моей спальне?

— Вы рассказали ей? — спросил Рид у сиделки.

— Только о докторе Туиллсе, — ответила мисс Херрис, взбивая подушку. — Я не считала, что это входит в мои обязанности, но она спрашивала о докторе Туиллсе, и…

— О, я вас знаю! — проскрипела женщина в кровати. — Доктор Рид, как я рада, что вы здесь! Вы слышали об Уолтере? — Она начала хныкать, устремив на Рида жалобный взгляд. — Уолтер был моим другом. Он читал мне из газеты рассказ с продолжением. Вы его читаете, доктор Рид? А кто эти люди? Что им нужно в моей спальне?

Пенсне съехало с носа, и теперь она казалась слепой. Хотя глаза по-птичьи следовали за собеседником, они были очень тусклыми.

— Ну-ну, мэм, успокойтесь! — проворчал доктор Рид. — Вы знаете, что его убили, не так ли?

— Убили?

— Отравили. Кто-то дал ему яд.

Миссис Куэйл быстро кивнула — спиральки волос закружились в воздухе.

— А я ничего толком не вижу, — пожаловалась она. — Если мне дают что-то, я ем и пью не глядя…

— Прошу прощения, мэм, — вмешался Сарджент. — Не расстраивайтесь. Я друг доктора Рида. Вы имеете в виду, что вы близорукая и плохо видите на расстоянии?

— Вас я вижу, — с обидой отозвалась она, как будто в его словах было что-то оскорбительное. Мы все стояли у изголовья кровати.

— Вы можете видеть отсюда дверь? — допытывался окружной детектив. — Вы узнали бы человека, который вошел в комнату?

— Я старая женщина! Я не молодая, как вы! Вы не можете ожидать, чтобы я…

— Обиделась, — тихо произнес Сарджент. Он повернулся к нам и указал на столик с мраморной крышкой у двери. — По словам Мэтта Куэйла, вчера вечером он оставил там поднос с ужином. А миссис Куэйл сидела на стуле у окна. Я надеялся, что она хотя бы наполовину бодрствовала и что-то видела… Мэм, вы помните, как ужинали вчера вечером?

Она снова закивала. Ее рот испуганно кривился. Лицо Сарджента выражало сочувствие. Слова «я не молодая, как вы» необычайно ему польстили.

— Вы видели, как ваш сын Мэтт принес поднос?

— Что?.. Ну, я не знаю, кто его принес. Я не знала, что он здесь, пока Мэри не притронулась к моему плечу и не велела поесть.

— Значит, вы спали?

Она явно была ошеломлена и все еще боялась Сарджента.

— Не знаю. Я сидела. Почему вас это интересует? Доктор, пожалуйста, скажите, кто эти люди!

— Погодите, мэм, — настаивал окружной детектив. — Вы видели кого-нибудь, прежде чем Мэри вас разбудила?

Миссис Куэйл теребила губу.

— Нет. Но одна из девочек была здесь до того. Я слышала, как она ходит. Я окликнула ее, но она не ответила. Тогда я испугалась…

Сарджент непроизвольно щелкнул пальцами. Наклонив к кровати массивную седеющую голову, он пытался говорить спокойно:

— Именно это мы хотим знать, мэм. Откуда вам известно, что это была одна из девочек?

— А разве нет? — спросила женщина, вглядываясь в него водянистыми глазами. — Не знаю, я так подумала. У меня хороший слух. Шаги были не тяжелыми, как у Мэтта или мистера Куэйла, а легкими и быстрыми. — Она наморщила лоб, стараясь сосредоточиться. — Я была сонная и могу ошибаться. Здесь было темно, и я почти ничего не видела. Но я слышала, как кто-то вошел, спросила, кто это, но не получила ответа. Тогда я испугалась, сама не знаю почему. С тех пор как я стала плохо видеть, я боюсь, что кто-то схватит меня в темноте или добавит яд мне в еду. Но это только в темноте или когда я одна, а потом я об этом забываю.

После протяженного монолога миссис Куэйл тяжело дышала и облизывала губы. Потом она виновато улыбнулась.

— Чушь! — фыркнул доктор Рид. — Чего ради вам бояться?

— Не знаю, но это так.

— Прошу прощения, доктор, — тихо заговорила сиделка. — Мне кажется, причина в ее физическом состоянии. Доктор Туиллс упоминал, что периферический неврит вызывает страх и меланхолию… Я пытаюсь вывести ее из этого состояния, но она меня не слушает.

Окружной детектив возобновил расспросы:

— Миссис Куэйл, что вы сделали, услышав, что кто-то ходит по комнате?

Женщина смотрела на столбик спинки кровати. Ее мысли блуждали далеко, но она снова постаралась сосредоточиться.

— Ну… ничего. Я так плохо себя чувствовала, что меня это не заботило. Я просто завернулась в одеяло и снова задремала… У меня за окнами горшки с геранью… Если мне хотели причинить вред, я об этом не думала. Я так устала…

Миссис Куэйл поежилась. Ее лицо стало серым, а в глазах появилось жутковатое выражение, которое бывает у больных — как будто они могут видеть сквозь стены и следить за движениями призраков.

— Я скоро умру, — добавила она без всяких эмоций и кивнула, словно подтверждая свои слова. — Я это знаю. Недавно мне снилось, что…

— Чепуха! — прервал ее доктор. — Вы не умрете. Могу сообщить вам, что кто-то пытался отравить вас и судью, но ни вы, ни он не умерли…

Последовала пауза. Лицо миссис Куэйл нелепо сморщилось, взгляд стал бессмысленным, а руки шарили по одеялу, как будто что-то отыскивая.

— Пытались… отравить его? Вы сказали… пытались?.. — Она тяжело дышала, вглядываясь в Рида. — Да, я так и знала. Это мне тоже снилось. Он был мертв, а Том — мой маленький Том — стоял у гроба. Но он не умер? С ним все в порядке? — Голос сердито повысился. — Вы знали это, сестра, не так ли? Знали, но не рассказывали мне. Никто никогда ничего мне не рассказывает — просто позволяют сидеть здесь в качалке и надрывать сердце!.. А потом, — добавила она тем же отстраненным тоном, — мне снился Том, стоящий у моей кровати и улыбающийся. Я живу только ради моего малыша…

Голос перешел в сонное бормотание. Женщина повернулась на бок, словно разглядывая полузакрытыми глазами горы за окном. Я внезапно осознал, что в комнате очень жарко, что я стою возле печки и что мои ладони стали влажными.

— Вы не думаете, доктор… — тихо начала сестра.

— Ладно, — проворчал Рид. — Мы уходим. Дайте ей лекарство, и пусть она поспит.

— Еще один вопрос, — сказал окружной детектив. — Миссис Куэйл, вы меня слышите?

Она устремила на него испуганный взгляд.

— Миссис Куэйл, тот человек, которого вы слышали, мог быть не женщиной, а мужчиной, ходящим на цыпочках?

— Что? Какой человек? Я думала, вы ушли. Почему вы не уходите? Сиделка, пусть они уйдут!.. Я хочу, чтобы мне что-нибудь рассказывали, а дети только подходят к двери, говорят: «Мама, ты выглядишь прекрасно!» — не важно, как я себя чувствую, — и тут же уходят… Вы укрыли меня столькими одеялами — мне жарко… Почитайте мне что-нибудь. Как бы я хотела читать сама… Я так устала…

Мы бесшумно удалились. Взгляд этих круглых, широко открытых глаз стал бессмысленным. Хотя еще не было четырех, за окном темнело. Голубые кочаны на обоях расплывались, потолок покрылся тенями. В самой сердцевине пахнущей спиртом глухоты мерцала желтым пламенем печка…

Мы больше уже не видели миссис Куэйл живой.

Оказавшись снова в коридоре, мы ежились от холода. Рид открыл крышку больших золотых часов и защелкнул ее опять.

— Пустая трата времени, — недовольно произнес он. — Покажите мне ваши записи, Джо. Я должен возвращаться в город.

— Лучше спустимся вниз. Почему в этом доме не зажигают свет? Невозможно… Кто это?

Здешняя атмосфера действовала на Сарджента сильнее, чем он был готов признать. Его голос стал хриплым, а лицо — влажным, когда он бросил взгляд через плечо в полумрак. Но это оказалась всего лишь Мэри, старающаяся осторожно ступать по скрипучему полу.

— Джефф! — окликнула она шепотом, и я остановился. — Джефф, могу я минутку поговорить с тобой наедине?

Я задержался, тогда как остальные начали спускаться по лестнице. Мэри подождала, пока они дойдут до нижнего этажа, и положила мне руку на плечо.

— Джефф, ты должен что-то сделать. Это ужасно! Кларисса пьяна!

— Пьяна?

— Да. И я боюсь ее. Она все еще в комнате Джинни, и я опасаюсь, что она выйдет оттуда и папа ее увидит. В бутылке, которую Кларисса держала в бюро, было около полпинты виски. Она ее достала и…

— Ну, — неуверенно сказал я, — может, ей пойдет на пользу, если она запрется в комнате и напьется. Это поможет ей забыться.

— Нет! Ей стлало хуже! Она плетет невесть что и прячет ключ, чтобы я не могла ее запереть. Я боюсь, что она спустится в погреб за папиной выпивкой и он столкнется с ней. Это будет хуже всего. Почему в этом доме все сваливают на меня? Может быть, ты поднимешься и попробуешь что-нибудь сделать?

Разумеется, сделать я ничего не мог. Но я помнил известную латинскую поговорку и подумал, что из прекрасной Клариссы в таком состоянии можно будет вытянуть правду. Поэтому я последовал за Мэри наверх.

По какой-то непонятной причине я всегда рассматривал этот маршрут — вверх по чердачной лестнице, по циновкам и скрипучим половицам, в призрачных отсветах цветного стекла — как прелюдию к ужасам этого дома. Здесь ничего не происходило и не должно было произойти, пока стрелки часов не покажут половину пятого. Но вместо тиканья часов мне слышалось нечто вроде стука колес поезда, становившегося все громче и быстрее. Если бы я оторвал взгляд от часов, то наверняка закричал бы от ужаса в холодном сумраке мансарды, так как увидел бы верстак, на котором горела свеча и лежал топорик.

Я постучал в дверь комнаты Джинни и шагнул внутрь. Мэри осталась снаружи.

— Входите, великий детектив! — приветствовала меня Кларисса. — Ха-ха!

Она сидела в мятом пеньюаре в плетеном кресле у газового камина. Ее глаза затуманились, рот стал дряблым, но Кларисса оставалась гранд-дамой и смотрела на меня насмешливо и покровительственно. Сидя прямо и вцепившись в подлокотники, она напоминала королеву на троне.

— Все это чушь собачья, верно?.. Присаживайтесь, — пригласила Кларисса, указывая царственным жестом на соседний стул. — Я бы предложила вам выпить, но здесь остались капли.

— Чувствуете себя лучше?

— «Не стану ничего менять, поскольку мне на все плевать»,[35] — с удовлетворением процитировала она. — Уолтер мертв, но что из того? Сейчас я ничего не чувствую, хотя я любила его. Вы это знаете?

— Да, конечно.

— Я любила его, — повторила Кларисса, уставясь на огонь и кивая, — но, увы, он не был бесшабашным донжуаном. А мне нравятся донжуаны. Но все это чепуха. — Она начала смеяться, но сдержалась. — Теперь все будут делать то, что скажу я. Уолтер был состоятельным человеком и оставил все мне. Я это знаю. Больше не будет упреков, когда мне захочется немного выпить, как цивилизованному человеку. Я цивилизованная, а они нет. Теперь я хозяйка в этом доме. Ха-ха! Забавно…

Внезапно ее глаза наполнились слезами.

— Но они не должны так говорить об Уолтере. Если бы папы и мамы не было в живых, мы могли бы уехать. Но пока они живы, я не могла. Не знаю почему — иногда я их ненавижу, но бросить не в состоянии. Только я бы не хотела путешествовать с Уолтером. Я бы стыдилась его. Я хочу уехать одна!

— Успокойтесь! — сказал я, так как хнычущий голос становился все громче.

— Я боюсь, они подумают, что я это сделала, — продолжала Кларисса. — Потому что у меня была возможность. И я часто думала, что, если бы папа, мама и Уолтер умерли, я могла бы уехать и сказать остальным: «Ха-ха!» И мне казалось, что все читают мои мысли.

— Возьмите себя в руки! Слышите?

Кларисса быстро заморгала. Я сделал ошибку, придя сюда. В одиночестве она позволила бы виски защитить ее от страхов, а теперь впадала в истерию. При моем окрике она испуганно отпрянула и попыталась принять величественную позу. Я чувствовал тошноту.

В наступившем молчании слышалось только шипение газа. Кларисса взяла стакан, наполовину наполненный виски с содовой, и осушила его.

— Ну, — заговорила она с мрачной решимостью, — со мной им будет не так легко, как с Уолтером. Я знаю, что Мэтт подделывал счета Уолтера, но меня ему не одурачить. И больше никаких нарядных платьев для Джинни по сто-двести долларов…

Вскоре мне удалось ее успокоить. Пытаться выудить какую-то информацию из ее дикой болтовни было бесполезно, и тем не менее она мимоходом сделала несколько замечаний, которые могли оказаться очень важными.

— Более того, — повысила она голос, когда я направился к двери. — Сегодня утром я много думала, и у меня возникла недурная идея насчет того, кто все это проделывает…

Я остановился.

— Нет, сейчас я ничего не скажу, — злорадно усмехнулась Кларисса. — Всему свое время. Но не забывайте, что я находилась в комнате, смежной с ванной, когда кто-то добавил яд в бутылку с бромидом. Это было во второй половине дня, и я находилась там…

— Если вы что-то знаете, Кларисса…

Она выпятила нижнюю губу, и ее лицо стало угрюмым и безобразным. Ни такт, ни напор не могли заставить ее говорить. Она уставилась в свой стакан, что-то бормоча себе под нос. Я покинул ее, свернувшуюся калачиком у огня.

Мэри с беспокойством ожидала в коридоре. При тусклом свете она выглядела еще более расстроенной, но согласилась, что сделать ничего нельзя и что единственно возможный образ действий — оставить Клариссу наедине с ее пьяными размышлениями.

Мэри вернулась в кухню, а я спустился в библиотеку. Кто-то слегка касался клавиш рояля в гостиной — вероятно, Джинни или Росситер. Я надеялся, что Росситер не досаждает Риду и Сардженту. Он мог быть глупцом или умницей, но его контакты с подобными людьми всегда были чреваты взрывом. К тому же его привычка появляться внезапно в самых невероятных местах и приветствовать всех странными вопросами действовала на нервы. Это было все равно что подвергаться преследованию неуклюжего призрака.

Когда я открыл дверь библиотеки, то услышал громкие голоса. Рид и Сарджент спорили — первый расхаживал по комнате походкой терьера, а второй с мрачным видом сидел в большом кресле у стола.

— Закройте дверь, — приказал Рид, выпятив шею и сердито глядя на меня сквозь очки в золотой оправе. — Где вы были?

— Навещал миссис Туиллс.

— Ну? — осведомился Рид, стуча по столу костяшками пальцев.

— Она что-то знает или просто пьяна и думает, что знает. Кларисса где-то откопала полпинты виски и вроде бы начинала становиться разговорчивой, но потом снова закрылась, как устрица.

— Хм. — Рид попытался жевать свои бакенбарды. — Мы с Джо тут поговорили, и мне кажется, что пришло время выложить карты на стол… Нас никто не может подслушать?

— Думаю, что нет.

Рид склонил голову набок.

— Отлично. Вы сказали, что говорили с Клариссой? Можете держать пари, что отравитель — не она, а?

Глава 15

КРОВЬ И ВИСКИ

— Это не сработает, док! — запротестовал Сарджент. — У вас нет никаких доказательств.

