Дональд Уэстлейк

Плата за страх

Глава 1

Справа по улице ко мне приближались трое парнишек, оживленно болтая по-итальянски, размахивая руками и смеясь. Когда они поравнялись со мной, один поднял голову и, встретившись со мной взглядом, быстро и весело что-то произнес. Я понятия не имел, о чем он говорит, но голос прозвучал так радостно, а все трое улыбались так искренне, что я не мог не улыбнуться в ответ, проговорив: «Привет, ребятки». Они прошли мимо, на светофоре зажегся зеленый свет, и я, перейдя улицу, углубился в Вест-Виллидж, район южной части острова Манхэттен, расположенный между Гринвич-Виллиджем и рекой Гудзон.

Теперь я очутился на Чарльз-стрит, к западу от Гудзона; нужный мне адрес находился отсюда, как оказалось, еще в полутора кварталах. Среди принадлежавших транспортной компании грузовиков, стоявших под навесами, и складских помещений высились четыре жилых многоквартирных дома из красного кирпича, словно фрагменты, оставшиеся на доске для игры в монополию. Мне нужен был самый последний из домов. Он отличался от других отсутствием высокого крыльца у входа и наличием кафетерия в цокольном этаже. Вход в кафетерий с обеих сторон обрамляли витрины из толстого стекла, покрашенные в черный цвет, с белыми липучками-картинами, изображавшими сидящие за круглыми столами пары, — на каждой витрине по одной липучке, а следовательно, по одной паре. Над дверью на металлическом стержне висела деревянная вывеска; волнистые белые буквы на черном фоне гласили: «Частица Востока».

Я на минуту задержался перед входом и огляделся. Был воскресный летний день, жаркий и влажный, как это обычно бывает в конце августа, полуденное солнце немилосердно жгло притихшую пустынную улицу. Кроме этих четырех домов, жилых зданий в квартале не было, а ни одна из расположенных здесь фирм по выходным не работала. Во всем Манхэттене сейчас трудно было увидеть людей; те, кто не уехал в отпуск, отправились на пляж или прятались от зноя в комнатах с кондиционерами. В подземке, на которой я добрался сюда из Куинса, было почти так же пусто, как и на этой улице.

Когда я наконец, толкнув дверь, вошел в «Частицу Востока», то сперва решил было, что здесь тоже пусто и в кафетерии, кроме меня, нет ни единой души. Затемненное помещение казалось еще сумрачнее по контрасту с ярким солнечным светом на улице. Я остановился прямо в дверях и, прищурившись, попытался разглядеть, куда попал.

Зал был длинным и довольно узким. Голые кирпичные стены увешаны большими черно-белыми фотографиями и еще более крупными абстрактными картинами. С потолка, обитого по старинке матово-черной рифленой жестью, свисали янтарно-желтые шары с тусклыми лампочками, создавая впечатление, что кто-то с точностью до доли процента подсчитал минимальное количество света, необходимое для прочтения меню. Вдоль стен выстроились в три ряда квадратные деревянные столики, окруженные всевозможными сиденьями — от изящных металлических кресел до грубо сколоченных табуретов. В центре каждого стола имелись стеклянные сахарница, солонка и перечница. В дальнем конце помещения находилась стойка в пояс высотой, за которой просматривалась ярко освещенная и, судя по всему, пустая кухня.

Я сделал шаг вперед, положил руку на спинку стула и окликнул:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

В ответ раздался какой-то шум в конце зала. Из-за последнего стола в правом ряду поднялся человек и направился ко мне со словами:

— Вам что-нибудь нужно, мистер?

На первый взгляд он производил впечатление грубого мужлана. Лохматые каштановые волосы, бросающиеся в глаза огромные усы того же цвета, черные брюки и темно-бордовый свитер с широким горлом. За пояс, на манер передника, было заткнуто грязно-белое полотенце, спускающееся до середины бедер. Над казацкими усами нависал широкий нос. Он был высокого роста и в своем свитере казался очень грузным.

Но, пока он приближался, этот первоначальный образ потускнел и съежился: стало ясно, что он гораздо моложе, чем показался вначале, — не старше двадцати — двадцати одного года, — а выражение глаз выдавало в этом с виду зрелом мужчине юношескую неуверенность и настороженность. Образ, который он пытался создать, как у актера на сцене, впечатлял лишь на расстоянии, хотя со временем из него вполне мог получиться тот, за кого он себя выдавал.

Я ответил:

— Мне нужна Робин Кеннели.

На его лице появилось особое выражение, и он неприветливо спросил:

— Зачем она вам?

Мне было хорошо знакомо это выражение лица, которое я наблюдал сотни раз в жизни: оно означало, что он учуял во мне копа и приготовился стоять насмерть, защищая себя и всех своих знакомых от действительных и воображаемых неприятностей.

Когда в департаменте полиции Нью-Йорка у меня отобрали значок, то не смогли лишить того запашка, который сопровождает полицейского всю жизнь, независимо от того, состоит ли он на службе или его отпустили на все четыре стороны.

Доказывать, что ты не верблюд, в данном случае вряд ли имело смысл — он ни словом не обмолвился о своих подозрениях на мой счет, поэтому я предпочел уклончивый ответ.

— Я ее родственник.

Он недоверчиво поглядел на меня:

— Тот самый кузен?

— Ну да.

— Я думал… — Он неопределенно махнул рукой и поглядел мне за спину, словно стоял некто способный разрешить его сомнения.

— Не все кузены, — объяснил я, — одного возраста. Робин Кеннеди — внучка сестры моей матери, то есть как бы моя двоюродная племянница. Она здесь?

— Конечно. Наверху. У Терри.

— Как туда пройти?

— Идите за мной. — И, повернувшись, уже на ходу бросил через плечо: — Я думал, что вы — молодой парень. Не знаю почему, но мне так казалось.

На это сказать было нечего. Мы с ним колонной по одному прошествовали по длинному залу и через дверь с правой стороны вышли на кухню — просторное, отделанное алюминием помещение с низким потолком, освещенное флюоресцентными лампами.

— Лестница вот за этой дверью, — сказал молодой человек, и тут дверь, на которую он указывал, распахнулась настежь, и на пороге появилась Робин Кеннели, вся в потеках не успевшей высохнуть крови. Красным от крови был и нож в ее руках.

— Там, наверху!.. — высоким, звенящим голосом четко выговорила она и рухнула на пол.

Глава 2

Я впервые познакомился с Робин Кеннели за день до сегодняшнего, когда она посетила мой дом в Куинсе. Я был на заднем дворе и возился со стеной, когда вышла Кейт и объявила:

— Тебя желает видеть какая-то девушка.

Чушь какая-то. По привычке, из-за своих былых похождений, я сперва вздрогнул от испуга, но, поскольку все это было в далеком прошлом, ощущение вины тут же прошло. Опершись на лопату, я спросил:

— Кто она такая?

Я был в яме, которую копал, а Кейт стояла на краю. Если вы собираетесь возвести стену, настоящую, долговечную и прочную, то без хорошей ямы не обойтись. Стена должна начинаться в земле, ниже глубины промерзания. Работая медленно и тщательно, примерно день или два в неделю, за последние несколько месяцев я прокопал около половины траншеи, выкладывая по высоте ряд цементных блоков, чтобы предохранить края от осыпания. Я не особенно спешил закончить стену, ее сооружение помогало мне чувствовать себя при деле.

Не знаю, насколько Кейт разбирается в моей стене и насколько понимает меня. Она — моя жена, и решила остаться со мной, за что я ей благодарен, и этого для меня достаточно. Иногда я опасаюсь, что жизнь, которую я себе создал, окажется растоптанной, подобно хрупкому цветку под грубыми ногами любопытных, стоит мне выставить ее на обозрение, — вот поэтому я сижу и не рыпаюсь, возвожу свою стену и продвигаюсь вперед с оглядкой.

— Она говорит, что приходится тебе кузиной. Робин Кеннели.

— Вот как? Никогда о ней не слышал.

— Она утверждает, что ее мать — твоя двоюродная сестра Рита Гибсон.

Это имя было мне знакомо. Я никогда не стремился поддерживать многочисленные родственные связи, но из детских воспоминаний выплыл образ тощей, угловатой темноволосой девицы, которую величали кузина Рита Гибсон. Дочь тети Агнес Гибсон.

— Ладно, — ответил я. — Скажи ей, что я сейчас к ней выйду. Мне нужно привести себя в порядок.

— Хорошо.

Кейт пошла вперед. Я отнес лопату и уровень к заднему крыльцу, оставив их там вместе с рукавицами, и прошел в дом.

Кейт уже сидела в гостиной с девушкой. Я слышал, как они разговаривают. Чтобы попасть наверх, мне нужно было пройти через гостиную, что я и сделал, не глядя в их сторону. Затем поднялся по лестнице, вымылся, переоделся и, спустившись вниз, обнаружил, что они обе перешли на кухню, где девушка заняла мое обычное место за столом, а Кейт варила кофе.

Нами нередко овладевают необъяснимые чувства. Я сразу понял, что ощущаю к девушке неприязнь, отчасти из-за того, что на миг почувствовал себя виноватым, когда Кейт объявила о ее приходе, отчасти, может быть, из-за того, что она сидела на моем стуле, и отчасти потому, что она оказалась очень молодой и красивой.

Я бы дал ей лет восемнадцать. Она была хрупкая, стройная, с длинной шейкой и изящными руками. Гладкие блестящие черные волосы, прямые и очень длинные, как у певичек на телевидении. На лице с тонкими чертами, почти не тронутом косметикой, выделялись большие умные карие глаза. На ней был строгий бледно-зеленый костюм и белая блузка с гофрированным воротничком — наряд, который обычно носят на работе тридцатилетние секретарши. То, что она предприняла такие отчаянные усилия, чтобы придать себе впечатляющий, по ее мнению, вид, говорило о том, сколь важна для нее встреча со мной.

Подавив в себе эту глупую неприязнь к ней, я вошел в кухню и произнес:

— Здравствуйте.

Она вскочила на ноги, легкая и гибкая, словно олененок.

— Здравствуйте! — Она улыбнулась доверчивой, смущенной улыбкой и спросила: — Не знаю, как вас называть. Кузен Митчелл? Мистер Тобин?

— Давайте просто Митч. А вы — Робин?

— Да. Робин Кеннели. Моя мама…

— Да, я уже сообразил. — Увидев по ее лицу, что допустил грубость, я поспешил изобразить дружескую улыбку и добавил: — Садитесь, садитесь. Какие могут быть церемонии между родственниками.

Кейт принесла чашки и блюдца, разрядив обстановку, а я сел за стол напротив девушки, силясь выжать из себя что-нибудь подобающее случаю. Но поддерживать светскую беседу мне было нелегко — уже не помню, с каких пор, и нужных слов как на грех не находилось.

Выручила Кейт — дай ей Бог здоровья. Двигаясь по кухне и суетясь, чтобы приготовить кофе, достать печенье, она успевала поддерживать разговор с гостьей, задавая ей вопросы про ее мать, бабушку и прочих моих родственников, многих из которых Кейт едва знала, а большинство попросту никогда не видела.

Когда наконец мы все оказались за столом, в разговоре возникла пауза, и через минуту девушка, взглянув на меня, начала:

— Пожалуй, пора перейти к цели моего визита.

— Не торопись, — возразил я. — Возьми еще печенья.

Она машинально повиновалась, но, взяв печенье, так и продолжала держать его в руке, когда приступила к рассказу.

— Понимаете, — произнесла она по-девичьи простодушно, — я оказалась единственной, кто хоть как-то знаком с полицейским.

— Я не полицейский, — вырвалось у меня, но, заметив, как напряглась Кейт, я сообразил, что рявкнул слишком резко, и взял на октаву ниже: — Но у меня остались знакомые в полиции. А зачем тебе нужен полицейский?

— Трудно объяснить, — вздохнула она, — так, чтобы самой не запутаться. Мой друг — у меня есть близкий друг, Терри Вилфорд, он открыл кафетерий. В Виллидже — знаете, где это? Терри и еще трое ребят, они собрали денег и сложились. Мы взяли — они взяли в аренду помещение. Им повезло — совсем недорого получилось, и условия аренды выгодные, если через три месяца выяснится, что с кафетерием ничего не выгорело, от аренды можно отказаться.

Она настолько увлеклась своими объяснениями, что не могла не жестикулировать, поэтому, положив печенье обратно на тарелку, склонилась над чашкой, оперлась локтями о стол и стала помогать себе руками, вперив в меня настойчивый и пристальный взгляд. Такой она представлялась мне за столиком в кафетерии у ее приятелей; в нашей стандартной кухне она производила странное впечатление и казалась почти что эльфом из сказки.

— Похоже, что у вас уже есть адвокат, — вмешался я. — Мне еще не ясно, в чем дело, но вы к нему уже обращались, не так ли?

— Джордж — он на самом-то деле не адвокат, — ответила она, и лицо ее на мгновение вспыхнуло лучезарной улыбкой. — Это даже немного забавно. Старший брат Джорджа работает на почте и по вечерам посещает Нью-йоркский университет. Он уже девять лет учится на адвоката, и Джордж утверждает, что так никогда и не выучится. Но когда нам нужна юридическая консультация, Джордж обращается к своему брату. Но только теперь одним этим уже не обойдешься.

— Почему?

— Ну… Мы открылись в прошлый понедельник. А в среду явился какой-то человек, полицейский. Он не сообщил, что ему нужно, все время задавал вопросы, осматривался и очень много… намекал. Как будто мы сделали что-то предосудительное, а он нас выследил. И как бы сожалел о том, каково нам придется, если кафетерий придется закрыть.

— Он был в форме?

— Нет. Но Джордж попросил у него удостоверение, и он действительно оказался полицейским. Детективом.

— Ладно. И чем же дело кончилось?

— В среду он просто покрутился немного и ушел. Но в четверг вечером вернулся и опять начал распинаться о том, что с соседями нужно ладить, а тех, кто этого не делает, терпеть не будут, а вчера вечером нагрянул снова и начал спрашивать у всех посетителей документы. И все время намекал на что-то загадочное и нехорошее. Например, зачем это Терри живет наверху… В четверг, когда он заявился, случилось так, что я поднялась к Терри, а когда спускалась, этот человек поинтересовался: в каких целях будет использоваться верхний этаж и станут ли девушки основной рабочей силой кафетерия.

Я чувствовал на себе взгляд Кейт. В мои времена полицейские-вымогатели тоже были не редкость, а судя по рассказу Робин Кеннеди, фрукт, с которым они столкнулись, был именно такого сорта.

— И что же потом случилось? — спросил я. Она порывисто, по-юношески пожала плечами и, наклонив голову, продолжала:

— Ну, Джордж говорит, что ему нужно дать на лапу, чтобы отмазаться. Так его брат советует, тот, который почти адвокат. Да мы и сами знаем, что такое рэкет, я имею в виду все эти дурацкие выплаты в муниципалитет и прочее… Или вот, например, этот тип из пожарной охраны, который убеждал нас, что необходимы дополнительные выходы и огнетушители, и тогда брат Джорджа отделался от него, всучив ему пятьдесят долларов. Но этот полицейский… Мы не знаем, как к нему подступиться. Боимся предлагать ему деньги — а вдруг он только и ждет, чтобы подловить нас на этом? Тогда всех нас действительно ждут неприятности.

— Значит, взятку вы ему не предлагали?

Она покачала головой.

— Мы не циники, мистер Тобин, — сказала она, забывая, что должна называть меня по имени. — Но нам известно, что, если открываешь свое дело, то нужно кое с чем смириться. Мы знали, что придется кое-кому дать на лапу. Но этот полицейский себя так странно ведет, и мы ни в чем не уверены. И брат Джорджа не хочет рисковать, предлагать ему деньги, потому что вдруг тому не взятка нужна? Тогда брата Джорджа ждут неприятности. И нас всех могут подловить.

— А какие у него еще, по-твоему, могут быть причины, если не деньги?

Она, казалось, замешкалась и, когда на этот раз снова заговорила, то чаще поглядывала на Кейт, чем на меня.

— Некоторые люди, — начала она, — ну некоторые полицейские и тому подобные думают, что молодежь из Виллиджа… ну, в общем, они молодежь недолюбливают. Они считают, что мы все битники, развратники, ну и все такое. Бывает, полицейские цепляются к парню, который носит бороду, или к девчонке только из-за того, что она живет в Виллидже. Так что дело может быть именно в этом, он хочет нас немножко пошерстить просто потому, что терпеть не может. А если так, то мы совершим ужасную ошибку, если попытаемся предложить ему деньги. Это только все сильно осложнит.

— Так думает твой друг Терри? — спросил я.

На ее щеках внезапно вспыхнул румянец, и она сказала:

— Терри думает, что ему нужна девушка.

— Ты?

— Может быть. Или, вполне вероятно, просто любая девушка. Терри говорит, что, не исключено, он один из тех, кто считает, будто все, кто связан с кофейнями, исповедуют свободную любовь.

— Значит, Терри полагает, что ему нужна взятка натурой, так?

Она кивнула.

— А ты хочешь узнать мое мнение по этому поводу, так? — спросил я.

— Вроде того, — ответила она. — Но…

Она, поколебавшись, поглядела на Кейт, снова перевела на меня беспомощный взгляд и вновь пожала плечами и понурила голову.

Кейт впервые заговорила:

— Митч, это не смахивает на вымогательство?

— Весьма похоже на это, — ответил я. — Может, здесь и что-то другое, я не знаю. Но вероятнее всего — вымогательство.

Кейт обратилась к девушке:

— И ты хочешь, чтобы Митч с этим человеком поговорил, верно?

Я, пораженный, переводил взгляд с одной на другую. Мне это и в голову не приходило. Я думал, что девушка просто пришла за советом, услышать мое мнение о том, чего хочет этот полицейский, и пытался сообразить, что же ей сказать. Очень похоже было на то, что этот тип решил подзаработать и регулярно получать белый конвертик в виде благодарности за свое невмешательство, но я и сам до конца не был уверен в своих догадках и не хотел, чтобы мой совет поставил ребят в еще более трудное положение. Так что я размышлял, взвешивая все «за» и «против», прежде чем принять окончательное решение, и у меня и в мыслях не было, что моя новоявленная родственница пожелает, чтобы я выбрался из дому и самолично занялся этим типом.

Но хотела она именно этого. Кейт сразу обо всем догадалась, и Кейт была права, как это часто с ней бывает, когда речь идет о том, что у других на уме. Робин Кеннеди с благодарностью ухватилась за эту фразу Кейт, воскликнув:

— О да! Никто из нас не способен на это, правда-правда! — И обратилась ко мне умоляющим тоном: — А может быть, вы согласитесь?

— Ну… — начал было я, чувствуя, что попался в ловушку. Мне не хотелось высовываться ни ради Робин Кеннеди, ни ради кого другого. Я выходил из дому несколько месяцев тому назад в силу необходимости, чтобы подзаработать деньжат и обеспечить себе еще год или чуть больше безмятежного существования, но это было лишь раз и отбило у меня желание повторить опыт: честно говоря, эта вылазка не вызвала у меня особого желания повторить ее в ближайшем будущем.

Я чувствовал на себе взгляд Кейт, но избегал встречаться с ней глазами. Она хотела, чтобы я пошел с этой девушкой, я это знал, и лишь отчасти из-за того, что Кейт сразу же прониклась к ней симпатией. Основная же причина была в том, что она полагала, что мне гораздо полезнее шевелиться, чем сидеть без дела. Здесь Кейт была не права, но нельзя же винить ее за такие мысли.

Девушка продолжала умолять:

— Прошу вас, мистер Тобин. Если бы вы только смогли, если бы вы с ним поговорили. Мы вложили в этот кафетерий все, что у нас было, и, если он прогорит, мы пропали. А если этот человек от нас не отстанет, к нам никто не будет ходить, и мы останемся на бобах. Прошу вас.

— Как зовут этого полицейского? — спросил я.

— Эдвард Донлон. Детектив второй категории.

— А сколько ему лет?

Она пожала плечами; слишком стар.

— Не знаю, — сказала она. — Около пятидесяти, наверное.

Значит, где-то за сорок. Молодые склонны преувеличивать возраст тех, кто старше.

— Как он выглядит? — спросил я.

Не успела она ответить, как вмешалась Кейт:

— Митч, сходи и сам на него полюбуйся. Иначе ты ничего не выяснишь.

— В этом нет необходимости, — возразил я. — Может, тут что-то другое.

— Тем более, — настаивала она.

— Он обронил, что вернется в воскресенье, — продолжала девушка. — Завтра. Он сказал, в воскресенье после обеда.

— Вот тогда ты и встреться с ним, — заметила Кейт.

— Я могу кое-кому позвонить, — ответил я. — У меня в полиции остались еще знакомые… Какой у вас участок? — спросил я девушку.

— Митч, это же несерьезно! — воскликнула Кейт. — Ты что — хочешь еще усугубить их положение?

Робин Кеннеди смотрела поочередно то на меня, то на Кейт, и лицо ее принимало все более озабоченное выражение.

— Если вы не хотите… — произнесла она срывающимся голосом.

Но я уже понял, что это неизбежно. Придется посвятить этому почти целый день. Когда я подумал, что предстоит разговаривать с кем-то из полиции, с теми, кто, может, знает меня по имени, и в курсе того, что я натворил, у меня все внутри напряглось, хотя такая возможность и казалась маловероятной. На службе в полиции числятся тысячи людей, а имя Митчелла Тобина вряд ли вызовет какие-нибудь ассоциации больше чем у сотни.

От этой мысли мне намного лучше не стало. И все же я знал, что ничего другого не остается. Придется завтра доехать на метро до Манхэттена, встретиться с копом-хапугой и выяснить, что можно сделать, чтобы помочь этой молодежи с их заведением. Едва ли имело смысл объяснять Робин Кеннеди, что их предприятие все равно обречено, независимо от результатов моей миссии. Этот хрупкий бизнес то и дело возникает на окраинах Гринвич-Виллиджа. Им занимаются юнцы, глядящие на мир широко раскрытыми глазами, сами не знающие толком, чего хотят, и не имеющие ни малейшего понятия, как вести дела; несколько месяцев они ни шатко ни валко кое-как перебиваются с хлеба на воду, а потом их предприятия заканчивают свое существование либо в залах для судебных разбирательств, либо в потоке неоплаченных чеков. В бытность свою на службе мне частенько доводилось иметь дело с юнцами-предпринимателями, рухнувшими под бременем долгов, и я так насобачился, что с первого взгляда мог определить так называемый бизнес, неспособный на самом деле продержаться и один финансовый год.

Но с Робин Кеннели я своими мыслями не поделился. Сказал только:

— Ладно, приду. В котором, он сказал, часу?

Глава 3

После обеда. Вот я и прибыл в назначенное время в «Частицу Востока», а Робин Кеннели, перепачканная в крови и все еще сжимавшая в руках нож для разделки мяса, лежала у моих ног без сознания.

Я обратился к усатому юнцу:

— Иди запри парадный вход. Где тут у вас телефон?

Ответа не последовало. Я поглядел на него и увидел, что он, побледневший и с трясущимися губами, стоит уставившись на лежащую на полу девушку. Пришлось дернуть его за руку.

— Очнись. Иди запри дверь. И ответь, где телефон.

Он вздрогнул, моргнул и затряс головой, словно внезапно пробудившись от глубокого сна. Поглядел на меня расширенными глазами.

— Телефон, — проговорил он. — Там, на стене. — И указал на противоположный конец кухни.

— Хорошо. Иди запри дверь.

— Да. Да, сэр.

Он ушел, а я направился к телефону. Набрав номер дежурки, сообщил свое имя, откуда звоню, и сказал:

— Пришлите полицейскую машину, здесь, похоже, поножовщина. И «скорая помощь» тоже понадобится.

Повесив трубку, я прошел в зал и обнаружил, что молодой человек, как манекен из витрины, застыл у двери.

— Ты ее запер?

Он бросил на меня испуганный взгляд.

— Да, — ответил он и подергал за ручку.

— Еще какая-нибудь лестница есть? — спросил я. — Как еще можно подняться наверх?

Он покачал головой.

— Должна быть, по крайней мере пожарная, — возразил я. — Где она? Сзади?

— Да. Сзади.

— А еще какой-нибудь выход? Раскинь мозгами!

Он снова заморгал:

— Нет, больше нет. Только лестница, вот эта лестница. И пожарный выход.

— Ладно. Стой здесь. Я вызвал полицию и «скорую помощь». Когда они сюда прибудут, впусти их. Никого другого не пускай. Ясно?

Он кивнул.

— Хорошо. Как тебя зовут?

— Джордж, — ответил он. — Джордж Пэдберри.

— Это у тебя брат — почти адвокат?

— Да, — с удивлением отозвался он. — Ральф. Мой брат Ральф.

— Наверху есть сейчас кто-нибудь?

— Наверху?

— Из тех, кого ты знаешь.

— Ну, только Терри.

— Терри Вилфорд?

Он снова кивнул:

— Там его пристанище.

— Он тут один?

— Да, единственный жилец, — сказал Пэдберри. — Кроме него, больше никого.

— Ладно. Никуда отсюда не уходи.

— Не уйду.

Я поспешно прошел по длинному залу и, войдя в кухню, обнаружил, что Робин Кеннели все еще без сознания. Она прерывисто дышала, и лицо ее, все в кровавых потеках, было мертвенно-бледным.

Я прошел мимо девушки, разыскал дверь между плитой и раковиной и, раскрыв ее, вновь очутился в потоке солнечного света. И жары. Контраст между этим прохладным, похожим на грот помещением и окружающим миром был поразительным. Когда я открыл дверь, меня обдало влажным пахучим жаром, и я почувствовал, как на лбу и на руках выступили капельки пота.

Шагнув за порог, я очутился в квадратной светло-серой бетонной коробке с небом вместо крыши. С четырех сторон от меня возвышались стены, справа и слева — сплошные, спереди и сзади — с оконными прорезями. По стене здания, из которого я только что вышел, черными витками устремлялась вверх пожарная лестница, но на противоположной стене ничего подобного не было. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что в здание напротив отсюда не попасть: окна не только находились от земли на высоте около десяти футов, но и были зарешечены.

С того момента, когда Робин Кеннели, как в мелодраме, рухнула к моим ногам, сюда никто не выходил. При условии, что спуститься сверху можно было или так, как это сделала Робин, или же по пожарной лестнице, через этот тупик, тот, кто находился наверху пять минут назад, должен был все еще оставаться там.

Я вернулся на кухню, закрыл за собой дверь и увидел, что Робин начала приходить в себя. Ее движения были вялыми, неуверенными, плохо скоординированными. Я подошел к ней, присел на корточки и, не касаясь ее, спросил:

— Ты можешь рассказать мне, что произошло?

Она с трудом сфокусировала на мне глаза:

— Мистер Тобин?

— Что произошло наверху?

Она нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.

— Наверху?

— Ты не помнишь?

Она поднесла было к лицу руку и остановилась, глядя на размазанную по ней кровь. Тем же неестественно высоким, тонким голосом, каким произнесла единственную фразу перед тем, как потерять сознание, она спросила:

— Что произошло? Что со мной случилось?

— Не знаю, — ответил я. — Не пытайся подняться, оставайся на месте. Я вызвал полицию.

Она в замешательстве поглядела на меня:

— Я ранена?

— Думаю, что нет, — ответил я. — По-моему, это не твоя кровь.

Она оглядела себя и заметила нож, валявшийся рядом на полу. Я весь напрягся, но Робин не потянулась за ним. Она посмотрела на него так, словно не могла уяснить, что это за предмет и каково его назначение.

— Но… — начала было она и замолчала.

— Скоро здесь будет полиция, — сказал я. — Подождем немного.

Казалось, она меня не слышала, так как не могла отвести глаз от ножа.

Глава 4

Из двух прибывших на вызов полицейских ни один не был мне знаком. Джордж Пэдберри открыл им дверь, и они прошли туда, где я поджидал их, стоя в дверях на кухню. Я занял эту позицию, чтобы не упускать из виду Робин Кеннели и дверь, ведущую на лестницу.

Я представился — не упоминая, что когда-то тоже имел отношение к полиции, — рассказал о случившемся и о своих действиях, и они принялись за дело. Один патрульный самолично убедился в том, что через пожарный выход уйти невозможно, и они вдвоем поднялись наверх.

Как только патрульные исчезли из виду, Джордж Пэдберри, вернувшийся на кухню, шепнул мне на ухо:

— Что они собираются делать?

— Найти наверху что-нибудь не слишком приятное. — Я обратился к Робин, все еще сидевшей на полу и не отрывающей глаз от ножа:

— Что они там найдут, Робин?

Она взглянула на меня, но ничего не ответила, и нам оставалось только ждать. Я не повторил своего вопроса, поскольку Робин, судя по всему, едва ли была в состоянии дать вразумительный ответ — по крайней мере сейчас.

Патрульные пробыли наверху, наверное, минуты три и спустились вниз. Они казались очень бледными. Первый направился к выходу, а второй тем временем обратился ко мне:

— Вы туда не поднимались?

— Нет.

У входа послышался какой-то шум. Я поглядел в ту сторону и увидел, как вместо вышедшего полицейского в кафетерии появилось два человека в белых халатах.

Оставшийся патрульный, тот, что спросил, поднимался ли я наверх, теперь повернулся к Робин со словами:

— Вы что-нибудь хотите рассказать?

Когда она не ответила ему, я предложил:

— Может, мы лучше дадим осмотреть ее врачу?

Он окинул меня взглядом, затем отступил на шаг и крикнул:

— Давайте сюда. Первым делом взгляните на нее. А потом поднимайтесь наверх — там для вас есть работенка.

Двое медиков вошли на кухню, и теперь все мы столпились вокруг сидевшей на полу девушки. Джордж Пэдберри отступил к стене и взирал на остальных с таким видом, словно опасался, что над ним сыграют сейчас профессиональную шутку. На лице патрульного появилось выражение человека, которому ничего другого не осталось, как ждать, пока другие не закончат его работу. Двое медиков, оба молодые, оба с выбритыми до синевы подбородками, казались опытными ребятами, привыкшими действовать без спешки. Меня мучило недоброе предчувствие, что я оказался замешанным в передрягу гораздо более серьезную, чем предполагал.

Один из медиков присел на корточки перед Робин и спросил:

— Ранена? Что случилось?

Я ответил вместо нее:

— Она, кажется, не ранена, просто в шоке. Это не ее кровь.

Он поднял на меня глаза:

— Вы детектив?

— Нет, частное лицо. Случайно здесь оказался.

Он взглянул на патрульного и снова сосредоточился на Робин. Ему удалось заставить ее оторвать взгляд от ножа, и она затверженно, как попугай, назвала свое имя и адрес. Но, когда над ней склонился патрульный и спросил, что произошло наверху, ее глаза заволокло дымкой, как занавесом; она замкнулась в себе, и из нее не удалось больше вытянуть ни одного слова.

— Может, нам забрать ее с собой? — предложил врач.

— Нет, — возразил патрульный. — Подождем, пока прибудет оперативная бригада.

Медик пожал плечами и выпрямился:

— Вы говорите, что наверху нам еще что-то оставили?

— Да. — Патрульный посмотрел на меня. — Не лучше ли вам будет пока присесть?

— Хорошо.

Джордж Пэдберри составил мне компанию, и мы оба подсели к столику, за которым он находился до моего появления. Медики отправились наверх. Робин Кеннели продолжала сидеть на полу, а патрульный встал возле нее так, чтобы не упускать из виду нас с Джорджем. Другой патрульный все еще разговаривал по рации из полицейской машины.

Я обратился к Пэдберри:

— Как давно ты здесь?

— Когда — сегодня?

— Естественно.

— А-а. Я думал, может, вы спрашиваете, как давно я с ними связался. Ну тогда где-то с половины первого.

Я взглянул на часы, которые показывали без пяти два, и продолжал:

— Когда ты в последний раз видел Робин? Я имею в виду, до того как она спустилась.

— Когда мы сюда заявились.

— Сегодня в полпервого?

— Конечно.

— Вы были вдвоем?

— Втроем, — поправил он. — Робин, Терри и я. Они заехали ко мне домой в Ист-Виллидж и подкинули сюда.

— Вы все приехали вместе. Кто здесь был?

— Никого. По воскресеньям мы открываемся только в три.

— Кафетерий был заперт? И внутри пусто?

— Ясное дело. Здесь никто, кроме Терри, не живет.

Мало-помалу я вытащил из него все подробности. Не то чтобы он держался недоброжелательно или враждебно, но отвечал только на заданный вопрос и не больше, так что на выяснение обстоятельств ушло немало времени.

Ничего сколько-нибудь ценного мне узнать не удалось. До недавних пор, пока позади здания не построили склад, задний двор не был тупиком. Но когда его закрыла четвертая стена, пожарная лестница перестала отвечать своему назначению, а следовательно, верхние этажи не могли быть официально заселены. Благодаря двери в правой стене кафетерия, ведущей в переулок и обеспечивающей запасной выход из помещения, нижним этажом пользоваться не возбранялось.

Последние несколько лет здание занимала какая-то религиозная конгрегация, использовавшая верхние этажи под общежитие прихожан, а нижний — как зал для собраний или молельню. Они приспособили планировку дома в своих целях, убрав с фасада здания наружную лестницу и оставив в качестве доступа к верхним этажам только ту, что внутри, — и, разумеется, пожарную на задней стене.

Когда пожарная инспекция сообщила этой братии, что нельзя больше жить в здании, не переместив пожарную лестницу на фасад, они предпочли переехать в другое место. Община еще не решила, что им делать со старым зданием, и согласилась сдать его в аренду этим молодым людям под кафетерий с условием, что любая сторона вправе через три месяца расторгнуть соглашение.

Еще одним условием было, что верхние этажи будут использоваться только как подсобные помещения, но Терри Вилфорд наплевал на него с самого начала. Он перетащил в комнату на втором этаже свои пожитки и жил там уже месяц, с тех самых пор, когда с ребятами начал переделывать под кафетерий первый этаж.

Что касается Джорджа Пэдберри, то он жил в нижней части Ист-Сайда, более известной в те дни под модным названием Ист-Виллидж. Сегодня вскоре после полудня Терри Вилфорд и Робин заехали к нему на квартиру и отвезли сюда на машине Терри, «фольксвагене». Когда они приехали, здание было заперто и никаких следов взлома не было и в помине. Молодые люди вошли внутрь, Пэдберри приступил к работе на кухне, а остальные двое поднялись наверх. С той минуты до моего прихода час спустя никто посторонний не входил и не выходил.

Когда я спросил:

— Робин и Терри часто ссорились? — Пэдберри смешался, искоса бросил быстрый взгляд на Робин, потом опять посмотрел на меня и вместо ответа спросил:

— Не думаете же вы, что она что-то натворила?

— Наверх поднялись только двое. Она сейчас здесь, внизу, вся в крови. По словам одного из патрульных, наверху находится тело! Это, должно быть, Терри, и, по-видимому, это дело рук Робин.

Он упрямо покачал головой.

— Нет, сэр.

— Если там не найдут никого третьего, — сказал я, — то это она.

Джордж отчаянно замотал головой.

Глава 5

Следующий час, пока я в качестве стороннего наблюдателя следил за хорошо знакомой процедурой, показался мне вечностью. Прибыли два участковых детектива, ни одного из них я не знал. Выслушав патрульного, они вошли и огляделись. Заявились технари с черными чемоданами в руках и прошли сначала на кухню, а затем наверх. Робин Кеннели увезли на «скорой помощи»; она даже не взглянула на меня, проходя мимо.

Двое ребят из отдела по расследованию убийств заглянули для проформы и решили немного подзадержаться. Потом из участка прибыли еще какие-то типы в штатском. Здание постепенно наполнялось полицейскими, и я знал, что появление какого-нибудь моего знакомого — лишь вопрос времени.

Мои размышления прервал Пэдберри, дернув меня за руку и прошептав:

— Это он. Спускается с лестницы.

Я и увидел высокого, плотно сбитого мужчину лет сорока в помятом коричневом костюме. У него была массивная челюсть, из-за чего глаза и лоб казались меньше, чем на самом деле. Если бы не это, его можно было бы назвать симпатичным — с волевым лицом и густыми черными волосами.

— Это и есть Донлон? — спросил я.

— Да, полицейский, который тут ошивался. Это он.

Донлон прошел мимо, даже не глянув в нашу сторону, направился к выходу, сказал что-то стоявшему там на страже патрульному, затем повернулся и пошел обратно. Судя по движениям и походке, он находился в хорошей форме, возможно, посещает гимнастический зал. На этот раз, возвращаясь мимо нас, он помедлил, посмотрел на Пэдберри, как бы припоминая его, и задержал взгляд на моей персоне. Затем остановился, изучающе оглядел меня и, казалось, собирался что-то сказать, но вместо этого прошествовал дальше. Я проследил, как он вошел в дверь, ведущую на лестницу.

— У меня от него мурашки по коже, — заявил Пэдберри.

На это не было никаких причин. Мужик как мужик. И если от него исходило ощущение скрытой угрозы, то это было не более, чем маской, которую носят многие ребята из полиции, чтобы отвадить любопытных и злопыхателей, каких немало. Мне хватило одного взгляда на него, чтобы уяснить, чего ради он всю неделю здесь околачивался. Куш сорвать хотел, вот и все, у него это на лбу было написано.

Минуту спустя прибыли люди из морга. Они прошли мимо с двумя носилками, и это мне показалось странным.

— Для чего это? — спросил Пэдберри.

— Для переноски трупов, — объяснил я. — Но почему носилок двое?

Он поглядел на меня, широко раскрыв глаза:

— Почему вы меня спрашиваете?

— Ты сказал, что наверху никого больше нет.

— Верно, — кивнул он.

— Если там только один труп, — сказал я, — то зачем двое носилок?

— Откуда мне знать. Может, Терри разрезали пополам?

Я покачал головой.

— Двое носилок — значит, два трупа, — возразил я. — Кто второй?

— Богом клянусь, — пробормотал он. — Богом клянусь, что без понятия. Вчера я ушел отсюда в два часа ночи. Сегодня вернулся в половине первого. Если туда кто-то поднялся, мне ничего об этом не известно.

— А сам ты сегодня там не был?

— Нет, сэр.

— У Терри были еще какие-нибудь подружки?

— Нет, сэр. Только Робин. И у нее тоже никого больше не было.

Снова показались ребята из морга, по два человека на каждые носилки. Лица их были безучастными, хотя руки явно напряжены.

Проводив их взглядом, я увидел, как в дверь вошел еще один человек в штатском. Проходя мимо, он вздрогнул, остановился, поглядел на меня и, нахмурившись, произнес:

— Митч?

Я поднял на него глаза и увидел знакомое лицо. Лет десять назад мы несли службу на одном участке. Я вспомнил, что его зовут Грег, но фамилию забыл.

— Привет, Грег, — поздоровался я.

— Ты на… — начал он и удивленно замолчал, оглядываясь по сторонам, словно ища кого-нибудь, кто мог бы объяснить ему, что к чему. Он, очевидно, вспомнил мою историю.

— Нет, частное лицо. Здесь проездом.

— Так-так, — протянул он, испытывая явную неловкость. — Давненько мы с тобой не виделись.

— Хорошо выглядишь, — ответил я по принципу «лишь бы не молчать».

— И ты тоже. Ладно, мне нужно работать. — Он выдавил из себя улыбку и добавил: — За это мне и деньги платят.

— Верно.

Грег отошел, и через минуту я увидел, как он разговаривает с двумя другими детективами. Они оба покосились в мою сторону, а затем наклонили головы, прислушиваясь к его словам.

Я догадывался, что он им говорит. Что я раньше служил в полиции, был детективом на одном из участков в верхней части города, до той поры, пока не застрелили моего напарника, производившего арест — арест, который получился не таким простым, как казался вначале. А застрелили его потому, что меня не оказалось рядом. А не подстраховал я его по той простой причине, что в тот момент, когда он умирал, находился в постели с женщиной, отнюдь не со своей женой.

Я закрыл глаза и, весь напрягшись, ждал, что произойдет дальше. Если бы я только остался дома! Не зря мне сегодня так не хотелось сюда идти.

— Что с вами? — спросил Джордж Пэдберри, не дав мне даже этого утешения — никого не видеть.

Я открыл глаза.

— Все в порядке, — ответил я и увидел, как двое направляются ко мне — разговаривать…

Глава 6

Беседа оказалась не столь уж болезненной. О моем, прошлом они не упоминали, но по глазам было видно, что оно им известно.

Меня пересадили за другой столик, подальше от Пэдберри, и я рассказал им, как здесь очутился. Они начали выпытывать о прошлом Робин, и мне потребовалось некоторое время, чтобы убедить их, что я и в самом деле ничего о ней не знаю. Не то чтобы они мне не поверили, просто казалось странным, что родственники до вчерашнего дня были незнакомы.

Весь допрос занял не более десяти минут, и они попросили меня еще на некоторое время задержаться. Один из них поинтересовался:

— У вас ведь сегодня больше никаких встреч не предвидится?

— Нет, — ответил я.

— Мы к вам еще вернемся, — произнес он, и, поднявшись, они оба отошли.

Я сидел и курил, наблюдая за происходящим. Детективы и криминалисты продолжали сновать взад-вперед, поднимаясь наверх и возвращаясь. Входная дверь то открывалась, то закрывалась, слепя глаза ярким солнечным светом. Я еще пару раз видел Донлона, один раз — когда он беседовал с группой в штатском, среди которых был и мой недавний собеседник, и другой раз — когда он с двумя другими копами допрашивал Пэдберри.

Минут через пятнадцать ко мне подкатил тощий лохматый парень в белой рубашке с короткими рукавами и спросил:

— Что вы думаете?

— Я не думаю, — ответил я.

— Как я понимаю, это девчонка их убила, — сказал он.

Я поглядел на него.

— Ты из прессы?

— Точно. Могу показать свою карточку. На входе меня пропустили.

— Я здесь ни при чем, — объяснил я. — Тебе, наверное, лучше поговорить с кем-нибудь другим.

Его губы растянулись было в ухмылке, словно я его разыгрывал, но, увидев, что это не так, он нахмурился.

— Так вы не наводчик?

— Откуда ты взял это словечко? Из комиксов?

Он ткнул в меня пальцем.

— Вы коп, — заявил он.

— Ошибаешься. Что они там нашли наверху?

— Почему вы меня спрашиваете?

— Потому что не в курсе.

Он продолжал сверлить меня пристальным оценивающим взглядом, пытаясь раскусить. Наконец ответил:

— Пару трупов.

— Кого?

— Белого пацана и цветную девку.

— И что сие обозначает? — не отступил я.

— Расовое равенство, — ответил он. — Белый парень и черномазая искромсаны одним ножом. Как же так получилось, что вас держат здесь, раз вы не полицейский и ничего не знаете?

— Попал ни за что ни про что.

— Вы что — в этой шараге с самого начала?

— Нет.

— Если не от вас, то я все равно узнаю от кого-нибудь другого.

— Вот и займись этим.

Я знал, что препираться с ним бесполезно, но ничего не мог с собой поделать. Меня не тянуло опять выкладывать всю свою подноготную. И потом, он и в самом деле все равно меня расколет — теперь шила в мешке не утаишь. Я уже попал в газеты, когда меня вышвырнули из полиции, а если теперь это убийство придется им по вкусу, то репортеры копнут и прошлое, чтобы собрать все грязное белье. Что ни говори, для прессы кусочек действительно лакомый.

Откуда взяли этот труп негритянки? Хотел бы я расспросить Джорджа Пэдберри о черных подружках Терри Вилфорда, бывших и настоящих, но нам вряд ли позволят снова пообщаться. И потом — какая разница? Я просто продолжал по старой привычке вникать в детали, вместо того чтобы поставить на прошлом точку.

Как странно ощущать себя зрителем, а не участником спектакля.

Репортер задал мне еще пару вопросов, но стоящих ответов так и не дождался и наконец от меня отвязался. Я видел, как он вступил в разговор с парой в штатском на кухне.

Через несколько минут мой недавний собеседник снова подошел ко мне и заявил:

— Пока что это все, мистер Тобин. У нас есть ваш адрес, возможно, мы с вами свяжемся. Вы никуда не уедете?

— Нет, — ответил я. — Буду в городе.

— Спасибо вам за содействие, — сказал он. Но по его лицу, глазам и голосу ничего нельзя было прочесть.

— Пожалуйста, — последовал мой ответ.

Я поднялся и вышел на яркий солнечный свет, а репортер успел тем временем щелкнуть меня. Видимо, он решил, что я — один из тех, кто занимается расследованием.

На тротуаре полукругом стояли, обливаясь потом, зеваки. Большинство было в солнечных очках, и хотя все они изнывали на солнцепеке, но упорно не желали расходиться. Я протолкался сквозь толпу и зашагал к углу Шестой авеню и Четвертой улицы, чтобы уехать подземкой до Куинса.

В дверях меня встретила Кейт со словами:

— Ну как?

— Плохо. У нас есть холодный кофе?

— Могу сделать. Пошли в дом. Что случилось?

Мы прошли на кухню, я сел на то место, где накануне сидела Робин, и, пока Кейт делала кофе, рассказал ей обо всем. Она слушала молча и только раз прервала меня восклицанием: «Ах, Митч!» Как будто это меня ей было жалко.

Когда я закончил, зазвонил телефон. Кейт пошла в прихожую и, вернувшись, сообщила:

— Это репортер. — Голос ее звучал обеспокоенно.

— Скажи, что меня нет, — ответил я, — а ты ничего не знаешь.

— Ладно, — кивнула она и пошла обратно.

Я крикнул ей вдогонку:

— И пожалуй, лучше будет не снимать больше трубку.

Глава 7

Я знаю, что такое жить в осаде. Однажды мне уже пришлось это испытать, когда меня выперли из полиции. Не отвечаешь на звонки в дверь. Не подходишь к телефону. Не выходишь из дому. Просишь приятеля или соседа сходить в магазин за продуктами, отсылаешь своего десятилетнего сына Билла на несколько дней к родственникам в Лонг-Айленд и ждешь, пока все утрясется. Рано или поздно так и происходит.

На этот раз осада была недолгая. Она продолжалась все воскресенье и первую половину понедельника, но к обеду закончилась. Для газет во вторник я уже не представлял никакого интереса.

Все равно из-за жары на улицу выходить было себе дороже, так что даже будь все нормально, я не стал бы достраивать стену. Я провел это время наверху, у себя в кабинете, который несколько лет назад начал переоборудовать из бывшей спальни и пока так и не закончил, занимаясь тем, что перечитывал «Жизнь на Миссисипи» Марка Твена. Я всегда любил читать, но в последнее время ограничил круг чтения авторами, писавшими до двадцатого века, так как утратил интерес к чтиву, напоминающему мне об окружающем мире. Газет и журналов я тоже больше не читаю.

Когда в понедельник вечером позвонили в дверь, я было подумал, что это, наверное, опять какой-нибудь репортер решил сделать последнюю попытку, но затем услышал, как Кейт открыла дверь и с кем-то разговаривает, — значит, это были не журналисты. Я не двинулся с места: у меня не было ни малейшего желания с кем-либо общаться.

Голоса раздавались уже в гостиной, и следующие пять минут вряд ли можно было сказать, что я действительно читал. Взгляд блуждал по странице, но я весь обратился в слух, ожидая, когда на лестнице раздастся звук шагов Кейт, при этом снова и снова перечитывая один и тот же абзац.

Через пять минут я услышал, как она поднимается. Я закрыл книгу, бросил ее на стол и начал гадать: если это не репортер, то здорово смахивает на полицию.

Но, когда вошла Кейт, я прочитал в ее глазах нечто другое. Она объявила:

— Это Рита Гибсон. Рита Кеннеди. Мать Робин.

— Она хочет, чтобы я рассказал ей о том, что произошло?

— Робин арестовали, — ответила она. — Сегодня днем, в больнице.

Я кивнул:

— Этого следовало ожидать.

— Ты что, серьезно?

— Она виновата, Кейт. — Я развел руками. — Кроме нее, наверху никого не было, точнее, никого живого. После Робин никто вниз не спускался.

— Не могу поверить, что эта девушка совершила такое кровавое преступление, — возразила Кейт. — Убила двоих человек. Она не могла этого сделать, Митч! Ты видел девочку, и не мне тебе об этом говорить. Она на такое не способна. Просто не могла этого сделать.

— Кроме нее, больше некому, — возразил я. — А ты тоже не хуже меня знаешь, что любой из нас способен на все; пока был в полиции, не раз в этом убедился.

К этому осталось только добавить: и я сам — тому прекрасный пример.

Если Кейт и додумала эту мысль, то не подала виду и только повторила:

— Митч, я не верю, что Робин Кеннели кого-то убила, и ты тоже в это не веришь.

— Я ни во что не верю, — кивнул я. — Более того, я об этом даже не думаю.

— Совершенно верно. Если бы ты хорошенько подумал, то понял бы, что девушка невиновна.

— Даже не собираюсь, — сказал я. — Кому какое дело до того, что я знаю и что я думаю. Моя хата с краю.

— Но не ее, — гневно проговорила Кейт, махнув рукой в сторону двери. — Это же мать Робин. Мог бы хоть пару слов ей сказать, Митч, тебя не убудет.

— И какие именно слова? Что ее дочь убила двух человек? Что ее дочь их не убивала? Мне нечего ей сказать, Кейт, и останется только одно — сидеть перед ней с жалким видом. С таким же успехом я могу отсидеться и здесь, где меня никто не видит.

— Митч, ты не можешь отказать ей в праве хотя бы увидеться с тобой.

— Могу, — возразил я. — И должен. Я ни в чем не замешан. И не собираюсь ни в чем быть замешанным. Это мне слишком дорого обходится. Вчера я было сунулся к ним, чтобы помочь, и посмотри, что из этого вышло.

— Митч…

— Я Рите Гибсон ничего не должен, — прервал я. — Поэтому не собираюсь ни во что лезть. И не позволю, чтобы меня опять втянули в историю.

Она развела руками:

— При чем тут «лезть»? Речь идет просто о разговоре.

— «Сделайте что-нибудь». Вот что она скажет, и ты тут же начнешь ей подпевать. Мол, Робин Кеннели никого не убивала, так что давай-ка поговори с людьми, сунь свой нос куда надо, сделай то, сделай это, словом, найди настоящего убийцу.

— Никто тебя ни о чем таком не просит, Митч.

— Пока нет, — возразил я. — Но скоро попросят. Сначала она, потом ты.

— Митч, а что, если эту девушку признают виновной?

— Кейт, а что, если она виновна?

— Но это же не правда. Ты не хочешь даже выслушать! Почитай, что пишут газеты, послушай ее мать.

— Дохлый номер! — заявил я. — Мое место здесь. И я ни с кем ни о чем не намерен говорить и ни над чем не собираюсь ломать голову. Шага не сделаю из дому, и пусть каждый день будет похож на все остальные.

Она окинула меня изучающим взглядом, пытаясь найти какой-нибудь способ ко мне подобраться, а затем спросила:

— Для тебя это действительно так важно — отсидеться?

— Представь себе!

Она развела руками:

— Тогда мне больше крыть нечем.

Она отвернулась, и я вздохнул:

— Извини, Кейт. Просто не могу, вот и все.

Она кивнула, не глядя на меня. Я добавил:

— Если они совершили ошибку, то ее сами и обнаружат. Так обычно и бывает.

— Да, — проговорила она и вышла из комнаты.

Я прислушался к ее шагам на лестнице, а затем — к отдаленным голосам. Они звучали в гостиной, и разобрать слова было невозможно.

И в самом деле, чем я мог помочь? Любой предпринятый мною шаг был бы пустой тратой времени. Начни я разговор с этой женщиной, придется думать о вчерашнем, а это для меня не только не имеет смысла, но и мучительно. А кроме того, большинство допущенных полицией ошибок обнаруживают и исправляют, прежде чем дело доходит до суда. Исключения не остаются незамеченными, но получают широкую огласку именно из-за того, что они исключения.

Я взял в руки «Жизнь на Миссисипи» и раскрыл ее, но читать не мог. Просто сидел и ждал и после долгого молчания вновь услышал голоса, а затем — как за посетительницей закрылась входная дверь. Я ждал, что Кейт снова поднимется, но она не появилась, и через некоторое время я принялся за чтение, закончил наконец абзац, перевернул страницу и начал другую.

Кейт появилась около часа спустя, через минуту после того, как раздался телефонный звонок. Она остановилась в дверях и сообщила:

— Это Джордж Пэдберри. Он говорит, что это важно.

— Нет.

— Я ответила ему, что ты вряд ли подойдешь, — успокоила она. Ни в ее лице, ни в голосе не было упрека. Кейт вышла за дверь и начала спускаться вниз.

Я сорвался с места, выбежал из комнаты и остановился на лестничной площадке. Затем позвал ее, и она остановилась, подняв на меня глаза.

— Пусть это трусость, — сказал я, — но иначе я не могу.

— Я знаю, — кивнула она, и лицо ее вдруг смягчилось. — Все хорошо, Митч. Я понимаю.

— Ладно, сейчас спущусь, — буркнул я.

Мы вместе подошли к телефону, она взяла трубку, послушала и сказала:

— Он не дождался. Гудки… — Она положила трубку на рычаг и улыбнулась мне. — Разрешил нашу проблему за нас.

Конечно, ничего подобного — наши проблемы разрешить никому не под силу, — но я улыбнулся в ответ и согласился:

— Пожалуй, что так.

Глава 8

На следующий день, во вторник, примерно в половине пятого вечера, раздался звонок в дверь. Я был в гостиной и смотрел по телевизору пиратский фильм с Эрролом Флинном, поэтому сразу же вскочил на ноги.

Кейт, проходя мимо по дороге из кухни, сказала:

— Не волнуйся, сиди спокойно, Митч. Я никого не пущу.

— Ладно. — Я остался стоять возле телевизора, глядя на дверь в гостиную и пытаясь различить голоса за доносившейся с экрана музыкой. Билл сегодня вернулся из Лонг-Айленда и возился наверху у себя в комнате с каким-то своим таинственным прожектом, так что вполне могли прийти и к нему.

Когда через минуту вернулась Кейт, на лице ее была тревога, а за ней вошли двое мужчин в штатском.

— Это детективы, Митч, — сообщила она.

Взглянув на них, я попытался прочитать по их лицам, известно ли им — кто я, но они оба были бесстрастны. Молодые ребята, аккуратные, но слегка тяжеловатые. Один из них обратился ко мне:

— Мы хотели бы, чтобы вы проехали с нами, мистер Тобин, если располагаете временем.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Ничего. Просто нам хотелось бы уточнить кое-что из вашего заявления по делу Вилфорда.

— А здесь этого сделать нельзя?

Другой резонно возразил:

— С вами хочет поговорить капитан, мистер Тобин. Много времени это не займет, и мы сразу же привезем вас обратно.

Я мрачно вслушивался в знакомые интонации. Когда-то подобные заверения срывались и с моих собственных губ, и отзвуки когда-то привычных слов вызвали массу воспоминаний. Когда я трепался подобным образом, то иногда мои слова соответствовали действительности, но зачастую являлись заведомой ложью, своего рода тактическим маневром — попыткой доставить за решетку потенциально опасного субъекта без лишнего шума и неприятностей.

На этот раз они, похоже, говорили правду. Не было никаких причин отнести меня в разряд особо опасных, а глядя на откровенно скучающие физиономии этих двоих, я понял, что они далеки от подобных намерений. Но зачем тогда забирать меня с собой? Возможно, просто из принципа, чтобы жизнь мне медом не казалась. В любом случае мне ничего не оставалось, как подчиниться и испытать на собственной шкуре, что будет дальше.

— Мне нужно обуться, — сказал я. — Ботинки наверху.

— Какой разговор? Конечно!

Наверх никто за мной не последовал — еще один признак того, что в данную минуту надо мной пока не дуло и не капало. Я пробыл у себя недолго — чтобы не тянуть резину и побыстрей со всем разделаться, поэтому наспех надел приличную рубашку и натянул ботинки.

Они поджидали уже у дверей. Я сказал Кейт, что если не вернусь через час, то позвоню, и мы вышли из дому.

У входа стояла их машина — зеленый «Меркурий».

— Куда садиться? — спросил я.

— Пожалуй, лучше на заднее сиденье, — ответил один.

Они вдвоем уселись спереди, и мы тронулись с места. Тот, что не вел машину, повернулся и, улыбнувшись мне через плечо, сказал:

— Не стоило оговаривать время с женой. Мы и в самом деле привезем вас домой.

— Как знать, — пожал я плечами.

— А что она будет делать, если вы через час не явитесь?

— Сядет на телефон.

Он кивнул:

— Я так и думал. Верно, что вы раньше служили в полиции?

— Верно.

Он продолжал глядеть на меня, улыбаясь ожидал, что я что-нибудь добавлю, — значит, ему еще была неизвестна вся моя подноготная. Но уж я-то точно не собирался ничего ему выкладывать; когда молчание сделалось тягостным, я отвернулся и начал разглядывать проплывавшие сбоку здания, после чего разговор в машине закончился.

Участок, в который мы прибыли, размещался в старом кирпичном здании с выложенными плиткой ступенями; с одной стороны к нему примыкало пошивочное ателье, а с другой стороны — мрачноватая на вид общеобразовательная школа. Мы припарковались возле самого гидранта, и они препроводили меня вовнутрь; теперь как тот, так и другой изменили отношение ко мне — держались гораздо более холодно. Мы поднялись на второй этаж, здесь мне велели сесть в коридоре на скамейку и подождать, и оба моих сопровождающих вошли в дверь с надписью «Отряд детективов» на матовом стекле.

Я давно уже не бывал в подобных местах, и нахлынувшее на меня чувство причастности ко всему этому, казалось бы, давно забытое, всколыхнуло меня гораздо сильнее, чем я предполагал. Мне было не по себе — от покоробленного дерева старой скамьи, от стен, выкрашенных в два слоя зеленой краской, от покрытого потемневшим лаком дощатого пола и от потолка, покрашенного успевшими потемнеть белилами и облупившегося в одном углу. Пока я сидел там в полном одиночестве, мое беспокойство и возбуждение все нарастали, пока наконец я не выдержал, встал и начал расхаживать взад-вперед по коридору, чтобы снять напряжение. Все попытки умерить свою прыть ни к чему не приводили: я постоянно сбивался на все более быстрый шаг, затем, опомнившись, пытался перейти на размеренную походку, но снова сбивался на рысь, и боюсь, что со стороны здорово смахивал на новобранца, который учится ходить в строю.

Я ждал всего несколько минут, но они показались мне вечностью. В коридор вышли те же самые, что меня привезли, двое детективов, и тот, который прежде пытался завязать со мной беседу, произнес:

— Вас хочет видеть капитан Линтер.

Он продолжал держаться холодно из-за моего нежелания разговаривать с ним в машине.

Я пошел за ним, и меня провели сквозь «загон» — длинную унылую комнату, вдоль которой тянулись в ряд небольшие квадратные деревянные столы с телефонами, почти все пустые — явление, впрочем, обычное. Какой-то парень в одной рубашке без пиджака тыкал пальцами в клавиши стоявшей в углу дряхлой пишущей машинки, другой, сидя за одним из столов, негромко бубнил по телефону.

Табличка на двери в противоположном конце комнаты гласила: «Капитан». Они остановились, отступили по сторонам, дали мне пройти и закрыли за мной дверь.

Теперь я оказался в маленьком квадратном офисе, отделанном той же цветовой гаммой, что и коридор. В глаза сразу бросался большой деревянный письменный стол, аккуратно прибранный, но донельзя обветшалый. Прочая мебель — диван, деревянные стулья, еще стол — была столь же преклонного возраста, за исключением стоящего в углу новенького, поблескивающего серым металлом несгораемого шкафа для хранения документов. На стенах висели в рамках портреты президента, нынешнего мэра и других менее известных личностей.

В комнате находились двое мужчин, оба лет пятидесяти с небольшим, одетые в штатское. Тот, что сидел на диване, был худой и долговязый, с густыми седеющими волосами и изрезанным морщинами бледным лицом. Другой, за письменным столом — очевидно, капитан Линтер, — лысеющий грузный мужчина, судя по всему, был в курсе того, что меня вышвырнули из полиции: он глянул на меня с нескрываемым отвращением и произнес:

— Значит, вы — Тобин.

Я ничего не ответил по той причине, что говорить было нечего.

Он повернул голову со словами:

— Это капитан Дрисколл, двадцать седьмой отряд.

— Рад познакомиться, — произнес я, и капитан Дрисколл ответил кивком.

— Капитан Дрисколл желает поговорить с вами по делу об убийстве, свидетелем которого вы оказались, происшедшем на его участке, — объявил он и, снова повернув голову, добавил: — Что ж, он в вашем полном распоряжении, — и поднялся на ноги. — Я буду в коридоре.

Капитан Дрисколл поблагодарил его, подождал, пока капитан Линтер выйдет из кабинета, затем поглядел на меня и сказал:

— Присаживайтесь, Тобин.

— Спасибо. — Я уселся на деревянный стул недалеко от него.

Он достал трубку и темный кожаный кисет и, не отрывая глаз от трубки, которую набивал табаком, произнес:

— Вы проходите свидетелем по делу об этом двойном убийстве на моем участке.

— Да, я был там.

Он поглядел на меня, затем снова на кисет и трубку.

— Почему вы там оказались?

— Меня попросила прийти Робин Кеннеди. Она — моя родственница, троюродная сестра.

— Почему она вас об этом попросила? — Он отложил кисет и посмотрел мне прямо в глаза. Я объяснил:

— Ее друзьям из этого кафетерия не давал покоя какой-то полицейский в штатском. Они не знали, чего он хочет — может, денег, и она попросила меня с ним поговорить.

Он медленно кивнул, засунул трубку в рот и начал охлопывать себя по карманам в поисках спичек.

— У меня к вам есть еще один вопрос, — сказал он.

Я вынул из кармана спички и протянул ему. Видя, что он выжидательно смотрит на меня, я спросил:

— Какой?

— Спасибо, — поблагодарил он и, взяв спички, закурив трубку и выпустив дымок, продолжал: — Мне кажется, вы обвиняете одного из моих людей в вымогательстве. — Он задул все еще горевшую спичку, наклонился, чтобы бросить ее в пепельницу на столе капитана Линтера, отклонился на спинку дивана и снова поглядел на меня. — Вы располагаете какими-нибудь свидетельствами в пользу этого обвинения?

— Мне следовало догадаться, — ответил я.

На его лице обозначилось недоумение.

— О чем вам следовало догадаться?

— Я слишком давно не имел дела с полицией, — объяснил я. — Иначе бы я догадался, зачем ко мне приехали. Мне следовало сообразить, что капитан полиции не явится сюда ради того, чтобы допрашивать меня по делу об убийстве.

— Боюсь, что я не улавливаю хода ваших мыслей, — признался он.

Вынув трубку изо рта, он держал ее в руке, с риском дать ей погаснуть. В другой его руке все еще были мои спички.

— Давайте снова пройдемся по моему заявлению, — попросил я.

— Не вижу в этом необходимости.

— Это не займет много времени.

Он пожал плечами, спохватился, что держит в руке мои спички и потянулся, чтобы вернуть их мне.

— Благодарю, — сказал я. — Робин Кеннеди сообщила мне, что какой-то полицейский в штатском обратил их внимание на некоторые нарушения, касающиеся кафетерия. Они не совсем хорошо поняли, что от них требуется, поэтому она попросила меня поговорить с этим человеком и выяснить, что им нужно делать.

Он нахмурился:

— Вы меняете свои показания?

— Нет, просто формулировку, — ответил я. — Продиктовать?

Я слишком поторопился, не дав ему времени подготовиться к такому обороту событий. Он сказал:

— В своем первоначальном заявлении вы обвинили инспектора Донлона в попытке вымогательства. Теперь вы хотите изменить заявление. Значит, в прошлый раз вы солгали?

— Ничуть, — возразил я. — Я готов подтвердить каждое слово. Но теперь мне ясно, что мои слова можно не правильно истолковать, поэтому я хочу сделать поправки к первоначальному заявлению и заменить его новым.

— Если у вас есть доказательства не правомочных действий одного из моих подчиненных, — сказал он, — вы можете представить их. Я никого не покрываю.

— У меня нет доказательств.

— Все равно мне кажется, — решил он, — что ваше первоначальное заявление может служить основанием для разбирательства.

— Нет. Я только передал те подозрения, которыми со мной поделилась Робин Кеннеди. Я не сообщал, верю я ей или нет.

— Вы ей верите?

— У меня нет на этот счет своего мнения.

К этому моменту наша взаимная неприязнь резко возросла, и мы не находили нужным ее скрывать. Его трубка в правой руке погасла. Он спросил:

— Вы всегда были таким циником, Тобин? Или в вас говорит ожесточение против полиции?

— Я знаю, как устроен этот мир, — ответил я. — Вы вряд ли захотите заставить меня придерживаться первоначального заявления.

Я видел его колебания и знал, чем они вызваны. Он пришел сюда с определенной целью и добился ее слишком легко. Капитан приготовился к тому, что из меня придется в поте лица вышибать новое заявление о Донлоне, а вместо этого я сам предложил изменить свои показания, не дав ему даже опомниться. Ему предстояла неприглядная работенка, мы оба это знали, а я пошел ему навстречу с такой готовностью, что он поневоле оказался в одной упряжке со мной, стал мне обязанным, а ему претила даже мысль сотрудничать со мной.

И все же деваться ему было некуда. Он медленно покачал головой, поглядел на свою погасшую трубку, затем снова на меня и проговорил:

— Вы хотите сделать новое заявление?

— Естественно.

— Ладно, займусь-ка я поисками стенографиста, — пробурчал он и с неохотой поднялся на ноги.

— Спасибо, — многозначительно произнес я, явно дав ему понять, что это он должен меня благодарить.

Он вышел, не сказав ни слова.

У меня не было сомнений в личной честности капитана Дрисколла. Если бы я и в самом деле представил ему неоспоримые доказательства, что инспектор Эдвард Донлон вымогал взятку, капитан Дрисколл, безусловно, выполнил бы по отношению к тому свой служебный долг. С другой стороны, я не сомневался, что капитан Дрисколл и без того знал всех своих людей как облупленных и был в курсе, кто в его отряде нечист на руку, но предпочитал не выносить сор из избы и помалкивал до поры до времени, пока никто не засветился.

В данном случае преступление в «Частице Востока» представляло неоспоримое и явное убийство при наличии подозреваемого, взятого под стражу, и мое заявление совсем некстати припутывало к нему щекотливую тему коррупции среди полицейских. И добившись, чтобы оно не бросало никакой тени на его сотрудника, он значительно упростил ситуацию.

Разумеется, он предпочел бы немного дипломатии — и то, что я сразу взял быка за рога, поставило его в неловкое положение. Но меня вывел из себя этот неприглядный способ спасения чести мундира, и вообще все в этом здании действовало мне на нервы. Я не желал играть в их игры, мне хотелось только побыстрей сделать то, что от меня требовалось, и уехать домой.

Через несколько минут явился стенографист, тощий патрульный в форме и толстых очках. Он сел за стол и, сосредоточенно выводя свои каракули, записал мое заявление. Когда я закончил, он сказал:

— Я скоро, — и вышел.

Стуча каблуками, вернулся капитан Линтер. Не скрывая презрения, он обратился ко мне:

— Капитан Дрисколл закончил с вами разбираться. Можете подождать снаружи.

Выйдя в «загон», я сел за ближайший пустой стол; парень, что тюкал на пишущей машинке, все еще находился в комнате, но того, который разговаривал по телефону, уже не было. Зато теперь еще два стола оказались занятыми; за одним полицейский заполнял какие-то бланки, за другим его коллега жевал бутерброд, запивал кофе и читал «Дейли ньюс».

Ощущение, что все это мне до боли знакомо, усилилось, хотя чисто внешне это помещение мало чем напоминало дежурку в участке, в котором я раньше работал. И все же атмосфера была настолько похожей, что, когда раздался звонок, я огляделся, чтобы проверить, не моя ли очередь отвечать на вызов. Смущенный, я опустил глаза на лежавшие на коленях руки, надеясь, что никто не заметил моего движения и не понял его. Я сидел в таком положении, пока не вернулся стенографист с отпечатанными экземплярами моего нового заявления. Я подписал их один за другим, и он отправился с ними обратно в кабинет к капитану. Мне ничего не оставалось, как ждать.