— Ваша беда в том, — отозвался Рид, — что вы не понимаете Клариссу. А я знал ее с младенчества. Вам достаточно хорошенького личика, жеманной улыбки и слов о том, какой вы крутой мужчина… Тьфу!

— Что у вас имеется против нее, доктор, помимо предубеждений? — спросил я, опередив Сарджента.

— Хм! Это уже лучше. А вы, Джо, выбросьте из головы романтическую чушь и послушайте меня. Эта женщина опасна. У нее комплекс королевы Елизаветы. Она смотрит дурацкие фильмы про Ривьеру, титулованных особ и ухажеров во фраках, с кашей во рту и считает себя повелительницей их всех. При этом у нее был муж, отнюдь не похожий на киногероя, родители, не считавшие ее киногероиней, и ей все это осточертело… Погодите! — Он раздраженно махнул рукой Сардженту. — Вы собираетесь спросить меня, почему она не уехала, верно? В том-то и вся загвоздка! Не думайте, что я раньше не сталкивался с подобными случаями. Пятнадцатилетние провинциальные девочки, мечтающие уехать в большой город… Пока их родители живы, они скандалят и негодуют, но чувствуют себя обязанными работать в магазине за пять долларов в неделю, чтобы помогать им. А самое странное в том, что они скорее убили бы родителей, чем отказались им помогать! Если бы родители умерли, их совесть была бы спокойна, так как помочь им уже было бы невозможно.

Такие девушки убедили бы себя, что это суд Божий, что теперь они свободны и могут ехать куда хотят. Для них важны семейные узы. Они не хотят освободиться по собственной воле и просто убежать, так как узы при этом никуда бы не делись. Другое дело — если родители умерли… Я не слишком силен в объяснениях — предоставляю это адвокатам. Но для меня все ясно как день.

— Вы действительно думаете, — сказал Сарджент, — что миссис Туиллс способна сделать такое, любя мужа и родителей…

— Чушь! Она никого не любит. Это наиболее характерный из всех подобных случаев, с какими мне приходилось сталкиваться. Я мог бы назвать вам психологические причины, но вы все равно их не поймете. Поверьте мне на слово. Такие девушки даже не думают подвергать сомнению свои обязанности по отношению к родственникам, но внезапно теряют рассудок и просто уничтожают их. А эта женщина рассчитывает получить целое состояние… Что вы об этом думаете, мистер Марл?

Я колебался. Это настолько соответствовало пьяной болтовне Клариссы, ее признаниям видеть родителей и мужа мертвыми, что мне стало не по себе. Такая возможность выглядела очевидной даже в бессвязных объяснениях коронера. Как ни странно, Кларисса никогда не сомневалась в древнем изречении о святости семьи. Совершить убийство для нее было бы куда легче, чем восстать против собственных эмоциональных убеждений, а мертвое лицо беспокоило бы ее совесть гораздо меньше, чем укоризненный взгляд бедного родственника. Во время развлечений на Ривьере ей могло бы приходить на ум почерпнутое из киноленты сентиментальное представление о богадельне — нелепое для большинства, но убедительное для нее. В то время как могила была бы окончательным исходом, не подлежащим исправлению.

Я смотрел на коронера, который вытянул шею, поглядывая сквозь очки полузакрытыми глазами.

— Это возможно, — сказал я, — но только теоретически. Вам придется это доказать.

— Ладно, согласен. Но позвольте спросить, у кого имелась лучшая возможность? Комната Клариссы соединяется с комнатой ее мужа через ванную, где она могла незаметно ни для кого добавить яд в бутылку с бромидом. Вчера от половины шестого до шести вечера ее никто не видел. Она якобы отдыхала в своей комнате, но кто может это подтвердить? Кларисса могла добавить мышьяк в ужин матери, прежде чем спустилась в столовую. А ее мать слышала в комнате «одну из девочек». Кто был наиболее близок с Туиллсом и мог исподволь расспросить его о ядах? Кларисса. Кто знал, что у Туиллса в привычке принимать бромид каждый раз перед сном? Кларисса. Кто знал о наличии в библиотеке нового сифона с содовой? Снова Кларисса, поскольку сама принесла его в дом.

— Погодите! — запротестовал Сарджент, сделав резкий жест рукой, которой прикрывал глаза. — Не забывайте, что Мэри тоже знала о сифоне. Она принесла его судье и находилась рядом с ним, когда он пил.

— Чепуха и вздор! — фыркнул Рид. — У Мэри самое надежное алиби после Вирджинии. Она была в кухне со служанкой от половины шестого до шести… Далее, кто выигрывает от смерти Туиллса финансово? Кларисса, не так ли?

Окружной детектив выпрямился в кресле, вцепившись в подлокотники. Вокруг его светлых глаз обозначились морщинки.

— Не забывайте, док, — напомнил он, — что она сама едва не выпила из этой бутылки с бромидом.

— Джо Сарджент, иногда вы кажетесь мне умственно отсталым ребенком. Это же невероятная чушь! Кларисса ведь не круглая дура. Именно к такой детской хитрости она бы прибегла — позволила кому-то видеть, как она собирается выпить бромид, но в итоге не выпила его. Это тоже почерпнуто из кино. Она понимала, что бромид не убьет ее, что обычная доза абсолютно безвредна, но, тем не менее, вылила его в раковину. Почему?

— Потому что… — медленно начал я.

— Потому что она знала, что он отравлен. Сарджент неуклюже встал, подошел к столу и взял томик Гейне.

— Отлично, док, — проворчал он. — А вы можете объяснить, что Туиллс написал здесь? Бьюсь об заклад, что нет.

— Не будьте так уверены, Джо Сарджент. Хм… Ну, давайте посмотрим. «Уверен ли я, что знаю отравителя?» Напоминаю, когда он писал это, то сидел у кровати жены — смотрел на нее, подозревал и сомневался… Я вернусь к этому через минуту.

— Не слишком убедительно, док.

Коронер едва не перешел на крик:

— Черт возьми, можете вы заткнуться и дать мне шанс? Я знаю, что делаю. «Что сожгли в камине и почему?» Я скажу вам. Это было завещание доктора. Если бы он умер, не оставив завещания, Кларисса получила бы все.

— Признаю, в этом что-то есть. Но…

— Подождите, — вмешался я. — Почему вы считаете, что это было завещание? Мы о нем ничего не слышали, но, как только узнали, что что-то было сожжено в камине, все сразу пришли к выводу, что это завещание. Так всегда случается в книгах, но какие у нас есть причины это предполагать?

Сарджент выглядел так, словно у него начался приступ головокружения. Он умоляюще воздел руки к потолку, потом ответил, немного успокоившись:

— Ну, во-первых, камин в этой комнате — единственный, где что-то можно сжечь. Я осмотрел другие — они все газовые. Сожгли, безусловно, не что-то твердое, способное оставить следы. Я покопался в пепле, сохранившемся с прошлой ночи. Очевидно, уничтожена была бумага… Во-вторых, хотя этот молодой парень, Росситер, и псих, он сделал хорошее предположение. Я имею в виду медные скрепки на столе. Ими пользуются для сшивания юридических документов. Росситер предположил, что ими скрепляли завещание доктора прямо здесь, в этой комнате…

— Так не пойдет! — внезапно раздался протестующий голос. — Я не говорил ничего подобного.

Мы все вздрогнули от неожиданности. Рид грозно повернулся в том направлении, откуда исходил голос. Никто из нас не слышал, как вошел Росситер. Он примостился на спинке кресла, опустив подбородок на руки и глядя на нас.

— Хотя я сожалею о необходимости прервать ваш разговор, — продолжал Росситер, — я не могу допустить, чтобы меня неверно цитировали. Это плохо для моей репутации. — Он рассеянно улыбнулся и покосился на стол. — Я почти уверен, что что-то было сожжено, и упоминал о завещании. Но я ничего не говорил о докторе Туиллсе.

— А кто же еще мог составить завещание? — осведомился Сарджент. — Судья Куэйл? Ему практически нечего завещать… И его завещание было бы незачем жечь.

Росситер выглядел задумчивым.

— Это интересный момент. Но ведь маленькими медными штучками можно скреплять не только юридические документы.

— А что еще?

— Главы книги.

Последовала пауза, во время которой Сарджент повернулся и уставился на стол. Росситер снова заговорил:

— Я знаю, что не должен встревать, но, по-моему, на столе разбросано слишком много этих маленьких медных штучек. Если бы вы собирались скрепить всего один документ, вам бы не понадобилось такое количество. — Он взъерошил волосы. — Мистер Марл, вы прибыли сюда, чтобы взглянуть на рукопись судьи, не так ли? Интересно, где она?

Рот Сарджента слегка приоткрылся, а взгляд стал неподвижным. Он быстро обошел вокруг стола и выдвинул ящик.

— Там дьявольская путаница, верно? — спросил Росситер. — Я уже заглядывал туда. Похоже, кто-то рылся в ящике до нас… Но здесь нет никакой рукописи. Думаю, ее сожгли.

Еще одна пауза. Рид тяжело дышал через нос.

— Ну и как это связано с делом?! — воскликнул он. — Зачем кому-то могло понадобиться жечь рукопись? Вы считаете, что это не имеет никакого отношения к завещанию?

— Боюсь, что имеет, и очень большое, — ответил Росситер. — Но я могу оказаться не прав. Лучше спросите судью Куэйла.

Сарджент задвинул ящик.

— Я приведу его, — сказал он. — Подождите здесь.

Когда он вышел, Росситер скользнул в кресло, достал табак и сигаретную бумагу, после чего его задумчивость сменилась наивной гордостью умеющего скручивать эти нелепые сигареты. Он курил с явным наслаждением, перекинув длинную ногу через подлокотник. Рид нерешительно пощипывал бакенбарды.

— Молодой человек, — недовольно заговорил он, — я вас не понимаю. Если вы валяете дурака… Чем вы тут занимаетесь?

— Добывал информацию о родителях судьи Куэйла, — отозвался Росситер. — И особенно о няне, которая была у него в детстве. Конечно, я не знал, что она у него была, пока мне не рассказала миссис Куэйл. Я думал, что, вероятно, это только его родители, и поинтересовался, известно ли ей…

— Вы беспокоили миссис Куэйл?

— Я единственный, кого она согласна видеть. Мы отлично поладили. Я показал ей несколько новых карточных фокусов…

— Карточных фокусов?

— Да, — подтвердил Росситер. — Они у меня очень ловко получаются. Меня научил один парень из медицинского рекламного шоу. — В его глазах появился блеск экспериментатора, и коронер попятился. — Хорошо бы вы позволили показать вам некоторые из них. Только не возражайте, если они не сразу получатся. Миссис Куэйл не возражала. У меня при себе карты, и если вы…

— Не желаю видеть никаких карточных фокусов! Я спросил вас…

Лицо Росситера выражало сомнение.

— Вы уверены, что не хотите видеть Джека-который-по-терял-свой-ключ-возвращаясь-из-пивной и то, как он оказался на верху колоды?.. Ну а миссис Куэйл хотела. — Он задумчиво добавил: — И она единственная позволила мне исполнить сцены из Шекспира. Я ведь воображал себя актером. Видели бы вы моего Шейлока! И моего Гамлета — особенно в сцене с Призраком. Мой Лир также удостоился похвал, хотя впечатление ослабила необходимость часто снимать фальшивую бороду, чтобы вытащить волосы изо рта. Временами это заставляло публику сомневаться, играю я короля Лира или Шерлока Холмса. Мой Отелло с помощью жженой пробки…

— Я не желаю слышать о вашем Отелло! — в отчаянии прервал его коронер. — Я хочу знать, чем вы занимаетесь… Прекратите! — закричал он, видя, что Росситер собирается произнести очередную речь. — Я не желаю, чтобы вы совали всюду свой нос, понятно? Полагаю, вы слышали все, что я говорил о миссис Туиллс?

— Ну, если вы настаиваете на разговоре об этом чертовом деле… Да, я вас слышал. — Росситер печально покачал головой. — Все это чепуха, сэр. Очень сожалею, но это так. Чепуха.

Коронер приготовился достойно ответить, когда увидел, что дверь открылась, и застыл, как терьер на натянутом поводке. Росситер поднялся, посыпая ковер сигаретным пеплом, — при виде судьи Куэйла он явно смутился.

— Добрый день, джентльмены, — поздоровался судья. — Добрый день, мистер Росситер. Моя дочь сообщила мне, что вы здесь.

Он говорил с мрачной вежливостью — почти чересчур вежливо. В нем ощущались суховатая настороженность и в то же время какое-то странное безумное веселье. Вспоминая следы уколов на его предплечье, я подумал, что знаю причину. Его лицо было чисто выбрито, длинные волосы аккуратно причесаны, он надел лучший черный костюм с черным галстуком-бабочкой и невероятно высоким воротником. Судья был почти таким же высоким, как Росситер. Когда они обменивались рукопожатиями, невольно бросался в глаза контраст чопорных манер и проницательного взгляда судьи с неловкостью и смущением молодого англичанина. Отвесив нам поклон, судья сел за стол.

— Итак, джентльмены, — продолжал он, прочистив горло. Это был голос из прошлого — уверенный, властный, звучный, совсем не тот, что я слышал вчера вечером. — Мистер Сарджент сказал, что у вас есть еще вопросы ко мне. Счастлив сообщить, что чувствую себя гораздо лучше и полностью к вашим услугам.

— Отлично, судья. — Сарджент шагнул в комнату и закрыл дверь.

Наступило молчание.

— Ну? — слегка нетерпеливо осведомился судья.

— У вас имеются другие идеи по этому поводу? — спросил коронер. — Мы думали, что когда ваш ум прояснится…

— Думаю, сегодня утром он прояснился достаточно.

— Мы хотели спросить вас, судья, — снова заговорил Сарджент, — оставил ли доктор Туиллс завещание?

— Да. Я сам составлял его.

— Где оно теперь?

— В распоряжении моего сына Мэттью — в сейфе его офиса.

— Не возражаете сообщить нам условия завещания?

Веки судьи Куэйла слегка опустились. Он склонил голову набок знакомым движением.

— Отвечать на этот вопрос для меня не слишком этично, мистер Сарджент. Однако, поскольку доктор Туиллс никогда не делал секрета из этих условий, а нынешние обстоятельства весьма необычны… — Он пожал плечами. — Помимо нескольких небольших сумм, все состояние завещано моей дочери Клариссе. У него не осталось родственников, кроме двух тетушек во Флориде, которые обладают собственным капиталом.

— Значит, прочие суммы незначительны?

— Безусловно, не настолько значительны, чтобы побудить к убийству, мистер Сарджент. В любом случае они не завещаны никому из членов моей семьи.

— Доктор Туиллс был состоятельным человеком?

— Думаю, да. — Судья немного поколебался. — Но сейчас я не могу дать точный ответ. Мой сын Мэттью, несомненно, сумеет это сделать — он вел финансовые дела доктора. Мой зять унаследовал свои деньги, и они его не слишком интересовали.

— Следовательно, ваш сын пользовался правами поверенного?

— Да. — Судья не проявлял раздражения, но его пальцы начали постукивать по краю стола. — Как я сказал, вы должны обратиться к Мэттью. Я так долго занимался литературной деятельностью, что потерял контакт…

Сарджент глубоко вздохнул и подошел ближе.

— Кстати, о литературной деятельности, судья, — осторожно произнес он. — Насколько я понимаю, вы написали книгу и хотели показать рукопись мистеру Марлу?

Презрительное выражение, которое судья демонстрировал этим утром, говоря с Сарджентом, вернулось на короткое время.

— Это правда. Но я не понимаю, как это может интересовать вас, мистер Сарджент.

Ответ звучал учтиво, но, тем не менее, был подобен удару хлыстом. Впервые — один Бог знает почему — ему удалось по-настоящему разозлить окружного детектива. Сарджент подождал, пока сможет говорить спокойно.

— Все же это интересует меня, судья. Я иногда читаю книги. Когда вы ее закончили?

— Вам это необходимо знать?

— Да. — Светлые глаза Сарджента прищурились.

— Моя дочь Мэри отпечатала окончательный вариант последней главы два или три дня назад, — с иронической усмешкой ответил судья Куэйл. — Если вас это так интересует, мистер Сарджент, позвольте показать его вам.

Он выдвинул ящик стола.

Мы молча склонились вперед, и судья, должно быть, почувствовал напряжение. Но он не поднял голову, и мы слышали, как его руки шарят среди бумаг с шорохом, как змеи в траве. В библиотеке темнело. Горы за окнами стали пурпурными. На заправочной станции мерцали огни. Было так тихо, что до нас доносились звуки автомобилей, мчавшихся по шоссе.

Руки судьи продолжали машинально перебирать бумаги, хотя он уже закончил поиски и сидел, склонив голову, так что мы не могли видеть его лицо.

Молчание становилось невыносимым. Наконец руки прекратили шуршать бумагами и безвольно опустились. Голос Сарджента прозвучал в тишине слишком громко:

— Возможно, вы положили рукопись в другое место, судья.

— Чепуха и вздор! — фыркнул Рид. — Вы можете все написать заново.

Судья Куэйл неожиданно поднялся. Его руки сделали быстрый яростный жест и опустились вновь. Он стоял неподвижно на фоне темнеющего окна — силуэт без лица.

Чей-то стул скрипнул. Долговязая фигура медленно двинулась от стола к двери и словно нехотя повернулась. Невидящий взгляд устремился на горы.

— Боюсь, вы не понимаете, джентльмены, — заговорил судья хриплым, но спокойным голосом. — Меня не волнует пропажа рукописи. — Он повернулся спиной к нам и взялся за дверную ручку. — Но они, должно быть… очень сильно ненавидят меня.

Дверь закрылась. Мы услышали тяжелые шаги старика, медленно бредущего через холл.

Снова наступило долгое молчание. Эхо странных слов судьи повисло в сумерках, царапая нам нервы. Сарджент оставался у стола, слегка склонив седеющую голову.

— Ну… — произнес наконец коронер. Он попытался фыркнуть, но не достиг успеха.

Окружной детектив поднял голову.

— Я не ел с утра и проголодался как черт, — буркнул он. — Пожалуй, я съезжу в город перекусить. — После паузы Сарджент некстати добавил: — У меня два сына. Один из них в Аннаполисе… Отвезете меня в город, док?

Росситер все еще сидел в кресле. Он не шевельнулся, когда я вместе с Ридом и Сарджентом направился к двери. Рид затянул шарф, как человек, намеревающийся повеситься, надвинул на глаза шляпу и вышел заводить машину. Сарджент заверил меня, что скоро вернется, и рассеянно пожал мне руку, выглядя почти комично в котелке, который был ему мал…

Старый седан коронера затарахтел по подъездной аллее. Я стоял на веранде, с удовольствием вдыхая холодный воздух. Кусты плавали в сумерках, как в грязной воде, но на западе было еще светло, и деревья казались гигантскими. Красноватые отсветы касались высохшего бассейна, его белого дна и каменного парапета. На шоссе мелькали огни автомобилей. Печально прогудел клаксон, затем послышался скрежет, когда кто-то переключил скорость.

Я ходил взад-вперед по веранде — мои ноги постукивали по бурым половицам. Порыв ветра сдул с досок тонкий слой снега. Вместе с темнотой усиливалось чувство страха — интересно, почему?

Я перестал ходить и повернулся. Какое-то мгновение я был готов поклясться, что кто-то находится на тенистой лужайке рядом с чугунной собакой, стерегущей подъездную аллею. Я присмотрелся, но не смог ничего разглядеть. Было жутковато воображать чьи-то глаза, наблюдающие за мной из-за фигуры собаки. Какой-то огонек скользнул по земле недалеко от веранды. Он исходил не с неба…

Потом я вспомнил о подвале, где судья Куэйл оборудовал мастерскую. Вероятно, покинув нас, он спустился туда, чтобы побыть одному, и свет проник из окна погреба. Я также вспомнил, что электричество в библиотеке не работало, когда я пытался включить свет. Нужно бы сменить пробки, подумал я, иначе женщины впадут в истерику… Продолжая цепляться за мелочи, что свойственно людскому уму, я стал гадать, что за свет мог быть в погребе. В итоге я разнервничался. Мои руки онемели от холода, тело сотрясала дрожь. Я воображал сотни чудовищных обликов существа, которое, возможно, притаилось за чугунной собакой.

Наконец я вернулся в дом. Ветер едва не вырвал у меня из рук дверь, которая захлопнулась с грохотом, отозвавшимся в холле гулким эхом…

На всякий случай я нашарил кнопку выключателя и нажал на нее. Результата не последовало. По какой-то причине я внезапно ощутил острую необходимость в свете. На стене у двери библиотеки висел древний газовый светильник с покосившимся рожком внутри стеклянного шара. Я осторожно нащупал его. Казалось, прошло много времени, пока я нашел спички в кармане. Спичка чиркнула, и желто-голубой огонек затрепетал в холле, осветив лестницу, серый ковер, позолоченные рамы картин…

И тогда я услышал крик.

Пронзительный и в то же время сдавленный, он, казалось, исходил откуда-то позади меня, вонзившись в мои нервы внезапно, как порыв ветра, и заполнив весь холл. Моя рука дрогнула на газовом рожке. Я резко повернулся.

Холл по-прежнему был пустым и полутемным. Как будто все обитатели дома вымерли и я остался в одиночестве.

Я побежал к лестнице, но сообразил, что не знаю точно, откуда донесся крик. Его эхо все еще сверлило барабанные перепонки. Снова повернувшись, я увидел Росситера, стоящего в дверях библиотеки с побелевшим лицом.

— Что это было? — спросил он.

Где-то в доме послышались тяжелые шаги, словно звучащие сами по себе. Потом они стали громче, и я понял, что они доносятся из подвала. Шаги начали приближаться — кто-то поднимался по ступенькам…

Росситер рванул вперед и остановился с поднятой рукой. Дверь подвальной лестницы в конце холла медленно открылась. Мы могли разглядеть только очертания массивной фигуры и белесое пятно лица. Шаги заскрипели по полу холла, подступая к нам.

Судья Куэйл возник из недр холла без кровинки в лице и с покрасневшими глазами. Казалось, он идет во сне. Его верхняя губа приподнялась, будто в жуткой усмешке.

— Судья!.. — крикнул я.

Росситер схватил меня за руку. Высокая фигура вместе с тенью, отбрасываемой на потолок, приближалась спотыкающейся походкой в колеблющемся газовом свете, уставясь вперед невидящими глазами, и прошла мимо нас, не сказав ни слова. Чувствуя, как пальцы Росситера сжимают мне предплечье, я посмотрел туда, куда указывала его другая рука…

Топ-топ-топ… Медленный звук шагов судьи словно гипнотизировал. Потом я увидел, что его ноги оставляют на сером ковре маленькие темные пятна. Все с той же жутковатой полуулыбкой он поднял руку и вытер ее о пиджак. В мерцающем свете я разглядел, что рука судьи испачкана кровью.

Глава 16

ТОПОРИК

Росситер очнулся первым. Я почувствовал, как он толкнул меня плечом, пробегая мимо, и устремился за ним к лестнице в подвал. Дыхание обжигало мне легкие. Огромные ботинки Росситера громко стучали по полу. Мы почти одновременно протиснулись в дверь на площадку, пахнущую белилами, и помчались по деревянным ступенькам вниз, в темноту.

— Куда? — задыхаясь, спросил Росситер.

— Вон туда!

В помещении было душно из-за горящей печки; воздух был насыщен запахами яблок, сырости и угля. Далеко впереди я различил слабый свет. На мгновение он стал ярче, и мне показалось, что я вижу кровь на полу…

Мы побежали по каменным плитам. Росситер наткнулся на ведро, отшвырнул его ногой и помчался дальше. Передняя часть подвала находилась в углублении, куда вели три ступеньки. Добравшись до них, мы остановились. У левой стены находился тяжелый верстак с полками над ним. Рядом с полками тянулась стенка ящика с углем, отбрасывающая глухую тень. На крышке верстака горела свеча в оловянном подсвечнике, отсвечивая на лежащих рядом клещах, освещая побеленный угол стен и пыльное стекло высокого окна над полками. Как завороженные, мы смотрели на колеблющееся пламя свечи, потом наше внимание привлекла темная поблескивающая жидкость, плывущая по каменному полу из тени угольного закрома, и такие же темные следы ног, тянущиеся оттуда по направлению к нам.

По коже у меня забегали мурашки. Я чувствовал, что не в состоянии пошевелиться, что вся сцена рассыпается мелкими хлопьями, как чешуйки белил, и что само пламя свечи дышит ужасом. Ничто не казалось реальным. Маленькая струйка крови отделилась от потока и устремилась к нам. Мой желудок походил на мокрую тряпку, которую начали выжимать. Росситер подтолкнул меня, но я не мог сдвинуться с места. Жар печки накатывал влажными волнами…

Массивная фигура Росситера шагнула в тень закрома с углем. У меня подкашивались ноги, но я последовал за ним.

— Здесь рукоятка какого-то инструмента. — Голос Росситера гулко прозвучал в замкнутом пространстве. — На ощупь похоже на топорик.

Он повернулся — лицо его было пепельным — и начал яростно потирать руки.

— Действительно, топорик… Он торчит у нее в затылке. Это Кларисса — жена Туиллса. Лучше подойдите сюда.

Ужасное зрелище напоминало то, что видишь, надевая чужие очки, не имея собственных. Пол словно приподнялся каким-то непостижимым образом, сдвинув все с места. Я слышал слова Росситера, но не мог им поверить. Это было слишком чудовищно. Ноги Росситера захрустели по углю, и несколько кусочков запрыгали по полу. Пламя свечи заколебалось сильнее. Угол стены заплела паутина. Я всматривался в детали, отчаянно пытаясь отогнать страх.

Потом Росситер чиркнул спичкой. После первого шока от увиденного это принесло облегчение…

Кларисса мертва! Это стучало у меня в голове, как шаги судьи в пустом холле. Она лежала ногами к куче угля, все еще одетая в свой черный пеньюар. Ноги в черных шелковых чулках были раскинуты, руки повернуты ладонями вверх; рядом валялась разбитая бутылка. Поток состоял не только из крови, так как в воздухе ощущался тяжелый запах виски. К счастью, длинные волосы скрывали большую часть лица, так как Кларисса лежала, прижавшись щекой к каменному полу. Но кровь продолжала сочиться. Топорик вошел в мозг над правым ухом и застрял там — его вес оттягивал голову вправо, покуда рукоятка не коснулась пола. Хуже всего выглядело бесформенное обмякшее тело — женщина просто осела на пол, как лопнувшая шина, когда топорик проломил череп. Я чувствовал, что мои ботинки промокли в крови и виски, хотя остановился за несколько футов от тела.

Затем я услышал собственный голос — дрожащий и неестественный:

— Она была пьяна и захотела еще виски, поэтому спустилась сюда и…

— Заприте дверь в подвал! — приказал Росситер. — Не позволяйте им входить сюда. Быстро!

Я с трудом поднялся по трем каменным ступенькам, проковылял через подвал и вскарабкался по деревянной лестнице. Кто-то в доме истерически кричал, а в холле слышались шаги. При тусклом газовом свете я увидел, что кто-то бежит ко мне, но не стал ждать. Выдернув ключ, торчащий снаружи двери, я запер ее изнутри и прислонился к стене, чтобы вытереть со лба холодный пот. Потом я поплелся назад. Росситер, все еще с горящей спичкой в руке, стоял на некотором расстоянии от кучи угля — его длинная сгорбленная тень тянулась через пол. Слышалось завывание ветра, а сквозь щели в дверце печи демонически мерцало пламя.

Я заставлял себя не думать о Клариссе — пьяной испуганной женщине, которую я видел в последний раз, сидящей перед газовым камином, а теперь лежащей с проломленным черепом и знающей ответы на все загадки. На раскинутых ногах были видны подвязки, рядом валялась разбитая бутылка виски, а черные волосы спутались под корочкой засыхающей крови. Все произошло слишком внезапно…

Мой взгляд устремился к грязному окну над полками, и спазм снова стиснул грудь.

— Росситер!.. — крикнул я, но крик перешел в хрип.

В окно заглядывало чье-то лицо. Я видел глаза и белый кончик носа, прижатый к стеклу.

— Окно над вами! — снова закричал я.

Он выпрямился и повернулся. Сверху по-прежнему доносились крики. Росситер тупо уставился на окно. Я пробежал мимо него, вскочил на верстак и начал яростно выкручивать шпингалеты. Лицо исчезло. Мне мешали жестяные банки с засохшей краской, стоящие на полках, мои пальцы онемели, поэтому прошло несколько минут, прежде чем окно со скрипом открылось. Я подтянулся на верхнюю полку, сбросив банки, и пролез наружу. Холодный воздух ворвался в подвал. Свеча ярко вспыхнула и погасла.

Оцарапав руки о гравий, я с трудом поднялся на ноги. Небо на западе еще было окрашено в блеклые бело-розовые тона, на его фоне чернели деревья, а впереди я увидел темную фигуру, бегущую к бассейну. Из погреба послышался стук и грохот — Росситер вылез следом за мной.

— Нужно преградить ему путь! — крикнул я через плечо. — Бегите налево, а я — направо.

Порыв ветра заглушил мои слова. Я пробрался сквозь кусты и помчался через лужайку. Человек впереди бежал зигзагами, резко кидаясь из стороны в сторону. Я крикнул, но он не останавливался. Потом я увидел Росситера, обогнавшего меня. Я считался хорошим бегуном, но никогда не видел, чтобы кто-то бегал так быстро, как он. Росситер настиг нашу добычу, и оба скрылись в тени каштанов, но я продолжал слышать топот. Затем раздался крик «Нет!..», его сменил глухой удар, и наступила тишина.

— Я поймал его! — Окликнул Росситер из тени. — Идите сюда.

Спотыкаясь о корни, я раздвинул сухие ветки и едва разглядел фигуру мужчины на земле. Росситер стоял над ним, упершись руками в бока. Мужчина дышал судорожно и неровно. Мы находились неподалеку от железной ограды и шоссе. Мужчина попытался встать, всхлипывая и бормоча. Ему с трудом удалось подняться на одно колено. За решеткой ограды сверкнули фары проезжающего автомобиля. На краткий миг они осветили лицо незнакомца, но времени оказалось достаточно, чтобы я узнал в нем Тома Куэйла.

В том, что это он, не могло быть сомнений, хотя в следующее мгновение лицо вновь оказалось в темноте. Я ошеломленно уставился на него. Том Куэйл, худой и бледный, со смертельным страхом в глазах и разбитой при падении губой…

Я назвал его по имени.

— Кто… кто это? — вскрикнул он. — Боже мой, боже мой!.. — повторял он как заведенный, раскачиваясь взад-вперед. — Я не могу этого вынести!..

В темноте послышался голос Росситера:

— Это парень, который сбежал из дома?

— Да, — ответил я, удивленный странными нотками сдерживаемой ярости в его голосе. — Вставай, Том! Это Джефф Марл! Ты ведь помнишь меня?

— Помогите мне встать! — простонал Том. — Господи, меня тошнит. Мне не следовало бежать. Я ведь только что вышел из больницы. Кто вы, говорите?

Я протянул руку, и он поднялся, дрожа и задыхаясь.

— Я боялся войти, — шепотом продолжал Том. — Не знал, захотят ли они меня принять… Мне холодно. У меня нет пальто…

— Да успокойтесь же вы! — прикрикнул на него Росситер. — Пошли в дом.

Вдвоем мы повели маленькую тощую фигурку через лужайку. Мы слышали, как стучат его зубы. С проклятием Росситер снял пиджак и накинул его на плечи Тома.

— Я боялся войти… — снова и снова повторял Том.