Капитан Линтер вышел из кабинета и, подойдя ко мне, остановился. Стоя, он казался приземистее, чем когда сидел за столом. Он сказал:

— Прежде чем вы уберетесь отсюда, Тобин, я вам кое-что должен высказать.

Я ждал.

— Для меня новость, что вы живете на моем участке, — заявил он. — Не знал об этом до сегодняшнего дня. И, поверьте, далеко не в восторге. Если у вас есть голова на плечах, сидите смирно и не высовывайтесь.

— Не буду, — пообещал я.

— Тогда все, — буркнул он. — Можете идти.

— Меня обещали отвезти домой.

— У меня нет лишних людей, — отрезал он и, повернувшись, направился в свой кабинет.

Домой я поехал на такси.

Глава 9

В дверях меня встретила Кейт со словами:

— Митч, тебя кое-кто желает повидать.

По выражению ее лица я понял, что мне этот визит не доставит удовольствия и что она не собирается уговаривать меня делать то, чего я не хочу. Не проходя в дом, чтобы держаться подальше от двери в гостиную, я спросил:

— Кто?

— Юноша по имени Халмер Фасс. Он тоже совладелец кафетерия.

— Я не хочу его видеть, Кейт. С меня хватит…

— Митч…

— Нет, — отрезал я. Затем прошел мимо нее, миновал дверь в гостиную и начал подниматься по лестнице.

Она произнесла мне вдогонку:

— Митч, Джордж Пэдберри мертв.

Я остановился. Поглядел на нее сверху вниз со ступенек:

— Как?

— Его сбила машина. Через полчаса после его вчерашнего звонка. Он умер сегодня утром в больнице, не приходя в сознание.

Я нахмурился и до боли вцепился в перила. Только бы ото всего этого держаться подальше!

— Одно с другим никак не связано.

— Митч! — воскликнула она.

— Что говорит полиция?

— То же, что и ты. Не имеет никакого отношения к убийству.

— Им виднее, чем нам, — пожал я плечами.

— Нет, не виднее, — раздался голос, и в дверях гостиной появился высокий худой, похожий на подростка негр со светлым оттенком кожи, лет около двадцати, одетый в опрятный костюм, сшитый по последней моде. — Они наблюдают со стороны, — сказал он. — А мы замешаны вплотную.

— Кроме меня, — возразил я. — Я не имею к вам никакого отношения. Моя хата с краю.

— Митч!

Я обернулся к Кейт.

— Капитан полиции, — объяснил я, — только что посоветовал мне сидеть и не высовываться, что я и собираюсь делать.

Мальчишка — Халмер Фасс, как его назвала Кейт, — возразил:

— Я здесь по той причине, мистер Тобин, что полагаю, что вы с нами заодно, повязаны одной веревочкой.

— Вот уж в чем не уверен.

— Мы еще не знаем, почему он сбил Джорджа, — продолжал юноша. — Если это звенья одной цепи, тогда следующий — я, а затем — вы.

Вмешалась Кейт:

— Митч, тебе нельзя держаться в стороне. Что, если на тебя тоже начнут охоту?

— Тогда я и стану беспокоиться.

— А как же Джордж Пэдберри? — спросила Кейт.

— Никак. Он же умер.

— Через полчаса после того, как ты отказался с ним разговаривать.

Я махнул рукой:

— Нет, даже ты не сможешь меня убедить, что его убили.

Халмер Фасс покачал головой.

— Вот так и бывает, когда не желаешь ни во что вмешиваться, мистер Тобин, — сказал он. — Сегодня вам это до лампочки, а завтра уже слишком поздно.

— Я за смерть Джорджа Пэдберри не в ответе, — сказал я.

Он наградил меня понимающей, полной презрения улыбкой.

— Прощай, детка, — с издевкой пропел он и повернулся к двери.

— Подожди, — остановила его Кейт. — Не уходи пока. А ты ступай наверх, Митч, — продолжала она, — и подумай хорошенько. Подумай о Робин, которую из Белльвью собираются перевести в тюрьму. Подумай о Джордже Пэдберри, и об этом парне, и о своей собственной семье. Когда все обдумаешь, найдешь нас на кухне. — Она повернулась к негру: — Пошли, Халмер. Хочешь холодного кофе?

Он улыбнулся:

— Не отказался бы, — и они вместе отправились на кухню.

На второй этаж я так и не поднялся. Вместо этого присел на ступеньку и почувствовал, как сердце сжимает ледяная рука. Но все, чего мне хотелось, — забиться поглубже в нору и даже носа не высовывать наружу.

Пока я так сидел, в дом с шумом ворвался Билл. Ему было четырнадцать лет, и он как раз находился в стадии перехода от подросткового возраста к таинственному возмужанию, как и владельцы «Частицы Востока». Я не знал, насколько много ему известно о моем постыдном прошлом, и не пытался узнать. Пропасть отчуждения между мной и моим сыном расширялась. Я понимал, что в основном это моя вина, но нельзя было добиться сближения, не раскрыв душу, а идти на такой шаг мне ни в коем случае не хотелось.

Теперь он топал вверх по ступенькам, держа в руке коричневую холщовую сумку, и, остановившись рядом со мной, спросил:

— Ты что тут делаешь, па?

— Думаю, — ответил я. — Что у тебя там?

— Радиолампы. Ну ладно, пока.

— Пока.

Он снова затопал наверх, оставив меня в одиночестве. Я помотал головой, поднялся на ноги и спустился на кухню, где за столом сидел Халмер Фасс.

— Ты можешь связаться с братом Джорджа Пэдберри? Тем самым без пяти минут адвокатом?

— Ральфом? Конечно.

— Он нам понадобится. Позвони ему.

Халмер вскочил на ноги:

— Чтобы он сюда приехал?

— Да.

Он улыбнулся:

— Есть, сэр.

— Кто еще связан с «Частицей Востока»? У вас есть другие партнеры?

— Двое, — ответил он. — Они вам нужны?

— Да. Телефон в прихожей.

— Когда они вам потребуются?

— Как можно скорее.

— Будет сделано! — отчеканил он и побежал в прихожую.

Я поглядел на Кейт и сказал:

— Не ухмыляйся, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты знала, что мне все это ненавистно, поэтому я собираюсь как можно быстрее покончить с этим делом и потом опять забиться в свою нору.

— Все правильно, Митч, — кивнула она. — Ты прав, как всегда.

Это означало лишь то, что она не поверила ни единому моему слову.

Глава 10

Гости собрались без четверти семь и мы вшестером сели за стол в гостиной, самой прохладной комнате в доме. За окном все еще палило солнце, никак не желая заходить. В гостиной, напротив, царил полумрак, создавая странное ощущение нереальности происходящего.

Халмер Фасс остался с нами ужинать, и у них с Биллом возникла оживленная беседа по поводу каких-то электронных премудростей, из которой выяснилось, что Билл возится у себя в комнате с самодельным фонографом, который собирает из найденных где попало деталей. За время этого ужина Билл поведал Халмеру больше, чем мне, наверное, за целый год, и я с болью осознал, до какой степени нуждаюсь в общении с собственным сыном. Я завидовал тому, с какой легкостью Халмер общается с Биллом, знал, что зависть моя до абсурда нелепа, и все равно ничего не мог с собой поделать.

После ужина мы с Халмером перешли в гостиную и завязали неловкий разговор. Мы оба не знали, как друг к другу относиться, поэтому беседовали очень сдержанно и на самые безобидные темы — о погоде, дорогах и бейсболе, — о чем угодно, только не о том, из-за чего мы и оказались вместе. По мере прибытия остальных Халмер представлял их мне, и к нашей скованной беседе присоединялся очередной участник. Когда Кейт, помыв посуду, составила нам компанию, разговор стал чуть более непринужденным, но все еще велся, как говорится, вокруг да около.

Ральф Пэдберри, прибывший первым, чем-то разительно напоминал своего покойного брата, и в то же время резко от него отличался. Джордж Пэдберри отрастил длинные патлы, отпустил пушистые усы и щеголял в свитере с широким воротом, в то время как Ральф Пэдберри предпочел ничем не выдающуюся внешность типичного городского клерка, с приглаженными волосами, чисто выбритым лицом, недорогим строгим костюмом, рубашкой и галстуком, с очками в роговой оправе. Ему только портфеля в руках не хватало.

И еще он казался неестественно бледным из-за странной голубизны вокруг глаз — следствия недавно перенесенного шока. И дня не прошло, как он лишился брата, и это не могло не оставить отпечаток на его лице.

Следующей появилась девушка по имени Вики Оппенгейм. Низенькая и пухленькая, она была одета во все черное — свитер, юбка, чулки, туфли — и, должно быть, умирала от жары, но не показывала этого. Ее длинные черные волосы, собранные на затылке эластичной лентой, свободно падали на плечи. Она была довольно симпатичной и очень непосредственной. На ее лице, несомненно, обычно всегда сияла радостная улыбка, которую она теперь, ввиду серьезности момента, без особого успеха пыталась подавить.

— Господи, — вырвалось у нее после того, как Халмер нас познакомил. — Не знаю, что и сказать. Ей-богу.

Кейт пришла мне на помощь, обратившись к девушке:

— Мы все не знаем, что сказать, Вики. Присаживайся.

Последним явился парень по имени Эйб Селкин, тощий, напряженный, с горящими глазами, жиденькой бороденкой, сообразительный и энергичный — пожалуй, даже слишком. Он окинул комнату быстрым и цепким взглядом и поинтересовался:

— Военный совет?

— Только не нападения, — возразил я, — а обороны.

Он понимающе кивнул, на долю секунды задержал на мне взгляд и спросил:

— А вы — во главе?

— Но не в том смысле, как тебе это представляется, — ответил я. — Я здесь не затем, чтобы поставить перед вами боевую задачу. Мне нужно от вас, ребята, чтобы вы выложили мне всю информацию, а я уж начну действовать на свой страх и риск.

— Эта война и наша тоже, — возразил Селкин. — Можете полностью на нас положиться.

— Дойдет и до этого, — солгал я. — Пока что мне нужно узнать как можно больше. Займи-ка место вон там, рядом с Халмером.

— Хорошо.

Я уселся на свой привычный стул и начал:

— Признаюсь, что сделал все, чтобы держаться от этого дела подальше. А значит, даже не читал, что пишут в газетах. Мне почти ничего не известно, поэтому извините, если мои вопросы покажутся вам глупыми. Например, как звали ту убитую девушку, я даже этого не знаю.

Наступило молчание, каждый, видимо, ожидал, что на мой вопрос ответит кто-нибудь другой, пока наконец не заговорила Кейт.

— Ее звали Айрин Боулз, Митч.

— Айрин Боулз. — Я успел вооружиться записной книжкой, куда и занес это имя. Потом я обратился к Халмеру: — Каким образом она была связана с вами?

Он слегка ухмыльнулся и покачал головой.

— Никаким, — ответил он.

— Никаким? А кто же она была такая?

— Потаскуха, — сказал он. — Из верхнего города.

Эйб Селкин уточнил:

— Газеты пишут, что она была проституткой.

— Где она жила?

Мне ответил Халмер, продолжавший ухмыляться:

— В Гарлеме.

— И никто из вас ее раньше не видел?

Они все покачали головами, а Кейт объяснила:

— В газетах пишут, что она обычно промышляла в центре.

Я спросил:

— Ее встреча с Терри Вилфордом могла быть связана с тем, чем она занималась?

— Исключено, — ответил Эйб Селкин.

Вики Оппенгейм, широко раскрыв невинные глаза, добавила:

— Терри Вилфорд никогда бы не стал выкладывать за это деньги: ему и так хватало, мистер Тобин.

— Хорошо, — сказал я. — А если это была чисто дружеская встреча? Может, он как-нибудь познакомился с ней на другой почве?

Мне ответил Халмер:

— Терри ее и знать не знал. Она сидела на игле и, если не промышляла на Бродвее, то торчала у себя в доме, в Гарлеме, накачанная по уши.

— Это точно? — усомнился я. — Кейт, газеты сообщали, что она наркоманка?

Она кивнула:

— Доказано, что в момент гибели находилась под воздействием наркотиков.

— Ладно. — Я оглядел всех по очереди. — На следующий вопрос мне нужна только правда. Никуда дальше этой комнаты она не уйдет.

— Мы знаем, — сказал Эйб Селкин.

— Терри Вилфорд был наркоманом?

Селкин покачал головой:

— Вот уж нет.

— А из вас кто-нибудь этим балуется?

— Мы не настолько глупы, — ответил Селкин.

Халмер добавил:

— Никто из нас наркотики не употребляет, мистер Тобин, это точно.

— А Джордж Пэдберри не баловался?

Его брат, Ральф Пэдберри, до этой минуты тихо сидевший на стуле и, казалось, слишком отрешенный, чтобы участвовать в разговоре, вдруг выпрямился и гневно воскликнул:

— Мой брат никогда к таким вещам не прикасался! За кого вы нас принимаете?

— Простите, — сказал я. — Я задаю вопросы не из праздного любопытства. Мне нужно твердо знать, что к чему.

— Мой брат мертв, вам это понятно?

Вики Оппенгейм потянулась к Пэдберри и взяла его за руку.

— Успокойся, Ральф. Нам всем это известно, поэтому мы здесь и собрались. Мистер Тобин вовсе не оскорбляет память Джорджа, он просто пытается получить ясную картину.

— Джорджа он мог бы и не трогать.

Вики покачала головой:

— Представь, что нет. Ему нужно знать о Джордже все. И обо мне, и Эйбе, и Халли. И о тебе тоже.

Пэдберри высвободил руку со словами:

— Я тут вообще сбоку припека. Помнится, с самого начала говорил, не впутывайте меня, оставьте в покое. У меня своя… Мне нужно думать о…

— Мне понятно, каково вам, мистер Пэдберри, — перебил я. — Я чувствую почти то же самое. Но ситуация такова, что…

— Но у меня-то жизнь еще не кончилась! — запальчиво прервал он, вперив в меня пылающий взгляд. — Вам-то о чем беспокоиться? Да и всем остальным тоже? Кого из вас волнует, как это отразится на его репутации… А мне нужно думать о будущем, о карьере.

— Мистер Пэдберри, — начал я, и в это время раздался звонок в дверь. Кейт поднялась со стула, а я продолжал: — Мы собрались здесь не для того, чтобы кого-то в чем-то обвинять или очернить чью-то репутацию. Мне только нужно уяснить ситуацию, вот и все.

— Ладно, с меня хватит! — вскричал он и взвился с места, как это бывает у любого, по сути дела, мягкого человека, взвинтившего себя до предела. — Не знаю, зачем, ребята, вытащили меня сюда?! Хаммер, я же сказал тебе по телефону, что не вижу, какой от меня будет прок, и…

Я прервал его:

— Мистер Пэдберри, вы знали Айрин Боулз?

— Что? — Выбитый из колеи, он заморгал и бестолково уставился на меня. — Кого?

— Убитую женщину?

— Эту прос… Нет!

— Я так и думал, — сказал я. — Но вы знаете Робин Кеннели.

— Конечно я знаю Робин. Ее все в этой комнате знают.

— Она в тюрьме, — сказал я.

— В Белльвью, — поправил меня Халмер и добавил: — Но это почти одно и то же.

— Я ничего не могу для нее сделать, — возразил Ральф. — Я знаю, к чему вы клоните, но я просто ничем не могу помочь. — Он успокоился, сам того не понимая, и рассудительным тоном продолжал: — Насколько мне известно, ее родители достаточно состоятельны, по-видимому, они наняли адвокатов. Если она невиновна, то я уверен, что…

— Да брось ты, Ральф, — перебил его Эйб Селкин. — Уж не думаешь ли ты, что она и Джорджа убила?

— Ну, хорошо, — кивнул Ральф в знак того, что полностью согласен. — Но факт остается фактом, помочь ей я не в силах.

— Зато можете помочь мне, — возразил я, — а я в свою очередь помогу ей.

— Что вы можете сделать такого?..

— Митч!

Я обернулся и увидел стоявшую в дверях Кейт, а рядом с ней, с хмурой улыбкой на лице, переводя взгляд с одного на другого, стоял детектив Эдвард Донлон, тот самый, с которого все и началось.

— Ну и собрание, — заметил Донлон и шагнул в комнату. — По какому поводу?

Глава 11

Я поднялся со стула.

— Вы хотели меня видеть?

— Как я рад всех вас видеть, — отозвался Донлон. Он поглядел на Ральфа Пэдберри, нахмурился и, наконец, произнес: — А ты кто такой, парень? Я тебя где-то видел.

— Это мой гость, — сказал я. — Кент, побудь с ребятами. Мы с мистером Донлоном пройдем на кухню.

— Вам известно, кто я?

— Мне на вас указали.

— И кто же?

— Джордж Пэдберри.

Его взгляд дрогнул, и он снова посмотрел на Ральфа Пэдберри.

— Вот на кого ты похож, — сообразил он.

Я прошел через гостиную со словами:

— Пойдемте. Мы можем поговорить на кухне.

— А почему бы нам не остаться здесь? — предложил он. — Не хочу прерывать вашу беседу. Продолжайте разговаривать о том же, о чем говорили до моего прихода. Что вы обсуждали, Фасс?

— Донлон, вы что — ищете приключений? — спросил я. Он взглянул на меня с насмешкой, изображая недоумение. Эта массивная челюсть, заросшая щетиной, которую не мешало бы побрить, сразу бросалась в глаза, как бы отвлекая внимание от его пристального, сообразительного взгляда. Он походил на упрямого быка, но только отчасти. Детектив был далеко не глуп и ничего не стал бы делать без причины.

— А в чем дело, Тобин? — удивился он. — Это дружеский визит, кстати, и ваши новые приятели тоже здесь собрались. Я к тому, что старыми друзьями их вряд ли назовешь, так?

— Простите, — сказал я и, обойдя его, направился к двери в прихожую.

— Куда же вы? А как же ваши хозяйские обязанности?

— Я позвоню капитану Дрисколлу, — сказал я. — Может, он объяснит мне цель вашего визита.

— Хватит, Тобин, — произнес он тоном, в котором явственно послышались стальные нотки.

Я, повернувшись, посмотрел на него.

— Вы находитесь у меня в доме, Донлон, — ответил я. — В своем доме только я решаю, когда хватит, с кем кому говорить и когда и кто приходит и уходит. Это официальный визит?

— Я уже сказал, что нет.

— Если вы хотите поговорить со мной, — продолжал я, — то мы будем беседовать наедине. На кухне. Идете? Или предпочитаете покинуть мой дом?

Ему это не понравилось. Он явно хотел произвести впечатление, и не столько на меня, сколько на остальных собравшихся в гостиной совладельцев кафетерия, а этого не получилось. Здесь тон задавал я, и это его раздражало, как досаждают, например, слишком узкие ботинки.

Но он не дал молчанию стать тягостным. Пожав плечами, Донлон улыбнулся и, глядя мне прямо в глаза, ответил:

— Что ж, хорошо, рад буду пройти с вами на кухню, Тобин. С остальными я могу поговорить и в другое время.

— Совершенно верно. Пойдемте. — Я снова повернулся и, выйдя из гостиной, направился по коридору на кухню, слыша, как за спиной раздаются его шаги. В гостиной воцарилась гробовая тишина.

У двери на кухню я отошел в сторону и пропустил вперед Донлона, затем последовал за ним и плотно затворил за собой дверь. Эту дверь, пожалуй, закрывали во второй раз за последние пятнадцать лет.

— Присаживайтесь, если хотите, — предложил я. Но ему было не до этого. Он повернул ко мне лицо, теперь вновь холодное и словно окаменевшее.

— Куда вы суетесь, Тобин? Что общего между вами и этими сосунками?

— Это что, допрос? — осведомился я.

— Вы и так уже достаточно наломали дров, — предупредил он. — Не лучше ли держаться в стороне?

— Что за муха вас укусила? — спросил я. — Разве вы не знаете, что Дрисколл сегодня вызывал меня к себе?

Для него это была новость. Его глаза сузились, а опущенные руки сжались в кулаки.

— По какому поводу, Тобин?

— По поводу моего заявления. Оно ему не понравилось, и мне пришлось его изменить.

Он не знал, как меня понимать, и настороженно спросил:

— Как это — изменить?

Пришлось пуститься в объяснения.

— Моя родственница Робин Кеннеди сообщила мне, что какой-то полицейский разговаривал с ее друзьями по поводу нарушений в «Частице Востока». Они не знали точно, что от них требуется, чтобы исправить положение, и Робин попросила меня переговорить с этим парнем и выяснить, что же им надо сделать.

Настороженность исчезла с его лица, он с облегчением улыбнулся и сказал:

— Так вот в чем дело! Он ведь именно этого хотел, да?

— Во всяком случае, точно такое заявление я ему предоставил.

— И оно его обрадовало?

— Скорее удовлетворило.

— Прекрасно. — Его улыбка стала шире, и он, кивнув, одобрительно заметил: — Вы очень разумно поступили, Тобин, очень разумно. Не стали без толку мутить воду.

— Я еще помню выучку, — сказал я.

Улыбка исчезла с его лица, сменившись хмурым выражением.

— Мне трудно понять вашу логику, Тобин, — сказал он. — Сначала вы очень благоразумно повели себя с Дрисколлом, а затем сморозили такую глупость.

— Какую?

— Да такую, что устраиваете у себя в гостиной это сборище. От них же только и жди неприятностей, Тобин. Тупицы. Недоросли. Богема недоделанная. Вы что — из них отряд бойскаутов хотите сколотить? Вы же знаете, что это за фрукты, сами небось на таких не раз когда-то обжигались.

Я знал, что он имеет в виду. Большой город, особенно такой, как Нью-Йорк, привлекает орды молодых людей, нигде не пустивших корней, покинувших дом в знак идиотского протеста против власти родителей — а скорее всего, как мне кажется, в силу протеста против необходимости думать о своем будущем, — и они, располагая избытком времени и не имея денег, изнывают от скуки и хватаются за все, что подвернется под руку. Будь то наркотики, секс, политические демонстрации или обыкновенная пьяная драка; многие из этих юнцов рано или поздно попадают в поле зрения полиции, а их отношения с копами как две капли воды похожи на отношение к дому и родителям. Полицейский наиболее прямо и непосредственно олицетворяет власть, ту самую, с которой эта молодежь уже находится в состоянии войны. Профессиональные уголовники доставляют полицейским при аресте меньше неприятностей, чем эти приверженцы культа бунтующей молодежи.

Но, если молодые люди, находившиеся в данный момент в моей гостиной, чем-то и напоминали подобный тип молодежи, если они и знались, а это несомненно, с некоторыми отщепенцами-бунтарями и даже если бы при попытке ареста повели себя как шпана, все же нельзя было закрывать глаза на то, что сами они отнюдь не были подонками. Вики Оппенгейм вполне бы, с небольшими изменениями в одежде и, возможно, с другим запасом слов, вписалась в чинный пикник любого благопристойного религиозного собрания. Эйб Селкин был слишком откровенен и достаточно умен, чтобы дать вовлечь себя в такую явную авантюру, как бунт против существующего порядка. Халмер Фасс, еще более целеустремленный, чем Эйб, жил своими интересами, в полной гармонии с самим собой и ни за что бы не позволил внешнему миру вторгаться к себе в душу. А Ральф Пэдберри — о нем и говорить нечего — никоим образом не подходил под определение «богемы недоделанной», как выразился Донлон.

Но прав был Донлон или нет, сейчас это было не главное и не имело абсолютно никакого отношения к делу, суть была в том, что их присутствие в моей гостиной его не касалось. Я и не замедлил разъяснить это, заявив:

— А вам-то что до них? Они вправе находиться там, где пожелают, а я могу принимать у себя в доме кого захочу.

— Вы же тут не просто посиделки устраиваете, — возразил он. — Они явно что-то замышляют, и вы им нужны неспроста. Я ведь прав?

— У страха глаза велики. Я ведь уже сообщил вам, что изменил свое заявление по просьбе вашего начальника. Вам нечего опасаться ни меня, ни этих ребят.

— Зачем же они тогда сюда явились?

— Это их личное дело.

— И мое тоже.

Я покачал головой, и мы стояли, глядя друг на друга в упор. Я испытывал к нему отвращение из-за его наглости и вымогательства, а он ненавидел меня, так как я представлял для него загадку, возможный источник неприятностей в будущем. Наконец Донлон пожал плечами и произнес:

— Ладно, не драться же нам. Я все равно своего добьюсь.

— Только держитесь от ребят подальше, — пригрозил я.

Он снова насмешливо посмотрел на меня с деланным недоумением.

— С какой стати вы решили, что я собираюсь пощипать их?

— Несколько таких типов, как вы, работали на моем прежнем участке, — ответил я.

Это его задело за живое. Ответ не замедлил себя ждать:

— Зато у нас, к счастью, нет таких, как вы, Тобин.

Подобные выпады меня уже не трогают, поэтому я спокойно повторил:

— Как бы то ни было, запомните: держитесь от них подальше.

— А если нет?

— Вам же хуже, сделаю все, чтобы жизнь вам показалась очень неприятным занятием.

Он нахмурился, видимо, уверенности у него поубавилось.

— Не переоценивайте своих возможностей. С вашим-то прошлым неужто вы полагаете, что в состоянии доставить кому-то неприятности?

— Не знаю. Но попытка не пытка. У меня еще остались кое-какие связи. Сделаю все, что в моих силах, чтобы в вашей епархии запахло жареным.

Он повернулся, с мрачным видом обошел кухонный стол и с минуту постоял напротив холодильника. Я услышал, как он прошептал: «Семь раз отмерь — один отрежь». Затем провел рукой по лицу, словно стирая усталость, и встряхнулся, словно собака, вышедшая из воды.

Дверь распахнулась, заставив нас обоих вздрогнуть, и на кухню вошел Билл с отсутствующим видом, поглощенный какой-то мыслью. Сделав несколько шагов, он остановился и, моргая, уставился на нас.

— Извини, папа, — сказал он. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Я думал, что все в гостиной.

Донлон поглядел на Билла ласково, как на родственника, с которым давно не виделся.

— У нас тут с твоим отцом состоялся разговор по душам, сынок, — произнес он необычайно мягким голосом. — Но мы уже почти закруглились.

— Мне только нужно взять пару инструментов, — объяснил Билл, направляясь к ящику рядом с раковиной.

— Что-то мастеришь, а? — спросил Донлон.

— Да, сэр. — Билл достал из ящика кусачки и самую маленькую отвертку.

— Модель самолета? — продолжал допытываться Донлон.

— Нет, сэр. Что-то наподобие фонографа. Простите.

Донлон проводил глазами вышедшего из кухни Билла и сказал:

— Вот в этом возрасте они все хороши. Пока маленькие. Люблю детей. Вы случайно не состояли в Полицейской атлетической лиге?

— У меня никогда на это не было времени.

— Что ж, у вас есть свои дети. А у меня вот нет. Я годами грешил на миссис Донлон, но оказалось, что виной всему я сам. Доктор сказал, все дело во мне. — Он снова потер лицо, и после этого оно снова посуровело. — Но когда эти дети вырастают, то превращаются в подонков, — сказал он, — большинство из них. Вроде тех, которых вы взяли под крылышко. Когда дети маленькие, все они очень милы, но потом из них ничего путного не получается.

— Не из всех.

— Из тех, что в гостиной, — точно не получится. — Он секунду пожевал согнутый палец, затем качнул головой и сказал: — Ну, значит, по рукам, насчет того, другого?..

— Вы от них отстанете?

Он пожал плечами:

— Пускай себе гуляют. — Его глаза сверкнули.

Я не доверял ему — чувствовалась в нем какая-то непредсказуемость и коварство, но был уверен, что большего все равно мне от него не добиться, поэтому подтвердил:

— Ладно. Договорились.

— А теперь, — продолжил он, — пускай все разойдутся.

Это прозвучало не как угроза и не как приказ, а как нечто само собой разумеющееся.

Впрочем, это было вовсе не так.

— Вас забыли спросить? — сказал я, как отрезал.

На секунду он опешил, а затем снова насупился и ответил:

— Ладно, Тобин, продолжайте в том же духе. Но не вздумайте рыпаться.

— И в мыслях не держу.

— Попрощайтесь за меня со своими гостями, — закончил он и, обойдя меня, покинул кухню.

Я последовал за ним до самого входа, он сам открыл входную дверь и вышел, оставив ее приоткрытой. Я задержался, стоя в полутьме, и, держась за дверную ручку, наблюдал, насколько это было возможно в наступивших сумерках, как он проследовал к припаркованному у обочины черному «плимуту», хоть и плохо различимому, но не допускающему никаких сомнений в том, что машина служебная. А он использовал ее для неофициальной поездки.

Когда Донлон забрался в «плимут» и тронулся с места, я закрыл дверь и вернулся в гостиную.

Глава 12

Теперь в гостиной стоял дым коромыслом, велся оживленный разговор, все обращались друг к другу, и каждый по очереди пытался что-то втолковать Кейт, которая всем кивала, улыбалась и ничего не могла понять. Бросалось в глаза, насколько раскованно и непринужденно держалась вся компания — не было и следа той настороженности, которую обычно испытывали люди при общении со мной. Вики тараторила без умолку, не успевая выговаривать слова, при этом она не могла усидеть на месте: подпрыгивала на кушетке, как перышко, хотя была пухленькой и кушетке от нее порядком доставалось; Эйб Селкин был искрометен и изящен, как тамада на банкете; Халмер — весь в разговоре, однако все же успевал наблюдать за остальными, оценивая их поведение как бы со стороны, но без сарказма; а Ральф Пэдберри, слегка подавшись вперед, методично вставлял четкие короткие замечания, используя для этого редкие секундные паузы.

Стоило мне войти в комнату, как разговор оборвался и все головы повернулись в мою сторону. Я нарушил воцарившееся молчание словами:

— Все в порядке, он ушел.

Эйб Селкин отрывисто бросил:

— Вы же понимаете, что он следил за кем-то из нас.

— Возможно, — согласился я.

— Что же теперь будет? — спросил Халмер. — Он что, так и будет висеть у нас на хвосте?

— Нет. Мы с ним заключили сделку. Он не трогает нас, а мы не трогаем его.

Халмер скривил губы в недоверчивой улыбке:

— А как мы его можем тронуть?

— Не будем доносить о попытке вымогательства.

Ральф Пэдберри, чеканя слова, произнес:

— Это еще ничем не доказано. Мы не можем возбудить против него дела!

— Пожалуй, — согласился я. — Но дыма без огня не бывает, и если мы поднимем шум насчет вымогательства, то это ему припомнят при первом удобном случае. Так что ему выгодней, чтобы мы держали язык за зубами, если даже, — тут я кивнул Пэдберри, — у нас почти ничего нет, чтобы привлечь его к суду.

— Похоже, старина, соглашение довольно ненадежное, — покачал головой Халмер.

— Так оно и есть. — Я опустился на стул. — Но мы выиграли небольшую передышку, — возразил я, взяв в руки записную книжку. Внимательно изучив ее, я продолжал, как будто перепалки с Ральфом Пэдберри не было и в помине. — Мы, кажется, остановились на Айрин Боулз. Проститутка, наркоманка, сидела на героине, не установлено никакой связи между ней и Терри Вилфордом или кем-нибудь из вас. — Я поднял голову. — Кто-нибудь знает, как она очутилась в вашем заведении?

Мой прием сработал; Ральф тихо сидел на стуле и внимательно, не прерывая, слушал.

На мой вопрос ответил Эйб Селкин:

— По версии полиции, Терри впустил ее в то утро в дом, потому что они были знакомы и в связи с каким-то общим делом, и она должна была смотаться к тому моменту, когда он вернется с Робин. Но она накачалась наркотиками и не ушла. Так что, когда Терри с Робин поднялись наверх, Робин увидела ее, схватилась за нож и кинулась кромсать их на куски.

Я спросил:

— А полиция располагает какими-либо доказательствами того, что Вилфорд был знаком с убитой?

Все молчали, и пришлось вмешаться Кейт:

— В газетах об этом нет ни слова, Митч.

— Хорошо. — Я сделал пометку в записной книжке и продолжал: — А теперь мне нужно будет поговорить с другими людьми, знавшими Вилфорда. Друзьями, врагами, бывшими подружками, родственниками, со всеми, с кем, по вашему мнению, мне не мешает побеседовать.

— А смысл? — спросил Селкин.

— Кто-то же его убил, — ответил я. — Все шансы за то, что этот человек его знал.

— А почему не тот, кто был знаком с девкой, — возразил Селкин. — С этой Боулз.

— Возможно, — ответил я. — Но убийство произошло у Вилфорда дома, так что, наиболее вероятно, убить хотели в первую очередь его. Убийца также мог являться связующим звеном между ними — то есть кем-то, кто знал и Терри Вилфорда, и Айрин Боулз.

Все с той же характерной для него улыбочкой в разговор вмешался Халмер:

— Кем-то вроде меня, например.

— Вполне вероятно, — согласился я. — Но я не сторонник той теории, что все чернокожие друг друга знают.

На его лице, стремительно сменяясь одно другим, отобразились удивление, гнев и удовольствие, затем раздался смех и послышались слова:

— Туше,[1] старик, я пас.

— Тогда продолжим. — Я взял в руки карандаш и приготовился записывать. — А теперь — родственники Вилфорда.

— Из местных никого, — ответил Селкин.

Вики Оппенгейм снова захлебнулась потоком слов:

— Вы знаете, мы же все взаправду не уроженцы Нью-Йорка. Кроме ну разве как Эйба и Халли, но они не в счет. Терри приехал из Орегона, из маленького городка в Орегоне.

— Усек, — сказал я. — А как насчет врагов?

Вики покачала головой.

— Терри все любили, — начала она.

Она бы продолжала развивать эту мысль, но мне не раз уже приходилось слышать подобные заявления из уст свидетелей, поэтому пришлось перебить ее:

— Так не бывает. Все имеют врагов, даже святые.

Вики рассмеялась и воскликнула:

— О-ох, никто и не говорил, что Терри был святым. — Тут ей с опозданием пришла в голову мысль, можно ли так отзываться о недавно усопшем; она зажала рот ладошкой и обвела нас виноватым взглядом.

От смущенной Вики наше внимание отвлек Селкин:

— Джек Паркер, вот вам и враг.

Пока я записывал это имя. Вики, позабыв о своем смущении, накинулась на Селкина:

— Нет, Эйб, ну что ты! Да ведь уже полгода прошло.