Когда мы позвонили в парадную дверь, послышались быстрые шаги. Джинни, бледная и с выпученными глазами, открыла дверь и начала говорить, но умолкла при виде фигуры между нами. Ее губы задрожали.

— Для разговоров нет времени, — сказал я. — Том вернулся. Не важно как. Где остальные?

— Я пролезу через окно назад в подвал, — буркнул Росситер. — А вы оставайтесь здесь и попытайтесь все объяснить.

Он отошел, и я закрыл дверь. Джинни тянула себя за пальцы, как будто стараясь выдернуть их.

— Папа… — с усилием прошептала она.

— Где он?

— Кто там, Джефф? Кларисса? — Она умолкла, зажмурив глаза, когда сверху донесся очередной пронзительный вопль, и мы услышали торопливые шаги. На верху лестницы появилась Мэри.

— Ради бога, успокойся! — сказал я. — Мы обо всем позаботимся.

— Он весь в крови! — закричала сверху Мэри. — Он ранен! Господи!..

— Джинни! — в отчаянии произнес я. — Если у тебя есть хоть немного мужества, прояви его сейчас, иначе мы все сойдем с ума! Поднимись и успокой ее! Можешь это сделать?

Дрожащей рукой она откинула бронзовые пряди волос и еле слышно прошептала, пытаясь улыбнуться:

— Попытаюсь.

— Отлично. Тогда поднимайся, а потом приходи в библиотеку.

Я повернулся к Тому, который стоял, прислонившись в стене, и втолкнул его в библиотеку. Он остановился у двери. Я прошел в середину комнаты, чиркнул спичкой и зажег три газовых рожка в люстре. Том заморгал, потом медленно опустился на стул.

Вся его актерская беспечность испарилась напрочь. Пальцы рук судорожно сплелись, узкие плечи дрожали, зубы громко стучали, губы посинели. Темные вьющиеся волосы выбивались из-под засаленной шапки; под поношенным полосатым пиджаком вокруг шеи был завязан шерстяной шарф. Смуглое лицо было красивым, как в годы нашей юности, но изможденным и преждевременно состарившимся.

— У меня нет мужества, — внезапно сказал Том. Каким-то образом слова, с которыми я обратился к Джинни в холле, застряли у него в голове. — Нет мужества, — повторил он, тупо глядя перед собой. — Я снова здесь…

Он огляделся вокруг без всякого любопытства, и волна дрожи вновь накрыла его.

Ключи от книжного шкафа, где хранилось бренди, еще лежали у меня в кармане. Как мы убедились, бренди было безвредным. Я отпер шкаф, достал бутылку и протянул ее Тому. Сначала он смотрел на нее, словно не веря своим глазам, потом жадно сделал глоток, глубоко вздохнул и выпил снова.

— Успокойся, — сказал я. — Когда ты ел последний раз?

— Вчера днем. — Его голос звучал хрипло. Он опять вздрогнул, прежде чем тепло бренди позволило ему расслабиться. — Спасибо. Теперь мне гораздо лучше. А было скверно… Я… я даже не поздоровался с тобой, Джефф. Не сразу узнал тебя. Что здесь произошло?

— А что ты делал у того окна? Том тяжело дышал.

— Может быть, я сошел с ума? Мне показалось, я видел там… Господи, должно быть, я теряю рассудок!.. — Внезапно он закрыл лицо руками.

— Что ты видел?

Том опустил руки. Его широко открытые глаза остекленели.

— Очевидно, мне показалось. От слабости начинаешь воображать невесть что. В голове гудит… Я солгал врачу в больнице, лгал всем — говорил, что богат… Когда я заглянул туда, мне почудилось, что я вижу мою сестру Клариссу, которую чем-то ударили. Я видел кровь…

— А ты видел, кто ее ударил?

— Нет. Больше я никого не видел. Потому я и думаю, что мне померещилось… — Он снова прижал ладони к глазам. — Но я слышал, как они говорили, и видел все так четко, как… Слушай. Я должен тебе рассказать… Я добрался сюда только сегодня — шел пешком из Кливленда. Я боялся подходить к парадной двери, поэтому обошел вокруг дома… Было холодно, я замерз и решил рискнуть. Но в доме было темно — только в окне подвала горел свет. Я заглянул туда, когда проходил мимо…

— Ну?

— На верстаке горела свеча. Я увидел, как Кларисса подошла с другой стороны подвала. Под мышкой у нее торчала бутылка, а на лице было такое выражение, как будто она услышала что-то в углу, где находилось окно, куда я заглядывал. Кларисса спросила: «Кто там?» — и посмотрела в сторону закрома с углем. Она казалась испуганной и пошатывалась, как… как пьяная.

Он судорожно глотнул, дернув худыми плечами.

— Я просто смотрел. Это выглядело так странно… Потом она подошла к закрому и заглянула за перегородку. Я не мог видеть, что находится за ней. На секунду я потерял Клариссу из виду, но слышал, как она сказала: «Боже мой, это ты?» — Том взмахнул руками. — Затем началась какая-то возня, и что-то вроде жестяной банки упало на пол…

Очевидно, банка с крысиным ядом, выбитая из руки отравителя за перегородкой, когда Кларисса наконец увидела его лицо.

— Я слышал, как банка упала и покатилась по полу, — продолжал Том. — Потом опять послышалась возня, и потом я увидел Клариссу, выбегающую из-за перегородки. Я слышал, как ее ударили, и видел топорик. Кровь брызнула так далеко, что зашипела в пламени свечи. Может быть, мне все это показалось. Но я никогда не видел ничего более четко… Я даже видел, как кто-то оттащил назад по полу тело Клариссы с топориком в затылке. Это меня доконало…

— Ты закричал? — спросил я.

— Нет. Я… я был слишком испуган и побежал прочь, но смог добежать только до дерева и лег на землю, весь дрожа. Но больше ничего особенного не происходило. Я видел, как люди вышли на веранду, как двое мужчин сели в машину и уехали. Потом кто-то стал ходить по веранде взад-вперед, и я спрятался за чугунной собакой… — Том снова задрожал. — Я думал, что помешался, что умру прямо на этой лужайке и им будет поделом, когда они найдут меня утром…

У него начался приступ кашля. Бренди ударило ему в голову, и в глазах блеснули слезы жалости к себе. Том выглядел еще моложе и ребячливее, чем в былые дни, а в его голосе слышались хнычущие нотки.

— Я подумал, что мне все это почудилось, поэтому решил вернуться к окну и заглянуть в него снова. Если я ничего такого не увижу, значит, мне померещилось… А когда я заглянул в подвал, вы погнались за мной… — Он уныло покачал головой. — Все не так. Везде чистое безумие…

Дверь открылась. Том нервно обернулся, когда вошла Джинни. Она окинула его взглядом с головы до ног, потом подошла и обняла его.

— Ты плохо выглядишь, старина! — шепнула Джинни ему на ухо. — Нет, не вставай! Не могу даже порадоваться тебе, Том. Здесь слишком ужасно. Но для тебя теперь все будет в порядке. — Ее глаза наполнились слезами, когда она посмотрела на меня через плечо брата. — Мы вернули его, Джефф, и больше не отпустим… Но расскажи мне, что произошло. Как ты нашел Тома? Не бойся — я смогу это выдержать.

— Кларисса мертва, — медленно отозвался я. — Несомненно, это еще одно убийство.

Том подскочил, сбросив руку Джинни.

— Кларисса мертва… — пробормотал он. — Значит, я… я не безумен! Но кто… О чем вы говорите? Что значит «еще одно убийство»?

Джинни медленно поднялась с подлокотника его кресла. Пока Том, продолжая бормотать, искал бутылку, она стояла неподвижно. Ее зеленые глаза расширились.

— Но почему? — резко осведомилась она. — Зачем… убивать Клариссу?

— Для этого может быть любая причина, Джинни, — ответил я.

— Например?

Я колебался. Очевидный вывод напрашивался благодаря рассказу Тома, и все же могла существовать более глубокая причина. Но в любом случае все данные указывали только на одно лицо…

— Возможно, потому, что Кларисса узнала убийцу, — сказал я. — Она говорила, что у нее есть идея насчет того, кто он.

К тому же убийство Клариссы и Уолтера Туиллса могло быть частью заранее обдуманного плана. У Туиллса были деньги, и он умер. Кларисса должна была получить деньги и распорядиться ими по своему желанию…

— Ты что-то утаиваешь, Джефф.

— Я ничего не утаиваю. Мне трудно говорить об этом, но ведь ты видела, кто поднялся из подвала с кровью на руках, не так ли?

Том громко чмокнул, потягивая бренди. Этот звук резко контрастировал с моими словами, делая их еще ужаснее. Джинни сделала шаг назад.

— Ты имеешь в виду, что папа… — прошептала она.

— Говорю тебе, мне ненавистна эта мысль. И я этому не верю! Но Сарджент уже что-то заподозрил. А теперь… — Я пожал плечами. — Где твой отец сейчас?

— Наверху. Я пошла проведать Клариссу, но ее не оказалось в комнате. Увидев пустую бутылку, я испугалась, что она пошла за выпивкой. Я сидела там и пыталась читать, но не могла. Потом я услышала чей-то крик. Какое-то время я боялась выйти, а когда спустилась с третьего этажа, то увидела папу… моющего руки. И вода в умывальнике была…

— Спокойно! — скомандовал я, уловив в ее голосе истерические нотки. — Лучше отведи Тома в кухню и накорми. Он ничего не ел со вчерашнего дня.

Том впал в полуступор. Он пытался понять, о чем мы говорим, но холод, голод и слабость вкупе с недавним ужасным зрелищем были для него испытанием чрезмерным. Джинни взяла его за руку, и он послушно поплелся за ней, бормоча что-то себе под нос. Снова кто-то почти видел убийцу, и снова его лицо осталось во мраке…

В полном недоумении, почти в помешательстве, я стучал себе по голове костяшками пальцев. Область поисков сужалась, но в каком направлении? Теперь в действиях убийцы появилась зверская жестокость, куда худшая, чем коварная трусость отравителя. В использовании топора ощущалось нечто дикое, мрачное и безжалостное. В этом доме как будто орудовал злой дух. Он забрался в подвал, а потом банка с ядом покатилась по полу, и в воздухе блеснул топорик. Я вспомнил хихиканье, которое сиделка слышала прошлой ночью в комнате Туиллса, и мысленно испустил крик отчаяния. Нужно сорвать улыбающуюся картонную маску с дьявола, но как найти его?

Где находились обитатели дома, когда убийца нанес очередной удар? Судья Куэйл… но это казалось невероятным. Нам придется все начинать сначала. Я ходил взад-вперед при тусклом газовом свете. Снаружи стало совсем темно, и у меня возникло предчувствие, что этой ночью произойдет нечто еще более страшное. В моих мыслях убийца превратился в зверя, и я подумал, что теперь он попробовал вкус крови и захочет это повторить.

Я невольно вздрогнул, когда дверь открылась и вошел Росситер.

Глава 17

РУКА

— Я снова запер подвал, — сказал Росситер, закрыв за собой дверь библиотеки. Он выглядел возбужденным, а его волосы были дико взъерошены. — Где тот парень — Том?

— Пошел что-нибудь поесть. Он скоро вернется. Что вы обнаружили?

Я предложил ему свой портсигар, так как его руки слишком дрожали, чтобы свертывать сигарету. Под глазами у него пролегли тени, и я заметил, что он недавно вымыл руки.

— Немногое, — ответил Росситер и с облегчением наполнил легкие дымом. — За перегородкой было несколько ящиков, расколотых на дрова. Должно быть, топорик лежал среди них. Очевидно, убийца прятался там и подобрал топорик… Что говорит Том Куэйл?

Я передал наш разговор. Его взгляд вновь стал рассеянным, его долговязая фигура развалилась в кресле.

— Ящики с вином находятся в противоположной стороне подвала. Эту свечу принесла Кларисса?

— Нет. По словам Тома, она уже горела на верстаке, когда он впервые увидел Клариссу.

— Я нашел банку с мышьяком в куче угля, — сообщил Росситер. — Не требовалось много усилий, чтобы спрятать ее там…

— Думаете, она была там все время?

— Нет. Любой, подбирающий лопатой уголь сегодня утром, наверняка ее бы заметил. Нет, я подозреваю, что банка находилась где-то еще и убийца спрятал ее в угле, разделавшись с Клариссой… Но там не оказалось бутылки с гиосцином. Боюсь, что убийца еще не закончил свою работу.

Хотя я ожидал этого, его слова обдали меня ледяным холодом.

— А почему он не закончил? — осведомился Росситер, выпрямившись в кресле. — Это самая дьявольская часть всего дела. Все так очевидно и так ужасно, что у меня большое искушение убраться отсюда, взяв с собой Джинни…

— Почему?

— Потому что если я останусь, — странным тоном произнес Росситер, — то буду вынужден сказать им правду.

Я уставился на него. Выражение пьяного гадальщика вернулось вновь — он выглядел еще более нескладным и нелепым, разбрасывая по креслу сигаретный пепел, но в его затаенной нервозности было нечто, от чего у меня пересыхало в горле.

— Вы думаете, что знаете…

— Боюсь, что да. Боже мой, почему этого не видит кто-нибудь другой?! — воскликнул Росситер, хлопнув ладонью по подлокотнику. — Почему этого не видите вы, Сарджент или еще кто-то, кроме меня? Ведь это бросается в глаза! Почему именно я должен все объяснить?.. Но рано или поздно мне придется это сделать.

— Это выглядит скверно для судьи Куэйла, — заметил я.

— Да, — кивнул он. — Очень скверно.

— И если Сарджент сможет доказать, что он это сделал… По-моему, Сарджент уже его подозревает.

Росситер вскочил как ужаленный и уставился на меня с идиотским видом:

— Судья Куэйл? Кто сказал, что он виновен?

— Разве не вы?

— О боже! — Он раздраженно махнул рукой. — Я никогда не говорил ничего подобного. Черт возьми, почему все понимают меня неправильно? У меня и в мыслях не было, что это дело рук старика. А что вас заставляет так думать?

Я вытер лоб.

— Но послушайте! Я думал, вы…

— Вы имеете в виду, — прервал меня Росситер, — что он специально отравил себя, чтобы отвести подозрения?

— Я не говорил, что я так думаю, — резко отозвался я. — Но вероятно, так думает Сарджент… Предположим, весь план с самого начала был нацелен на Туиллса и Клариссу. Отравление миссис Куэйл и самого судьи были всего лишь его обманным ходом. Судья дал миссис Куэйл мышьяк, зная, что Туиллс обнаружит это и не даст ей умереть. Он принял гиосцин, не сомневаясь, что Туиллс окажется рядом, немедленно распознает яд и спасет его. Помните: он лишь изредка потягивал бренди, которое налил себе, и аккуратно оставил почти полный стакан на каминной полке. Если бы он проглотил большую дозу, то наверняка бы умер…

— Погодите! — взмолился Росситер, подняв руку. — Каким образом судья отравил молочные тосты миссис Куэйл? Он не имел к ним доступа!

— Вы забыли, — возразил я, — что, когда Мэтт нес поднос наверх, судья Куэйл спускался вниз. Он остановил Мэтта, приподнял салфетку с подноса и просунул под нее руку…

— Понятно, — кивнул Росситер, наморщив лоб. — Продолжайте.

Когда я говорил, все мелкие детали складывались у меня в голове в единое целое. Покуда я отказывался признавать возможность виновности судьи, я мог закрывать глаза на эти детали. Но теперь, когда все было сказано, они представали передо мной с убийственной четкостью…

— Если мы согласимся, — продолжал я, чувствуя, что меня уносит бурный поток, — что Туиллс заподозрил наличие подобного плана, то все, что он говорил и написал, становится ясным. Прежде всего, вы знали, что судья употребляет морфий?

Росситер провел ладонью по глазам.