— Но с тех пор они так и не помирились, — возразил ей Селкин.

— А что было? — спросил я.

— Джек погуливал тут с одной пташкой, — ответил он. — Терри ее отбил, а потом та вернулась к Джеку.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Энн, — ответила Вики. — Но Джек Паркер больше не злится на Терри, правда, ни капельки, Эйб. То есть, я хочу сказать, не злился. Было, да сплыло.

Селкин пожал плечами.

— Как фамилия этой Энн? — спросил я. Оказалось, что никто этого не знает: для них она была просто Энн. Я поинтересовался: — А кто-нибудь знает, как с ней можно связаться?

— Конечно, — сказал Селкин. — Она снова живет с Джеком. У них хата на Салливан-стрит, недалеко от Хьюстона.

Записав адрес, я продолжал:

— А кто еще? Я имею в виду врагов.

Они все на минуту задумались, а затем Халмер ответил:

— Ну, в любом случае не следует сбрасывать со счетов Бодкина.

Селкин, нахмурившись, покачал головой:

— Не перегибаешь ли ты палку, Халли?

Услышав это, Вики подпрыгнула на кушетке:

— Не больше, чем ты с Джеком!

Не желая, чтобы они сцепились между собой, я поспешил вмешаться и попросил:

— Расскажите мне про Бодкина.

Халмер начал рассказ:

— Когда Терри впервые сюда приехал, он поначалу якшался с этим самым Бодкином. Они вроде бы в колледже познакомились. А Бодкин был прихлебалой, знаете таких? Клянчил у других одежду поносить, жратву, выпивку, все такое. Когда кто с девчонкой встречался, тоже был тут как тут. У Терри была когда-то тачка, какой-то старый «моррис», так вот Бодкин взял его покататься и разбил на Седьмой авеню во время дождя. Знаете, рядом с заправкой «Эссо» у площади Шеридана? Врезался в багажник припаркованного там «линкольна» и бросил машину. А «линкольн» этот был какого-то доктора, и Терри ой как несладко пришлось.

— Терри имел на это полное право поступить так, как поступил, — вступилась за него Вики.

— Конечно имел, — примирительно произнес Халмер. — Не в этом же дело, крошка.

— И что же он сделал? — спросил я.

— Да так, проучил его немного, — продолжал Халмер. — Забрал у Бодкина магнитофон и еще какую-то дребедень, чтобы заплатить за «моррис», а самого Бодкина вышвырнул на улицу. Тот попытался пожаловаться на Терри, тогда Терри перестал прикрывать его с этим «моррисом», а у Бодкина не было прав. Кончилось тем, что он тридцать суток провел на исправительных работах.

— А что было потом?

Халмер пожал плечами:

— Да ничего. Бодкин больше не появлялся.

Селкин добавил:

— Все это случилось полтора года назад. Если бы Бодкин хотел свести счеты, он бы давно это сделал.

— Как зовут Бодкина? — спросил я.

— Как-то необычно, — сказал Халмер. — Вики, ты не помнишь?

— Пытаюсь вспомнить. — Она что было сил наморщила лоб и вдруг, резко щелкнув пальцами, вскричала: — Клод.

— Точно! Клод Бодкин! — Халмер повернулся ко мне и усмехаясь заметил: — Ну и имечко, правда?

— Сойдет, — ответил я, записывая в книжку.

— Уж чья бы корова мычала… — ввернула Вики Халмеру.

— Халмер Фасс? А что тебе не нравится? Имя как имя.

— Прекратите, — одернул их Селкин. — Мы здесь не шутить собрались.

Они оба мгновенно посерьезнели, а Халмеру почти что удалось согнать обиженное выражение с лица. Воспользовавшись наступившим молчанием, я поинтересовался:

— А друзья? Кроме вас, у него были близкие друзья?

— Вилли Феддерс, — сказал Селкин, — но он на лето уехал.

— А что с этой Крис? — спросила Вики. — Помните ее?

— Она вышла за моряка и переехала в Калифорнию или еще куда-то, — ответил Халмер.

Ральф Пэдберри с некоторой робостью наклонился вперед и спросил:

— А как же Эд Риган?

— Верно, — кивнул Селкин. И, обращаясь ко мне, объяснил: — Эд — парень, что живет в том доме, где жил Терри, пока не перебрался в «Частицу Востока».

— Адрес?

— На Одиннадцатой улице, на Восточной Одиннадцатой улице. Как же там? 318а. Здание на задворках, нужно обойти 318-й, и оно — за ним.

— Прекрасно. Еще кто-нибудь?

Подумав, они упомянули еще несколько имен и решили, что в данный момент близких друзей Вилфорда в городе больше нет. Случайные знакомые, но от них толку было мало. Поэтому я продолжил:

— Теперь поговорим по поводу «Частицы Востока». Кому принадлежала идея открыть заведение?

— Терри, — ответила Вики. — Он сначала обсудил ее с Эйбом, так ведь, Эйб?

— Он сначала обсудил ее с Джорджем, — возразил Селкин. — Они с Джорджем пришли ко мне, а потом мы втроем поговорили с Ральфом. То есть вчетвером, Робин тоже при этом присутствовала.

Ральф Пэдберри снова подался вперед и произнес, чеканя слова:

— Хочу сразу оговорить, я не был, собственно говоря, партнером в этом предприятии. Они пришли посоветоваться со мной по некоторым юридическим вопросам.

— Это я понял. А когда Терри пришла в голову эта мысль, у него уже было на примете это здание?

— Именно из-за помещения он и загорелся этой идеей, — объяснила Вики. — Эд рассказал ему про эту чокнутую религиозную общину, про здание и про все остальное.

— Эд. Эд Риган, ты хочешь сказать?

— Мать Эда принадлежит к этой общине, — сказал Селкин.

— Хорошо. Итак, у Терри возникла мысль, и он первым делом идет к Джорджу Пэдберри. Почему он начал с него?

Ральф Пэдберри ответил за своего брата:

— Джордж уже работал в паре подобных заведений, он знал, как вести дела.

— Он был управляющим?

— Нет, поваром.

— Хорошо. Потом они вдвоем пошли к тебе, — обратился я к Селкину. — Почему?

Селкин потер большим и указательным пальцами правой руки.

— Деньги, — объяснил он. — Они знали, что у меня водятся кой-какие деньжата, да и по натуре я деловой. Вот и стал управляющим.

— А Робин присоединилась к вам, потому что была подружкой Терри, так?

— Она у нас официанткой работает. То есть работала, — поправилась Вики. — И я тоже, мы с ней обе были официантками.

— А тебе кто предложил участвовать? — спросил я.

— Робин. Мы с ней еще со школы подруги.

— Ну а ты? — обратился я к Халмеру.

— Влип, как и Эйб, — ответил он. — У меня тоже были денежки. А потом, в наше время в любом деле цветные котируются. Как-никак расовая интеграция, пусть и по мелочи.

— Халмер у нас за механика по ремонту аппаратуры и всего прочего, — добавил Селкин. — И кухонное оборудование он тоже установил, столы собирал, да и остальную мебель.

Халмер с улыбкой кивнул Селкину:

— Спасибо, Эйб. Просто мне кажется, что дела, как таковые, не слишком интересуют нашего нового знакомого. Он ведь хиппи. — Он обратился ко мне: — Разве нет, мистер Тобин?

— Если я — «мистер», то уж никак не хиппи, — ответил я.

Он, рассмеявшись, сказал:

— Ну вот так и Эйб. Только рисуется, что ему все до фонаря.

— Кто предложил тебе работать в этом кафетерии, Халмер? — повторил я свой вопрос.

— Терри, — ответил он. — Они с Джорджем пришли ко мне на работу.

— Это куда?

— Ремонт стереоаппаратуры на Седьмой улице.

— Выходит, вы, ребята, ради этого кафетерия все побросали прежнюю работу?

— Пришлось, — сказал Селкин. — Чтобы открыть такое заведение, надо вкалывать на полную катушку.

— Надо думать. Ладно, поехали дальше. Ключи от входной двери? Надо думать, у каждого из вас они есть.

— Кроме меня, — поправил Пэдберри.

— Верно, кроме тебя. Ну а как насчет остальных — есть?

Все они кивнули в знак согласия.

— А как насчет посторонних? — спросил я. — Кроме шести партнеров — вас троих, Робин, Терри и Джорджа, у кого-нибудь были ключи?

Они покачали головами, а Селкин сказал:

— С какой стати еще кому-то давать ключ?

Я задал следующий вопрос:

— А та религиозная община, у которой вы арендовали здание? Разве у них нет ключа?

— Верно! — Селкин тряхнул головой, досадуя на самого себя. — Простите, как-то выскочило из головы.

— Может, и еще о ком-то забыли?

На этот раз они не на шутку задумались, но наконец решили, что нет, ни у кого, кроме тех, о ком говорили, ключей больше нет, и я продолжил:

— С кем вы поддерживали контакт из этой общины?

— С самой что ни на есть верхушкой, — напустив на себя важность, заявил Халмер. — С епископом, собственной персоной.

Селкин добавил более вразумительно:

— С Вальтером Джонсоном. Епископом Джонсоном, так он себя величает.

— А как называется их община?

— «Самаритяне Нового Света», — ответил Селкин. — Они теперь переехали на авеню А, в здание, фасадом обращенное к парку.

— Томпкинс-Сквер-Парк?

— Точно.

— Ладно. — Я просмотрел свои записи — вроде бы выудил все, что можно, для начала, затем попросил Селкина:

— Будь добр, позвони епископу Джонсону и предупреди, что я хотел бы с ним встретиться. Объясни, что представляю вас.

— Будет сделано.

— И Эду Ригану тоже. А также оставьте мне все перед уходом свои адреса и телефоны. Возможно, позже мне кто-нибудь из вас понадобится. — Я поглядел на Халмера, увидел, что ему не терпится вставить какое-то замечание, и добавил: — По причинам самым разным — пока еще и сам не знаю, Халмер.

Он ухмыльнулся:

— Я же ни слова не сказал, мистер.

— Пока что все, Митч? — спросила Кейт.

— Во всяком случае, мне больше ничего не приходит в голову. Если я только ничего не упустил — тогда пусть меня поправят?

Желающих не нашлось, и Кейт предложила:

— Тогда, наверное, все хотят освежиться. Чаю со льдом?

Они принялись за холодный чай с печеньем, все, кроме Ральфа Пэдберри, который в таком разношерстном обществе по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке и, воспользовавшись случаем, попрощался, принес сбивчивые извинения и улизнул. Остальные трое остались, вступив с Кейт в гораздо более дружескую беседу, чем позволили бы себе, оставшись со мной… В нашем доме, вопреки обыкновению, воцарилась атмосфера непринужденного общения.

Ребята ушли около одиннадцати, наперебой предлагая свою помощь, воспользоваться которой вовсе не входило в мои намерения, и не успела за ними закрыться дверь, как Кейт незамедлительно высказала свое мнение о том, что все трое — прелесть, и добавила:

— Ты же не думаешь, что кто-то из них может быть причастен к такому гнусному преступлению?

— Я пока еще ничего не думаю, — ответил я.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Позвонить пару раз по телефону и лечь спать. Сегодня уже поздно чем-либо заниматься.

— Митч, — объявила она. — Я рада, что ты за это взялся.

— Вижу, — сознался я со вздохом и пошел звонить двум своим старым приятелям из полиции, тем, которых я даже при нынешнем положении вещей мог все еще считать друзьями. Мне хотелось выяснить, есть ли у следователей реальные, а не чисто умозрительные основания предполагать, что Терри Вилфорд и Айрин Боулз поддерживали контакты между собой до убийства. Я попросил их обоих сделать это для меня; и в ответ услышал, что они попытаются, но твердо ничего не обещают, и я отправился в постель.

Мне было не до сна. Я все время, помимо своей воли, думал об этих убийствах, и у меня в голове мелькало множество отрывочных мыслей, возникали отдельные картинки, никак не связанные между собой. Рано или поздно они, как крошечные отрезки проволоки, притянутся друг к другу, как магнитом, и сольются в стрелку, указывающую на чье-нибудь лицо, но пока это была лишь хаотичная мозаика из пестрых кусочков, черточек и линий, как имеющих, так и не имеющих прямого отношения к делу, представляющих собой тем не менее отдельное имя или отдельный факт. Я лежал, глядя в потолок, пытаясь разобраться в чехарде собственных мыслей.

Незадолго до полуночи зазвонил телефон. Это был Халмер.

— Я у Вики, — сказал он. — Донлон нас преследовал. Он где-то поблизости.

— Кроме слежки, он ничего не предпринимал?

— Нет.

— Он вас пытается напугать, не дайте себя втянуть в историю.

— Я останусь здесь на ночь, — заявил он. — А то мало ли — вдруг этот гладкий кот полезет к Вики.

— Если еще что-нибудь случится, свяжись обязательно со мной, — наказал я.

Глава 13

Халмер больше не позвонил, и ни один из двух моих знакомых тоже — во всяком случае, до десяти часов утра, когда я вышел из дому и на метро поехал в Манхэттен.

День ожидался такой же отвратительный, жаркий и душный, воздух уже нагрелся и неприятно щипал ноздри и горло. Выйдя в десять часов на улицу, я тут же ощутил, как меня обволакивает что-то, напоминающее теплую влажную шерсть, возникшую из воздуха и затруднявшую ходьбу. На мне была белая рубашка с короткими рукавами и расстегнутым воротом, без галстука, и, пока я шел к метро, она уже успела пропитаться потом и прилипнуть к коже.

Поезд, в котором я ехал, был почти пустым. Вентиляторы немного помогали, но целью моей поездки был Манхэттен, поэтому я старался не обращать на них внимания, так как знал, что на выходе меня ожидает духота, еще похлеще, чем в Куинсе.

В связи с тем, что добраться подземкой до Нижнего Ист-Сайда возможности не было, а в лабиринте манхэттенских автобусных маршрутов я никогда не мог толком разобраться, то пришлось сделать широкий жест и взять такси. Тут мне в кои-то веки повезло — салон оказался с кондиционером — хотя поначалу вряд ли это обстоятельство можно было счесть за удачу: влажная от пота рубашка промерзла насквозь, и я сидел стуча зубами, не думая ни о чем, кроме пневмонии, тогда как люди по обе стороны машины изнывали от жары, изо всех сил обмахивая себя журналами и газетами.

Не успел я привыкнуть к сухому прохладному воздуху в такси, как мы прибыли в новую штаб-квартиру «Самаритян Нового Света». Фасад напоминал магазин, только витрины были закрашены простой белой краской, на которых красовались надписи, выполненные золотыми буквами. На витрине слева от входа, наверху, было написано: «Самаритяне Нового Света», а чуть пониже: «Американская церковь». Оставшаяся часть витрины была исписана фразами и изречениями вроде: «Задумайтесь о своем спасении», «Епископ Вальтер Джонсон — опекун и наставник», «Добро пожаловать, открыто круглые сутки», «Иисус пошлет вам утешение», «Войди и примирись с Богом» и так далее. Витрину справа покрывали надписи на ту же тему, но другого содержания, как бы дополняя и развивая общую идею примирения с Богом, а на стеклянной панели двери скромно значилось: «Вход к Спасению».

Выйти из такси было равносильно тому как залезть в чулан, битком набитый зимней одеждой. Чуть ли не задыхаясь, я поспешил пересечь тротуар и войти… то ли в лавку? То ли в церковь? То ли в миссию?..

Вошел и остолбенел! Я ожидал увидеть привычную, характерную для Ист-Сайда обшарпанную обстановку, плюс стулья или скамьи для паствы. Вместо этого я очутился в прохладном полумраке выдержанного в бледных тонах помещения, напоминавшего внутренность калифорнийских монастырей. Стены были покрыты простой штукатуркой и белой краской, как и потолок, который пересекали темные деревянные балки, пол был из доброго старого дерева, пропитанного олифой, десяток рядов церковных скамей с высокими спинками — темных, деревянных, хорошо отполированных — были обращены к находившемуся в дальнем конце помещения смутно видимому алтарю, тоже белому, с золотой и пурпурной окантовкой по краям. По стене за алтарем вилось какое-то растение наподобие плюща, создавая впечатление свежести и покоя.

Воздух здесь был прохладные и сухим, очень приятным, гораздо более естественным, чем в такси. Направляясь к алтарю по центральному проходу, я почувствовал, как весь расслабился, словно непонятным образом завернул за угол и передо мной возник мой дом. Я чуть было не улыбнулся, просто тому, что оказался здесь, и ощущение это никоим образом не было ни религиозным, ни мистическим; скорее чисто эстетическим, относящимся к архитектуре помещения. Оно возникло от восторга, который охватил меня, от контраста этого величавого полумрака с духотой и ярким солнечным блеском нью-йоркских улиц.

В помещении не было ни души, но мне почему-то не хотелось искать кого-либо. Я стоял перед алтарем, разглядывая лежавшие на белой парче предметы: свечи, большую раскрытую книгу, медный кубок, квадратный кусок черной материи, вышитый золотом по краям и все остальное. И даже, когда я заметил, что плющ, вьющийся по задней стене, искусственный — как я мог бы догадаться и раньше, — это не ослабило того очарования, которое произвело на меня помещение с самого начала.

Не знаю, как долго я стоял так, но я не шевельнулся до тех пор, пока справа от алтаря не открылась неприметная на первый взгляд дверь и вышедший из нее человек в длинной белой сутане, подпоясанной белой переплетенной веревкой, не обратился ко мне со словами:

— Доброе утро, брат. — Закрыв за собой дверь, он подошел ко мне и сказал: — Рад, что вы к нам заглянули.

Все в нем было выдержано в одном церковном стиле, кроме лица, которое гораздо больше подошло бы не монаху, а банковскому клерку или почтовому служащему. Оно было округлым, бледным, расплывчатым с блекло-голубыми глазами за стеклами очков в легкой пластмассовой оправе. Однако его начинающая лысеть макушка создавала впечатление тонзуры, выбритой у него на голове, и голос его звучал глубоко, уверенно и проникновенно.

Я сказал:

— Я хотел бы поговорить с епископом Джонсоном.

— Ах, — вырвалось у него. — Значит, цель вашего посещения светская.

— Меня зовут Митчелл Тобин. Эйб, то есть Абрахам Селкин должен был позвонить епископу и предупредить о моем визите.

— Возможно, — ответил он. — Я пойду сообщу епископу, что вы пришли.

— Благодарю вас.

— Не за что. — Он, повернувшись, направился к двери, но остановился у нее, снова повернулся, поглядел на меня и сказал: — И все же, брат, когда я впервые увидел вас, то решил, что у вас совсем другое на уме.

Я перевел взгляд на алтарь и снова на него:

— Возможно, вы правы. Но это может и обождать.

— Спасение всегда откладывают на потом, — заметил он и, пройдя через дверь, оставил меня в одиночестве.

Я продолжал созерцать алтарь и, нахмурившись, спрашивал себя: «Что же такое он прочитал у меня в глазах?» Когда монах открыл дверь, я секунду или две не подозревал о его присутствии. Что тогда было написано на моем лице? О чем я думал, пока стоял в этом псевдомонастыре?

О днях своей службы. Едкая ностальгия вкралась в мои мысли, оживив воспоминания из тех времен, тронутые плесенью за давностью срока, словно они, подобно старинным изделиям из бронзы, слишком долго пролежали в сундуке на затонувшем галионе. Я припомнил отрывочные короткие моменты совместной службы с Джеком Стиганом, моим партнером, и еще более краткие мгновения наслаждения с Линдой Кемпбелл, в чьей постели оказался, когда Джока застрелили.

Мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Я порылся в архивах своей памяти, извлекая образ за образом: друзей нынешних и бывших — странно, что я еще не забыл их имена — знакомых, родственников — словом, всех, выискивая среди них того, к кому бы мог пойти и высказать тот миллион слов, так и не произнесенных мной за этот год.

Мне даже захотелось побеседовать с этим банковским клерком, облаченным в белые монашеские одеяния и с лысиной-тонзурой. Но это было бы лишь самобичеванием, и не чем иным, как пустой тратой времени, и отвлекло бы от дела. А оно не терпело отлагательств, так как упиралось в убийство Терри Вилфорда, убийство Айрин Боулз, возможное убийство Джорджа Пэдберри, арест Робин Кеннели и более чем вероятно таило угрозу если не для меня, так для оставшихся партнеров «Частицы Востока». Даже если бы и был какой-то прок в граничащем с невозможным — в том, чтобы излить невысказанный за год миллион слов, — время и место для этого были неподходящие.

Думаю, что человек в белом облачении, вернувшись, не увидел на моем лице ничего, что могло его заинтересовать. Я взял себя в руки и, стоя у двери, мысленно готовил вопросы, которые намеревался задать епископу Джонсону.

Монах, или кем бы он там у них ни числился, взглянул на меня и кивнул так, словно только что выиграл заключенное с самим собой пари.

— Епископ примет вас с радостью, — произнес он. — Прошу вас, следуйте за мной.

Я прошел за ним в небольшую бежевую комнату с несколькими креслами и раскладными столами — очевидно, помещение для переговоров — и через нее — вверх по лестнице. Мы поднялись на третий этаж и, проследовав по темному серому коридору, в который выходило множество дверей, очутились в почти лишенной мебели, если не считать стоявших по центру два белых табурета, комнате. Два запыленных окна без всяких гардин, занавесок или ставней выходили на А-авеню и Томпкинс-Сквер-Парк. Мой сопровождающий сказал: «Епископ сейчас придет» — и вышел, закрыв за собой дверь.

Комната была квадратной, футов десять на десять, с серыми стенами и пожелтевшим, в пятнах потолком. Пол покрывал выцветший линолеум с темным узором. Краска на табуретах пооблупилась. Стекло в окне справа в верхней части рамы треснуло и было заделано липкой лентой, отставшей с одного конца трещины.

Облик комнатушки был в общем-то характерным для зданий по соседству, и, может, поэтому контраст между нею и залой на первом этаже невольно действовал на нервы. Почему эту комнату они сохранили в таком виде? Зачем было еще больше подчеркивать ее убожество, оставив с голыми окнами и почти без мебели?

Я подошел к окну и выглянул в парк, где было полным-полно детей, резвившихся, качавшихся на качелях и игравших в баскетбол так, словно снаружи не было изнуряющего пекла. Я стоял, глядя в окно, пытаясь не дать себе отвлечься от цели своего визита.

Не прошло и двух минут, как дверь открылась, и вошел епископ Вальтер Джонсон, удивив меня тем, что не заставил себя ждать; мне почему-то казалось, что меня долго промаринуют в одиночестве.

Сам епископ Джонсон тоже не мог не вызвать удивления. Я не представлял его себе отчетливо, но в моем списке «тех, кем бы он мог оказаться с виду», и в помине не было стройного, с короткой стрижкой, слепого мужчины, лет тридцати, в опрятном светло-сером костюме и с отливающим перламутром серым галстуком.

Войдя в комнату, он закрыл дверь, сделал два шага вперед, втянул носом воздух, протянул руку и сказал:

— Мистер Тобин? Рад с вами познакомиться. Вчера вечером позвонил Эйб и сообщил, что вы зайдете.

Я поспешно отошел от окна, спеша скорей пожать протянутую мне руку.

— Епископ Джонсон? Как дела?

— Да, я — епископ. — Улыбка его так же, как и рукопожатие, внушала доверие. — Садитесь, — предложил он и указал рукой на одну из табуреток, а сам без суеты подошел к другой и сел на нее.

На него нельзя было смотреть без сожаления. Его слепота была того рода, что делает глаза безжизненными, серыми и почти не моргающими — такая нелепая деталь на таком красивом лице. Должно быть, он это понимал, потому что сразу же, как только сел, достал темные очки и надел их. Я понял, что он вошел в комнату без них только для того, чтобы я сразу понял, что он слеп, и не мог не восхититься тем, как ненавязчиво этот человек подчиняет себе окружающих.

Сев напротив него, я произнес:

— Надеюсь, что Селкин объяснил, по какому поводу я хотел с вами встретиться?

— Думаю, что да. Из-за этих убийств в какой-то степени. Но в основном из-за ключей.

— Верно. Возникает вопрос, как Айрин Боулз — так звали девушку, которую тоже убили…

— Да, я знаю.

— Ну вот. Спрашивается, как она могла попасть в помещение.

Он кивнул:

— Насколько я понимаю, вы хотите знать, сколько ключей и у кого они?

— Да, пожалуй.

— Здесь у нас двое ключей, — ответил он. — Один, вместе с несколькими другими не на связке, лежит в старом потайном ларце в среднем ящике стола в моем кабинете наверху. Я проверял, он на месте. Другой, вместе с другими ключами, на связке, всегда, как правило, находится в кармане Риггса, нашего служки, и он тоже все еще там — можете проверить. — Он склонил голову набок. — А теперь, думаю, вы не прочь узнать, есть ли какая-то связь между Айрин Боулз и «Самаритянами Нового Света».

Он попал в точку, но меня поразило, как он мог догадаться, каким будет мой следующий вопрос.

— А что — это не исключается? — ушел я немного в сторону.

Он развел руками:

— Нет, во всяком случае пока. Никому из нас, постоянных обывателей, не известна женщина с таким именем, хотя, конечно, некоторым из живущих здесь приходится время от времени иметь дело с такими, как она. Конечно же я буду и дальше наводить справки, если что-то всплывет на поверхность, буду только рад позвонить и поставить вас в известность.

— Спасибо. — Я не успел даже опомниться — он ответил на все мои вопросы еще до того, как я успел их задать, и предложил свою помощь до того, как я о ней попросил. У меня не оказалось ни малейшего шанса обдумать его ответ и прийти к какому-то мнению — о нем лично.

Я заметил:

— Просто мне кажется, если кто-нибудь из здешних постоянных обитателей был связан с Айрин Боулз, то маловероятно, что при таком развитии событий он в этом сознается.

Он негромко возразил:

— В этой обители друг другу не лгут, мистер Тобин.

— К убийцам это не относится — им придется лгать, — заметил я. — На карту поставлена их жизнь.

— Душа важнее, чем жизнь, — ответил он. — И в этом доме нет убийц, уверяю вас. Ваш убийца где-то там, за этими стенами, мистер Тобин.

— Возможно.

— Когда вы нас получше узнаете, — продолжил он, — вы поймете, откуда у меня такая уверенность.

— Возможно, вы и правы, — согласился я. — Впрочем, есть и еще что-то, о чем бы я хотел вас спросить.

Он широко улыбнулся:

— Знаю. О «Частице Востока»?

— Вы опять угадали, — признался я, начиная испытывать легкую досаду. — Вызывает недоумение — как это религиозная община могла сдать помещение в аренду под кафетерий в Гринвич-Виллидже.

— Недоумение? А что в этом особенного?

— Одно с другим не вяжется, — попытался я втолковать. — Молодежь, которая посещает подобные заведения, далека от религии.

— По-моему, — возразил он, — кафетерий вряд ли можно считать рассадником зла. Там нет ни наркотиков, ни проституток, ни азартных игр, нет даже крепких спиртных напитков. Между церковью и кофе конфликта нет и не было, мистер Тобин. Боюсь, что он присутствует только в вашем воображении, забитом штампами.

— Где уж нам уж… — не скрывая раздражения, ответил я. — Конечно, я не дока в вопросах веры…

— Особенно нашей? — Его улыбка стала заметно саркастической. — Как можно разобраться в том, о чем никогда прежде не слышали? О вере, о которой вы не имеете представления? О нашей церкви, расположенной в бывшем складском помещении? В Нижнем Ист-Сайде? Ну что, мистер Тобин, вы по-прежнему уверены, что вам с нами все ясно?

— Здесь все по-другому, — кивнул я. — Не могу в этом не признаться. Я обычный мирянин.

Епископ снова склонил голову набок, и благодаря темным очкам возникло впечатление, будто он пристально разглядывает меня. Задумчиво, скорее для себя, спросил:

— Я, наверное, должен перед вами извиниться?

— Что вы, ничуть, — ответил я, не поняв, о чем он.

— Брат Вильям, — объяснил он, — поведал мне, что, как он думает, вас тревожит совсем другое, никак не связанное с объявленной целью вашего визита. Скажу вам, у него очень зоркий глаз. Хотел бы я, чтобы мой слух не уступал его зрению. В вашем голосе мне послышалась горечь, и я ошибочно принял ее за сожаление — признак недалекого ума — реакцию, к которой уже успел привыкнуть. Но брат Вильям оказался прав, не так ли? То, что я услышал, — это борьба с самим собой, чтобы не высказать того, что накипело на душе?

— Пусть так, — не замедлил я с ответом. — Надеюсь выйти из этой борьбы победителем. Вы были знакомы с Терри Вилфордом до того, как он пришел с предложением взять в аренду ваше прежнее помещение?

Поколебавшись, словно собираясь перевести разговор на другую тему, он все же ответил:

— Нет, это была наша первая встреча. Его привела миссис Джойс Риган, он дружил с ее сыном Эдом.

— Вы сразу приняли идею открыть там кафетерий?

— Нет, не сразу. Даже и не думали сдавать здание в аренду: скорее, искали для него покупателя. Но Терри был весьма настойчив и обещал сразу же освободить помещение, как только найдем желающих приобрести здание, и я в конце концов сдался. — Он улыбнулся, припоминая. — Терри, как личность, производил впечатление, держался запросто, но весьма уверенно. И подкупал своим энтузиазмом.

— И вы попались на эту удочку?

— Да, пожалуй, что так. Не то чтобы я поверил, что в финансовом отношении они не вылетят в трубу в ближайшем будущем, но, как говорят, решил, пусть ребята потешатся немного.

— Сколько вы с них взяли за аренду?

— Мы сошлись на восьмидесяти долларах в месяц, — сказал он.

Для той части города это было дешево, чуть ли не половина того, что с полным правом мог бы запросить епископ Джонсон. Я продолжал допытываться:

— Сколько времени пустовало здание?

— Мы переехали сюда в феврале.

— Полгода назад?

— Вы, кажется, удивлены.

— Молельня на первом этаже выглядит более древней.

— Среди нашей паствы есть мастера на все руки, — объяснил он.

Я продолжал:

— Там внизу на витрине написано: «Американское отделение». Что — кроме вас, есть еще?

Он с улыбкой ответил:

— Нет, боюсь, что нет. Некоторые прихожане слишком оптимистично смотрят на наше будущее. Сам я витрин, разумеется, не видел, но, как я понимаю, те, кто их расписывал… большие энтузиасты. — Смеясь, он добавил: — И даже способны заразить и других своим энтузиазмом, как Терри Вилфорд.

— Видно, не всех, — возразил я, вставая с табурета. — Спасибо, что уделили мне время…

— Не за что, — произнес он, тоже вставая. — Не знаю, оказался ли я вам чем-нибудь полезным.

— Я и сам еще не знаю, — признался я.

— А вот с тем, что у вас на душе, — с мягкой улыбкой добавил он, — мы, возможно, помогли бы вам разобраться.

— Вряд ли есть такая необходимость, — возразил я. — Благодарю, но я уж как-нибудь и сам…

— Ни капли не сомневаюсь. И все же если у вас когда-нибудь появится желание излить душу — всегда с радостью к вашим услугам!

Меня покоробило от этих слов — показалось в них что-то обидное и навязчивое. Какое у него право — думать, что полностью успел меня раскусить за столь короткое время? Я напыщенно произнес:

— Премного благодарен. Буду иметь в виду.

— Надеюсь. Не будете ли так добры — обождать минутку, я попрошу брата Вильяма проводить вас.

Он двинулся к двери, но я остановил, сказав:

— В этом нет необходимости. Я сам найду обратную дорогу.

— Из чистой вежливости мы бы предпочли, чтобы вас сопровождали, — дружески произнес он и обернулся, держа руку на дверной ручке. — Не волнуйтесь, мистер Тобин. Он не будет вам докучать.

— Хорошо, — согласился я и повернулся к нему спиной, чего он, конечно, видеть не мог. Он вышел, закрыв за собой дверь, а я снова подошел к окну и посмотрел на парк.

От меня не ускользнуло, как инспектор Донлон, поднявшись со скамейки возле дорожки в этом конце парка, прошел к черному, ничем не примечательному «форду». Просунув руку в машину, он достал из бардачка пачку сигарет и направился обратно к скамейке, по пути разорвав целлофановую обертку и выбросив ее вместе с фольгой. Дети носились вокруг него, словно чайки вокруг утеса. В мою сторону он вообще не смотрел.

Когда вошел брат Вильям, я спросил:

— Здесь есть черный ход?

— Должен быть, брат мой, — ответил он. — Из-за этого мы сюда и переехали.

— Тогда я хотел бы выйти через него.

— Могу я узнать почему? Я показал на окно:

— Там сидит полицейский, он следит за мной. Я хочу от него отвязаться.

Брат Вильям подошел к окну:

— Где он?

— На скамейке рядом с…

— Донлон!

Я с удивлением уставился на брата Вильяма:

— Вы его знаете?

— Для нас самым приятным в том, что мы сюда перебрались, — ответил он, — стало, пожалуй, то, что наконец-то убрались с территории инспектора Донлона. — Он поглядел на меня. — И вот вы снова притащили его сюда к нам за собой.

— Какие же с ним были проблемы? Я имею в виду по старому адресу.

Брат Вильям стоял, не отводя глаз от окна.

— Неприятный человек, — заметил он. — Непременно должен найти какую-нибудь грязь. Если не найти, так самому придумать.

— Так чем же он занимался?

— Искал грязь, — повторил он. И, покачав головой, добавил: — До него трудно добраться. Неприступный. — Он отвернулся от окна со словами:

— Пойдемте, я покажу вам другой выход.

Пока мы спускались, я попытался выудить из него подробности того, что же все-таки натворил Донлон, но ничего нового так и не услышал. По его словам, Донлон применил к ним ту же тактику, что и позже к кафетерию: докучал по мелочам, донимал визитами, придирался без видимой цели и непонятно к чему.

Задняя дверь выходила в захламленный переулок, который, судя по всему, выходил на Восточную Девятую улицу. Брат Вильям показал мне дорогу и сказал на прощанье:

— Удачи, брат.

Удачи? В чем? В поисках убийцы Терри Вилфорда? В общении с Донлоном? В борьбе с самим собой? Брат Вильям закрыл дверь прежде, чем я успел уточнить.