— Я не знаю, как вы это выяснили, — угрюмо отозвался он. — Джинни говорила мне, что подозревает это.

— Морфий вызывает фантазии, видения, искаженный взгляд на действительность. Это производное опиума.

Предположим, судья вообразил, что кто-то пытается до смерти напугать его белой мраморной рукой. Зная о морфии, мы вправе усомниться, что такая рука вообще существовала! Но галлюцинация была настолько сильной, что, хотя судья обсуждал, кто мог его отравить, он категорически отказывался обсуждать белую мраморную руку. Судья съеживался при одном упоминании о ней, и я сам видел, как его охватил детский страх из-за стука в дверь… Кто еще в этом доме видел руку? Никто. Мэри кажется, будто она видела что-то похожее, но это мог быть всего лишь кусок упаковочной бумаги, потревоженной ветром в буфетной.

Судья думает, что весь дом объединился против него. Он сам говорил нам об этом. К тому же он потерял свои деньги, и это не дает ему покоя. Если бы он смог вернуть деньги, то восстановил бы прежнюю власть над семьей, принудив всех к повиновению. И, наконец, последняя соломинка — судья думает, что они сожгли его рукопись. Возможно, кто-то действительно ее сжег. А может быть, это сделал он сам, так как, по-видимому, она его не слишком интересовала. Или же все это очередная наркотическая галлюцинация…

Росситер шевельнулся в кресле.

— По-моему, вы нагромождаете кучу смешанных мотивов. Значит, вы думаете, что судья замыслил план убить Туиллса и Клариссу и что Туиллс знал об этом?

— Вспомните, что Туиллс говорил в самом начале. Первые слова, которые я от него услышал, были: «Да простит меня Бог! Кажется, это моя вина». А потом его разговор с судьей за дверью библиотеки, который я не слышал, так как Туиллс отказывался говорить в чьем-либо присутствии. Что, если он сказал: «Я знаю, что это вы дали ей мышьяк»? Именно потому судья и вошел назад с диким взглядом, прежде чем яд подействовал на него…

— Продолжайте.

— Должно быть, он знал о морфии и его последствиях. Помните, что он не тревожился из-за опасности, грозящей другим. «Если они попытаются кого-то отравить, то это буду я», — сказал он Клариссе. А мне Туиллс говорил, что той ночью ждет посетителя. Он не ложился спать, ожидая его, но яд подействовал раньше таким образом, какого он не сумел предвидеть. Туиллс бодрствовал, защищая себя и Клариссу, но кто-то его все-таки посетил.

Что касается плана, то Туиллс мог подозревать о нем или же просто думать, что судья, находясь в состоянии безумной мстительности, вызванной наркотиком, хочет убить кого-нибудь в доме. Возможно и то и другое, но в любом случае Туиллс знал, что должен стать первой жертвой. Потому что он рассказал судье о действии гиосцина и даже показал, где хранится яд, когда больше никого в комнате не было.

— Кажется, я понимаю. Какой вывод вы собираетесь сделать? — спросил Росситер. — Последний ваш пункт трудно опровергнуть. Что-нибудь еще?

— Только психологический момент. Вы ведь знаете особенности личности судьи — его чопорность, его концепцию семейного долга, его взгляды на жизнь…

— Ну?

— Разрушение этой личности «неправильным» поведением семьи могло причинять ему нестерпимые муки и довести до жажды убийства. В основе всего могут лежать традиции, завещанные ему предками. И это решающий фактор.

— Почему?

Я поднял со стола томик стихотворений Гейне.

— Вспомните все, что мы только что обсудили. Это отвечает на все вопросы, записанные Туиллсом:

«Уверен ли я, что знаю отравителя? Что сожгли в камине и почему?

Могли ли особенности личности оставить такой отпечаток? Возможно ли подобное с медицинской или психологической точки зрения? (Да. См. Ламберт, Графштейн.)

Была ли это надежда получить деньги или прогрессирующая болезнь?

Как насчет C_17N_19NO_3 + Н_2O? Влияние?»

Я медленно положил книгу.

— На вопрос номер три — о корнях мотива — дан единственный утвердительный ответ со ссылкой на авторитет двух знаменитых психологов.

Последовала долгая пауза. Росситер снова взъерошил волосы.

— Вы ведь сами этому не верите, не так ли? — осведомился он.

— Я не говорил, что верю. Я сказал, что этому, вероятно, верит Сарджент. И Рид тоже. Рид — старый друг судьи… — Я поколебался, вспоминая утро. — Очевидно, Рид заметил следы инъекций на предплечье судьи, когда заглянул повидать его. Думаю, он пришел к выводу, что судья совершил все это в состоянии наркотического опьянения. Несомненно, Рид пытался защитить судью и старался изо всех сил убедить всех, что смерть Туиллса была самоубийством. Вот что в первую очередь вызвало у Сарджента подозрения.

Мы умолкли, услышав, как кто-то спускается по лестнице. Женский голос что-то протестующе бормотал, а судья Куэйл ворчал в ответ. Поднявшись, Росситер бросил сигарету в камин и подошел к окну. Он рассеянно смотрел наружу, когда вошли судья Куэйл и Мэри.

Судья выглядел постаревшим и осунувшимся; его глаза мигали при свете газа.

— Я в полном порядке. Отпусти меня, слышишь? — Он стряхнул руку Мэри и посмотрел на нас, прикрывая глаза ладонью. — Боюсь, джентльмены, некоторое время назад мне нездоровилось. Позвольте присесть.

Судья опустился в кресло. Его голова подергивалась.

— С нервами трудно справиться, джентльмены. Немногим доводилось видеть то, что увидел я…

— Не говори об этом, папа! — воскликнула Мэри, бросив на меня злобный взгляд.

— Это меня сломило. — Судья неуверенно протянул руку. — Полагаю, джентльмены, вы были в подвале?

Покрасневшие глаза встретились с моими. Я кивнул:

— Были, сэр.

— Самое странное, — продолжал он, — что я не могу вспомнить, как там оказался. Я помню, как вышел из этой комнаты. Направился в столовую и сел… — Его рука прижалась ко лбу. — А в следующий момент я уже спускался по лестнице в подвал. Я чувствовал, что если поработаю руками… — он посмотрел на свои руки, судорожно сжимая и разжимая их, — то мне станет лучше. Пилой, рубанком или топо…

Мэри стиснула его плечо, когда он приподнялся.

— Не важно, — пробормотал судья, снова садясь. — Я нажал кнопку выключателя, но свет не зажегся. Мне даже не показалось это странным, джентльмены, — я счел это само собой разумеющимся. Впереди горела свеча. Потом я споткнулся обо что-то на полу и наклонился, чтобы пощупать это…

— Значит, это вы кричали? — быстро спросил я.

Склонившись вперед, судья шевелил руками в нескольких дюймах от пола, словно увлажняя их в луже. Кровь начала заполнять голубоватые вены у него на лбу. Услышав вопрос, он поднял взгляд:

— Что-что? Не знаю. Может быть.

Мои прежние теории рушились, как песчаные замки. Судья даже не думал, что его могут подозревать. Он не заявлял о своей невиновности, как должен был делать человек, которого застали с испачканными кровью руками. Ему это и в голову не приходило. Могли ли все эти ужасы происходить в момент провалов в его сознании, не оставляя о себе никаких воспоминаний? Я представил себе его долговязую фигуру, спускающуюся по лестнице и бредущую в сумраке подвала…

— Когда вы спустились туда, судья? — спросил я. — Перед тем, как мистер Росситер и я увидели вас в холле?

— Должно быть. Мне кажется, я пробыл там всего минуту.

— И вы никого не видели в подвале?

— Боюсь, что я не помню. У меня создалось впечатление, — он наморщил лоб, — что кто-то прошел мимо меня, задев мой локоть, когда я спускался. Но я не уверен…

Я повернулся к Мэри:

— Ты знаешь, что случилось?

Она кивнула, безмолвная и жалкая. Ужас и злость исчезли — Мэри застыла, положив руку на плечо отца.

— Ты слышала крик?

— Да.

— Где ты тогда была?

— В буфетной, чистила картошку. От страха я не могла сдвинуться с места.

— Дверь буфетной выходит на площадку лестницы в подвал, не так ли? — продолжал я. — Значит, ты могла все слышать лучше, чем кто-либо другой. Ты вышла посмотреть?

— Нет! Я не осмелилась. И я не знала, что крик донесся из подвала. — Она теребила складки клеенчатого фартука. — Я просто сидела там. Потом встала и положила картошку в раковину, но от страха рассыпала ее…

— Ты долго пробыла в буфетной?

— Минут двадцать. О, Джефф…

— И ты слышала, как кто-то спускается?

— Да. Я слышала отца, так как знаю его походку. Перед ним спустились еще двое.

Я возбужденно шагнул вперед, и она отпрянула.

— Но я не видела их, Джефф. Один спустился задолго до папы, а другой всего за несколько минут. Вероятно, это были Кларисса и…

— Но ты никого не видела?

— Нет.

— А где была Джоанна?

— Она полировала серебро на задней веранде, но часто заходила в столовую и могла кого-то видеть.

Я посмотрел на Росситера. Он рассеянно изучал стол, и я знал, что от него не дождаться помощи. Когда он хотел, то мог рассуждать здраво, но сейчас, казалось, всего лишь извинялся за свое присутствие.

— Мэри, — сказал я, — пожалуйста, позови сюда Джоанну.

— Но папа…

— С ним все будет в порядке.

Мне предстояла трудная задача. Судья Куэйл откинулся на спинку кресла — он выглядел бесстрастно, но было слышно его свистящее дыхание через нос. Я подошел к нему:

— У меня есть для вас новости, сэр. Можете послушать меня минуту?

В его полузакрытых глазах мелькнул слабый интерес.

— Пока что я в здравом уме, мистер Марл, — ответил он, пытаясь говорить резко. Но слова, казалось, причиняли ему боль.

— Ваш сын Том здесь, сэр.

Его руки вцепились в подлокотники. Минуту он не шевелился и не говорил.

— Вы не возражаете против этого? — спросил я.

Отрешенный взгляд медленно переместился с противоположной стены на меня.

— Нет, не возражаю. Должен признаться, что я даже рад.

Глаза закрылись полностью. Это был всего лишь шепот, чуть громче свиста дыхания. Но напряжение внезапно исчезло, морщины разгладились, и судья приобрел вид человека, который после ночи ужасов наслаждался отдыхом.

— Надеюсь, с моим сыном все в порядке? — осведомился он, не открывая глаз.

— Он побывал в больнице, сэр. Но сейчас ему лучше.

— Да. — Его пальцы слегка напряглись. — Он писал нам. Я был рад выслать ему деньги, в которых он нуждался. Мне это не составило труда.

Мелкая и жалкая ложь, судья Куэйл! Деньги послал Туиллс, потому что у вас их не было, и вы притворились, что отказываетесь выполнить просьбу сына, не желая признавать, что остались без гроша в кармане. Теперь я понимаю, почему вы закричали, когда вчера вечером я постучал в дверь библиотеки так, как обычно стучал Том. После его ухода вы считали, что выгнали его из дома, а после того письма представляли его себе больным и несчастным в чужом краю, думающим, будто отец ненавидит его. И вы не могли выносить это, судья Куэйл…

— Он скоро встанет на ноги, сэр, — сказал я. — Думаю, Том намерен остаться дома.

Старик кивнул, словно во сне. Больше не было сказано ни слова, пока не открылась дверь, впустив Джоанну и Джинни. Вздрогнув, судья открыл глаза и обернулся. Он все еще выглядел бесстрастным, но явно хотел увидеть Тома. Взгляд Джинни спрашивал меня: «Ты рассказал ему?» Я кивнул. Джоанна с восковым лицом мялась у двери.

— Я хочу поговорить с вами, Джоанна, — сурово сказал я, подражая манере Сарджента. — Слышите меня?

— Да. О чем? Я ничего не делать.

— Мисс Куэйл сказала, что вы полировали серебро на задней веранде во второй половине дня. Это правда?

Она выпятила нижнюю губу.

— Да, правда. Я все время была там.

— И ни разу не выходили в передний холл?

— В передний холл? Выходить один раз. Мне показалось, что я слышать кого-то у парадная дверь, и я пойти посмотреть. Но это уходить окружной детектив и другой мужчина, а вы их провожать. Поэтому я вернулась.

— А вы никого не видели у двери на лестницу в подвал?

— Видела! Кто-то высунул оттуда голову — вот так. — Джоанна проиллюстрировала упомянутое действие.

Я шагнул вперед, едва не споткнувшись о ногу судьи Куэйла. Все сразу напряглись. Мой голос в наступившей тишине прозвучал неестественно громко:

— И кто же это был?

— А?

— Я спрашиваю, кто это был! Отвечайте!

— Вот она. — Джоанна кивнула в сторону Джинни.

Глава 18

УБИЙЦА

Первым звуком, который я могу припомнить после этого поразительного заявления, было гаргантюанское фырканье. Таким образом Росситер выразил свое презрение. Отойдя от окна, он выглядел весьма расстроенным.

— Я думал, что смогу остаться в стороне, — печально промолвил он. — Но, увы, это зашло слишком далеко. Вижу, мне все-таки придется дать объяснения. — Росситер посмотрел на Джинни, наморщив лоб. — Я радовался, что, по крайней мере, ты остаешься вне подозрений. Ты действительно сделала дурацкую ошибку, подойдя к той лестнице?

Джинни в упор смотрела на меня немигающими зелеными глазами, плотно сжав губы.

— Да, — ответила она. — Джефф, это первое, о чем я умолчала и на чем теперь споткнулась.

— Никто тебя не обвиняет, — отозвался я, чувствуя тошноту. — Что именно ты сделала?

— Можешь мне не верить, но я не спускалась в подвал. Я говорила тебе, что поднялась в комнату Клариссы и подумала, что она спустилась в подвал за виски. Поэтому я подошла к подвальной лестнице проверить. Я просто стояла наверху — идти дальше я не могла, сама не знаю почему. В подвале было темно и… — Она сделала неопределенный жест. — Потом я заглянула в холл и увидела уходящих мистера Сарджента и доктора Рида. Тогда я поднялась по черной лестнице к себе в комнату и не покидала ее, пока вы не позвонили в дверь.

— Но почему ты сразу не рассказала нам об этом?

В ее глазах мелькнула лукавая усмешка. Она кивнула на Росситера:

— Вот причина. Я думала, что, пока я не замешана в этих грязных историях, для нас все складывается хорошо… Конечно, с моей стороны ужасно говорить такое, но меня это не заботит. Я говорю, что думаю, и не пытаюсь ничего приукрасить. Я не хотела ни во что впутываться, раз уж до сих пор все шло как надо. Было бы чертовски неприятно, если бы подумали, будто я все это сделала. Понимаете?

— Я уже давно обнаружил, — мрачно заметил Росситер, — что именно невинные люди чувствуют себя самыми виноватыми и думают, что все за ними наблюдают. Это была глупая выходка, дорогая моя… Ты ничего не видела и не слышала? Я имею в виду, в подвале?

— По-моему, я что-то слышала, — ответила Джинни.

— Что именно?

— Звук, похожий на хихиканье. Я не была уверена, что слышу его, но очень испугалась. — Джинни дрожала всем телом и, казалось, была на грани нервного срыва. — Все это похоже на какую-то кошмарную бессмысленную шутку.

Судья Куэйл напрягся в кресле. Его глаза все еще были закрыты, но он поднял руку. Походя на старого актера, ослепленного огнями рампы, он заговорил двумя разными голосами:

— «Вы знаете содержание? В нем нет ничего предосудительного?» — «Нет-нет. Все это в шутку. Отравление в шутку. Ровно ничего предосудительного».[36]

Склонившись вперед, Росситер стукнул по столу кулаком.

— Это должно прекратиться, — сказал он. — Я намерен остановить это, пока мы все не свихнулись. Вы говорите о шутках. Я объясню вам, в чем заключалась подлинная шутка. В том, что все это действительно началось как шутка.