Глава 14

Квартира находилась на четвертом этаже, куда я поднялся по грязной лестнице, провонявшей запахом мочи из подвала. Я остановился перед дверью, чтобы отдышаться перед тем, как постучать. Рубашка опять пропиталась потом, а голова начала болеть тупой, изматывающей болью.

После того как я постучал, ждать пришлось довольно долго. Наконец дверь чуть приоткрылась, и сквозь узенькую щелку я смог разглядеть один большой карий глаз на лице выглянувшей девушки. Моргнув, она вопросительно произнесла:

— Да?

Минуло уже одиннадцать часов, но в видневшейся за ней через щель квартире было темно.

— Я разбудил вас? — спросил я. — Простите, я загляну попозже.

— Нет, ничего, нам все равно пора вставать. А что вы хотели?

— Вы — Энн?

Она удивленно ответила:

— Да. А что?

— А Джек Паркер здесь?

— Это его квартира. Что вам нужно?

— Меня зовут Митчелл Тобин, — ответил я. — Я — кузен Робин Кеннеди.

— Робин… а! Подруга Терри. — Ее лицо, равно как и голос, посуровело. — Как же, наслышаны… — сказала она.

— О чем?

— Не важно. Так вы ее кузен?

— Двоюродный дядя, — уточнил я, зная, что ее смутила разница в возрасте. — Я хотел бы побеседовать с Джеком, если он здесь.

— Здесь, где же еще, — ответила она. Она, видимо, растерялась, так как глаз, которым она разглядывала меня, беспокойно заморгал. — Ух, — выдохнула она. — Погодите минутку. — И закрыла дверь.

Я подождал минуты две или три, затем дверь снова приоткрылась почти на столько же и через щель я увидел ту же часть ее лица, затем она спросила:

— Что вы хотите у него узнать?

— Речь идет о Робин, ей надо помочь, — объяснил я. — Мне надо поговорить с ним о людях, которые знали Терри.

— И что же вы хотите выяснить о них?

— Во-первых, кто они, знали ли убитую девушку, возможно, они кого-то подозревают или знают возможного убийцу — словом, все, что только можно.

— В газетах пишут, что это дело рук Робин.

— Поэтому мне и пришлось вмешаться. Я не верю газетам.

Она задумалась, не отводя от меня изучающего взгляда, а затем резко произнесла:

— Подождите минуту, — и снова закрыла дверь. На этот раз ждать пришлось гораздо дольше, и я хотел уж было постучаться, как дверь снова приоткрылась на то же расстояние, что и прежде, и девушка заявила:

— Джек говорит, что ничего не знает и не может вам помочь. Извините.

И она снова захлопнула бы дверь, но я успел сказать:

— Тогда можно поговорить с вами?

Она, не мигая, уставилась на меня.

— А при чем тут я? — с вызовом спросила она.

— Вы тоже были знакомы с Терри, — напомнил я ей. — Более того, встречались с ним.

— Это было давно.

— Полгода назад. Вы же должны знать, с кем он общался, куда ходил и были ли у него какие-нибудь неприятности?

— Вам и так уже известно больше, чем нужно, — заявила она с явной неприязнью.

— Мне известно далеко не все, — возразил я, — хотелось бы узнать кое-что еще.

— Тогда обратитесь к копам.

— Они мне ничем не смогут помочь.

— И мы тоже, — отрезала она и закрыла дверь.

Постучать? Продолжать настаивать? Нет, теперь я уже не выступаю в прежнем качестве — и все, на что могу рассчитывать, это на желание сотрудничать со мной. И, хотя я понимал, почему эти двое отнеслись ко мне так настороженно, не желая оказаться замешанными в убийстве Терри Вилфорда, но мне от этого было не легче, сведения надо было как-то выудить у них. Попытаюсь еще раз к ним подъехать не мытьем так катаньем.

Я вышел на раскаленную, как сковородка, улицу и завернул за угол, где находилась аптека без кондиционера. В телефонной будке, где, как назло, не работал вентилятор, я достал записную книжку и набрал номер Халмера Фасса, а когда его не оказалось дома, позвонил Эйбу Селкину.

Селкин поднял трубку после первого же звонка. Назвав себя, я сказал:

— Я только что попытался поговорить с Джеком Паркером. Он даже не пожелал меня видеть. Ты его достаточно хорошо знаешь, чтобы убедить, что меня можно не опасаться?

— Нет, мистер Тобин, к сожалению, нет. У нас с Джеком только шапочное знакомство, мы никогда не были друзьями.

— А ты знаешь еще кого-нибудь, кто мог бы это сделать?

— Убедить его с вами поговорить? Секундочку, дайте-ка сообразить.

— Ладно, я подожду.

На какое-то время в трубке воцарилось молчание, и наконец я услышал:

— Есть один парень. Давайте я поговорю с ним и вам перезвоню.

— Не так. Я сам позвоню тебе. Когда — через полчаса?

— Лучше через час. Вдруг мне придется его разыскивать.

— Тогда через час. — Я взглянул на часы. — Ближе к двенадцати, — уточнил я.

— Договорились.

Я вышел из душной будки, и воздух в аптеке целую минуту казался мне почти прохладным. В телефонном справочнике Манхэттена на полочке рядом с будкой я обнаружил имя Бодкин, Клод, «87 В 63». В моем представлении как-то не вязалось, что попрошайка может проживать в столь фешенебельном районе, но еще менее вероятным казалось, что в Нью-Йорке найдется еще один Клод Бодкин, поэтому я вернулся в душную будку и набрал его номер. Автоответчик проинформировал меня записанным на пленку чуть гнусавым голосом Бодкина, что его нет дома, и о том, что у меня есть тридцать секунд, чтобы оставить сообщение. Я молча повесил трубку.

По Первой авеню я направился к Восточной Одиннадцатой улице — под таким солнцем дорога показалась мне бесконечной — в поисках адреса Эда Ригана — того самого друга Терри Вилфорда, мать которого состояла членом общины «Самаритян Нового Света». Вилфорд и сам когда-то жил в этом здании — обычном кирпичном многоквартирном доме с облупившейся краской — пока нелегально не перебрался в комнаты над «Частицей Востока».

Войдя внутрь, я почувствовал тот же застоявшийся запах мочи, как и в жилище Джека Паркера на Хьюстон-стрит, а на лестничной площадке заметил двоих полураздетых смуглокожих мальчишек, которые, хихикая, что-то выцарапывали на стене осколком разбитой бутылки из-под кока-колы. Один из них обернулся ко мне и сказал что-то по-испански.

— И ты иди туда же, — дружелюбно ответил я и начал подниматься по лестнице.

На почтовом ящике внизу квартира Риганов значилась под номером десять. Она оказалась на третьем этаже. Я постучал, и через минуту дверь отворил растрепанный молодой человек, с ног до головы перепачканный разноцветной краской. Волосы его были спутаны и нечесаны, футболка и коричневые штаны, пузырившиеся на коленях, — тоже были в пятнах; на ногах красовались порванные кроссовки, а на носу — очки в разноцветной черепаховой оправе. Картину довершала влажная от краски кисть, которую он держал в правой руке.

— Здравствуйте, — произнес я, неизвестно почему сравнив себя с коммивояжером. — Меня зовут Митчелл Тобин. Эйб Селкин должен был позвонить вам по поводу…

— А, конечно. Входите, входите.

В его голосе прозвучала такая настоятельность, что я поспешно переступил порог, а он быстро закрыл за мной дверь со словами:

— Я точно не знал, когда вы придете, поэтому начал работать.

— Если вам удобней, чтобы я зашел попозже, то…

— Нет, нет! Вы мне нисколько не помешаете, я могу работать и разговаривать. — Он с гордостью улыбнулся. — Я пишу портрет своей матери.

Я почувствовал, что от меня ждут одобрения, и произнес:

— Это прекрасно.

— Что ж, — ответил он, скромничая, но явно польщенный, — пока еще неизвестно, как получится. Пойдемте.

Я вошел на кухню, которая отличалась от остальных кухонь в подобных домах только тем, что содержалась в относительной чистоте. Все, что только можно было покрасить, было покрашено, плита и холодильник представляли из себя предметы старины, двери на стенных шкафах плотно не закрывались, а под высоким узким окном стояла старая ванна на ножках, покрытая обитой клеенкой доской, на которой были расставлены белые банки с красными буквами и красными надписями: «кофе», «чай», «сахар», «мука».

Из кухни я проследовал за Эдом Риганом по узкому, без окон коридору. На стенах висело несколько картин, но было слишком темно, чтобы по-настоящему разглядеть их; я понял только, что все это — портреты, изображающие одну и ту же женщину: полную, с седыми волосами в темной одежде.

Оригинал сидел в гостиной на деревянном кухонном табурете между двумя высокими окнами со стеклами, сверкающими чистотой.

Посередине комнаты стоял мольберт, рядом с которым на столике лежали покореженная палитра и смятые тюбики краски, а перед мольбертом возвышался черный табурет. Пол под мольбертом был застелен куском холста в пятнах краски, а на всем остальном пространстве комнаты деревянные доски были отшкурены и надраены до блеска. Всю противоположную стену занимал темно-бордовый диван с салфетками на подлокотниках, в углу на тумбе стоял телевизор, а по периметру комнаты были расставлены ничем не примечательные стулья и светильники.

Риган представил меня:

— Мама, это тот человек, о котором говорил Эйб Селкин. — А затем более официально. — Мама, мистер Митчелл Тобин. Мистер Тобин, моя мать. Викторина Риган.

Мы оба церемонно поздоровались, и она пригласила меня присесть на диван. Это была женщина лет под шестьдесят, среднего роста, полная, с приятным лицом, по виду подлинная заботливая матушка. Платье из одноцветной ткани, черные чулки, скромные туфли. Прическу она не меняла уже, наверное, лет пятнадцать.

Я сел, куда она мне указала, откуда я видел и ее и картину, над которой работал ее сын. Портрет несколько идеализировал ее, но в целом вполне соответствовал оригиналу, включая сюда стул, окно и стену. Эд Риган нанес на холст мазок красной краски, придвинул к себе табурет и, судя по всему, тут же с головой ушел в работу. Его мать, держа голову в одном положении, скосила на меня глаза и сказала:

— Как я понимаю, вы приходитесь родственником Робин Кеннели.

— Троюродным братом.

— Милая девушка. Правда, слишком молода. Но нельзя же ставить человеку в вину то, что он молод, не так ли?

— Думаю, что нет, — ответил я.

— И все же, — продолжала она, — некоторые слишком долго не взрослеют, себе же во вред. Этот Вилфорд, например. Позволь мы ему, он бы оказал на Эда дурное влияние.

— Что ты, у Терри и в мыслях ничего плохого не было, — поддразнивая мать, возразил сын и быстро взглянул в мою сторону, смущенно улыбнулся, как бы извиняясь.

— Тут я с тобой согласна, — кивнула его мать, — у молодых никогда нет плохих мыслей, это одна из их отличительных черт. Но молодость ничем не дорожит, Эдвин. Молодежь попусту тратит время, разбрасывается по пустякам, растрачивает Богом данные таланты. Если б все молодые люди были похожи на тебя, насколько лучше был бы мир.

— Каждый выбирает свой собственный путь, мама.

— Это верно. Мне остается лишь благодарить Бога за то, что ты пошел по истинной стезе.

Я почувствовал, что присутствую при разговоре, который, с небольшими вариациями, ведется уже на протяжении нескольких лет, и решил направить его в нужное мне русло:

— Миссис Риган, вы запрещали Терри Вилфорду встречаться с вашим сыном?

— Ни в коем случае, — с деланным удивлением ответила она. — Эдвин волен выбирать себе друзей. Они с молодым Вилфордом какое-то время довольно часто виделись. Пока Вилфорд не связался с этим рестораном и не переехал отсюда.

— Рестораном? Вы имеете в виду «Частицу Востока»?

— Да, то место, где его убили.

— Насколько мне известно, он получил это помещение не без вашей помощи.

— Ну да, я представила его епископу.

— Он так и сказал. Я с ним недавно разговаривал.

— С епископом Джонсоном?

— Да. Замечательный человек.

— Святой, мистер Тобин. Не знаю, какой вы веры…

Она не закончила фразу, ожидая этого от меня, но я предпочел не распространяться на эту тему.

— Да, он произвел на меня сильное впечатление. Он сообщил мне, что это вы рекомендовали ему Терри Вилфорда, и вот теперь мне интересно, если вы осуждали его, то зачем же тогда ему помогли?

— Я его не осуждала, мистер Тобин, — чопорно возразила она. — Я никого не осуждаю и верю, что каждый вправе выбирать свой собственный путь. Конечно, меньше хотела бы, чтобы близкий мне человек ступил на ту опасную стезю, по которой, видимо, направил свои стопы Вилфорд, но едва ли мне дозволено судить человека, который решил, что это ему подходит.

— Ясно.

— И конечно же я была рада, — продолжала она, — когда у него возникло желание заняться чем-то всерьез. Он обладал кипучей энергией и богатым воображением, и я ничего не имела против того, чтобы помочь ему проявить себя.

— Безусловно, — поддакнул я, начиная понимать правила, по которым жила эта женщина. Судя по чистоте, которая царила в квартире, ее место было здесь вместе со своим сыном, что казалось довольно необычным; молодой человек, мечтающий стать художником, поселяется в Ист-Виллидже, и его мать отправляется за ним. Нужно быть незаурядной женщиной, чтобы отважиться на такое, и, по-видимому, ей это удалось.

Разумеется, сын в подобной ситуации, скорее всего, подпадет под влияние матери, если только сам не окажется сильной и волевой личностью, а Эд Риган под эти мерки не подходил. Желая понять этого юношу, который в данный момент увлеченно трудился над портретом, я обратился к нему:

— Эд, ты знаешь почти всех, кто окружал Терри. Как ты считаешь, у него было много врагов?

— Врагов? — Он замер, держа в руке кисть, которая на этот раз отливала серо-перламутровым цветом, и уставился в потолок. Нахмурившись, он переспросил: — Вы имеете в виду тех, кто хотел его убить?

— Не обязательно. Скажем так, кто имел на него зуб или по какой-то причине недолюбливал.

— Хм. — Он пожал плечами, нахмурился, глядя на этот раз на картину, и сказал: — Ну, Джек Паркер, например. Наверное, его можно отнести к врагам Терри. — Он поглядел на меня. — Не то чтобы он замышлял убить Терри, нет, конечно, — добавил он. — Просто Джек косился на Терри. Недолюбливал его.

— По вполне понятной причине, — вмешалась миссис Риган. — Вот они, молодые, мечутся туда-сюда, сами не знают, чего хотят.

Я обратился к сыну:

— Про Джека Паркера я уже слышал. Кто-нибудь еще?

Он провел по холсту серой кистью, нахмурившись, посмотрел на то, что получилось, не переставая хмуриться, перевел взгляд на палитру и в конце концов покачал головой.

— Терри был парнем компанейским, он почти со всеми ладил. Даже с мамой, — добавил он, усмехнувшись.

Его мать тоже выдавила из себя снисходительную улыбку и сказала:

— Просто я тут всем как матушка, мистер Тобин. Знаете, как это бывает.

Я знал, что ей хотелось бы выступать в этой роли, хотя и был без понятия, насколько желаемое выдается за действительное. И также не имел представления, о чем еще их можно спросить. Они были настолько увлечены своими собственными полуфантастическими планами, что вряд ли кто-то третий мог надолго привлечь их внимание.

Повинуясь внезапному импульсу, я задал Эду Ригану вопрос:

— А с Вики Оппенгейм ты знаком?

Как я и ожидал, ответила мамаша:

— Ну вот, еще одна! Подумать только, что могло бы получиться из этой девчонки, при желании, конечно, а она разменивает себя по мелочам. Вот кому давно уже пора побеседовать с епископом Джонсоном.

— Дня не проходит, — объяснил мне Эд Риган, — чтобы мамочка не превозносила епископа Джонсона до небес.

— Он — истинный святой, — заявила его мать. — Помните, что он вам сказал, молодой человек. Я поднялся на ноги со словами:

— Что ж, спасибо, что уделили мне внимание. Очень вам благодарен.

— Мы к вашим услугам, — сказал сын. — Робин нам нравится, правда, мама?

— Конечно. Очень милая малышка. Откровенно говоря, мистер Тобин, я считаю, что правда на вашей стороне. Эта девушка просто не могла таким образом никого убить.

— Я тоже так думаю, — сказал я и двинулся к двери. — Еще раз спасибо. Нет, не надо, — остановил я юношу, который шагнул было в сторону от мольберта. — Я сам найду выход, а ты продолжай работать. У тебя здорово получается.

— Вы так считаете? — Он окинул картину любовным взглядом.

Снова пройдя по темному коридору, я вышел из квартиры и спустился по лестнице. Внизу, на первом этаже, эти шалопаи все еще царапали по стене бутылочным осколком, терпеливо и с хихиканьем выводя какое-то длинное и, без сомнения, нецензурное изречение по-испански. Подняв на меня глаза, когда я оказался на первой снизу лестничной площадке, они изменились в лицах, увидев что-то у меня над головой. Я поглядел наверх. Прямо по центру лестничного пролета стремительно падало вниз что-то черное. Ступеньки на нижнем этаже были шире, чем те, что наверху, и поэтому, держась за перила, я оказывался прямо под этим предметом.

Я отскочил в сторону и, поскользнувшись на выложенной плиткой ступени, упал, услышав, как что-то тяжелое, просвистев в воздухе, с грохотом упало у меня за спиной, а через секунду до меня донесся мгновенно оборвавшийся вопль. Я покатился вниз, по лестнице, больно прикладываясь спиной и боками, и пересчитал несколько ступеней прежде, чем сумел наконец остановиться, сесть и оглядеться по сторонам.

Внизу один из мальчишек стоял прижавшись к стене, с посеревшим лицом. Другой лежал навзничь у нижней ступеньки, придавленный большой черной металлической коробкой.

Из-под коробки по полу растекались струйки бордовой жидкости.

Оставшегося в живых мальчика начало рвать.

Глава 15

На первом этаже для полиции освободили квартиру, где меня и допрашивал грузный утомленный сержант с красным лицом и воспаленными глазами.

— Я прочесал всю лестницу до самой крыши, — объяснил я ему, — но конечно же пока я туда добирался, он уже исчез. Чердак был открыт, но когда я выбрался на крышу, то никого не увидел.

Сержанта, собственно, не слишком волновало то, что произошло. Черная железная крышка от дымовой трубы площадью восемнадцать квадратных дюймов и шесть дюймов в высоту, слегка конической формы, без пользы валявшаяся на крыше рядом с недавно замененной трубой, была сброшена вниз в лестничный пролет неизвестным или неизвестными, может, шутки ради, а может, с определенной целью и убила возившегося там ребенка, может, умышленно, может, случайно. Вопросы без ответов, но в трущобах полно таких загадок, и сержант, очевидно, почти разуверился, что хотя бы на некоторые из них когда-нибудь получит ответ. Он старательно записал в блокнот все, что я ему сообщил: мои имя и адрес, и предупредил, что я, возможно, понадоблюсь следствию, а потом отпустил. Я пробрался через собравшуюся в парадном толпу, затем через другую, скопившуюся на тротуаре рядом с домом, и пошел прочь.

Я не сообщил сержанту ничего, кроме голых фактов. Он не спросил меня, что я делал в доме, а мне, разумеется, это было только на руку. Следовательно, почти не было шансов, что он заподозрит возможную связь между гибелью ребенка и тремя другими недавно случившимися смертями; да если бы я даже и поделился своими подозрениями, вряд ли сумел бы его убедить, так как полиция не сомневалась, что виновная в гибели двух человек уже находится за решеткой, а третья смерть у них не проходила как убийство.

Конечно, не исключалось, что какой-нибудь дотошный полицейский, расследующий убийство Вилфорда, наткнется на мое имя в отчете по поводу гибели ребенка и ради любопытства начнет копать дальше и выяснит, наконец, что инцидент произошел по адресу, где прежде жил Терри Вилфорд, а раз так, то, вполне возможно, нагрянет и ко мне, чтобы выяснить, как я там оказался и что забыл в этом доме — при таком раскладе мне ничего другого не останется, как выложить чистую правду. Но такая вероятность была чертовски мала, если учитывать ограниченный штат полицейских Нью-Йорка плюс тот факт, что гибель ребенка произошла на другом участке, а также и то, что полиция уже почти не занималась расследованием убийств Вилфорда и Боулз, а передала материалы для доследования в окружную прокуратуру. Как бы то ни было, но время я вполне мог выиграть.

Хотя не будь ребенка, вряд ли у меня было бы время вообще. Если бы он не поглядел наверх и не привлек мое внимание к летящей вниз штуковине, то сейчас бы он выступал в роли свидетеля и давал показания сержанту, а я бы вместо него хладным трупом валялся у подножия лестницы.

То, что покушались именно на мою жизнь, не вызывало никаких сомнений. Убийца запаниковал, встревожился, опасаясь, что плохо замел следы. Потому-то он и расправился с Джорджем Пэдберри, который что-то знал или подозревал, и хотел поделиться со мной своими сведениями за полчаса до своей смерти. А теперь тут еще и я везде сую свой нос, докапываясь до того, что, казалось бы, должно быть шито-крыто. А когда убийца чего-то опасается, он снова начинает убивать.

Может быть, он где-то рядом и следит за мной? Остался, чтобы убедиться, что из этого вышло и не придется ли вновь ломать голову — как все же расправиться со мной? Скорее всего, он все-таки смотался подальше и на время залег на дно независимо от того, известно ему или нет, что вышла осечка.

Если так, тогда у меня есть немного свободного времени, пока мной вновь не займется полиция или убийца. Надо использовать его на полную катушку.

В кондитерский магазин на углу набились дети и пили содовую. Я пробрался сквозь них к телефону и позвонил Эйбу Селкину.

Он сообщил мне:

— Джек наотрез отказался иметь с вами дело, мистер Тобин. Он знает, что вы прежде были копом, в курсе, что вы приходитесь родственником Робин и решил, что вы намерены его подставить, чтобы снять ее с крючка.

— Не назвал бы его соображения здравыми, — заметил я.

— Я тоже. Но он так думает.

— Ладно. Но все равно спасибо. В «Частице Востока» сейчас кто-нибудь находится?

— Конечно. Халли там торчит и, может. Вики. Мы со вчерашнего дня снова открылись, копы нам позволили.

— Хорошо.

— Если от меня что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

— Непременно.

Я повесил трубку и снова набрал номер Клода Бодкина. На этот раз он оказался дома, правда, судя по всему, он откуда-то только что пришел.

— Секундочку, — с трудом выговорил он. — Дайте мне отдышаться.

Я подождал, прислушиваясь к шуму, с которым он переводил дыхание. Наконец он сказал:

— Ну все. Простите, я занимался гимнастикой. — Его голос звучал еще более гнусаво, чем тогда — на автоответчике.

Я представился:

— Меня зовут Митчелл Тобин, мистер Бодкин. Не знаю, читали ли вы в газетах об убийстве Терри Вилфорда?

— О Боже, ну конечно. Прямо мелодрама, да и только.

— Арестованная девушка, — объяснил я, — Робин Кеннели, приходится мне родственницей. Мы намерены выступить в ее защиту, поэтому, естественно, хотим переговорить со всеми, кто знал Вилфорда. Как мне сообщили, вы жили с ним в одной комнате?

— О Боже, когда это было!

— Прошло года полтора, не больше, насколько мне известно.

— Разве? Боже, как летит время! По правде говоря, мистер… как, вы сказали, вас зовут?

— Тобин, Митчелл Тобин.

— Что ж, по правде говоря, мистер Тобин… можно называть вас Митч?

— Не возражаю! — не замедлил я с ответом. Да зови, как хочешь, только отвечай на мои вопросы.

— По правде говоря, Митч, — в третий раз начал он, — я даже и не был знаком с Робин Кеннеди, а Терри не видел с тех пор, как мы разъехались. Короче говоря, вряд ли я смогу сообщить вам что-нибудь полезное, вот что я имею в виду.

— Нас интересует все, что можно узнать про личность Терри. Любые мелочи, которые помогут нам понять, что он был за человек.

— О Боже, если вас это интересует, то я хоть целую неделю готов трепаться. Послушайте, где вы сейчас находитесь?

— В нижней части города.

— Что ж, на пять часов у меня кое-что намечено, а потом наклевывается гулянка. Если не против, мы с вами могли бы пропустить по стаканчику в «Ньюфаундлендском осле», например.

— Где это?

— На углу Лекс и Шестьдесят первой, его нельзя не заметить. Скажем, в час?

— В час? Договорились.

— Вопрос в том, — продолжал он, — как мы друг друга узнаем. Погодите-ка. Я надену лимонно-желтую рубашку с короткими рукавами и вертикальными зелеными полосами. Не думаю, что в «Осле» средь бела дня кто-нибудь напялит такую.

— Отлично!

— И я буду сидеть у стойки, с самого края.

— Хорошо. В час.

— О'кей.

Еще не было двенадцати, так что я вернулся на Хьюстон-стрит и попробовал предпринять лобовую атаку на Джека Паркера, но на мой стук никто не ответил. Либо они заняли круговую оборону, либо вышли.

В квартале оттуда находилась фирменная закусочная. Я там перекусил, затем снова потащился по полуденной жаре на квартиру Паркера. Мне опять никто не ответил, я вышел и взял такси.

Машина оказалась без кондиционера. Я чувствовал себя так, словно меня надули.

Глава 16

«Ньюфаундлендский осел», несомненно, представлял из себя то, что в журналах величают «модный бар». Но мне он показался слишком претенциозным, хотя темное дерево и царивший там полумрак не давали кричащей внутренней отделке слишком бросаться в глаза. Кондиционер работал на полную мощность, и пока я добрался до стойки, то успел замерзнуть. Бармен спросил, что я буду пить, и у меня возникло искушение заказать чего-нибудь покрепче, но, все же поборов соблазн, я попросил пива.

Желто-зеленая рубашка пока еще не появилась, но времени было без пяти час, поэтому, взяв бутылку пива — разливного не было, я уселся за столик и стал наблюдать за посетителями.

Это были по большей части мужчины, как молодые, так и средних лет, изящные, хорошо одетые, непринужденно беседующие блестящие молодые люди и руководители, запивающие различными напитками свой ленч. В глубине помещения находился зал ресторанного типа, узкий, темный, с низкими потолками, освещенный лишь стоявшими на столах свечками под красными стеклянными колпаками. Там сидело несколько скорее холеных и модных, чем симпатичных женщин.

С первой бутылкой пива я покончил в пять минут второго, со второй — в час пятнадцать. С третьей решил тянуть до половины второго и, если Бодкин не явится, снова ему позвонить. Тем временем народ продолжал прибывать. Люди возникали во вспышках слепящего солнечного света, когда открывали дверь, но никто из них не был так одет, как Бодкин. Я потягивал маленькими глотками третью бутылку пива, наблюдал за посетителями, смотрел на пляшущие яркие буквы рекламы пива и виски позади стойки и время от времени поглядывал на часы.

Он появился в час двадцать восемь, невысокий, худой, похожий на подростка молодой человек в полосатой рубашке, расшитой цветными нитками, белых кроссовках с отворотами, с копной огненно-рыжих волос на голове и в неимоверно темных очках. Я махнул ему рукой, и он направился ко мне, улыбаясь, жестикулируя и разговаривая еще до того, как приблизился на расстояние, на котором я мог разобрать слова.

— …Оно и бывает, — расслышал я, когда он плюхнулся на стул рядом с моим. — Стоит только снять трубку — и тебе уже не отвязаться. С тех пор как двинул в информбизнес, я чуть ли не в постель ложусь с телефоном. «Бифитер» со швеппсом, Джерри. А вы что там пьете, пиво? О Боже. Стоит вам потом высунуться отсюда в это пекло — и с вас пот хлынет в три ручья в одну секунду. Пойдемте сядем за столик. Джерри, мы будем вон там.

Я последовал за ним к столику у противоположной стены. Когда мы уселись, он продолжал:

— Я тут все думал про Терри, Митч, но я и впрямь не знаю, что вам сказать. Мы с Терри действительно сцепились, но сугубо на личной почве, могут же два человека не сойтись характерами — такое бывает сплошь и рядом, вы понимаете, о чем я? Фу! — воскликнул он, когда принесли выпивку, — ну, наконец-то дождался! — Он взял стакан и объяснил мне: — Я поставил себе за правило. Ни капли до часу дня, ничего, даже пива. Ладно, за успех!

Он сделал большой глоток и поставил стакан:

— Вы же знаете, как говорится, о мертвых или хорошо, или ничего. Поэтому зачем мне тут распинаться? Да, у нас с ним были стычки, а у кого их не бывает? Когда живешь с человеком в одной комнате, без взаимных обид не обойтись. Мы с Терри немного знали друг друга по колледжу, он был на два года меня моложе, я искал, с кем бы снять комнату на пару, он только что появился в городе, мы случайно встретились, нашли жилье, потом я съехал, вот и вся история.

Он сделал еще глоток, а я воспользовался паузой и вставил:

— А я было подумал, что ты съехал, потому что пошел в гору.

— Вы про эту рубашку? — Он, ухмыльнувшись, растопырил руки, чтобы я мог оценить ее по достоинству. — Правда, стильная? И кроссовки — последний писк, лучше не найдешь. Но, если по правде, дело не в этом. Деньги у меня завелись месяца через два-три, когда я зацепился в информбизнесе. — Опустошив стакан, он поднял его над головой и помахал, сигнализируя бармену.

— Насколько мне известно, у вас с Вилфордом однажды дошло до драки, — напомнил я ему. — В буквальном смысле вы намяли друг другу бока.

Он опустил стакан и с усмешкой покачал головой.

— Не совсем так, — поправил он. — Боже, стоит мне только вспомнить… Посмотрите на меня, Митч, какой из меня противник. Любой сопляк может меня выбить из ботинок. Терри просто-напросто вытер мной пол, как тряпочкой, вот и вся драка.

За черно-серыми линзами очков глаз его было не видно, но по выражению лица можно было прочесть, что для него этот эпизод скорее забавное воспоминание.

— Похоже, ты на него зла не держишь? — заметил я.

— А какой теперь в этом толк, правда? — спросил он и снова усмехнулся, пожимая плечами. — Бедняга помер. А кроме того, он был прав. Я расколошматил его машину. Я и сам бы поступил точно так же, будь я неандертальцем вроде Терри.

— Так вот, значит, каким он был?

— Во-во! — радостно воскликнул он, ткнув в меня пальцем. — Видите? Значит, я все еще питаю к нему вражду! Мой психоаналитик так мне и говорил, а я ему: нет, нет, что вы, все прошло и быльем поросло. Никогда не спорьте со своим психоаналитиком, Митч, им известно то, что скрыто от обычных людей. Благодарю, милочка. — Последние слова относились к официантке, которая принесла новую порцию спиртного.

— Насколько я понимаю, в то время тебя это сильно задело за живое. Разве ты не пытался добиться ареста Вилфорда?

— О Боже, да. Каким я был идиотом. Он сумел все обернуть в свою пользу. И в результате копы сцапали меня и упекли на месяц в Ньюгейт. Из-за этой его тачки. — Он сделал еще глоток «Бифитера» со швеппсом. — Мой психоаналитик утверждает, что я рад смерти Терри. Как вы думаете, он прав?

— Честно говоря, не знаю. Может, припомнишь еще кого-нибудь, кто мог бы радоваться его смерти?

— Боже мой, да нет. Терри был всеобщий любимец, душа компании. «Привет, Терри! Терри, старик! Давно не виделись, Терри!» А как девчонок умел клеить! Ну, это другая история. Боже, подумать только, сколько дерьмовых фильмов я пересмотрел на Сорок второй улице. У нас был уговор, когда дверь закрыта на цепочку, значит, там девчонка, и другой должен был на время исчезнуть. А Терри вечно закрывался на эту проклятую цепочку. А я знаете, сколько раз? — Подождав, пока я покачаю головой, он торжествующе поднял палец и воскликнул:

— Один! И то случайно. И ничего тогда не вышло, если хотите знать.

Он снова потянул из стакана и сказал:

— Теперь, конечно, все изменилось. Вы знаете, как это бывает, кто-то всегда на виду независимо от обстоятельств, а кому-то нужны деньги, успех — какие-то видимые символы благополучия, чтобы добиться к себе уважения. Вот и я так. Как только попал в информбизнес, начал стричь купоны, так стал совсем другим. Два года назад, Митч, я бы ни за какие коврижки не рискнул показаться в подобном месте вот в такой одежке. А теперь — судите сами.

— Успех преображает людей, — согласился я. Видимо, так оно и есть — раз неудачи тоже меняют нас, как я познал из собственного горького опыта.

Он взглянул на часы.

— Вечно она опаздывает, — сказал он. — Надеюсь, что вы не возражаете, Митч, я здесь одной даме назначил свидание. Она должна была прийти в полвторого. Никогда не явится вовремя.

Я постарался вернуться к первоначальной теме:

— Ты, разумеется, понял, что я влез в это дело, потому что думаю, что Робин не убивала Вилфорда.

— Да, до меня дошло, — кивнул он. — И все-таки, знаете, не зря говорится: «Фурия в аду ничто по сравнению с брошенной женщиной». — Осушив свой стакан, он снова помахал бармену.

— Робин никто не бросал, — возразил я.

Он непонимающе уставился на меня:

— Разве я так сказал?

— Ну, ты же дал понять: это оттого, что ее бросили. Нет, мы считаем, что убийство произошло не на почве ревности.

— Да, пожалуй. Вы, должно быть, правы. Я с этой девчонкой только пару раз виделся, но она не произвела на меня впечатление агрессивной. Вы меня понимаете? Тихая, как мышка.

— Если Робин его не убивала, тогда это сделал кто-то другой.

— «А» не равно «Б», — кивнул он. — Логично. — И добавил, когда принесли заказ: — Спасибо, малышка.

Я спросил:

— А тебе не приходит в голову, кто мог бы желать смерти Терри Вилфорда?

— Полтора года назад, — ответил он, поднимая стакан, — я сам хотел его убить. Больше никого не знаю. Ваше здоровье.

Он сделал глоток, а я спросил:

— Айрин Боулз могла?

Он нахмурился:

— Кто?

— Девушка, которую убили вместе с ним.

— А, потаскуха! Боже, ну и сюжет! Прямо по Достоевскому.

— Ты ее знал?

— Кто — я? Нет, она, должно быть, появилась на сцене совсем недавно. Линда, сюда!

Последние слова он прокричал куда-то в сторону. Повернувшись, я увидел направлявшуюся к нам мимо столиков ослепительной красоты блондинку. В руке она держала соломенную розовую сумочку, цепляя ею всех, кто попадался на пути. На ней было дикое розовое одеяние, и она тоже сыпала словами без передышки еще до того, как их можно было разобрать.

Наконец, уже возле столика, нам удалось расслышать:

— …Всегда они так. Просто кошмар, зайчик. Я бы там еще два часа проторчала, если бы не плюнула в конце концов на все. При-и-вет, мой хороший.

Она подставила ему щеку для поцелуя и вскинула ресницы небесно-голубых глаз, когда Бодкин представил меня:

— Линда, Митч. Тут такое творится, как в мелодраме.

— Приятно познакомиться, — сказал я.

— И мне приятно, только я как выжатый лимон, — произнесла она, устраиваясь на стуле справа от меня. Бодкина она попросила:

— Закажи мне выпить, дорогой, а не то тебе придется собирать меня по частям.

— Желание дамы — закон, — ответил Бодкин и отчаянно замахал руками, призывая бармена.

— Я могу заказать по пути отсюда, — предложил я.

Руки Бодкина застыли в воздухе, как будто их подвесили, и он удивленно спросил:

— Мы что — уже все?

— Если тебе нечего больше добавить, то да.

Он опустил руки.

— Абсолютно нечего, — покачал он головой. — Я же сто лет никого из них не видел, Митч. Боже, как подумаю, каким я тогда был. — Он протянул руку и сжал ладонь девушки. — Дорогая, ты ни за что не поверишь.

— Что пьет дама? — спросил я. Она не замедлила с ответом.

— «Бифитер» и швеппс. И заранее благодарю.

— Не за что. Приятно было с вами познакомиться.

Я поднялся на ноги, и Бодкин сказал:

— Не беспокойтесь о пиве, Митч, его запишут на мой счет.

Сомневаюсь, чтобы у него был свой счет, поскольку в барах Нью-Йорка запрещено обслуживать в кредит, но я позволил ему сделать широкий жест перед девушкой. Я поблагодарил его за любезность и за уделенное мне время, подошел к стойке, чтобы заказать выпивку и вышел на свет Божий, показавшийся мне еще более жарким, влажным и душным, чем раньше.

Я остановил такси — без кондиционера — и на обратном пути, поразмыслив, решил, что Бодкин не имеет к убийствам никакого отношения. Какой бы он раньше ни пылал ненавистью к Терри Вилфорду, теперь все свои чувства он держал под контролем. И, очевидно, не врет, что занялся делом, пошел в гору, и успех его изменил до неузнаваемости: от того попрошайки, что жил вместе с Вилфордом, не осталось и следа.

Интересно, чем же он зарабатывает на жизнь? Он столько раз упоминал этот информбизнес, но так и не удосужился просветить меня, в чем же заключается его работа или хотя бы в какой конкретно области он подвизается. В рекламе? На телевидении? В издательстве? В телефонной компании? Или нюансы уже утратили значение, и все слилось в единое целое и одно понятие, и эти блестящие молодые люди, собравшиеся в баре, все занимаются тем, что проще назвать одним словом «информбизнес»?

Мир представляет из себя, по сути своей, сотни тысяч мирков, пересекающихся, но вместе с тем строго отграниченных друг от друга. Границами могут служить возраст, занятие, домашний адрес или еще с десяток других факторов. Меня самого вышвырнули из моего собственного мира в небытие, а теперь в поисках убийцы Терри Вилфорда я тыкался в чуждые мне миры, пытаясь понять их язык и обычаи и разыскать среди них один, где обитает тот, чьи руки в крови.

Никогда в жизни я так явственно не ощущал существование этих отдельных чуждых мне миров, как за те двадцать пять минут, пока добирался от «Ньюфаундлендского осла» до «Частицы Востока».

Глава 17

Войдя в «Частицу Востока», я испытал странное чувство — на секунду показалось, словно мне предоставлен еще один шанс: вот там сидит Джордж Пэдберри, Робин и Терри — наверху, и все, что от меня требуется — это немедленно повернуться, выйти, сесть на метро и доехать до Куинса, и тогда этого кошмара не случится.

Вид помещения еще усугубил это иррациональное чувство. То же пронизанное солнечными лучами пекло на улице, тот же прохладный полумрак внутри, то же первое впечатление пустоты и те же неожиданные признаки жизни в правом дальнем углу помещения.

Однако на этот раз из кухни появился Халмер. Он заметил меня и громко приветствовал:

— Мистер Тобин! Добро пожаловать.

Я направился к нему, лавируя между столиков.

— Привет, Халмер. Я зашел осмотреть верхние комнаты.

— Эйб звонил, предупредил, что вы заглянете.

Мы вышли на кухню, где Вики ставила в стопку чистые тарелки. Мы с ней поздоровались, и Халмер предложил:

— Хотите, я пойду с вами? Объясню, что и как было в тот раз.

— Буду только благодарен.

— Холодного чая хотите? — спросила Вики. — Он как раз готов.

— Да, спасибо. С лимоном, если можно.

— А то как же? — Протягивая мне стакан, она заметила: — Ужасная жара сегодня, правда?

— Здесь еще терпимо.

— Здесь-то да, но вот наверху… — заявил Халмер. Что он имел в виду, я понял сразу, как только открылась дверь: на нас нахлынула сухая горячая волна нагревшегося от жара, излучаемого раскаленной на солнце крышей воздуха.

Халмер пошел впереди, показывая дорогу, и, обернувшись через плечо, предупредил:

— Смотрите себе под ноги, здесь плохое освещение.

Да, свет был скудным. Я последовал за ним вверх по лестнице — узкой, с серыми стенами по обеим сторонам — в глубь жаркого полумрака. Пот, как и предсказывал Клод Бодкин, катил с меня градом.

На верхней площадке лестницы из-за темноты разглядеть что-либо было почти невозможно. Халмер, наклонившись, включил маленькую настольную лампу без абажура, стоявшую на полу с правой стороны.

— Здесь наверху нет проводки, — объяснил он. — Терри пользовался удлинителем, который протянул снизу.

Мы очутились в расположенном по длине здания коридоре, в конце которого находились забитые досками окна. При свете лампы я разглядел шнур удлинителя, тянувшийся от лестницы вдоль коридора.

Не знаю почему, но я ожидал увидеть здесь кучу мусора, облупившуюся штукатурку и пожелтевшие пачки старых газет, но на самом деле это была всего лишь пустующая часть здания, в которой скопился порядочный слой пыли. С обеих сторон в коридор выходили деревянные двери, в основном закрытые.

— Терри пользовался комнатами справа, — пояснил мне Халмер. — Вот здесь.

Он толкнул первую дверь с правой стороны, и нам в глаза брызнул яркий солнечный свет. Комната, в которую мы вошли, по форме напоминала вытянутый прямоугольник с двумя окнами на правой стороне. Они раньше были заколочены, но доски сбили, часть оторвали совсем, остальные просто сдвинули в сторону, и теперь лучи послеполуденного солнца, все еще стоявшего высоко в небе, проникали в них под углом и, отражаясь от деревянного пола, наполняли комнату золотистым сиянием. Здесь было поменьше пыли, но создавалось впечатление, что это не жилое помещение, а скорее ночлежка.

Первое, что бросилось мне в глаза, были стены, вернее, то, чем они были увешаны. Прямо напротив входа красовалась большая квадратная абстрактная картина школы Джексона Поллока, выполненная в различных оттенках сине-серого, с вкраплениями оранжевого в левом нижнем углу. Справа от нее — обложка журнала «Таймс», изображавшая сидячую забастовку студентов в каком-то западном университете. Под ними была прибита большая доска, покрытая вырезками газетных заголовков и намалеванный в натуральную величину знак «Стоп». На противоположной стене строго напротив гордости коллекции — сине-серой картины — висели пара скрещенных мечей, набросанный углем портрет девушки — вполне возможно, Робин — и огромная фотография B.C. Филдза.

Две другие стены тоже были увешаны всякой всячиной. В целом комната производила впечатление вестибюля кинотеатра в стиле модерн после террористического акта. Иллюзия, что здесь рванули бомбу, создавалась в основном из-за мебели, вернее, почти полного отсутствия оной. Справа стояли две кухонные табуретки, слева — небольшой книжный шкаф, содержимое которого составляли детали фонографа и несколько журналов, а посредине комнаты — круглый стол, на котором валялись брюки и свитера.

Халмер показал на уже привлекшее мое внимание подозрительно пустое пространство в правом дальнем углу и сказал:

— Вон там была постель.

— Где нашли трупы?

— Да. Просто постель, а не кровать. Видите ли, у Терри ничего не было, кроме двуспального матраса. Полиция его забрала. Там на стенах еще видны следы крови. И на полу, Теперь, когда он показал их мне, я смог разглядеть маленькие коричневые точки на двух стенах в углу и такие же пятнышки на полу, едва различимые из-за пыли и солнечного света. На полу виднелись отметки, сделанные мелом, но они почти стерлись, и трудно было определить по ним, в каком положении находились тела.

Я спросил:

— По официальной версии, оба убийства произошли в этой комнате?

— Так, по крайней мере, пишут в газетах.

Слева находилась дверь. Кивком указав на нее, я спросил:

— Куда она ведет?

— Там еще одна комната. А дальше, за ней, ванная. Пойдемте.

Он толкнул дверь. Темнота, представшая нашим глазам, лишь подчеркивалась узкой полоской бледного света, упавшего на пол сквозь приоткрытую дверь. Кроме этого выхваченного из мрака куска голого пола, мне ничего не было видно.

— Секундочку, — сказал Халмер. Он вошел, наклонился и стал шарить на полу слева от двери, наконец включил другую такую же настольную, без абажура лампу, и из мглы возникла еще одна комната. Без окон, зато в каждой стене по двери, левая сторона и середина — пустые, справа — куча барахла. Картонные коробки, плетеные стулья, скатанные коврики, словом, остатки прежней жизни Терри.

По комнате эхом отдались шаги Халмера, который, приблизившись к двери на противоположной стороне, объяснил:

— Здесь находится ванна. Единственное, что было у Терри наверху, это вода. Ни газа, ни электричества, но воды вволю.

— Погодите-ка, — сказал я, опускаясь на колени, чтобы осмотреть пол у порога. Но на нем не было ни пятен, ни подтеков, ничего, что нарушало бы тонкий серый слой пыли.

Поднявшись на ноги, я отряхнул брюки и последовал за Халмером через комнату. Либо здесь, в самом центре из-за отсутствия окон было попрохладнее, либо я просто начал привыкать к жаре, но я уже не потел, как раньше.

Ванная оказалась, к моему удивлению, современной, просторной, со всеми необходимыми атрибутами. Освещалась она опять же старой настольной лампой без абажура, но на этот раз лампа стояла не на полу, а на пластиковой тумбочке рядом с раковиной. В ее лучах отражались выложенные бежевой плиткой стены, покрытый белой плиткой пол; свет от нее падал на бежевую ванну и душевую кабинку с дверьми из матового стекла, бежевый унитаз и раковину, большой, из двух секций медицинский шкаф с зеркалами в хромированной окантовке и белую, отливающую серебристым блеском тумбочку из пластика.

— Неплохо, да? — хмыкнул Халмер. — Прямо как в лучших гостиницах. Моя ванная с этой ни в какое сравнение не идет.

— Да, впечатляет, — согласился я. Затем подошел к душевой кабинке и отодвинул дверцу. На полу в душевой волнистыми линиями были наклеены полоски какого-то пластика, чтобы не поскользнуться. Из смесителя медленно, по каплям сочилась вода.

— Что это? — удивился Халмер.

— Кран подтекает.

— Разве? Всегда был в порядке.

Я вошел вовнутрь и проверил краны. Кран с холодной водой был завернут не до конца, стоило мне закрыть его, и капать перестало.

— Лажа это вся модерновая сантехника, — продолжал говорить Халмер. — Но я иногда приходил сюда принять душ. Мне здесь нравится. Если вы заглянете в шкафчик, там должны быть и наши вещи: мои, Эйба, Джорджа…

— Робин?

— Ну, само собой. Они же вместе жили, мистер Тобин. Я хочу сказать, это ни для кого не было секретом.

— Да, знаю.

Я открыл дверцу бельевого шкафа и увидел распиханные по полкам полотенца, белье, мыло, носки, разные баночки, тюбики и бутылочки.

— Ах, черт! — раздраженно воскликнул Халмер.

— В чем дело?

— Мое гостиничное полотенце, — ответил он. — Большое такое. Мой брат стащил для меня полотенце из гостиницы, в которой делал косметический ремонт, а теперь кто-то стащил его у меня. Небось один из этих чертовых копов.

— Да нет. Зачем копу твое полотенце?

Халмер пожал плечами:

— Кто знает, что может взбрести копу в голову? Они поднимались сюда, наверх, слонялись здесь, двое умывались — видите, какое грязное полотенце они оставили.

— Да, но зачем красть полотенце? — удивился я. — Нелогично. Ты уверен, что оно здесь было?

— Абсолютно уверен. Вот моя полка, моя бритва здесь, и мыло, и тапочки, все барахло, кроме полотенца. Оно белое такое, посередине — широкая зеленая полоса, а на полосе белыми буквами написано название гостиницы. А теперь его нет.

— Ты уверен, что его не отдали в стирку?

Он покачал головой:

— Я свои вещи сам стираю в автомате. Очень удобно — приходишь, загружаешь белье, опускаешь деньги, потом сидишь и читаешь газетку, а через час все готово. Я не расставался с полотенцем с тех пор, как получил от брата.

— Тогда давай его поищем.

Он удивленно воззрился на меня:

— Зачем? Подумаешь — полотенце.

— Убийцы, бывает, пачкаются в крови, Халмер. Может, ему понадобилось полотенце, чтобы вытереться, — объяснил я.

— Вы думаете? — Он огляделся. — Что же он — принял душ?

— Возможно. И слишком торопился — не закрыл до конца воду. Если, конечно, никто из вас с тех пор не пользовался ванной.

— Никто сюда не поднимался, кроме полиции, и вот теперь нас с вами, — сказал он.

— Значит, он, вероятно, принял душ, так оно и есть. А затем вытерся твоим полотенцем, а потом, может быть, вытер кровавые следы на полу, подошвы обуви и следы крови в ванной. В любом случае на полотенце осталась кровь и о том, чтобы его здесь оставить, не могло быть и речи, поскольку стало бы ясно, что кроме тех двоих и Робин здесь находился еще кто-то. Может, он унес его с собой, может, где-нибудь спрятал.

— Копы здесь все перерыли. Если бы они нашли окровавленное полотенце, нам бы об этом стало известно.

— Верно, — согласился я. — Выходит, если я прав и он в самом деле воспользовался полотенцем, значит, прихватил его с собой. Может, обернул вокруг себя под рубашкой. Но сначала мы должны убедиться, что полотенце исчезло. Ты уверен, что оно не находится где-нибудь в другом месте?

— На сто процентов, — ответил он. — Но что тогда с одеждой этого малого?

— Что ты имеешь в виду?

— Он мог принять душ, — сказал Халмер, — чтобы смыть с себя кровь, но как же кровь на его одежде? Он же не мог залезть в ней под душ, она была бы мокрой.

— На нем не было одежды, — заявил я.

— Что?

— Если бы он был одет, — сказал я, — он бы так не перепачкался в крови. Ну, может, на лице бы что-нибудь осталось и на руках. Нет смысла душ принимать. Но если он встал под душ, то, значит, с ног до головы был в крови. Следовательно, на нем не было одежды. Пошли обратно в спальню.

— Свет выключить или оставить?

— Оставь.

Мы вернулись в спальню, и я сказал:

— Теперь я начинаю представлять, как это произошло. Боулз ведь нашли голую, так?

— Верно. Проститутку — голую, Терри — одетого.

— Хорошо. — Я подошел к двери в коридор. — Убийца приходит сюда вместе с Боулз. Они раздеваются, возможно, занимаются любовью на матрасе в углу. Затем происходит спор, или это был приступ ревности, или просто следующий шаг тщательно продуманного плана. Как бы то ни было, убийца зарезал Боулз, убил ее. Затем он слышит, как по лестнице поднимаются Терри и Робин. Нет, он их не слышит, они просто открывают дверь и оказываются перед ним. А он — перед ними, обнаженный, в крови, с ножом в руке. Терри делает движение к нему или к двери, и убийца кидается за ним. Видишь, там слева у двери отметки мелом. Там, где было тело Терри.

— Отметки мелом?

— Для фотографий место, где лежало тело, очерчивают мелом. — Я огляделся. — Ладно. Боулз мертва, Терри мертв, убийца стоит здесь с ножом в руке. А где Робин?

— Стоит в дверях в полной отключке, — предположил Халмер.

— Верно. В шоке. Она видела, как перепачканный в крови обнаженный мужчина убил ее друга. И после уже ничего не соображает, стоит как статуя. Убийца подходит к ней с намерением избавиться и от свидетельницы тоже; но потом видит, в каком она состоянии, и ему приходит в голову, каким образом можно отвести от себя подозрения полиции. Он пачкает Робин в крови, вкладывает в руку нож и оставляет ее на месте.

— Но что, если бы она оправилась от шока? — спросил Халмер. — Он чертовски рискует.

— Нет. Он не сомневается, что она пробудет в оцепенении еще какое-то время, которого ему хватит принять душ, одеться и убежать. Даже если потом она заявит, что убийца какой-то мужчина, кто ей поверит?

— Выходит, это посторонний человек? — спросил он. — Значит, она его не знала?

— Трудно сказать. Эта Боулз не выходит у меня из головы. Окажи мне услугу, Халмер.

— Конечно.

— Найди в телефонной книге людей по фамилии Боулз из Гарлема, обзвони их, выясни, есть ли среди них родственники Айрин. Мне нужно поговорить с теми, кто ее знал.

— Будет сделано. Вы здесь еще задержитесь?

— На минутку.

Он ушел, а я, встав посреди комнаты, еще раз огляделся, воочию представляя все, что здесь происходило, кроме лица убийцы. Он был пока просто безликой фигурой в пятнах крови со сверкающим в руке ножом.

Сцену убийства я представлял отчетливо, но многое еще оставалось неясным. Почему он оказался здесь с Айрин Боулз? Почему он ее убил? Почему он убил Терри Вилфорда? Почему оставил в живых Робин?

Правильно ли я представляю отдельные фрагменты в общем-то верной картины? Что, если все было несколько иначе? Он мог быть здесь с Боулз, вошли Терри и Робин, он убил Терри, а затем ему пришлось убить и Боулз.

Нет. Мне известно, где были тела: Айрин Боулз убита в постели, а Терри — посреди комнаты. Значит, верен первый вариант: Боулз, а затем Терри. Когда Терри и Робин поднимались по лестнице, Боулз была уже мертва.

Тогда убийство Терри — просто случайность? Тогда ключ к разгадке — убийство Боулз, а Терри убили просто, чтобы замести следы?

Мне нужны два человека: любой, кто хорошо знал Айрин и Робин.

Пора было спускаться. Халмер висел на телефоне, поэтому я спросил Вики, нет ли у нее фонарика.

— Есть. Придется только поискать.

Ей пришлось основательно порыться в ящиках, но в конце концов я все-таки получил фонарик и отправился обратно наверх. Мне понадобилось десять минут, чтобы убедиться, что из здания нет другого выхода. Дверь на крышу была забита гвоздями, все окна на втором этаже — заколочены досками, за исключением одного в комнате Терри, выходящего в глухой двор, из которого в соседние дома попасть было невозможно.

Пропавшего полотенца я не обнаружил.

Ко всем прочим вопросам добавился еще один: как он отсюда выбрался? Единственно возможный способ — это пройти мимо Джорджа Пэдберри, а я склонен был верить, что тот не солгал, утверждая, что никто не выходил. Этот юноша был не из тех, кто стал бы покрывать убийцу, да еще такого, кто убил его друга, и подставил вместо себя его хорошую знакомую. Очевидно, позже ему пришла в голову какая-то гораздо более незначительная, незаметная на первый взгляд деталь, из-за которой он и попытался со мной связаться и из-за которой его и убили.

Как же убийце удалось улизнуть с места преступления? Вот он стоит здесь, только что из душа, одетый, с окровавленным полотенцем в руке или обернутым вокруг ноги или тела; в комнате — на этом месте и на том — два трупа, у двери, как сломанная кукла, стоит красная от крови Робин, все сделано, все готово, остается только уйти.

Как?

Вниз по лестнице и в «Частицу Востока», только так. А он этого не сделал.

Наконец я сдался. Пока. Выключив свет на втором этаже, я спустился вниз, где меня встретил Халмер, и сообщил с нескрываемым восторгом:

— У нас есть кое-кто получше родственника, мистер Тобин. Я раздобыл вам ее мужчину.

— Сутенера.

— Точно так. Он должен знать всю ее подноготную.

— Как его найти?

— Мистер Тобин, мне, видимо, придется пойти с вами.

— Почему?

— Потому что этот прохиндей не будет говорить с белым мужчиной, а тем более — с копом. А вы — белый, мистер Тобин, и полицейского в вас сразу узнаешь.

— Ладно, — согласился я. — Пошли.

— Поедемте в моей машине, — предложил Халмер. — Я позвоню тебе из города. Вики.

— Ничего, я тут и сама управлюсь.

— Запри дверь и не открывай, пока не придет Эйб.

Пообещав, что так и сделает, она проводила нас до выхода и закрыла за нами дверь.

— Я не хочу, чтобы следующей была Вики, понимаете? — шепнул мне Халмер.

— Я вообще не хочу, чтобы был следующий, — ответил я.

Глава 18

Звали его Джим Колдвелл, и, чтобы его найти, нам пришлось хорошенько побегать. Нас посылали из одного бара в другой, и мне уже стало казаться, что нас гоняют, как футбольный мяч, пока мы наконец не ввалились в какой-то притон, где проигрыватель выкручивал мелодию с таким шумом, что нельзя было различить ничего, кроме ритма, и, когда Халмер обратился к бармену все с тем же вопросом, тот, перегнувшись через стойку, указал в направлении ниши в дальнем углу, почти не видимой в темноте.

Мы направились туда — Халмер впереди, чувствуя на себе тупые взгляды посетителей, и за последним столиком нашли высокого, плотно сложенного мужчину с приглаженными волосами и зубами, слегка похожими на лошадиные, в светло-сером костюме, который бросался в глаза даже в темноте. Рядом с ним сидела унылая женщина с угасшими глазами, несколько полноватая, в помятой белой блузке с длинными рукавами. Здесь в углу было прохладно, но, учитывая жару, стоящую на улице, эти двое были одеты явно не по погоде. Что касается мужчины, его шикарный костюм говорил о пижонстве, свойственном большинству сутенеров. А у женщины длинные рукава, скорее всего, скрывали следы от шприца.

По пути сюда в видавшем виды черном «бьюике» Халмер сообщил мне то немногое, что сестра Айрин Боулз рассказала ему о Джиме Колдвилле. Он был сутенером нескольких женщин. Айрин работала на него вот уже три года. Он славился дурным характером; арестов или приводов, насколько было известно ее сестре, не имел, и Айрин он не убивал, так как во время убийства находился у ее сестры, это могут подтвердить три человека. Он проторчал там четыре часа, объясняя это тем, что Айрин пыталась от него сбежать, а он хотел вернуть ее и решил, что рано или поздно она появится у своей сестры.

По мнению Халмера, основанному на том впечатлении, которое произвела на него интонация и тон голоса сестры, она вряд ли была склонна сфабриковать алиби убийце Айрин. Более того, у Халмера возникло подозрение, что она очень сожалеет о том, что вынуждена сообщить сведения в пользу Колдвелла. В конечном итоге Халмер пришел к выводу, что Джим Колдвелл и сестра Айрин Боулз не питают друг к другу горячей любви.

И глядя теперь на этого мужчину, удобно расположившегося в темном углу бара, я пожалел, что у него есть алиби, поскольку в противном случае он идеально подошел бы на роль убийцы Терри Вилфорда: достаточно жесток, чтобы использовать нож, и достаточно умен, чтобы использовать с выгодой для себя шоковое состояние Робин.

Первым обратился к нему Халмер, дипломатично решив немного польстить Колдвеллу, начав с такого обращения:

— Мистер Колдвелл?

Польщенный «мистером» да еще в присутствии белого, Колдвелл малость приосанился.

— Это я, парень, — произнес он неторопливо благодушным голосом. — Чего тебе?

— Мистер Колдвелл, — повторил Халмер, — вы слышали о той девушке, которую обвиняют в убийстве Айрин Боулз?

Его глаза мгновенно стали настороженными, и уже более резким тоном он произнес:

— А что такое?

Халмер знал, с кем имеет дело, теперь он прикинулся полуграмотным работягой и перешел на жаргон, понятный этому типу.

— Вот этот вон, значит, ее сродственник. Он думает, что это не она их пришила и хочет, чтоб мы ему помогли. — Теперь из его речи исчезла половина звуков, и «это» превратилось в «эт», а «чтоб» — в «щоб». Я его с трудом понимал.

Колдвелл не клюнул на удочку — его слова оставались четкими, но в голосе зазвучали жесткие нотки.

— И чем же, ты полагаешь, я могу ему помочь?

— Мы тут со Сьюзен парой слов перекинулись…

— С этой свиньей вонючей!

— Она сказала нам, что вы были у нее в доме, когда Айрин-то пришили.

Суровый взгляд Колдвелла несколько смягчился. Он снисходительно улыбнулся и заметил:

— А что она могла еще сказать? Дай этой сучке хоть маленький шанс, она бы меня живо в тюрьму упекла.

— Можно нам присесть, мистер Колдвелл?

Он поглядел мимо Халмера на меня и приказал:

— Пускай он сам за себя говорит, парень. Что вам от меня нужно?

Я сделал шаг к столу.

— Мне нужна информация, — объяснил я. — Я хочу знать, кто убил Айрин.

— Как кто — ваша родственница, — быстро ответил он.

Я отрицательно качнул головой и встретился с ним взглядом.

Он хотел произвести на меня впечатление крутого парня, но у него с этим случился прокол. Через минуту он отвел глаза и пожал плечами.

— А мне откуда знать? Я был в верхней части города, а она мало ли с кем могла быть, не знаю.

— А может, и знаете, — возразил я. — Давайте я задам вам пару вопросов, посмотрим, что из этого получится.

— А что я с этого буду иметь?

— Я не собираюсь покупать у вас информацию, если вы это имеете в виду. Выпивку я вам поставлю, но не больше.

Он рассмеялся:

— На вас много не заработаешь.

— Нет.

— Я пью виски, — сказал он, то ли для того, чтобы произвести на меня впечатление, то ли чтобы нагнать страху. — И моя дама тоже. Так, дорогуша?

Она повернула голову и посмотрела на него мутным взглядом, с трудом врубившись, что к ней обращаются, и вообще мало что понимая.

— Ладно, закажу виски, — согласился я.

— Тогда присаживайтесь, мистер Родственник, — пригласил меня Колдвелл, жестом указывая на стул напротив него. А Халмеру он приказал: — Поди позови сюда бармена, парень.

Халмер стоял в нерешительности. Я достал пятерку, сунул ему в руку и сказал:

— Принеси выпивку. И нам с тобой — тоже.

— Ладно, — несколько неуверенно ответил он и удалился.

Я уселся на стул, положил локти на стол и начал:

— Как мне это представляется, убить хотели именно Айрин. Вилфорд просто попался под горячую руку.

— Кому-то в жизни везет больше, кому-то меньше, — пожал он плечами. — Но я начну говорить, когда на столе появится виски.

— Разумно, — согласился я.

Мы какое-то время сидели молча, Колдвелл лениво ухмылялся стоявшему перед ним пустому стакану, женщина глядела прямо перед собой отсутствующим взглядом, как робот, который ждет, когда его включат, а я сидел напротив обоих, изучая их лица и гадая, что же мне удастся извлечь из-под этих масок.

Халмер принес выпивку на круглом металлическом подносе с рекламой Рейнского пива. Каждому по стакану виски, и каждому — по стакану воды со льдом. Поставив пустой поднос на столик позади себя, он сел рядом со мной.

Я отпил немного воды и налил в стакан виски, снова наполнив его до краев. Тем временем Колдвелл придвинул к себе стакан с выпивкой, залпом опрокинул его и поставил пустой стакан перед женщиной. Передвинув ближе к себе ее виски, он сказал:

— Ну вот, так-то лучше. Продолжайте ваши расспросы, мистер Родственник.

— Когда вы в последний раз видели Айрин в живых? — спросил я.

— Когда я ее в последний раз видел? — ухмыльнулся он. — Прямо как в кино, да? Да часиков в пять утра. Она после работы заглянула в забегаловку на Бродвее рядом с Сорок девятой, я обычно там по ночам ошиваюсь. Ну вот, вышла она, и стала жаловаться, что дела идут плохо, на что я ответил, что у других идут нормально. Тут она стала плакаться, что больна и нуждается в допинге, тогда я ей заявил, что ради этого не стоило тащиться сюда в такую даль, а лучше было бы пооколачиваться на улице еще до шести, а то и до семи, глядишь, и заработала бы на допинг. А она развернулась и рванула на выход — больше я ее и не видел. Я отправился к себе, проспал до одиннадцати. Айрин так и не дала о себе знать. Пришлось тащиться к этой сучке, ее сестре, на квартиру. Там я и был, когда ее зарезали.

— Когда ее убили, она была напичкана героином. Где она его обычно достает?

— Как «где» — у меня, — удивился он вопросу. — Только разреши этим телкам самим добывать допинг, так они никогда и работать не будут.

— Где же она тогда его достала в день своей гибели?

Колдвелл передернул плечами:

— Раздобыла где-то, стерва.

— Такое раньше случалось?

Он ответил не сразу, чуть поколебавшись.

— Нет, но это не значит, что такой вариант исключается.

— Не надо темнить. Я не коп и, если честно, с законом не в ладах.

— А кто здесь темнит?

— Вы. Айрин еще у кого-то, кроме вас, брала порошок, может, раз, а может, и больше.

Колдвелл, натянуто улыбаясь, окинул меня настороженным изучающим взглядом. Взяв второй стакан, он опрокинул в глотку его содержимое и заявил:

— Не мешало бы добавить.

— Конечно. — Я достал еще пятерку и передал ее Халмеру. — Мне больше не надо, — сказал я ему.

Он кивнул и пошел к стойке бара. Я обратился к Колдвеллу:

— Понимаю, что вам безразлично все, что произошло с Айрин, и вы предпочитаете во избежание неприятностей держать язык за зубами. Все сказанное вами никак на вас не отразится.

Он кивнул, цинично улыбаясь, и возразил:

— Поклясться-то легко.

— Вы Айрин не убивали. А меня интересует ее убийца. Если Айрин еще, кроме вас, доставала где-то наркотики, какой смысл скрывать это от меня? — настаивал я.

Он задумчиво посмотрел на меня:

— Может, потому, что она доставала наркотики в таком месте, о котором лучше помалкивать.

— Что за место?

— Не торопите меня, — ответил он. — Дайте раскинуть мозгами.

— Хорошо.

Мы сидели в молчании, пока не вернулся Халмер с двумя стаканами, которые оба поставил перед Колдвеллом.

— Пойду позвоню Вики. Сейчас вернусь.

— Ладно.

Колдвелл проводил Халмера взглядом, а потом заговорил со мной:

— Смышленый малый, верно?

— Да, вроде бы.

— Зачем тогда дураком прикидывается?

— Не знаю. Возможно, испугался, что с умным не станете говорить.

— Он что, дружок вашей милой родственницы, угадал?

— Да, они друзья.

— Поторопился я вылезти на свет Божий, приятель, — сказал Колдвелл. — Надо было бы родиться на десять лет позже. Сейчас ребята стали ушлые — отправляются в лучшие кварталы, в Гринвич-Виллидж, белых подружек себе находят. Если б я в свое время куда сунулся, меня бы обратно принесли вперед ногами.

— Времена меняются, — поддакнул я.

— Она получала порошок у какого-то полицейского.

Столь резкая смена темы разговора ошарашила меня. Я не сразу врубился, о чем он говорит, а когда до меня дошло, спросил:

— Так вот, значит, с кем она связалась?

— Вот именно. Месяца три назад она исчезла на всю ночь, вернулась в девять утра, наколотая по уши, рассказала, что какой-то мужик из полиции подцепил ее у «Американы», она уж было решила, что ее замели, но, как оказалось потом, коп потащил ее на какой-то грузовой корабль у Вестсайдского причала. Там был пожар, и потому он пустовал. Коп завел ее туда, они пошли в капитанскую каюту. Домой она вернулась накачанная порошком. Потом еще пару раз та же история, тот же полицейский, и причем всегда волок ее в какое-нибудь дикое место, как будто балдеет от этого, чем страннее, тем больше кайфа. Денег ей никогда не давал, но уколоться — без проблем.

— Как его звали?

— Не знаю. С чего это он будет шлюхе называть свое имя Она, по крайней мере, утверждала, что не знает.

— Когда она тем утром не вернулась, вы решили, что он; опять с этим копом?

— Это было первое, что пришло мне в голову. Но когда она с ним, то позже полдевятого, ну, девяти, не приходит. И я понял, что дело неладно.

Вернулся Халмер, вид у него был серьезный.

— Вы еще не закончили, мистер Тобин? — спросил он.

— Почти, — ответил я.

— А как насчет выпить на посошок? — намекнул Колдвелл, успевший прикончить две порции виски, пока я с ним беседовал.

В бумажнике у меня оставалась еще пятерка, и я отдал ее ему:

— Если не возражаете, закажите сами.

— Нисколько не возражаю. — Он, широко улыбаясь, запихнул пятерку в нагрудный карман. Женщина проводила деньги взглядом голодной собаки, которая смотрит, как соскребают с тарелки в мусорное ведро остатки еды.

Я поднялся на ноги:

— Спасибо за помощь.

— Вы считаете, что я вам помог?

— Да, и даже очень, — признался я. — Но еще раз обещаю, что на вас никто не покатит бочку.

— Чего мне бояться, — нехотя произнес он. — Какого черта, я же чистый.