Джинни с негодованием повернулась к нему.

— Если ты опять станешь валять дурака, я убью тебя! — крикнула она. — Честное слово!

— Идите в кухню, — велел Росситер Джоанне, — и скажите этому парню, чтобы он пришел сюда.

В просторной комнате Росситер возвышался, как башня. Он был так близок к гневу, насколько позволяла его легкомысленная натура, а его жест был таким угрожающим, что Джоанна бочком выскользнула в холл.

— Если ты скажешь, что для разоблачения дурака нужен другой дурак, то будешь права, — обратился Росситер к Джинни. — Но во всем виноват твой брат Том.

Глаза судьи Куэйла широко открылись.

— Я не говорю, что он совершил убийства, — продолжал Росситер, — но он в ответе за белую мраморную руку.

Мэри вскрикнула. Сдвинув брови, Росситер взял ее за плечи и постарался легонько встряхнуть, но в результате у нее застучали зубы.

— Я хочу, чтобы вы успокоились и не издавали ни звука, — сказал он. — Сядьте на тот стул. Прошу всех соблюдать тишину. — Он слегка подтолкнул Мэри, и она повалилась на стул.

Затем появился Том, бледный, с резкими чертами лица, темными волосами, в броской, но потрепанной одежде, напоминающий не то гангстера, не то Джона Уилкса Бута,[37] не то Франсуа Вийона,[38] вызывающего и в то же время напуганного. Его глаза быстро моргали.

— Вот ваш отец. — Росситер указал на судью. — Подойдите и извинитесь перед ним за то, что вы сделали в ту ночь, когда он выгнал вас из дома.

— Я болен, — пронзительным голосом отозвался Том, выставив вперед руку, словно кого-то отталкивал. — Мне плохо! Отойдите от меня. Я могу говорить со своим отцом без того, чтобы вы встревали и…

Росситер схватил его за воротник.

— Джинни говорила мне, что той ночью была сильная метель. Вы бы не смогли пройти две мили до города в такой буран, да и не любили ходить пешком даже в хорошую погоду. Но вам нужно было достойно уйти со сцены, верно? Думаю, вы спали в каретном сарае.

Том испустил вопль, когда Росситер поднял его, как куклу чревовещателя, и пронес через комнату к креслу судьи Куэйла.

— Не знаю, сэр, — продолжал высокий англичанин, — почему вы так боялись руки, которую отломали от этой статуи, но ваш сын знал, что вы ее боитесь. У него мстительная натура, и он любит — во всяком случае, любил — истории о привидениях. В нем осталось много детского — я это знаю, так как того же немало и во мне. Когда он находился в каретном сарае, негодуя из-за того, как вы с ним обошлись, ему пришла в голову мысль напугать вас перед уходом…

Судья Куэйл сидел прямо — взгляд его был абсолютно бессмысленным. Том все еще болтался в воздухе, вереща, словно кукла чревовещателя. Наконец Росситер отпустил его, и он плюхнулся на ковер в сидячем положении, выглядя на редкость нелепо.

Росситер улыбнулся судье:

— Знаете, сэр, я настоящий чародей и экзорцист.[39] Вы только что видели, как я изгнал дьявола и бросил его на пол. Вид у него довольно комичный, не так ли? Вот что пугало вас годами. — Его усмешка стала шире. — Как и большинство дьяволов, он выглядит глупо, если его схватить за шиворот или за штаны и вытащить на свет. Но если вы держите его в себе и никогда о нем не говорите, он становится опасным.

Судья попытался подняться, но не смог. Он посмотрел на сына. Рот Тома был измазан жиром, а порез на губе слегка кровоточил. Взгляд был вызывающим и одновременно жалким.

— Вы имеете в виду… — начал судья Куэйл.

— Конечно, это всего лишь предположение, — прервал его Росситер. — Но думаю, Том обошел вокруг дома и попытался заглянуть в окно. Он вскарабкался вон туда. — Росситер ткнул пальцем в сторону окна, сквозь которое он сам осуществил выход на сцену, столь внезапно появившись в библиотеке. — Джинни говорила мне, что позже взошла луна и что вы спали здесь на кушетке. Вероятно, Том увидел вас. Я проверил, какой эффект произведет моя собственная рука в этом окне, и здорово напугал мистера Марла и окружного детектива. А среди ночи, при лунном свете, эффект, очевидно, был еще более впечатляющим. Особенно если Том покрасил перчатку белой краской и использовал ее, вероятно, вкупе со старым черным чулком, чтобы скрыть остальную часть руки. Если у окна стоял стол, вам могло показаться, будто рука ползет по нему в комнату…

Росситер говорил беспечным тоном и с сочувственной улыбкой, как будто объяснял ребенку, что напугало его в темноте. Остальные молчали. Сцена была предоставлена Росситеру, и он наслаждался этим вовсю. Потом ему пришла в голову новая мысль, и он виновато повернулся ко мне:

— Должно быть, мистер Марл, вы подумали, что я рехнулся, увидев меня шарившим в каретном сарае. Я подозревал, что произошло, но не был уверен в том, что за этим кроется. Я сказал вам, что расследую, вы спросили, что именно, и я ответил, что не знаю. Это была правда. Но я нашел ведро со следами белой краски, старый черный чулок и каретный полог, которым Том, очевидно, укрывался той ночью, и сказал вам, что все зависит от метели, что также было правдой. Джинни говорила мне, что вы использовали каретный сарай для игр…

Том начал подниматься, но Росситер снова схватил его за воротник и заставил сесть на пол. Джинни истерически засмеялась.

— Значит, — заговорил я, — кроме этого случая, не было никаких появлений… руки?

— Меня озадачивает то, почему вы, сэр, — Росситер снова взъерошил волосы и с сочувствием посмотрел на судью, — вообще боялись белой мраморной руки. Я знаю, что вы ее боялись, так как этот дешевый актеришка, который сейчас сидит на полу, упомянул об этом в ту ночь, когда вы вышвырнули его отсюда. Кажется, никто этого не знает, и я в том числе… Думаю, вам пойдет на пользу, если вы нам расскажете.

Но судья все еще не мог сосредоточиться. Он выглядел ошарашенным, как будто яркий свет был направлен ему прямо в глаза.

— Мой сын… — с усилием произнес он, — мой сын сделал это?

— Дайте мне подняться! — Том начал извиваться на полу.

Росситер отшагнул назад.

— Не понимаю, почему вы устраиваете такую суету! Да, я это сделал! Ну и что? Я уже давно обо всем забыл. Мне казалось, вы говорите о чем-то важном… — Он огляделся вокруг и при виде наших бесстрастных лиц побледнел еще сильнее. — Ради бога, не смотрите на меня так! С тех пор прошли годы, и это была просто шутка…

— Все в порядке, — сказал судья, поднявшись одновременно с Томом и озадаченно глядя на него. Потом он протянул руку и похлопал сына по спине. — Значит, в других случаях…

— Я знаю, что такое навязчивые идеи и как они действуют, — рассеянно произнес Росситер. — Знаю, как они преобразуют все, на что вы смотрите, в то, чего вы боитесь. Прошу прощения, сэр, но вы…

Судья Куэйл выпрямился:

— Я не могу ничего вам объяснить. — Он сжал кулаки и начал нервно озираться. — Чего вы на меня уставились? Вы все были бы рады, если бы я умер. Но я не доставлю вам этого удовольствия. Убирайтесь! Убирайтесь отсюда, все!..

Повернувшись, судья пнул ногой бутылку бренди, из которой ранее пил Том и которая все еще стояла на полу возле кресла. Бутылка покатилась по ковру, расплескивая содержимое, а судья смотрел на нее, словно недоумевая, откуда она взялась.

Росситер выглядел усталым. Он бросил взгляд на Тома, который попятился к Джинни.

— Ладно, сэр, мы уйдем, — сказал он. — Но предупреждаю вас…

— Благодарю вас, молодой человек. Едва ли я нуждаюсь в ваших советах, — проворчал судья. — Мои нервы в порядке. Но если вся ваша компания немедленно отсюда не уберется…

Его стиснутые руки вздрагивали. Мэри шагнула вперед, чтобы успокоить его, но он сердито махнул рукой. Я понимал, что следует ожидать очередной безобразной сцены, и присоединился к Росситеру, уговаривающему женщин удалиться. Том уже вылетел из комнаты.

В холле я увидел его натыкающимся на стены, словно летучая мышь, как будто он искал выход. Силы Тома были на исходе, и его следовало бы уложить в постель. Но Джинни и Мэри сердито уставились на него. Он повернулся и ответил им жалким и одновременно презрительным взглядом.

— Сейчас мы с тобой поговорим, — сказала Джинни, взяв его за руку.

— Вы не имеете права выгонять меня из дома! Я не хочу уходить! Отец сказал, что все в порядке, значит, я могу остаться. Отпусти меня…

Мэри что-то лопотала, молотя кулаками по стене в приливе гнева, слабости и облегчения, пока Росситер ее не успокоил. Джинни мрачно улыбнулась Тому:

— Иди в гостиную, малыш. Там нас не побеспокоят.

Думаю, Росситер единственный среди нас сохранял хладнокровие. Он проводил нас в гостиную, чтобы женщины не поднимали шум, и зажег газовый светильник. Более, чем когда-либо, комната походила на морг. Том сначала смотрел по сторонам, как будто искал место, где можно спрятаться, потом стал всхлипывать.

Какое-то время мы молчали, и ветер сотрясал окна.

— Ты во всем виноват, — заговорила Джинни. — Ты превратил это место в сумасшедший дом. — Она скрестила руки на груди. — Теперь ты все нам расскажешь.

— О чем?

— Почему ты это сделал. Почему отец боялся руки.

Всхлипывания Тома сменились истерическим хохотом.

Он повернул руки ладонями вверх, и я почувствовал, что они такие же холодные, как у белых статуй на пьедесталах. Его била дрожь.

— Это самое забавное, — с трудом вымолвил он. — Никакой причины не было. Отец всегда над чем-то ломал голову и погубил себя, размышляя о том, что сделал в детстве.

— Если ты не скажешь правду…

— Я говорю правду! Страх сидел у него внутри. Он мог скрывать это от большинства людей, но я знал…

— Страх перед чем? — осведомилась Джинни.

— Перед всем. Господи, вы, кажется, не понимаете, о чем я говорю! Отец постоянно из-за чего-то беспокоился, но никогда об этом не говорил. Его тревожило все — чья-то речь, решение, даже случайное слово на улице. Он невротичен, как старуха, только вы никогда этого не замечали. Вот что забавно. — Том снова начал смеяться.

Джинни устремилась к нему, выпятив пальцы, как когти, но Росситер удержал ее. Мы все тяжело дышали.

— Его так воспитали, — продолжал Том. — Отец мог бы помочь себе, если бы говорил о своих проблемах. Но он считал нервозность недостойной мужчины слабостью, поэтому никогда о ней не упоминал. Ему казалось, что гоблины в голове могут быть только у женщин. В результате гоблины съели его.

— Том Куэйл, — выходя из себя, закричала Мэри, — если ты не прекратишь болтать вздор…

— Это не вздор, а правда. Так воспитывал папу его отец.

— Полегче, — сказал Росситер. Он говорил спокойно, но Том бросил на него испуганный взгляд. — Я тоже думаю, что это правда. Судья принадлежит именно к такому типу людей. А этот тип я знаю очень хорошо. Ведь у меня тоже был отец.

Росситер казался удрученным. Том облизывал засохшую кровь на губе.

— Отец отломал руку у статуи Калигулы, когда был ребенком, — продолжал он. — И с этого все началось. Правда, забавно? Я же говорил вам. И у него была няня-шотландка…

— Да, — кивнул Росситер. — Миссис Куэйл рассказывала мне кое-что об этой няне… — Он стремительно повернулся к нам. — Какой вздор только не писали и не говорили о людях, совершивших преступление и терзаемых угрызениями совести! Думаю, вы ожидали чего-то мелодраматичного вроде того, что ваш отец убил человека или осужденный им убийца поклялся ему отомстить. Но все оказалось куда более личным и более ужасным. Я убедился, что человека, которому хватает смелости или низости совершить преступление, редко мучает совесть. А вот пустые и мелкие страхи способны довести до безумия. Человек начинает бояться собственной тени. Повод может быть любым — деньги, зависть или просто какой-то фантом…

— А в данном случае? — спросила Джинни. Ее гнев иссяк, и она с любопытством смотрела на Росситера, который уставился в пол.

— Твой отец потерял все свои деньги. Его семья отбилась от рук. Он всегда был невротиком, и это стало давить на него. Конечно, я не уверен, но думаю, в голове у него внезапно всплыло то, что беспокоило его всю жизнь. Он смеялся над этим, но над дьяволами смеяться опасно — это их только раззадоривает… Вы говорите, он отломал руку у этой статьи?

— А вы не такой дурак, — заметил Том.

— Няня умерла, прежде чем я появилась на свет, — сказала Джинни. — Но я слышала о ней. Она была настоящим пугалом. Я всегда думала об Окаянной Дженет,[40] когда кто-то упоминал о ней.

Они говорили медленно, с каким-то жутким бесстрастием. Даже Мэри погрузилась в молчание. Том, казалось, черпал мужество из того факта, что никто его не ругал. Он оживился и стал многословным.

— Няня держала отца под каблуком, пока он не пошел в школу. Мне открыл все старик Марлоу, который с ним дружил. Она вырастила отца, но пугала его самыми жуткими угрозами. Я видел, как он вел себя, когда я рассказывал истории о привидениях, и понимаю, откуда у меня любовь к ним. Отец не юрист, а актер вроде меня. Вот почему я его любимец и он примет меня назад, как только я захочу вернуться, слышите? — Том с торжеством посмотрел на нас. — Ты говорила об Окаянной Дженет… Именно история о призраках помогла мне понять, чего он боится. Однажды вечером я рассказывал историю под названием «Зверь с пятью пальцами». Отец был при этом — он побледнел и покрылся потом. А когда я потом спросил у него, в чем дело, он объяснил мне…

Том поежился. Мы находились в белой комнате с розовыми портьерами, но я видел перед собой портрет няни, висящий в библиотеке.

— Папа был ребенком, когда сделал это, — снова заговорил Том. — У него случился приступ гнева, и он отбил руку у этой статуи топориком…

— Топориком? — невольно вскрикнул я.

Том кивнул. И громко высморкался, вытерев нос полинявшим рукавом.

— А няня сказала, что однажды ночью рука придет и задушит его.

— Но ведь это случилось в детстве! — с отчаянием воскликнула Джинни.

— Судья почти не вспоминал об этом, пока дьяволы не начали его тревожить, — сказал Росситер. — Но это крепко застряло у него в голове благодаря заботам няни. Потом он потерял деньги, семья стала распадаться. А затем начал употреблять морфий…

— Как давно? — спросил я.

Росситер неловко переминался с ноги на ногу.

— Мне не хочется говорить об этом, но вы наверняка знаете, что человек начинает принимать морфий не в инъекциях, а в порошках, как успокоительное. Он не вводит его подкожно, пока…

— Пока? — подсказал я.

— Пока морфий в порошках не утрачивает эффект… Конечно, все это догадки. Я не пытаюсь никого оскорбить. Думаю, судья начал принимать морфий, когда лишился денег и стародавние гоблины стали возвращаться. Потом он поссорился с Томом, и это его доконало. Вспомните, как он себя вел, и вы поймете, что это единственно возможное объяснение.

Ветер за окнами усиливался. Росситер бродил по комнате, опустив голову.

— Лучше бы я никогда в это не ввязывался, — пробормотал он.

После долгой паузы Джинни заговорила странным тоном:

— Значит, та ночь, когда Том валял дурака, была единственным случаем появления руки?

— Да. Остальные случаи были плодом воображения судьи и результатом морфия.