Халмер явно торопился убраться отсюда. Мы пробрались к выходу, он шел первым, я за ним, и, когда оказались на, улице, и нас снова ослепил солнечный свет, и окутала жаркая влага, я спросил:

— Ну, так что стряслось?

— Пойдемте в машину, я вам по пути расскажу. — Он заторопился впереди меня, да так, что я за ним еле поспевал, и на ходу сообщил мне: — Эйбу позвонил епископ Джонсон, разыскивал вас. Эйб сказал ему, что вы, наверное, в «Частице Востока», поэтому он звякнул туда и оставил сообщение. Просит приехать к нему.

— Не уверен, что в этом есть необходимость, — заметил я. — Пока тебя не было, Колдвелл мне кое-что сообщил — может, в этом и есть ключ к разгадке.

— Дайте я вам сначала доскажу, — перебил он.

Мы дошли до «бьюика», и он, открывая дверь, произнес через плечо:

— Донлон мертв.

Глава 19

Мы, по моему настоянию, подрулили слишком близко к пожарному гидранту.

— Если тебя оштрафуют, я заплачу, — пообещал я. — У нас нет времени колесить по кварталу в поисках стоянки.

Припарковав машину и заглушив мотор, Халмер спросил:

— Мне здесь подождать?

Именно это я и хотел ему сказать, но, когда он спросил, передумал.

— Чего ради? — ответил я. — Пошли со мной.

— Ладно.

Я не стал ждать, пока он закроет дверцу на ключ и быстро направился ко входу в здание, занимаемое общиной «Самаритяне Нового Света». По пути туда я бросил взгляд на другую сторону улицы, но, разумеется, Донлон уже не сидел на скамейке у тротуара. На его месте, удобно устроившись, болтали две пожилые женщины, поставив возле себя хозяйственные сумки.

Переступив порог, я на секунду замешкался, привыкая к полумраку, а когда пригляделся, увидел, как брат Вильям поднялся с одной из задних скамей. За ним сидел епископ Джонсон, в черных очках, хмурый и сосредоточенный.

Заметив, что следом за мной вошел Халмер, брат Вильям позволил себе на секунду удивиться, но от комментариев воздержался. Он спросил только:

— Хотите на него взглянуть?

— Да.

— Он там, снаружи.

Мы вдвоем с Халмером последовали за братом Вильямом. Он повел нас влево от входа, в противоположную сторону от машины Халмера, и довел почти до угла. В своей белой сутане он на этой грязной улице выглядел очень необычно. Каким-то чистым. И свежим. Казалось, будто жара отступала перед ним, не решаясь окутать влажным душным коконом его кристально чистое одеяние.

Остановившись на углу, он кивком указал на припаркованную на противоположной стороне улицы, в нарушение правил, запрещающих здесь стоянку, черную машину.

— Там, внутри, — сказал он. — Я подожду здесь.

— Ладно.

Мы с Халмером подождали, пока загорится зеленый и, перейдя улицу, осмотрели машину.

Та же самая, на которой Донлон приезжал ко мне. Окна были опущены, а он словно дремал на сиденье, запрокинув голову, закрыв глаза, открыв рот. Казалось, что его просто сморило от жары. Луч света играл на его щеке, создавая иллюзию естественного цвета кожи.

Халмер остался на тротуаре, а я обошел машину, чтоб разглядеть его получше. Прямо под опущенным стеклом на левой стороне его белой рубашки расплылось буровато-коричневое пятно. Кровавый след спускался к его поясу и коленям, на которых лежал окровавленный пистолет. Я не сомневался, что на нем окажутся отпечатки пальцев Донлона.

Нетрудно было сообразить, как это произошло. Донлон пересел со скамейки в машину и либо ждал, пока я выйду из церкви, либо просто держал здание под наблюдением, пока кто-то не подсел на переднее сиденье. Он не обязательно знал этого человека, просто у того было оружие. Он наставил его на Донлона, отобрал его собственный пистолет, затем приставил его в упор к груди и спустил курок. Затем, вложив пистолет в руку Донлона, дал ей упасть ему на колени и скрылся.

Никто не заметил одиночного выстрела, раздавшегося внутри машины, и по этой причине несколько приглушенного. Если его и расслышали, то приняли за хлопок двигателя.

Наш убийца скор на руку и любитель разнообразия. Это уже пятое по счету убийство, и с каждым разом он меняет тактику. Он использовал нож, автомобиль, тяжелый предмет и пистолет. Он совершил убийство как убийство, подставив по ходу дела оказавшегося рядом свидетеля. Другое его убийство выглядело как несчастный случай, когда машина сбила и переехала Джорджа Пэдберри. Следующее убийство — покушение на меня — казалось, не имело мотива. А это последнее замаскировано под самоубийство.

Где он сейчас? Кому теперь следует опасаться? Опять-таки мне? Или он наметил другую жертву?

Надо поговорить с Робин. Надо самому убедиться, что она в безопасности.

Обойдя машину, я вернулся к Халмеру.

— Мне на какое-то время понадобится шофер. Ты свободен?

Он выглядел немного осунувшимся и усталым.

— Конечно. Его и вправду убили?

— Да. Застрелили. И придали видимость самоубийства.

— Зачем было убивать Донлона?

— Не знаю.

Но в уме я перебирал разные варианты, тасовал их, как колоду карт. Когда Джим Колдвелл сообщил мне об извращенце-полицейском, который, пользуясь наркотической зависимостью Айрин, таскал ее по разным сомнительным местам и трахал, у меня в голове сразу замаячил образ Донлона. Он был, безусловно, со странностями, знал про «Частицу Востока», зачем-то там постоянно ошивался. Но теперь все перепуталось. Может, он сам являлся тем странным полицейским, но не более того, и выслеживал настоящего убийцу Айрин Боулз? Или же он шел по следу того странного полицейского? Или он здесь вообще ни при чем и его мотивы не разгадать, не имея дополнительных фактов?

Халмер ждал. Я сам ждал, когда же меня осенит. За месяцы бездействия я сделался тугодумом. Мне казалось, что пора бы уже во всем разобраться, но до этого было еще ой как далеко.

Если бы погода была получше, посуше, попрохладней, не стояла бы такая изнуряющая жара. Если бы у меня было чуть больше времени. Мне казалось, что, будь в моем распоряжении лишний день — целый день, — я бы повозился со своей стеной, осмыслил бы все увиденное и услышанное и тогда, расставив все точки над «i», сказал бы: вот что произошло, вот почему, вот кто. Но жара плавила мозги, да и времени не было, потому что наш убийца был встревожен, быстр, хитер.

Он убил Донлона до того, как попытался убить меня, или после? Скорее всего, после. Над этим стоило поразмыслить, но я пока что сделать это был не в состоянии. Я вообще ни на что не был способен.

Тряхнув головой, я сказал Халмеру:

— Ладно, пошли обратно.

Мы снова перешли через улицу, где нас ждал брат Вильям, на лице которого была написана тревога.

— Вы принесли нам насилие, брат, — сказал он.

— Я тут ни при чем, — возразил я. — Меня самого в это втянули.

— Что же нам теперь делать? — поинтересовался он.

— Убраться с этого солнца. Я уже за сегодняшний день вдоволь нажарился.

Мы вернулись к церкви и вошли внутрь. Прохлада и сухость. Епископ Джонсон продолжал сидеть на той же скамье; когда мы вошли, он обернулся.

Я присел рядом с ним.

— Вы были правы, он мертв, — сказал я. — Его застрелили.

— Ну и что теперь? — с гневом и ожесточением спросил епископ. — Нас всех ждут неприятности, так?

— Не обязательно. Я думаю, нам не следует никуда об этом сообщать. Рано или поздно его обнаружат и вызовут полицию. Может, с нами это никак и не свяжут, во всяком случае, не сразу. Может; мне хватит этого времени, чтобы найти виновного.

Он поджал губы:

— Не сомневаюсь в ваших способностях, мистер Тобин. Но удастся ли вам сосредоточиться? Когда вы раньше сюда приходили, ваш разум пребывал в смятении. А сейчас?

— И сейчас тоже. Но я сделаю все, что смогу.

— Меня волнует, что мы бросаем этого человека в таком виде.

— Вы же сами хотели, чтобы я посоветовал вам никуда не заявлять, — возразил я. — Иначе бы вы сами первым делом позвонили в полицию, а потом — мне.

— Это правда? — Он насторожился, словно прислушиваясь к чему-то вдалеке, а затем кивнул. — Да, вы не ошиблись. Хорошо. Ваш смятенный разум тем не менее достаточно восприимчив.

— Смею надеяться. Можно от вас позвонить?

— Разумеется. Брат Вильям проводит вас.

— Спасибо.

Я проследовал за братом Вильямом через помещение для прихожан, затем через ту же дверь, что и в прошлый раз, прошли в приемную и, миновав ее, оказались в комнатушке с письменным столом, стулом и шкафом для документов. На столе стоял телефон и пишущая машинка.

Брат Вильям обратился ко мне со словами:

— Если вы поможете отвести от нас полицию, брат, да благословит вас Бог.

— Попытаюсь.

— Полицейские не понимают епископа, — продолжал он. — Они подозревают его в дурных намерениях.

— Такая у них работа, — сказал я, подумав, что из моих уст эта фраза прозвучала двусмысленно. Заступаюсь я за полицейских или нападаю на них? Сам не знаю.

— Оставляю вас одного, — сказал брат Вильям и вышел, закрыв за собой дверь.

Я не просил его об этой любезности, но и не возражал. Позвонив домой, я поговорил с Кейт. Она поинтересовалась, как идут дела, и я ответил:

— Конца еще не видно. Мне нужно увидеться с Робин. Ты можешь позвонить ее матери и договориться о встрече?

— Попробую.

— Перезвони мне. — Я продиктовал ей номер, который считал с телефонного аппарата, и она пообещала перезвонить через несколько минут.

От нечего делать я осмотрел все, что было на столе и в шкафу. Община сыграла до известной степени свою роль в создавшейся ситуации, но не обязательно имела отношение к преступлениям. Они, сдав здание в аренду, создали фон и место действия для первых двух убийств. Пятое произошло у них под дверью. Им тоже, как и «Частице Востока», докучал Донлон. Тянулись ли от них к убийце еще какие-нибудь нити?

В ящиках, куда я заглянул, ничего интересного не было. В основном обычные бумаги: счета за продовольствие, налоги, страховки, все такое. Даже религиозной общине приходится заниматься хозяйством, и вот тому наглядное подтверждение.

Когда я покончил с осмотром, звонка еще не было. Я сел за стол, чтобы подождать. Через пару минут зазвонил телефон, и я снял трубку.

Голос Кейт.

— Извини, что так долго.

— Ничего.

— Рита идет туда в четыре. Она сказала, что пускают двух родственников и собирался пойти отец Робин, но он может подождать до вечера.

— Где мы встречаемся?

— Внутри, в вестибюле. Она передала, что будет там в четыре. Риту Гибсон я не видел сто лет, во всяком случае, так давно, что не мог думать о ней, как о Рите Кеннели, хотя так ее, очевидно, звали по мужу.

— Как я ее узнаю? — спросил я.

— Она сама тебя узнает, Митч.

— Раз ты так уверена… К ужину меня не жди.

— Я и не ждала. Будь осторожен, Митч.

— Буду. — О попытке покушения я умолчал — зачем ее зря волновать раньше времени? Когда все закончится, тогда другое дело. Нет, впрочем, и тогда это вряд ли будет иметь смысл, так что придется ей оставаться в неведении.

Как мне хотелось все бросить и поехать домой.

Мы попрощались, я положил трубку, тяжело поднялся на ноги и вернулся в церковь, где епископ Джонсон беседовал с Халмером. Брата Вильяма нигде не было видно.

Я сел рядом с епископом и сказал:

— Я узнал от брата Вильяма, что раньше у вас были неприятности с Донлоном. В старом здании.

— Были. Он без конца испытывал наше терпение. Мы не верим, что Бог смотрит на мир как на свою игрушку, поэтому не считаем, что невзгоды посылаются Богом, чтобы проверить твердость духа, но иногда казалось, что инспектор Донлон — посланник потусторонних сил. Этот человек обладал непревзойденным талантом мутить воду.

— Вы когда-нибудь жаловались его начальству?

— Это не в наших правилах.

— Пассивное сопротивление?

— Скорее, непротивление. Хоть и стиснув зубы, мы выносили издевательства инспектора Донлона.

— Можете привести пример?

— У нас жили несколько человек, — сказал он. — Люди, не вынесшие жестокой борьбы в этом мире. Они удалились из него, может, на время, может, навсегда, и свои дни проводили здесь в молитвах, и Донлон допрашивал этих людей, требовал у них удостоверить свои личности, ставил под сомнение подлинность их документов, и так далее. Мало этого, им приходилось подвергаться унизительной проверке неоднократно.

— Как на это реагировали ваши отшельники?

Его губы сложились в еле заметную улыбку.

— По-всякому, — ответил он. — Кто-то с обреченностью, у кого-то руки чесались его вздуть, кто-то радовался.

— Радовался?

— Что представилась возможность проверить свои силы с настоящим носителем зла.

— И никто не сломался? Никто не поднял на него руку или не угрожал на него пожаловаться — или даже кое-что похлеще?

Он снова, улыбнувшись, покачал головой.

— Вы все еще ищете убийцу в этих стенах, мистер Тобин? Нет, никто не сломался. — Потом на его лицо набежала тень и он поправился: — Я ошибся. Был один человек. Но этот случай я отношу почти целиком на счет инспектора Донлона.

— Расскажите, если можно.

— Это был наркоман, и Донлон каким-то образом об этом пронюхал. После чего, конечно, ни на минуту не оставлял беднягу в покое. Он выпытывал у него подробности из его прошлого, имена других наркоманов, поставщиков. Этот человек в конце концов сбежал от нас и вскоре принялся за прежнее. Может, это и было ему предрешено, но я до сих пор считаю, что Донлон сыграл в этом главную роль.

— Что теперь с этим человеком?

— Покончил с собой. Вы знаете, с наркоманами это часто бывает. Цель употребления наркотиков — создать заслон от отчаяния, а когда отчаяние все же пробивает брешь в этой стене, человеку некуда больше спрятаться.

— У вас укрываются в основном наркоманы?

— Вовсе нет. Это не наркологическая клиника. Может, пара человек и найдется, но «Самаритяне Нового Света» ничего общего не имеют с этим пагубным пристрастием.

— Честно говоря, меня беспокоит, что Донлона убили здесь, перед вашей церковью, — высказал я свои опасения. — И первые два преступления тоже произошли в вашем старом здании. Ваша община как-то с этим связана.

— По-моему, здесь все просто, мистер Тобин. Я полагаю, инспектор Донлон оказался здесь, так как следил за вами. Возможно, убийца, в свою очередь, следил за Донлоном. Отец Вильям сообщил мне, что после вашего ухода инспектор Донлон на какое-то время исчез, а потом вновь вернулся. Брат Вильям даже начал опасаться, что он догадался, что вы вышли через черный ход, и в результате снова стал вас преследовать.

— Донлон был когда-нибудь в этом здании?

— Мне об этом, во всяком случае, ничего не известно.

Я покачал головой.

— И все же я многого не понимаю, — сказал я.

— Я верю, что вы хорошо знаете свое дело, — приободрил меня епископ. — Понимание к вам придет.

— Будем надеяться, что вы правы. — Я поднялся на ноги. — Спасибо, что позвонили мне, а не в полицию.

— Вы уже заметили, что у меня были на это свои скрытые причины, — улыбаясь ответил он.

— Все равно спасибо.

— Позвоните мне, если что-нибудь узнаете.

— Разумеется.

Я кивнул Халмеру, и мы вышли на улицу. Тогда Халмер спросил:

— Он что — слепой?

— Да.

— Я так и подумал, но в такой темноте как следует не разберешь.

— Ты его никогда раньше не видел?

— Нет. По делам с ним общались Эйб и Терри. Они не говорили, что он слепой. Да и правильно.

— Как он тебе показался?

— Епископ-то? Не знаю, по-моему, он — святой. Если вы, конечно, верите в святых.

— Тогда ты не думаешь, что убийца находится в этом здании?

— Самаритянин? — Он покачал головой. — Не может быть, мистер Тобин.

— Будем надеяться, что ты прав, — сказал я.

Мы с Халмером сели в машину, развернулись и поехали назад. Когда мы проезжали мимо машины с трупом Донлона, я заметил, что у двери рядом с тротуаром столпились дети и, возбужденно переговариваясь друг с другом, заглядывают в окно.

Глава 20

Робин находилась в палате, в которой больницей и не пахло. Она скорее производила впечатление тюремной камеры. Решетки на окнах, охранник в форме у двери, серые стены, невзрачная мебель.

И уныние на лице Робин. Она, казалось, стала еще тоньше, вокруг глаз появились темные круги, а выражение их было близким к отчаянию.

Она завернулась в отчаяние, как в накидку, защищающую ее от холодного ветра реальности. Ради матери она попыталась спрятать его за оживленной улыбкой, но это была лишь жалкая попытка замаскировать свои истинные чувства.

Больно было смотреть на них — дочь притворялась веселой и бодрой, а мать делала вид, что принимает это за чистую монету. Первые несколько минут я стоял в стороне, чтобы дать им хотя бы немного пообщаться друг с другом без помехи, наблюдая, как сквозь маски фальшивой бодрости и уверенности в каждом слове, в каждом жесте, в каждой вымученной улыбке сквозило отчаяние.

Рита Гибсон — нет, Рита Кеннеди — казалась мне совершенно незнакомой. Ничто в расплывшихся чертах лица этой женщины средних лет не напоминало то лицо, которое осталось в моих юношеских воспоминаниях. Ее одежда была типа той, которую жены, живущие на мужнину зарплату, покупают раз в пять лет на Пасху; алые гвоздики на лилово-фиолетовом фоне, цвета, которые плохо смотрятся при ярком солнечном свете и кажутся поблекшими уже вечером того же дня, когда одежду надели впервые. Для такой погоды она оделась слишком тепло, и, приехав сюда, она уже выглядела измученной и несчастной, что, несомненно, не могло не сказаться на ее состоянии, добавив к напряжению, которое она испытывала при виде дочери, еще и телесные муки.

Она сразу же подошла ко мне в вестибюле и попыталась вступить в ни к чему не обязывающий разговор — о погоде, о метро, но я прервал ее:

— Давай лучше помолчим — так будет легче.

Она взглянула на меня с удивлением и благодарностью:

— Спасибо.

На этаже, где находилась Робин, у лифта стоял полицейский. Мое присутствие ему не понравилось, но миссис Кеннеди — я не мог даже мысленно назвать ее Рита — уверила его, что я — родственник, и он пропустил нас, вручив каждому белый пластмассовый пропуск.

Пока мы шли по коридору, миссис Кеннеди, не глядя на меня, сказала:

— Я знаю, что у тебя в последние годы хватило и своих неприятностей, Митч. И не виню тебя в том, что ты не хотел впутываться в эту историю. Извини, что я приходила к тебе домой и пыталась заставить помочь нам.

— Тогда, — ответил я, — мне не верилось, что от меня может быть какой-то прок. Да и сейчас не знаю, смогу ли помочь.

— Я день и ночь молюсь, — сказала она, — чтобы Бог помог тебе, а ты — нам.

Мы показали наши пропуска стоявшему возле двери охраннику, он щелкнул замком, и теперь вот мы были внутри — я, отойдя в самый дальний угол и стараясь не привлекать к себе внимания, а мать с дочерью тем временем тщетно пытались скрыть друг от друга свои истинные чувства.

Робин бросила только мимолетный взгляд в мою сторону, и я был даже не уверен, узнала ли она меня. Когда миссис Кеннели наконец произнесла:

— Дорогая, с тобой также хочет поговорить Митч Тобин, — Робин повернула голову и посмотрела на меня с покорным ожиданием запуганного ребенка.

— Как дела, Робин? — спросил я.

— Хорошо, — слабым голосом ответила она. Глупый вопрос и машинальный ответ, но мне нужно было что-то сказать, а я был не готов к разговору. Собственно, я уже узнал то главное, зачем сюда пришел: убедиться, надежно ли охраняют Робин. Убийца теперь наносил удары налево и направо, испытывая страх, причина которого мне была пока не ясна, и в любой момент мог прийти к выводу, что совершил ошибку, оставив в живых Робин Кеннеди, свидетельницу, которая не сегодня-завтра могла разобраться в хаосе, творящемся в ее голове и начать давать показания. Он пошел тогда на оправданный риск, в расчете на то, что если она когда-нибудь потом и сумеет вспомнить все то, что видела, то ей никто не поверит, но с тех пор, возможно, охоты рисковать у него здорово поубавилось. Если бы он мог как-то проникнуть сюда и разделаться с Робин, выдав это за инцидент или самоубийство, и выбраться отсюда незамеченным, тогда мог бы вздохнуть с облегчением. В этом случае не было бы ни суда над Робин, ни дальнейшего расследования, ни опасения, что единственный свидетель вдруг заговорит.

Поэтому я хотел выяснить, какова вероятность, что ему это удастся — проникнуть к Робин и выбраться отсюда — и теперь я убедился, что вероятность эта ничтожно мала. Охраны было достаточно, чтобы исключить возможность проникновения к ней постороннего.

Если, конечно, убийца не был полицейским. Тем самым, со странностями, приятелем Айрин. Который как-то был связан с Донлоном.

Но об этом я потом подумаю. А сейчас Робин стояла посреди комнаты, глядя на меня — вежливо, терпеливо и отстранение. Я спросил:

— Робин, можно поговорить с тобой о том, что произошло в то утро, или ты расстроишься?

Она слабо улыбнулась и покачала головой:

— Я не расстроюсь. Я просто ничего не помню.

— На чем обрывается память? На том, как ты поднялась наверх?

— Нет, сэр. Я вообще ничего не помню про то утро.

— Ничего? Ни как ты встала? Ни как ехала с Терри и Джорджем в машине?

— Вообще ничего. Конечно, впоследствии мне об этом рассказали, поэтому я знаю, как и что, но вспомнить ничего не могу.

— А потом? Ты помнишь, как увидела меня, когда спустилась вниз?

— Вас, сэр? — Она наморщила лоб. — Нет, ничего не припомню до тех пор, пока не очнулась здесь. Легла в свою кровать предыдущей ночью, заснула и проснулась здесь. — Она вымученно улыбнулась матери. — Жуткий был момент.

— Врачи с тобой беседовали? — спросил я.

— Психиатры, вы хотите сказать? Да, конечно. — Она снова наморщила лоб и спросила: — А вы там были? В «Частице Востока»?

— Да. Когда ты спустилась вниз.

— Почему?

— Почему я был там? Ты меня попросила прийти.

— Я попросила? Простите, но я ничего не помню. Это было в то утро?

— Нет. За день до того. Ты пришла ко мне домой. Разве ты этого тоже не помнишь?

— В какой дом?

— В мой дом.

Мать ее, приходя во все большее отчаяние, теперь вмешалась в разговор:

— Робин, дорогая, ты не устала? Может, тебе отдохнуть? Мы можем прийти в другое…

— Нет, не надо, — перебила Робин. — Я хочу, чтобы вы знали. — Глядя на меня, она сказала: — Я не знаю, кто вы такой. Ваше лицо мне кажется знакомым, но где я вас видела, припомнить не могу.

Миссис Кеннеди, голосом, почти срывающимся на истерический визг, поспешно произнесла:

— Он — твой родственник, деточка. Твой троюродный брат, мистер Тобин. Ну, ты помнишь, он раньше служил в полиции.

— Ты хотела, чтобы я поговорил с Донлоном, — добавил я. — С кем?

Меня пробрал холодок. Я спросил:

— Донлона ты тоже не помнишь?

Взволнованная, напуганная, ради матери все еще пытаясь держаться, Робин с несмелой улыбкой блуждала взглядом по нашим лицам.

— Что со мной? У меня амнезия? Мама, я все помню. Кроме того утра.

— И кроме меня, — добавил я. — И Донлона. Почему, по-твоему, ты ни его, ни меня не можешь вспомнить? Потому что мы оба — полицейские?

— А вы — полицейский?

— Был раньше. Тебе знакомо имя Айрин Боулз?

— Конечно. Это девушка, которую, говорят, я убила.

— А помнишь, как она выглядит?

Она покачала головой. Я спросил:

— Робин, как ты думаешь, это ты их убила?

Она широко раскрыла глаза, наступило молчание, и внезапно она залилась слезами. Закрыв лицо руками, она, пошатываясь, двинулась назад, пока не наткнулась на кровать, тяжело опустилась на нее и отвернулась к стене. Ее рыдания походили на судорожный всхлип.

Миссис Кеннели уставилась на меня широко раскрытыми глазами, на грани того, чтобы в порыве негодования совершить какую-нибудь глупость. Я махнул рукой в ее сторону в надежде, что она поймет этот жест, как «Я знаю, что делаю», и она сдержалась, продолжая только обеспокоенно смотреть на дочь, по временам бросая на меня испытующие взгляды.

Я дал девушке выплакаться, чтобы она немного успокоилась, пришла в себя и смогла меня выслушать. Тогда я подошел, сел рядом с ней на кровать и сказал:

— Ты этого не делала. Я это знаю наверняка.

Она отняла от лица руки, но ответа не последовало. Робин продолжала сидеть, отвернувшись и опустив голову. И все же я чувствовал, что она слушает меня. Я продолжал:

— Полиция еще об этом не знает, но скоро им станет известно.

Она едва слышно проговорила:

— Я была там, наверху.

— Да. И, поскольку ты находилась в шоке, убийца решил оставить тебя в живых и взвалить на тебя вину за свое преступление. Но тому, как он хочет, не бывать.

Она произнесла что-то так тихо, что я не расслышал.

— Что?

— Он сказал: «Убей меня».

— Кто сказал?

— Красный человек.

Миссис Кеннели не выдержала и вскричала:

— Митч, оставь ребенка в покое! Разве ты не видишь, что она…

Я отчаянно замахал на нее руками, но было уже слишком поздно. Робин повернула к нам лицо, бледное и беспомощное, и снова попыталась выдавить из себя бодрую улыбку.

— Простите, — сказала она. — Просто иногда мне необходимо выплакаться.

— Что еще сказал этот красный человек? — спросил я.

Она посмотрела на меня, не понимая.

— Что?

Она очень быстро впала в беспамятство, слишком быстро. Могло ли так быть на самом деле? А если бы мать не вмешалась, что бы еще нам поведала Робин? Но, конечно, иного от матери нельзя было и ожидать, учитывая то, в каком состоянии ее дочь.

Я ничего не добьюсь, не надавав девчонке пощечин, а этого ее мать мне сделать не позволит. А одного меня сюда никто не пустит.

Покачав головой, я поднялся на ноги.

— Мы сейчас уйдем, — сказал я. — Тебя скоро отсюда выпустят, держись.

Она неопределенно взмахнула руками.

— Иногда я хочу только одного: чтобы все это поскорее кончилось.

— Знаю. Скоро все кончится.

— Спасибо, — с детской непосредственностью произнесла она. Странный припадок прошел, будто его и не было. Она поднялась с постели и улыбнулась мне со словами: — Не знаю, почему вы так стараетесь мне помочь, но я вам очень благодарна.

Миссис Кеннели повторила:

— Это твой троюродный брат, Робин. Я ж тебе говорила.

— Троюродный брат?

— Не ломай голову, — успокоил ее я. — Родственные связи — вещь запутанная и неинтересная. Просто и невольно я оказался втянутым в дело, вот и все. Поэтому, помогая тебе, я вытаскиваю и себя.

Это была чистая правда, но она, разумеется, не поверила и продолжала рассыпаться в благодарностях. Во мне начала просыпаться та же антипатия, что и при первой встрече, и, чтобы не поддаться ей, я сказал:

— Теперь я оставлю вас двоих наедине.

— Если ты из-за меня, Митч, то не уходи, — попросила миссис Кеннели.

— Не из-за тебя, — заверил я ее. Я ничего не мог с собой поделать, эта женщина мне не нравилась, а когда испытываешь неприязнь к тому, кто попал в беду, всегда чувствуешь себя виноватым.

Я двинулся к двери, но Робин, перебежав через комнату, вцепилась мне в руку, приблизила ко мне свое лицо и прошептала в ухо:

— Не говорите с ним!

Я отстранился настолько, чтобы видеть ее лицо; оно было бессмысленным и напряженным.

— С кем? — спросил я.

— Вы знаете с кем, — тихо и со значением ответила она, словно у стен были уши, и если б она высказалась напрямую, ее могли бы услышать и понять.

— Нет, не знаю, — уверил я.

Она внезапно взглянула на меня пылающим от ярости взглядом и закричала:

— Тогда идите к черту! Мне плевать, что вы будете делать, это меня не касается! — Она кинулась прочь от меня, под причитания и мольбы своей матери, на которые не обратила никакого внимания, обернулась, наставила на меня палец и прошипела: — Вы будете следующим, так и знайте.

— Если ты мне не поможешь.

— Мое дело сторона, — заявила она. — Я ни во что не вмешиваюсь. Если вы лезете сами на рожон, то это ваше дело.

— Митч только пытается помочь тебе, деточка, — стала успокаивать ее миссис Кеннели.

— Тогда скажи, чтоб он оставил меня в покое.

— Я потом с вами обеими поговорю, — сказал я. Мне пришлось постучать в дверь и подождать, пока ее не откроют снаружи. Все это время никто не произнес ни слова.

Глава 21

Халмер ждал меня в своем «бьюике» примерно в квартале от больницы. Когда я залез на сиденье рядом с ним, он отложил книгу, которую читал, и спросил:

— Как она?

— То так, то эдак. Полный провал памяти на весь тот день. Плюс она напрочь забыла меня, Донлона и одному Богу известно, что еще.

— Значит, пользы от нее никакой?

— Она сообщила мне, что какой-то красный человек просил, чтобы она его убила. Так, по крайней мере, я ее понял. Хотя, может, она имела в виду, что он угрожал убить ее. В этом как-то больше смысла.

Халмер недоуменно насупился.

— Красный человек? Какой красный человек?

Я дословно передал ему наш разговор и спросил:

— Значит, тебе это ни о чем не говорит?

— Нет, черт побери. С какой стати?

— Может, «красный человек» — это прозвище кого-то из вас?

Он покачал головой.

— У нас всех зовут по имени, — ответил он. — Разве что тот тип, о котором вы говорили тогда… ну голый и весь в крови зарезанной им наркоманки… на него наткнулись, по вашим словам, Терри и Робин. «Красный человек» — подходящая для него кличка.

— Так-то оно так, но я надеялся… Ведь это только мой домысел.

Он ухмыльнулся:

— Может, вам следует спросить кого-нибудь другого. Вдруг это меня за глаза называют красным человеком. А почему бы и нет? Надеть на меня набедренную повязку, покрыть боевой раскраской, и нате вам — чем не индеец?

— Обязательно так и сделаю — спрошу у других, — заверил я его.

Он кивнул, ухмыляясь еще шире.

— Вы мне нравитесь, мистер Тобин, — сказал он. — Нет, вы, по большому счету, далеко не хиппи, но и на добропорядочного обывателя тоже не похожи. Вы — совсем из другой оперы. Знаете, кто вы?

— Нет, Халмер, не догадываюсь. Кто же я?

— Вы тот, кто однажды сказал: остановите мир, я выйду. Мир остановили, вы вышли, и теперь вы стоите на обочине дороги и глядите на все со стороны.

— Да, — согласился я. — Верно, Халмер, ты очень наблюдателен.

Ухмылочка его исчезла, и он сказал:

— Я вас обидел? Я не хотел.

— Нет, нисколько. Не волнуйся.

Он задумчиво поглядел на меня, качая головой.

— Прямо не знаю, старик, — сказал он. — Хотел бы я знать, как можно развеять вашу хандру.

— Включить вентилятор.

Он, рассмеявшись, пообещал:

— Ладно, раздобуду и включу. Куда теперь?

— Я хочу поговорить с сестрой Айрин Боулз. Позвонишь ей, договоришься?

— Ясное дело.

— Ее зовут Сьюзен.

— Я знаю, — сказал он. — Сьюзен Томпсон. Я же с ней уже говорил, помните? Это она мне рассказала про Колдвелла. — Он открыл дверцу. — Сейчас вернусь, — бросил он и, выйдя из машины, пошел прочь.

Глядя, как он идет по улице, молодой, задорный, веселый, уверенной пружинящей походкой, я поймал себя на том, что завидую ему белой завистью. Завидовал я, разумеется, его юности, оптимизму и юмору, а главное — отсутствию шрамов от залеченных душевных травм, делающему возможными этот юмор, оптимизм и задор. Но, помимо этого, завидовал я и тому, что он молод именно сейчас, темнокож и обитает в мире, который я покинул уже давно и где, возможно, никогда и не жил.

Мне понятен лозунг новоиспеченных бунтарей из студенческой среды: «Не доверяй никому старше тридцати», и они правы. Ребенка и взрослого разделяет взаимное неприятие — стена, в которой нельзя пробить брешь, взаимное бремя, которое невозможно ни облегчить, ни сбросить с плеч. Никто из них не может по достоинству оценить другого. Ребенок похож на велосипед, подаренный на Рождество, — чистенький, новенький и исправный, он обращен в мир лицом, уверен в себе и нетерпелив, и все его эмоции на виду — их можно разглядеть с такой же легкостью, как неоновую рекламу. Взрослый, поистрепавшийся, помрачневший и сгорбившийся под тяжестью своих переживаний, разочарований и жизненных невзгод, взирает на ребенка с завистью и негодованием, требуя, чтобы тот вел себя тихо, не баламутил — словом, ничем не нарушал того хрупкого равновесия, которого с таким трудом приходится добиваться каждые двадцать четыре часа.

Халмеру и остальным вряд ли пришлось бы по вкусу, узнай они, что я считаю их детьми, но именно таковыми они и были. За рубежом в двадцать лет наступает переходный период; люди входят в него детьми, а к тридцати годам выходят ожесточившимися и уставшими от жизни взрослыми.

Неужели один из детей начал эту хаотичную череду убийств? Или среди них затесался взрослый, чрезмерно распущенный, любитель сильных ощущений, ломающий ребят своим весом, так как превосходит их размерами, так, как это делает взбесившаяся лошадь, попавшая в овечий загон.