— Но Мэри видела…

— Нет, — хриплым голосом прервала сестру Мэри. Мы повернулись к ней. — Я солгала, — продолжала она. — Я слышала, что Джефф занимался полицейской работой, и боялась, что он явился сюда играть в детектива. Поэтому хотела выведать, что он об этом думает, не рассказывая ему лишнего. В ту минуту, когда я увидела тебя, Джефф, я подумала, что папа сам послал за тобой, и испугалась скандала…

Я вспомнил ее перепуганное лицо в холле, когда она впустила меня. Джинни переводила взгляд с сестры на меня.

— Выходит, эти убийства не имеют ничего общего с рукой?! — воскликнула она.

— Боюсь, что нет.

— Но каков же мотив…

Росситер повернулся. Его лицо было бледным.

— Я вынужден рассказать вам, — отозвался он. — Мотивом были деньги.

В моей голове шевельнулось ужасное подозрение — вначале неясное, но постепенно обретающее форму, как лицо, полускрытое занавеской. Джинни отшатнулась, прижав руку ко лбу.

— А где… Мэтт? — запинаясь, спросила она.

Мэри вскрикнула. Росситер тяжело шагнул вперед, и светильники звякнули. Казалось, они отбрасывают яркое пламя, озаряющее наши тайные мысли. Рояль походил на массивный лакированный гроб в этом белом морге.

Потом я осознал, что кто-то кричит. Это был зов, негромкий, но настойчивый и словно приближающийся к нам, как темная фигура в сумерках.

Пробежав мимо меня, Росситер распахнул дверь гостиной. Теперь мы четко слышали голос. При тусклом свете бра на стенах холла мы увидели на верху лестницы сиделку в ее белой униформе.

— Пожалуйста, пусть кто-нибудь поднимется сюда! — Она старалась не повышать голос, но в нем было слишком много ужаса. Ее белая рука на перилах походила на мраморную… — Миссис Куэйл пошла в ванную, и я не могу до нее докричаться. Возможно, нам придется взломать дверь.

Белые пальцы дергались. Убийства подорвали и нервы сиделки. Какой-то момент Росситер стоял неподвижно, глядя вверх, — его причудливая тень падала поперек холла. С растрепанными волосами и широченными плечами он походил на викинга. Его голос глухо прозвучал в коричневом склепе холла:

— Убийца где-то бродит…

В библиотеке послышались грохот и крик. Росситер метнулся к двери, словно намереваясь сорвать ее с петель. Я находился позади него, когда он открыл ее.

Только один газовый рожок горел желто-белым светом. Судья Куэйл с окровавленным лицом стоял за столом. Он непонимающе посмотрел на нас, потом его глаза скрыл поток крови. Прежде чем упасть, он указал на статую Калигулы. За ней что-то шуршало. Кто-то там прятался…

Росситер твердым шагом направился к статуе. Под моими ногами хрустели осколки бутылки бренди, которой воспользовались как оружием. За статуей Калигулы скрывался убийца.

Склонившись вперед, Росситер протянул руку в тень.

— Лучше выходите, миссис Куэйл, — сказал он. — Ваша работа окончена.

Эпилог

ЧАСЫ ЗАКАНЧИВАЮТ БИТЬ

Часы пробили восемь. Эхо замирало на тихих венских улицах. В голове у меня на мгновение ожили зловещие образы из написанных мной страниц, которые теперь лежали под рукой у Росситера. Хотя бой часов прекратился, воздух еще трепетал, словно от чего-то давно минувшего и проклятого…

— …Например, — продолжал Росситер, глубоко затянувшись сигаретой, — когда вы говорили, что судья Куэйл мог отравить себя с целью отвести подозрения, вы должны были понимать, что вероятность этого ничтожна. Гиосцин действует почти моментально. Только безумец мог принять его, надеясь, что кто-то это обнаружит и спасет его. Более того, судья не стал бы отравлять сифон, рискуя убить ни в чем не повинного гостя — вас, — что бы произошло, если бы вы выпили содовую. И даже если бы убийцу не останавливали соображения морали, он бы воздержался от этого, так как нуждался в присутствии постороннего, который поднял бы тревогу и спас его от действия принятой им дозы.

С другой стороны, — продолжал Росситер, — вполне вероятно, что старуха могла принять мышьяк, дабы отвести от себя подозрения. Этот яд действует медленно, его симптомы безошибочны, а поскольку Туиллс постоянно наблюдал за ее состоянием, она бы практически ничем не рисковала. Но обратите внимание, что миссис Куэйл вовсе не шла на риск, сразу заявив Туиллсу, что ее отравили. Это выглядело не слишком естественно и впервые привлекло к ней мое внимание.

Он глотнул кюммель.

— Я знаю, что она страдала периферическим невритом. Мы перейдем к этому вскоре. А сейчас, хотя я не ясновидящий, попробуем взглянуть на мышьяк и гиосцин с точки зрения отравителя. Если у вас имеется шесть гран быстродействующего, смертельного и труднораспознаваемого яда, зачем связываться с таким сомнительным средством, как мышьяк? Гиосцин был бы куда надежнее. Нам известно, что убийца должен был знать все это, подслушав разговор судьи Куэйла и Туиллса. Туиллс упомянул, что мышьяк — «самый болезненный, но наименее опасный» из всех ядов. Зачем же убийце было использовать его, если он действительно намеревался избавиться от того, кому дал мышьяк? Более того, украв достаточное количество гиосцина, чтобы убить всех в доме, зачем идти на риск, воруя мышьяк из буфетной, где кто-то находится почти целый день, который трудно спрятать и который даже вполовину не так эффективен, как гиосцин?

Росситер развел руками при свете, падающем на мраморную крышку нашего столика. Я не мог видеть его лицо, но буквально ощущал морщинку между его бровями.

— И к чему действовать так непоследовательно, давая двоим людям гиосцин и одному мышьяк? Гиосцин подмешали во второй половине дня, прежде чем кто-то был отравлен. Значит, дело было не в том, что мышьяк не подействовал. (Кстати, в случае с судьей Куэйлом гиосцин тоже оказался недостаточно эффективным.) Понимаете, мне многое известно об отравителях. У них одна общая черта: они всегда используют один и тот же яд, независимо от того, скольких людей пытаются убить или сколько других ядов у них под рукой. Взгляните на перечень — Бьюкенан, Армстронг, Хох, Луиза Вермилья, Бауэрс, Уэйт, Берта Гиффорд, миссис Арчер и другие современные образцы отравителей, отнявших или пытавшихся отнять не одну жизнь, использовали одно и то же токсическое вещество и…

— Откуда, черт возьми, вы взяли все эти сведения? — прервал его я.

— От одного парня из Скотленд-Ярда, — объяснил он. — Я ведь не так уж глуп… Как видите, дело выглядело сомнительным с самого начала. Но прежде чем перейти к мотиву, давайте рассмотрим еще один аспект. Миссис Куэйл была опасна — чертовски опасна. Я не уверен, но подозреваю, что она была некрофилом. Можете справиться у Крафт-Эбинга.[41] Я скорее выпью бутылку касторки, чем стану читать этого типа, но иногда он бывает весьма поучителен. Под некрофилом я подразумеваю того, кто очарован смертью и мертвецами. Некрофилы обожают находиться у постели умирающих, готовить мертвецов к похоронам и выполнять другие задачи, от которых нормальных людей бросает в дрожь. К этой категории принадлежали несколько знаменитых отравительниц, таких как миссис Вермилья, Берта Гиффорд и очаровательная леди по прозвищу Ангел Аллегейни. Это заболевание желез или нервов. В случае с миссис Куэйл это могло быть усилено невритом — меланхолией, депрессией, ненавистью к мужу и воздействием Джейн Мак-Грегор. Вы сами отметили в вашей рукописи, что ее мысли всегда вращались вокруг смерти. Даже сны были связаны с ней, хотя тут мы вступаем на более спорную территорию. Первым ее импульсом, когда муж выгнал Тома из дома, было отравиться. В разговоре с вами она скрывала эту тенденцию, притворяясь, будто опасается за собственную жизнь, но она не страшилась смерти, и я думаю, мне вскоре удастся доказать это вам.

Яснее всего был мотив. Кто испытывал смертельную ненависть к судье Куэйлу? Все знали, что жена не простила ему того, что он сделал с Томом, — это стало началом ее болезни. Она не могла думать ни о чем, кроме Тома. И это прогрессировало, пока она не замыслила отравить мужа. Господи, приятель, это же очевидно!

Росситер подобрал сборник стихотворений Гейне в желтом переплете со странными словами на форзаце и взмахнул им у меня перед глазами:

— Как еще вы объясните эти слова: «Могли ли особенности личности оставить такой отпечаток?» Речь может идти только о Томе, верно? Это необычайно просто. Но вы пытались сделать из этого нечто загадочное. Разумеется, Туиллс все знал. Думаю, он видел, как миссис Куэйл украла гиосцин из его кабинета, или, во всяком случае, подозревал это. Вот почему, когда судья упал, он сразу понял, что это за яд. Но Туиллс не предвидел, что она могла уже подмешать гиосцин в его бутылку с бромидом. Он думал, что благодаря отравлению мышьяком миссис Куэйл не сможет ничего предпринять еще минимум день и что ему хватит времени обдумать дальнейший образ действий. Понимаете, Туиллс даже тогда был не вполне в этом уверен, о чем свидетельствует первый вопрос, который он написал в книге. Но она добавила гиосцин в бромид тогда же, когда отравила сифон…

— Когда именно?

— Когда остальные обедали. У миссис Куэйл было более получаса свободы действий — никто не мог поймать ее на месте преступления! Она не питала особой вражды к Туиллсу, но он должен был умереть, потому что знал. Должно быть, Туиллс прозрачно намекнул на свою осведомленность, находясь у ее постели. Думаю, он дал ей шанс добровольно вернуть яд, когда все лягут спать, и поэтому ждал. Вы упомянули об этом в вашем отчете. Но конечно, она не собиралась этого делать…

— А мотив? — перебил его я. — Это не могло быть только местью. Вы говорили о деньгах…

Откинувшись на спинку стула, Росситер зажег сигарету, и пламя спички осветило странное выражение его лица — озадаченное и в то же время ироническое.

— Да, — кивнул он. — Деньги. Именно это четко указывало на миссис Куэйл. Но все вы сделали неправильный вывод, что дело только в деньгах Туиллса и его завещании. Черт возьми, я изо всех сил пытался объяснить вам, что это не так, — вы даже записали мои слова, но никак не хотели расстаться с версией о деньгах Туиллса. Он вовсе не фигурировал в планах миссис Куэйл — ей пришлось избавиться от зятя из-за возникших у него подозрений… Но речь шла не о состоянии Туиллса, а о состоянии судьи Куэйла. Цель состояла в том, чтобы оно перешло к его сыну Тому, которого он лишил наследства.

— Но у судьи Куэйла не было состояния, — возразил я. — У него вообще не осталось денег.

— Верно! Но миссис Куэйл единственная во всем доме не знала об этом!

Один за другим на улице зажигались фонари. Официант в кафе начал возиться с газовыми светильниками, и мы услышали звуки настраиваемых скрипок. Росситер в сдвинутой набок шляпе, походивший на смущенного гоблина, стал свертывать очередную сигарету.

— Сожалею, — заговорил он после паузы. — Я пытался вам объяснить. Кларисса даже подчеркнула этот факт. Из всех обитателей дома только миссис Куэйл не знала, что судья разорен. Вот почему Туиллс написал: «Была ли это надежда получить деньги или прогрессирующая болезнь?» Она не видела никаких признаков того, что муж смягчится, а после письма Тома с отчаянной просьбой о деньгах, должно быть, слегка повредилась в уме. Миссис Куэйл воображала сына больным, голодающим, и не могла этого выносить. Это привело ее к попытке убийства. Она хотела уничтожить завещание судьи, так как боялась, что в нем может содержаться пункт о лишении Тома наследства. Если бы судья умер без завещания, деньги унаследовала бы вдова, и она надеялась вернуть Тома с помощью состояния мужа…

— И она действительно уничтожила завещание?

— Этого мы, вероятно, никогда не узнаем. Но миссис Куэйл искала его, наивно полагая, что оно находится в ящике письменного стола. Там она нашла рукопись книги и так сильно ненавидела мужа, что сожгла ее. Возможно, это было всего лишь средством выместить злобу после неудачной попытки найти завещание. Вероятно, миссис Куэйл стремилась уничтожить то, что судья любил больше всего на свете и что отняло у него привязанность к Тому. Но это явилось указателем. Только один человек во всем доме ненавидел судью достаточно сильно, чтобы сжечь его рукопись. Может быть, она сожгла и завещание. Туиллс, как вы знаете, сам не был в этом уверен.

Вы изобрели фантастическую теорию о судье, осуществляющем планы против Туиллса с целью завладеть его деньгами. Прошу прощения, но это нелепо. Туиллс не думал о будущих покушениях на его жизнь, когда писал: «Была ли это надежда получить деньги или прогрессирующая болезнь?» Он использовал слово «была», имея в виду отравление судьи Куэйла — то, что уже произошло. И это еще один бросающийся в глаза указатель. Кто мог отравить судью ради денег, кроме единственного человека в доме, не знавшего о его банкротстве?

Вам следовало только интерпретировать вопросы, записанные в книге Гейне, самым очевидным способом, и вы бы узнали правду. Вот почему я твердил, что все выглядит скверно для судьи — он был истинной целью убийцы. — Росситер поколебался. — Что касается убийства Клариссы…

— Это убийство, — прервал его я, — произошло, когда миссис Куэйл якобы лежала в постели, а в ее комнате находилась сиделка.

Он криво усмехнулся и снова постучал пальцами по рукописи.

— Объяснение содержится здесь, но тогда вы об этом не знали — и я тоже, пока не прочитал рукопись. Если бы я присутствовал, когда вы, Сарджент и Рид расспрашивали старую леди, то, очевидно, смог бы предотвратить смерть Клариссы. Но я, как последний осел, бродил по лестнице…

В вашем отчете поведение миссис Куэйл выглядит ясным как день. Она не знала, что не убила судью, пока вы не сказали ей, и полагала, что ее работа окончена. Конечно, никто раньше не упоминал при ней об этом, а она не осмеливалась спросить. А потом Рид сказал… — Росситер порылся в рукописи. — Вот! Он сказал: «Кто-то пытался отравить вас и судью, но ни вы, ни он не умерли». И миссис Куэйл едва не раскололась. Она ответила: «Пытались… отравить его? Вы сказали… пытались?..» Это практически признание. Она постаралась скрыть это, тут же переключившись на свою любимую тему о смерти…

Смотрите, что происходило в ее уме! Первое, что ей приходит в голову после этого, — Том. Она подвела Тома — не выполнила свою работу. Поэтому миссис Куэйл начинает бормотать о Томе, причем настолько бессвязно — вследствие шока, — что вам приходится уйти. Обратите внимание, что до того она пыталась подвести под подозрение одну из дочерей с помощью невероятной истории о ком-то, проникнувшем к ней в комнату и не ответившем на ее вопрос…

— Почему невероятной?

— Сейчас объясню. Это связано с тем, почему она в действительности не опасалась покушения на свою жизнь, несмотря на ее слова. Старая леди была никудышной лгуньей. Я могу это утверждать, так как сам никуда не годный лжец. — Он печально покачал головой. — Из-за этого я и попадаю в такие передряги. Я не умею убедительно лгать, поэтому вынужден помалкивать, что иногда заставляет людей считать меня слегка чокнутым. Но вернемся к миссис Куэйл. Думаю, она пыталась бросить тень подозрения на Мэри. Миссис Куэйл не любила Мэри, поскольку та всегда была настроена против Тома. К тому же Мэри обладала самой удобной возможностью совершить эти преступления, и потому мысль о ней первой пришла в голову миссис Куэйл.

— Временами я сам подозревал Мэри, — сказал я. — Если бы она так не любила своего отца…

Росситер кивнул.

— Итак, миссис Куэйл рассказала свою историю. Она утверждает, что боится быть отравленной. Ей приносят ужин. Она говорит, что слышала подозрительное движение в комнате — кто-то проник туда с дурной целью, не ответил на ее оклик и, вероятно, пытался причинить ей вред. Почти сразу после этого Мэри привлекает ее внимание к молочным тостам и уговаривает ее съесть их… Господи! Думаете, если бы она действительно боялась яда, то прикоснулась бы к ужину? Если бы она в самом деле слышала, как кто-то крадется по комнате, то не закричала бы и не подняла бы тревогу на весь дом? Это была явная выдумка.

Нет-нет, миссис Куэйл сама отравила свои молочные тосты. Она думала, что все прошло как надо. Но на следующий день к ней явились вы и обрушили ее вселенную, сообщив, что она не отравила судью. Вспомните, что миссис Куэйл сразу потеряла интерес к таинственному посетителю и больше не упоминала о нем. Она изыскивала новые способы разделаться с судьей.

Миссис Куэйл спрятала яд в подвале, думая, что больше он ей не понадобится. Но теперь ей пришлось сходить за ним снова. Как? Ну, сиделка ведь говорила вам, что собирается дать миссис Куэйл снотворное, а потом лечь спать на раскладушке. Она была измождена, так как не спала всю прошлую ночь, и теперь должна была крепко заснуть. Не составляет труда положить на ладонь таблетку снотворного и притвориться принимающим ее. Я сам хороший фокусник, поэтому знаю это, — самодовольно добавил Росситер.

Обратите внимание на изменения в ее технике. Миссис Куэйл пришла в отчаяние и почти лишилась рассудка. Ее самообладание испарилось. Ей понадобились все нервы, чтобы осуществить это отравление, а теперь нужно было повторить его! Больше не должно быть оплошностей! Безумная решимость старухи особенно ужасна. Когда сиделка заснула, она потихоньку выскользнула из комнаты и спустилась по черной лестнице. Очевидно, Кларисса застала ее с мышьяком и гиосцином в руке. Кларисса была пьяна и собиралась закричать, а старая леди не могла допустить помехи…

Сигарета Росситера полыхала вовсю. В кафе включили свет, вытерли столики, вымыли пол внутри. Оркестр все еще настраивал инструменты. На улице слышались шаги и смех; среди деревьев мелькали белые платья женщин. Мой компаньон рассеянно уставился на свой стакан.

— Вы, как писатель, должны оценить происшедшее, — тихо заговорил он. — Сын, ради которого она все это проделала, смотрел в окно подвала, хотя не видел ее… Разумеется, миссис Куэйл обезумела окончательно. Ее уже ничто не заботило. Она отключила тормоза и мчалась вперед, разрушая все на своем пути. До того она пыталась защитить себя с помощью, как ей казалось, изощренного коварства, но теперь ей было наплевать на все. Миссис Куэйл вернулась в свою комнату, едва не столкнувшись с судьей на подвальной лестнице. Шум разбудил всех, включая сиделку. Думаю, что старая леди испачкалась кровью, но скрыла это под одеялом. Перед покушением на судью она просто вошла в ванную между двумя соседними комнатами, заперла одну дверь и вышла через другую. Сиделка ничего не заметила. Должно быть, миссис Куэйл накинула что-то на окровавленную ночную рубашку…

Я содрогнулся. Росситер печально посмотрел на меня:

— Сожалею, старина, но вы сами напросились на кровавые подробности. Когда я обнаружил ее мертвое тело за статуей, на нем была кровь. Последнее усилие оказалось чересчур трудным для ослабленного сердца. В любом случае это к лучшему. Поскольку судья не умер от удара бутылкой по голове, миссис Куэйл, оставшись в живых, вероятно, предприняла бы третью попытку…

Он поколебался.

— Слушайте, я уже давно не думал об этом, и сейчас мне не по себе. Я старался отвлечь Джинни от печальных мыслей. Скоро мы пойдем к ней в отель, и я прошу вас не говорить о прошлом. В конце концов, у нас свадебное путешествие, и Джинни не понравится, если ей станут напоминать о трагических событиях в доме.

— Конечно, — отозвался я. — А ведь я все еще вас не поздравил. — Я посмотрел на его более-менее аккуратный галстук и почти выглаженный костюм. Он уже не походил на человека, которого ветер гонял по всему миру. — Вы выглядите ухоженным и даже процветающим. По-прежнему занимаетесь детективной деятельностью?

Росситер смутился:

— Нет, я это забросил. После неприятной истории с Куэйлами мой отец… ну… — Он махнул рукой. — Когда я поступил на работу в полицейский департамент, то знал, что мне, вероятно, придется от нее отказаться. Мой старик разыскал меня через американского комиссара и связался со мной… Он вообще-то не злой — просто я вывел его из себя, когда напортачил в Скотленд-Ярде. Понимаете, он там старший комиссар. Потому меня и взяли на работу в Нью-Йорке. У нас вышел жуткий скандал. Отец сказал, что мои усилия помочь ему практически парализовали английское правосудие. Как-нибудь я расскажу вам об этом. Но он хочет, чтобы кто-то унаследовал его чертово баронетство, и без меня тут не обойтись. Поэтому… — Он снова жалобно махнул рукой и допил свой стакан. — Давайте пойдем в отель и отправимся кутить вместе с Джинни. Она в отличном настроении и охотно к нам присоединится. А это, — он указал на желтую книгу, — мы сожжем. Я не знал, что вы храните ее как сувенир.

— Охотно, — сказал я. — Но если смотреть на это абстрактно, дело было недурным. Некий мистер Джозеф Сарджент считает вас величайшим детективом в истории. Хотя он так не думал, когда вы заставляли нас рисовать картинки… Погодите! Когда глядишь назад, все становится очевидным, кроме этого. Почему картинки?

Росситер усмехнулся:

— Я изучаю скриблографию.

— Что-что?

— Скриблографию, — повторил он с удовольствием. — Я не мог объяснить вам свою просьбу, так как это бы все испортило. Вы бы стали действовать скованно… Помните, я просил вас нарисовать разные вещи — дом, мужчину, женщину, собаку? Вы все это сделали. Ваши рисунки были практически одинаковыми, но мне нужна была демонстрация этого. Рисуя женщину, вы изобразили довольно своеобразное лицо со спиральками волос, похожими на мягкую стружку…

— Ну и что?

— Туиллс сделал то же самое. — Росситер подтолкнул ко мне желтую книгу. — Взгляните! Вы ведь не забыли маленькие рисунки, которые сделал Туиллс на форзаце, прежде чем начать писать? Вы подробно охарактеризовали их в вашей рукописи. В таких непроизвольных, вроде бы бессмысленных набросках, которые люди часто рисуют на бумаге, немало правды. Туиллс думал о миссис Куэйл. Посмотрите на это угрюмое лицо, на эти локоны. Но даже если бы я смог убедиться, что он нарисовал женщину, а не мужчину, этого было бы достаточно, чтобы подтвердить мое объяснение написанного им. Я попросил вас нарисовать — грубо и приблизительно — женщину, и вы изобразили ее так же, как он. Каждый рисунок имел определенный смысл, но мне нужна была именно женщина. Как-нибудь займитесь скриблографией. А сейчас давайте пойдем куда-нибудь и напьемся. Дом, где мы обосновались с моим стариком, — веселенькая птичья клетка с пятьюдесятью четырьмя комнатами, а я не слишком приспособлен для такой жизни. Я чахну и вскоре пускаюсь в загул. Да, пожалуй, нам лучше напиться.

Думаю, он с тоской вспоминал бескрайние просторы, по которым странствовал в пыльном зеленом пальто и потрепанной шляпе.

Сняв роскошный головной убор со складкой в нужном месте, Росситер с неприязнью посмотрел на него. Столики кафе начали заполняться.

— Мне хотелось бы задать еще два вопроса, — сказал я.

— Валяйте. Отвечу, если смогу.

— Что означает запись Туиллса о морфии?

— Меня это тоже интересовало. Думаю, объяснение состоит в следующем. Туиллс, как вам известно, действительно верил, что кто-то все эти годы продолжал пугать судью имитацией белой мраморной руки. Мы можем не сомневаться, что происшествие имело место один раз и инициатором его был Том, но судья под влиянием наркотика впоследствии, вероятно, видел руку в каждом углу. Туиллс, когда писал это, по-видимому, подозревал, что судью пугает миссис Куэйл, и его запись связана с размышлением о том, какой страх испытывал его тесть под влиянием морфия. Конечно, старая леди не была заинтересована в подобных фокусах. Она хотела только вернуть Тома. Полагаю, ее дети понимали, что мать немного не в себе. Разумеется, не до такой степени, чтобы совершить убийство, но все же… Это может объяснить их поведение. Они предпочитали обвинять друг друга, чем собственных родителей.

— И последняя деталь, — сказал я, — которая кажется мне самой ужасной…

— Ну?

— Смех. Помните? Сиделка слышала его в комнате Туиллса. Это не давало мне покоя. И все говорили об этом — например, судья Куэйл с его неожиданной цитатой об «отравлении в шутку»… Но сиделка клялась, что миссис Куэйл спокойно лежала в постели, когда раздался смех.

— Так оно и было, — печально ответил Росситер. Поднявшись во весь внушительный рост, он нахлобучил шляпу и взял трость и перчатки, нелепо выглядевшие в его руках, со стула рядом с ним. Я видел, что позади него официанты разносят пиво. Оркестранты рассаживались по местам, прилаживая скрипки под подбородок…

— Туиллс любил этот город, — внезапно продолжил мой компаньон. — Он хотел вернуться сюда и осуществить все свои мечты. И он все еще думал об этом, когда… — Росситер оборвал фразу, глядя куда-то в теплые сумерки. — Вам никогда не казалось странным, что Туиллс не спас себя? Он чувствовал действие яда и знал, что это гиосцин. У него еще оставалось немного времени, чтобы попытаться справиться с отравлением, но он не сделал этого. Туиллс просто устал, старина, и больше не хотел жить. Это его смех слышала сиделка. Он смеялся над своей судьбой, лежа в полосатой пижаме и ожидая смерти.

Мы медленно вышли на тенистую улицу — перед нашим мысленным взором стояло туманное видение холодного дома. Дирижер взмахнул палочкой, и звуки вальса поплыли над столиками, приглушая звон стаканов и гул голосов. «Смотрю на тебя я, прекрасная дама…»

Примечания

1

Кюммель — крепкий бесцветный напиток с ароматом тмина. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Калигула, Гай Цезарь (12–41) — римский император с 37 г. Отличался жестокостью и распутством.

3

Шекспир У. «Макбет». Перевод Б. Пастернака.

4

Подготовительная школа — в США — школа с пансионом, подготавливающая учащихся к колледжу.

5

Бакл, Генри Томас (1821–1862) — английский историк.

6

Эддисон, Джозеф (1672–1719) — английский эссеист и поэт.

7

Бэкон, Фрэнсис, барон Верулам, виконт Сент-Олбенс (1561–1626) — английский эссеист, философ и государственный деятель.

8

Блэк, Джеримайя Салливан (1810–1883) — американский юрист и литератор.

9

Континентальная армия — армия североамериканских колонистов, сражавшаяся с англичанами в Войне за независимость Соединенных Штатов.

10

3 июля 1754 г. Джордж Вашингтон (тогда подполковник) сдался французам, осаждавшим форт Нисессити в Пенсильвании.

11

Английские войска носили красные мундиры.

12

Брэддок, Эдуард (1695–1755) — британский генерал в Америке, погиб в битве с французами и союзными им индейскими племенами.

13

Форт Редстоун — форт в Пенсильвании, построенный в 1759 г. и выдержавший ряд атак индейцев.

14

Поллианна — чрезмерно оптимистичная личность, по имени персонажа, созданного американской писательницей Элинор Портер (1868–1920).

15

Светоний, Гай Транквилл (75–150) — римский историк.

16

Агриппина (16?–59?) — мать римского императора Нерона.

17

Клавдий (10 до н. э. — 54 н. э.) — римский император с 41 г.

18

Имя Олимпиодор носили несколько греческих писателей и философов. Неясно, кто из них имеется в виду.

19

Бут Эдвин Томас (1833–1893) — американский актер.

20

Барретт Лоренс (1838–1891) — американский актер.

21

Ирвинг сэр Генри (Джон Генри Бродрибб) (1838–1905) — английский актер.

22

Доброе утро (нем.).

23

Тиберий Клавдий Нерон Цезарь (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император с 14 г.

24

Энтитем — река в штатах Пенсильвания и Мэриленд, рядом с которой во время Гражданской войны в 1862 г. произошла битва при Шарисберге.

25

Биддл, Николас (1786–1844) — американский финансист, президент Национального банка Соединенных Штатов.

26

Мартин, Лютер (1748–1826) — американский адвокат и политический деятель.

27

Маршалл, Джон (1755–1835) — американский юрист и государственный деятель.

28

Действие романа происходит во времена сухого закона в США.

29

Имеется в виду стихотворение Редьярда Киплинга «Мандалай».

30

Криппен, Холи Харви (1862–1910) — врач, отравивший свою жену и пытавшийся бежать с любовницей, Этель ле Нев, переодетой мальчиком. Казнен после громкого процесса.

31

Бренвилье, Мари-Мадлен-Маргерит д'Обре, маркиза де (1630–1676) — знаменитая французская отравительница, убившая с помощью своего любовника, капитана Годена де Сент-Круа, отца, брата и двух сестер. Казнена после жестоких пыток.

32

Борджа (Борха) — знатное итальянское семейство испанского происхождения, чьи представители прославились в XVI в. чудовищными преступлениями.

33

4 июля — День независимости США.

34

Херн, Лафкадио (1850–1904) — американский писатель, автор путевых заметок о Японии.

35

Цитата из юмористического стихотворения американской писательницы и поэтессы Дороти Паркер (1893–1967).

36

Шекспир У. «Гамлет». Перевод Б. Пастернака.

37

Бут, Джон Уилкс (1838–1865) — американский актёр, убийца президента Авраама Линкольна. Брат знаменитого актёра Эдвина Томаса Бута.

38

Вийон, Франсуа (1431–1463?) — французский поэт, вёл жизнь бродяги.

39

Экзорцист — изгоняющий бесов.

40

Окаянная Дженет — героиня одноименного рассказа Роберта Луиса Стивенсона.

41

Крафт-Эбинг, Рихард, барон фон (1840–1892) — немецкий невролог.

Content

Джон Диксон Карр
Отравление в шутку

Пролог ЧАСЫ НАЧИНАЮТ БИТЬ

Глава 1 РУКА КАЛИГУЛЫ

Глава 2 ЗАПЕЧАТАННОЕ БРЕНДИ

Глава 3 «ЭТО БЕГАЛО КАК ПАУК…»

Глава 4 ГИОСЦИН В СИФОНЕ

Глава 5 НАШ ШУТЛИВЫЙ ОТРАВИТЕЛЬ

Глава 6 ЧЕРЕП И СКРЕЩЕННЫЕ КОСТИ

Глава 7 ВТОРОЙ УДАР

Глава 8 БРОМИД В ВАННОЙ

Глава 9 УБИЙСТВО УПУСКАЕТ ШАНС

Глава 10 ЖЕЛТАЯ КНИГА

Глава 11 ДЕТЕКТИВ ПАДАЕТ С ЛЕСТНИЦЫ

Глава 12 УКРАДЕННЫЙ КРЫСИНЫЙ ЯД

Глава 13 В КОТОРОЙ МЫ РИСУЕМ КАРТИНКИ

Глава 14 СНЫ И ГРОБЫ

Глава 15 КРОВЬ И ВИСКИ

Глава 16 ТОПОРИК

Глава 17 РУКА

Глава 18 УБИЙЦА

Эпилог ЧАСЫ ЗАКАНЧИВАЮТ БИТЬ

Примечания