В этой путанице мне не за что было зацепиться. Она не похожа была ни на одно из моих предыдущих расследований. Обычно в деле есть список возможных убийц, круг подозреваемых, которых ты допрашиваешь, проверяешь, кого-то исключаешь, узнаешь понемногу о каждом, и в конце концов остается единственный, тот, кто тебе и нужен. Но на этот раз я вообще не мог составить списка подозреваемых. В уме у меня существовал лишь расплывчатый образ убийцы, обнаженного и окровавленного, с глазами зверя, но уверенного в себе, и никто из встреченных мною до сих пор даже близко не подходил к тому, как я его представлял.

В своей первой версии я исходил из того, что охотились за Терри Вилфордом, так как первые два убийства произошли у него в доме, поэтому большую часть времени и сил посвятил знавшим его людям, но теперь я считал по-другому. Ключом к разгадке каким-то образом являлась Боулз, а о ней было почти ничего не известно.

Кому понадобилось убивать дешевую чернокожую проститутку? Может, она пыталась шантажировать полицейского, снабжавшего ее наркотиком? Значит, это и был убийца? Или в ее жизни был еще кто-то, кто по непонятным пока причинам разделался с ней?

Но зачем тогда убивать Джорджа Пэдберри? Если убийца не имел отношения к «Частице Востока», если связан был с ней лишь через Айрин Боулз, то что мог знать Джордж Пэдберри? И как убийца попал в «Частицу Востока»?

И как он потом выбрался оттуда?

У меня от всех этих вопросов голова пошла кругом. Знать бы, как он покинул здание, может, это помогло бы вычислить, кто убийца.

Донлон это знал, у меня на этот счет не было сомнений. Либо Донлон сам являлся полицейским Айрин Боулз, либо знал, кто это. И убили его за те сведения, которыми он располагал, потому что по какой-то причине и на каком-то этапе эти сведения сделались опасными для убийцы.

Дверца внезапно открылась, заставив меня вздрогнуть, и в машину проскользнул Халмер со словами:

— Ну, похоже, в мыслях вы далеко отсюда.

— Я задумался. Она согласна с нами встретиться?

— Да. Сказала, что можем приехать прямо сейчас.

— Хорошо.

Халмер завел мотор, но прежде, чем тронуться с места, повернулся и сказал:

— Извините меня за те слова, мистер Тобин, я не хотел вас задеть. Я иногда говорю совсем не то, что думаю на самом деле.

— Я знаю. Не переживай. Ты меня ничуть не обидел, ведь на правду не обижаются.

Халмер, усмехаясь, покачал головой:

— Вряд ли это возможно — сказать правду и никого не задеть при этом.

Ребенок начал понимать, как нелегко быть взрослым.

Глава 22

Сьюзен Томпсон, опрятная, причесанная и подтянутая, как спортсменка, впустила нас в квартиру, ходившую ходуном от оглушительной музыки. С кивком и улыбкой она произнесла какие-то слова, которые я не расслышал, потом повела плечом и жестом пригласила нас с Халмером следовать за ней.

Мы прошли через прихожую, мимо гостиной, из которой доносился этот гвалт. Бросив взгляд в комнату, я увидел компанию из четырех или пяти цветных парней лет восемнадцати, усердно игравших на музыкальных инструментах: барабанах, пианино, гитаре, саксофоне, может, еще на чем-то. Звуки были такими громкими, что, казалось, можно было видеть, как они заполняют комнату. Ребята так углубились в работу, что было ясно: у них на уме предвкушаемые контракты со студией звукозаписи.

В конце прихожей была дверь, открывающаяся в обе стороны. Проведя нас сквозь нее, Сьюзен Томпсон закрыла дверь за нами, что убавило громкость до переносимого уровня, и с напускным удивлением покачала головой:

— Ребята с утра до вечера только этим и занимаются. Здесь даже сам себя не расслышишь. — Ее речь смягчал едва уловимый южный акцент, хорошо сочетавшийся с ее жизнерадостным выражением лица и уверенными манерами. — Садитесь к столу, — предложила она. — Хотите чаю со льдом?

— С удовольствием, — ответил я.

Мы находились на кухне, крошечной, как все кухоньки на Манхэттене, но аккуратной, чистенькой и обжитой, как корабельный кубрик. Мы с Халмером сели за небольшой столик с пластиковым покрытием и стали наблюдать, как миссис Томпсон готовит чай. Это напомнило мне о доме: о том, как я прихожу туда после работы во дворе, сажусь за кухонный стол и смотрю, как Кейт делает чай со льдом, а зимой — горячий кофе.

Что я делаю здесь вдали от дома, пытаясь понять другие поколения людей с другим цветом кожи, с другими судьбами и печалями? Ладно, все это должно скоро закончиться, и я снова залезу в свою нору.

Мы не пытались завести беседу, пока она не присела за стол, поставив перед нами высокие стаканы с холодным чаем. Я попробовал, мне понравилось, я похвалил, миссис Томпсон поблагодарила меня, и тогда я сказал:

— Вы знаете, что я хочу поговорить об Айрин.

— Знаю. — Она поглядела на Халмера, потом снова на меня. — Может, ужасно так говорить, но, по-моему, это к лучшему.

— Что — к лучшему?

— Что она умерла. Это жутко звучит, но это так. Такой жизни, как была у нее, — врагу не пожелаешь. Теперь хоть отмучилась.

— Думаю, между вами и вашей сестрой было очень мало общего, миссис Томпсон, — заметил я.

— О да, — вздохнула она, печально улыбаясь, — почти ничего. Мы были немного похожи, правда, она всегда была чуть полнее. И мне повезло, вот и все. Я встретила хорошего мужчину. А Айрин — нет. В этой жизни все очень просто, мистер Тобин.

— Я с вами не согласен, — сказал я. — Извините, что возражаю, миссис Томпсон, но мне кажется, что в вас было заложено то, что привлекло к вам хорошего мужчину, а вас — к нему. И я уверен, что Айрин изначально была такой, что рано или поздно нашла бы Джима Колдвелла.

На ее лице выразилось отвращение.

— Вы видели этого человека?

— Сегодня днем.

— Ну и как он вам понравился?

Я покачал головой:

— Лично мне ни капельки.

— Айрин втюрилась в него по уши, — сказала она, и в голосе ее послышалось негодование. — Я допытывалась неоднократно, что она, черт побери, в нем нашла, а она каждый раз отвечала: «Ах, Сьюзи, разве ты не знаешь, что он — мой мужчина?» Ничего себе — ее мужчина. Для того чтобы покупать себе такие костюмы, он держал еще трех-четырех девиц вроде нее.

— А в жизни Айрин были другие мужчины? — спросил я.

— Мужчины? В жизни Айрин вообще не было мужчин, мистер Тобин, а Джим Колдвелл не в счет. В жизни Айрин ничего не было, кроме иглы, Колдвелла и иногда, может быть, меня.

— А друзья? Подруги?

— У нее не оставалось времени для жизни, мистер Тобин. Айрин пахала, как проклятая, потом пичкала себя этой дрянью, без которой уже не могла обойтись, а потом снова шла на панель. Когда ей было жить?

Я продолжал:

— А ее постоянные клиенты? Вы когда-нибудь говорили с ней о ее постоянных клиентах?

Она покачала головой:

— Я ничего о них и слышать не желала. Она попыталась как-то рассказать мне о каком-то полицейском, который давал ей наркотики, но я не стала слушать. Я сказала ей, чтобы свою грязь она оставляла за порогом. Сама — пожалуйста, но всякую мразь чтобы в дом не тащила. Однажды она как-то зашла и привела с собой этого Джима Колдвелла. Я была вежлива, я никому не грублю, если в этом нет необходимости, но, когда остались одни, сказала: «Айрин, чтобы больше ноги этого человека у меня в доме не было». И она его больше с собой не приводила. Я никогда к Джиму Колдвеллу горячей любовью не пылала, он знает это, да я и не пыталась скрывать.

— Он был у вас во время убийства Айрин?

— Да пришел, думал, что она здесь. Я беспокоилась не меньше, чем он, и не хотела звонить в полицию, чтобы его выпроводили, поэтому позволила ему остаться. Но потом все равно явились полицейские и сообщили, что Айрин убита, и мне пришлось подтвердить его алиби.

— Может, он на это и рассчитывал? — спросил я.

Сначала она удивилась, потом задумалась, но в конце концов покачала головой.

— Нет, сэр, это не в его стиле. Он тут несколько часов распространялся о том, что с ней сделает, когда они встретятся, и он явно не шутил. Нет, это на него не похоже.

— Я так и думал. — Я покачал головой. — Не знаю, о чем еще вас можно спросить. У нее не было друзей, не было врагов, вообще не было жизни помимо Джима Колдвелла, героина и иногда вас. Но ее кто-то убил, и я никак не могу вычислить убийцу.

— Простите мне эти слова, — заметила она, — но, может, как считают в полиции, это все-таки сделала ваша родственница?

— Нет. С тех пор еще очень многое произошло. — Я отхлебнул еще чаю. — Поверьте, все упирается в вашу сестру. В ее жизни должен был быть еще кто-то. Может, старый школьный приятель, бывший любовник — словом, кто-то где-то. Айрин когда-нибудь была замужем?

— Нет, сэр. Айрин села на иглу, когда ей было пятнадцать лет, тогда же она и пошла на панель. — Поколебавшись, она добавила: — Мне не очень приятно об этом говорить, поскольку отчасти тут есть и моя вина. Айрин была младшей в семье, понимаете, когда она родилась, мне было десять лет, и, казалось, ей никогда меня не достать. Моя мама только и говорила: «Айрин, посмотри на Сьюэен, бери пример со Сьюзен, делай, как Сьюзен, когда ты наконец станешь такой, как Сьюзен», и все такое. И, естественно, поскольку я сама была ребенком, мне это нравилось, я задирала нос и старалась не давать ей проходу. Поэтому она пошла на улицу, связалась с нехорошей компанией, и вот что получилось. А я иногда думаю, если бы я лучше к ней относилась, когда мы были детьми, все могло бы быть иначе. — Она покачала головой и взяла в руки стакан с чаем. — Но, мне кажется, и мама была не права, что всегда ее так принижала.

— Иногда родителям самим трудно понять, что хорошо для их детей, а что — плохо, — заметил я.

— Мне ли этого не знать. Да, сэр. Ты говоришь себе: у меня-то все будет по-другому, уж я-то не повторю ошибок моей матери. И что же получается? Делаешь другие ошибки, свои собственные.

Я допил чай и сказал:

— Ну что ж, спасибо, миссис Томпсон. Спасибо, что уделили мне время.

— Не стоит благодарности. Всегда буду рада вам помочь, звоните, сделаю все, что в моих силах. А если вы сможете найти того, кто на самом деле убил бедняжку Айрин, ну, это было бы здорово. То есть я помню, что сказала, мол, хорошо, что она отмучилась, но все-таки — за что же ее так зверски зарезали. Тот, кто это сделал, должен получить по заслугам.

— Надеюсь, что получит. Можно мне перед уходом от вас позвонить?

— Да, конечно. Там, на стене. Я бы вас провела в гостиную, но вы оттуда ничего не услышите.

— Ничего страшного. — Я подошел к холодильнику, рядом с которым на стене висел белый телефон.

— Не буду вам мешать, — сказала она, поднимаясь из-за стола.

— Нет-нет, оставайтесь, я просто позвоню домой, — попросил я.

— Мне все равно нужно поговорить с мальчишками, — сказала она. — Должны же они когда-нибудь остановиться. — Она поспешила прочь из кухни, дверь слегка качнулась ей вслед.

— Что ты думаешь? — спросил я у Халмера.

Он выглядел удивленным.

— Вы хотите сказать, не врет ли она?

— Естественно, нет. Она сказала всю правду, какую знала. Вопрос в том, много ли она знает?

— Вы меня спрашиваете?

— Я сам с собой разговариваю, Халмер, — ответил я. — Извини, мне просто нужно было к кому-то обратиться. — Я отвернулся и набрал свой домашний номер. Мне хотелось знать, не звонил ли кто-нибудь из моих старых приятелей-полицейских — может, появились новости про Вилфорда и Айрин Боулз — и звонили ли мне вообще. Если нет, я собирался поехать прямо домой, ночью осмыслить информацию, и завтра с утра попробовать найти другую зацепку.

У меня за спиной послышался голос Халмера:

— Сдается, она неплохо знала свою сестричку.

— И мне тоже сдается, — сказал я. — Что осложняет дело.

Тут Кейт подошла к телефону, и я сказал:

— Привет, это я. Кто-нибудь звонил?

— Митч, — произнесла она изменившимся голосом, — тут два…

— Что?

Вмешался другой голос:

— Тобин? — мужской, грубоватый, властный.

— Кто это?

— Инспектор второй категории Вагнер. Откуда вы звоните?

— Из Манхэттена. А в чем дело?

— С вами хочет поговорить капитан Дрисколл.

— Дрисколл? А, этот. О чем?

— Этого мне знать не положено, — ответил он. — Он дал мне ваш адрес, я на машине, могу за вами заехать.

— В этом нет необходимости, я сам доберусь. Где он, снова в Куинсе?

— Нет, в участке. Знаете, где находится двадцать седьмой участок?

— Нет.

— На Кармин-стрит, сразу как свернете с Седьмой авеню. К западу от Седьмой.

— Хорошо. Он сейчас там?

— Да.

Я взглянул на часы. Было почти полшестого.

— Сейчас — час пик, — сказал я. — Я могу немного задержаться. Я в Гарлеме. Выезжаю.

— Я позвоню капитану, — сказал он.

— Будьте добры, позовите мою жену к телефону.

— Конечно.

Кейт, взяв трубку, спросила:

— Митч? Что-нибудь случилось?

— Не знаю. Поеду к Дрисколлу и выясню, чего ему нужно. Потом перезвоню тебе.

— Митч, звонила Рита Кеннели, они выпустили Робин.

— Что они сделали?

— Она сказала, что это произошло через пять минут после того, как ты ушел; пришел человек в штатском и сказал, что Робин освобождается из-под ареста, через час принесут официальные бумаги и она свободна. Теперь они договариваются, чтобы ее перевели в частную клинику.

Что-то произошло. Интересно знать, что именно и имеет ли это какое-то отношение к тому, что меня вызывает Дрисколл.

— Что ж, я, пожалуй, поеду, Кейт. Как только выясню, в чем дело, сразу тебе позвоню. — Повесив трубку, я обратился к Халмеру: — Отвезешь меня обратно в Виллидж?

— Конечно, — сказал он, поднимаясь на ноги. — У вас такой вид, будто что-то случилось.

— Случилось.

— Что? То есть можно мне узнать?

— Я сам бы хотел узнать, — ответил я ему.

Глава 23

Халмер остановился за квартал до полицейского участка и сказал, что подождет меня.

— Это совсем не обязательно, — ответил я. — Я не знаю, сколько я там пробуду, а оттуда я собираюсь прямо домой, в Куинс.

— Ничего, мне все равно нечего делать.

— А как же «Частица Востока»? Ты же должен там работать.

— Пускай Вики повкалывает, — заявил он. — Ей не вредно сбросить лишний жирок. Правда, мистер Тобин, я лучше с вами побуду. Мне интересно смотреть, как вы работаете.

— Да ты что? От меня сегодня не очень-то много толку было.

— Вы слишком прибедняетесь, — возразил он.

— Это невозможно.

Он, рассмеявшись, сказал:

— Ну все равно я с вами побуду. Какого черта, если Робин отпускают, может, они теперь сцапали того, кого надо, стоит подождать, чтобы об этом услышать.

— Ну ладно, хорошо. Спасибо.

— Рад вам помочь, — сказал он в ответ, и, видимо, от чистого сердца.

Я вылез из машины и направился к участку. Это было здание из красного кирпича, четырехэтажное, с черными ступеньками. Построено оно было приблизительно в то же время, что и тот участок, в котором я числился в течение последних семи лет службы в полиции; во всяком случае, оно здорово напоминало то, другое здание, и пока приближался к нему, у меня возникло ощущение — словно время двинулось вспять и все возвращается на круги своя. Я продолжал нести службу, Джок Стиган был жив, моя тайная связь с Линдой Кемпбелл все еще не раскрыта, а жизнь не утратила смысла.

Но прошлого не вернешь. Это был не мой участок; я назвал свое имя дежурному и попросил, чтобы меня проводили в кабинет капитана Дрисколла. Сержант набрал какой-то номер и предложил мне подождать на скамейке.

Я сел и стал ждать. Вошли двое в штатском, сопровождая маленького человека в наручниках с узким, похожим на мордочку хорька, лицом. Вышел какой-то офицер в форме, рассеянный и озабоченный, видимо получивший только что нагоняй от начальства. По лестнице спустились еще двое в штатском, подошли ко мне и спросили, я ли мистер Тобин.

Я поднялся со скамьи:

— Да, это я.

— Пройдемте с нами.

Мы поднялись по лестнице в комнату для допросов, квадратную и пустую, если не считать нескольких стульев и допотопного обшарпанного стола у стены.

— Подождите здесь, — сказал один из них и вышел из комнаты.

Я почуял недоброе. Сопровождая меня сюда, они оба, казалось, держались настороже. И зачем приводить меня в комнату для допросов, а не в кабинет капитана Дрисколла? И какой смысл оставлять здесь одного?

Ответ напрашивался сам собой: им известно, что я — бывший полицейский, на моей совести гибель напарника, за что меня выгнали с позором со службы. В этом здании я не найду друзей, а только одни воспоминания, острые как нож.

Не находя себе места, я мерил комнату шагами. Скорее бы все это кончилось. Робин теперь свободна, а ее не освободили бы, не найдя ей достойную замену. Только вот кого?

Меня?

При этой мысли я остановился. Неужели они подозревают меня? Вот, значит, почему они освободили Робин, почему хотели допросить меня, вот почему так настороженно держались и привели в комнату для допросов, которая одновременно вызвала у меня воспоминания о горьком прошлом и о том странном помещении, где я впервые встретился с епископом Джонсоном?

Меня заставили томиться в ожидании четверть часа, а когда наконец дверь открылась и вошли пять человек, я понял, что угадал.

— Мне сказали, что капитан Дрисколл желает со мной поговорить, — обратился я к ним. Хотя знал, что капитана не увижу.

— Поговорите сначала с нами, — предложил один из них.

— Садитесь, мистер Тобин, — добавил другой. — Это не займет много времени.

Глава 24

Это действительно заняло совсем немного времени — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы пройти все формальности. Еще не так давно меня могли бы подвергнуть в этой комнате пятнадцатичасовой процедуре допроса несколькими детективами, сменяющими друг друга, но теперь полицию все жестче заставляли соблюдать законы, в том числе и те, что ограничивают их власть и защищают тех людей — вроде меня, — чья виновность еще не доказана.

Итак, мне подробно зачитали мои права и посоветовали связаться со своим адвокатом. Когда я заявил, что не собираюсь делать ничего подобного, один из детективов, обращаясь как бы к другому, намекнул:

— Когда-то защитники готовились к слушанию в суде. Теперь думают только о том, как подать апелляцию.

Тот, который объяснял мне мои права, посоветовал:

— Я настоятельно рекомендую вам обратиться к своему адвокату, мистер Тобин. Может, вы этого не понимаете, но вам грозят крупные неприятности.

— Вряд ли, — возразил я.

Ко мне обратился еще один:

— Вы думаете, мы все здесь собрались затем, чтобы дурака валять?

Я ответил ему:

— Я думаю, что вы здесь, ребята, собрались из-за того, что вас ввели в заблуждение. Какая разница, что я здесь скажу, мне вас все равно не переубедить. Вызывать адвоката не стану потому, что нахожусь здесь по ошибке — и самое худшее, что мне грозит — это провести несколько часов в камере. Я могу даже подыграть вам, если хотите, и сознаться во всем, в чем вы будете меня обвинять. Но, когда вы получите в руки доказательства, факты, объективные свидетельства, в то время как сейчас располагаете только предубеждениями против бывшего полицейского, тогда протокол этого допроса окажется в мусорной корзине, и мы все напрочь о нем забудем.

— Как вы самоуверенны, Тобин, — заметил тот, кто в основном пока говорил со мной.

— Я невиновен.

— Да неужели? Не соблаговолите ли выслушать наше мнение по этому поводу, Тобин? — Что-то произошло со словом «мистер», с которым он обращался ко мне, когда зачитывал мои права; видимо, на том этапе соблюдение элементарной вежливости — обязаловка, а затем после оглашения декларации миндальничать с такими, как я, непозволительная роскошь.

— Да, соблаговолю — мне и самому не терпится узнать, почему я здесь.

— Отлично. — Он придвинул стул и сел; остальные продолжали стоять на своих местах, наблюдая за мной, и со скрещенными руками на груди напоминали огромные шахматные пешки.

Тот, кто сидел, начал развивать свою мысль:

— Вы отправились в кафетерий в прошлую субботу, Джордж Пэдберри впустил вас и сказал, что ваша родственница наверху. Итак, вы поднялись по лестнице и обнаружили, что она занимается сексуальным извращением с Вилфордом и Боулз. За вами и прежде числились грешки по части секса, и вы не могли…

— Что еще за грешки?

— Мы знаем, почему вас выгнали со службы, — ответил он.

— Не знал, что супружеская измена считается извращением, — возразил я.

Он покачал головой, пропустив мои слова мимо ушей.

— Я не сказал, что вы — извращенец, — я сказал, что у вас были грешки по части секса. Не каждый ради голой женской задницы забудет про служебный долг, Тобин.

Я закрыл глаза.

— Ладно.

— Итак, — продолжал он, а я слушал его, закрыв глаза, чтобы ничего не видеть, пытаясь сосредоточиться на том, что он говорил, а не на том, что нахлынуло на меня, когда я прочитал во всех взглядах этих людей, обращенных на меня, осуждение и презрение.

— Вы застали их за этим занятием, — продолжал он, — и озверели. Двоих убили, но не смогли поднять руку на свою кузину. И вот она застыла в шоке — еще бы, у нее на глазах близкий родственник убивает двух человек, а шок — вещь такая — может вызвать потерю памяти, и тогда она не сможет сообщить, что убийство — ваших рук дело, вот вы и решили рискнуть, оставив ее в живых. Но Джордж Пэдберри знает всю правду. Вы припугнули его, заставили сначала подтвердить ваши слова, но потом подумали, что он расколется, и разделались с ним. А потом затеяли подлинный спектакль, выступив в роли сыщика, занимающегося поисками убийцы. В основном, конечно, вы старались для себя, но при этом не теряли надежду подставить кого-нибудь как истинного убийцу и загладить свою вину перед родственницей, освободив ее. Инспектор Донлон вас в чем-то заподозрил, поэтому пришлось убить и его. Вас видели рядом с его машиной.

— Вот на чем вы прогорели, Тобин. Это была ваша крупная промашка, — торжествующе заметил один из стоявших полицейских.

Первый продолжал:

— Совершенно верно, ведь именно за Донлона мы потянем вас к ответу, Тобин. Понимаете, в чем вы дали маху? В Нью-Йорке отменена смертная казнь за убийство. За обычное убийство. Но вы убили полицейского. Такого убийцу в Нью-Йорке посадят на электрический стул.

Наступило молчание, должно быть, они закончили. Открыв глаза, я увидел, что все смотрят на меня.

— Детали? — потребовал я.

— Что-что?

— В вашей версии полно дыр, — объяснил я. — Заткните их.

— Покажите мне эти дыры, — сказал тот, кто сидел на стуле.

— Хорошо. Начнем с извращенки. Тот факт, что молодые люди живут в Гринвич-Виллидже, еще не доказывает, что они ведут аморальный образ жизни. Вам придется изрядно попотеть, чтобы достать доказательства того, что Робин или Терри Вилфорд занимались групповым сексом.

— Пусть решают присяжные, — ответил он.

Другой добавил:

— Вы когда-нибудь имели дело с судом, Тобин? Вы сами сказали, Гринвич-Виллидж. Для присяжных этого достаточно.

Возможно, он был прав. Я продолжал:

— Следующее — кровь.

— Кровь? — спросил первый. — Что вы хотите сказать?

— Кто бы ни убил Вилфорда и Боулз, — ответил я, — он должен был перепачкаться в крови, надеюсь, вам это ясно? На мне была кровь? Первый патрульный прибыл — когда? — не позже, чем через полчаса после убийства. Если это было спонтанное убийство, значит, я не захватил сменной одежды, возникает вопрос, куда же делась кровь?

— Вы ее смыли, — ответил он. — Просто воспользовались душем, смыли кровь с себя и с одежды и спустились вниз чистенький, как новый полтинник. Но в душевой кабине вы оставили следы, и мы нашли еще вот это. — Он протянул руку, и другой детектив, подойдя к нему, подал полотенце, а тот развернул его и показал мне. Оно было белое с названием гостиницы, вышитым зелеными буквами, и все — в коричневых пятнах.

— Мы его нашли, — объявил он. — Вы его не очень надежно спрятали.

— Ладно, тогда выходит, я разгуливал в насквозь мокрой одежде, и этого никто не заметил.

— Тобин, — сказал он, — последние полторы недели мы все разгуливаем в насквозь мокрой одежде. А кто заметит разницу между рубашкой, мокрой от пота и рубашкой, мокрой от того, что ее держали под краном? Так что свою зацепку про кровь можете забыть.

— А как же Джордж Пэдберри? Мы с ним находились в кафе в присутствии дюжины, а то и больше копов. Почему он не разоблачил меня?

— Вы его запугали.

— Вот как? В присутствии копов?

В разговор вступил другой:

— Угрожали, пока были с ним одни, что покажете на него как на убийцу.

А третий добавил:

— Не исключено, что вы заткнули ему рот, заявив, что у вас остались дружки в полиции, так что ему лучше помалкивать.

— Ребята, а сами-то вы всему этому верите? — спросил я.

— А то как же, конечно верим, — ответил тот, что сидел передо мной. Какие еще дыры остались незаткнутыми?

— Я подошел к машине Донлона, — заявил я, — уже после того, как он умер. Когда медэкспертиза определит время его смерти, дайте мне знать, а я предоставлю вам алиби на время убийства.

— Значит, вы признаете, что были возле машины после его смерти?

— Да.

— И вы знали, что он мертв?

— Я подумал, что он спит.

— Что? Ну уж этому-то я ни за что не поверю.

— Ну а что же вы от меня хотите услышать? Что я знал о его смерти и не сообщил в полицию? Даже если это правда, я же все равно в этом не признаюсь. — Я протянул руки вперед. — Зачем толочь воду в ступе? Проверьте руки на парафин. И станет ясно, стрелял ли я недавно из пистолета, — предложил я и добавил:

— В такой чертовски жаркий день не надевают резиновых перчаток, согласны?

Другой на это возразил:

— Ведь вы же видели его после смерти — логично было поверить, что это самоубийство и потребовать у нас проверить на парафин руки Донлона?

— Зачем? Вы все равно это сделаете, — пожал я плечами.

— Точно, — кивнул главный, — мы копаем под вас основательно, стараясь ничего не упустить, Тобин, потому что хотим отделаться от вас раз и навсегда. Потому что не желаем терпеть вас больше.

— Вам будет стыдно, — вырвалось у меня, — за эти слова, когда выяснится, что я невиновен.

— Поживем — увидим. Ну так как насчет оставшихся дыр?

— Дайте подумать.

— Как угодно, не возражаем.

Я размышлял, говорить или не говорить им о покушении на мою жизнь, о мальчике, которого убили вместо меня. Но они же махнут на это рукой, сочтя за совпадение, или даже постараются пришить мне еще и это убийство. И уж в любом случае не погладят по головке за то, что ввел следствие в заблуждение тем, что скрыл свою причастность к делу Вилфорда-Боулз.

Но почему мне мерещится что-то важное в этом покушении на мою жизнь или в том, что вместо меня убили того мальчишку. Нет, не вместо меня, просто в том, что его убили.

Неужели его наметили жертвой? Нет, конечно, не его, а меня, в этом нет сомнений. Но, когда мальчик погиб, что-то изменилось, вот только что и где?

Сидевший передо мной детектив спросил:

— Ну? Что-нибудь придумали?

Мои мысли витали где-то очень далеко, вокруг того мертвого мальчика, я пытался понять, при чем здесь он и где собака зарыта. Покачав головой, я ответил:

— Подождите минутку. Что-то наклевывается — дайте мне еще чуть-чуть подумать.

Другой из их компании сделал какое-то замечание, но я не прислушивался к его словам. Только для того, чтобы не молчать и выиграть время для размышлений, я поинтересовался:

— Если Донлон знал, что убийца — я, почему же он подпустил меня к себе и позволил застрелить из своего собственного пистолета?

— Он вас недооценил. Решил, что вы только с женщинами и детьми храбрец.

— Они — не дети, — рассеянно возразил я, хотя сам же считал их детьми, едва начавшими постигать взрослый мир. Но в обычном смысле этого слова детьми их назвать было нельзя.

Единственным убитым ребенком был этот мальчик. Убитым вместо меня.

— Эврика! — воскликнул я.

— Ну что еще?

— Наконец-то до меня дошло, — сказал я вместо ответа. — Теперь все стало на свои места.

— Ну так просветите нас, — предложил он.

Я покачал головой:

— Нет, не сейчас. Вы через какое-то время сами все узнаете. Сейчас вы хотите пришить мне убийство Донлона, что ж, давайте с этим покончим. А когда вам станет ясно, что я невиновен, тогда я хочу видеть капитана Дрисколла. Никому из вас я ни слова не скажу. Я буду говорить только с капитаном и только наедине, без свидетелей.

— Что вы собираетесь сделать, Тобин, вызвать его на дуэль один на один? — рассмеялся главный.

— Нет, — ответил я. — Я собираюсь сообщить ему имя убийцы.

— Какой драматизм. Мы все под впечатлением, Тобин.

— Я тоже, — сказал я, думая совсем о другом.

Тот, что сидел передо мной, спросил:

— Ну что — все? Больше к нам вопросов нет?

— Сдаюсь.

Он поднялся на ноги:

— Тогда пошли.

Глава 25

В одиннадцать часов меня наконец отвели в камеру и оставили в покое. Если до тех пор ничего не случится, меня продержат здесь до середины завтрашнего дня, а затем переведут в городскую тюрьму. Я едва дождался, пока окажусь наедине с самим собой, освобожденный от необходимости думать, говорить, двигаться, и груз ответственности больше не будет давить на мои плечи.

Использовав положенный мне телефонный звонок, я известил Кейт о том, где я нахожусь и что случилось, и попытался успокоить ее, что через день-два все уладится. Она, само собой, ни одному моему слову не поверила, решила, что я влип в серьезную переделку, и настояла на том, чтобы позвонить Фрэнку Кантору, адвокату, который давно уже вел мои дела. Приехал Фрэнк, он хотел поговорить со мной, выяснить все, что можно, я же желал только одного — чтобы меня оставили в покое. Я не мог быть с ним полностью откровенным, так как опасался, что он не сможет держать язык за зубами. Во время беседы мы оба чувствовали себя как на иголках: он пытался вытянуть из меня сведения, я отмалчивался и кончилось все тем, что он ушел, разозлившись на меня.

Еще у меня состоялась встреча с дотошным молодым человеком из окружной прокуратуры. Для него я был пешкой в захватывающей игре под названием «Правосудие», его задачей было в целости и сохранности подвести меня к электрическому стулу, избежав неприятностей с Верховным судом. Мы подробно обсудили мои права, я заверил его, что никакого признания из меня не выудили и что в самом начале мне сообщили правила игры и то, какие я могу делать ходы, и он, наконец, удалился с довольным видом примерного ученика, в ранце которого — выполненное должным образом домашнее задание.

В дополнение к встречам с юристами как с той, так и с другой стороны мне также пришлось пройти всю рутину, связанную с содержанием под стражей. У меня взяли отпечатки пальцев, сфотографировали в полный рост и в профиль, я ответил на все положенные вопросы, пока полицейский за пишущей машинкой заполнял необходимые бланки; я вывернул карманы, сдал бумажник, ключи, часы, пояс и шнурки тощему безучастному дежурному, и меня тщательно обыскали с головы до ног.

Я и раньше много раз участвовал во всей этой волынке, но не в этом качестве. В прошлом я был тем, кто стоял сбоку подозреваемого и со скукой наблюдал за долгим, похожим на детскую игру процессом, когда каждый палец макают в черную краску и прижимают к бумаге, за вспышками и щелканьем затворов фотоаппаратов — словом, за всеми теми мелкими шажками, которые вынужден проделать человек, чтобы пройти стадию обезличивания и превратиться в заключенного. Страх и замешательство тех, кто проходил это впервые, всегда мне действовали на нервы, и я предпочитал иметь дело с тупым равнодушием привычных ко всему рецидивистов. О них я и думал теперь, сам проходя через не раз виденную рутину, черпая в воспоминаниях то, как они себя вели, как пытались сохранить свое человеческое достоинство. Я мысленно становился с ними в один ряд и словно чувствовал их поддержку и солидарность. Мне надо выжить!

Но главным было то, что я был убежден, что долго здесь не задержусь, и в моем случае все это не больше чем волынка — пустая трата времени. Как бы я себя чувствовал, будь я виновен или если бы был не уверен в способности доказать свою правоту — сказать не могу. Возможно, философии у меня бы поубавилось, чувство страха и одиночества в большей степени давало бы себя знать.

Что же касается двух детективов, исполнявших теперь ту роль, которую некогда играл я, то лица их все время оставались бесстрастными. Но в прошлом и мое лицо было столь же выразительным, поэтому невозможно было сказать, что эти двое думают или чувствуют и как ко мне относятся.

В разгар этой тягомотины меня отвели в небольшую комнату с длинным столом и стульями вдоль него, где подали ужин. Похожий на тот, который жена тебе приносит на подносе к телевизору, с той разницей, что поднос был больше, толще, древний и обшарпанный. Мясо под соусом напоминало говядину. То, что мне рассказывали бывшие заключенные, оказалось абсолютной правдой: еда в тюрьме дурно пахнет.

Я покорно и молчаливо принимал все это: допросы, фотографии, черную краску и жалкую пищу. Борьбы с меня пока хватит! Я вышел в мир, покинул пещеру отшельника, чтобы выполнить определенную задачу. Теперь я ее выполнил или почти выполнил, и до прихода капитана Дрисколла мне больше нечего было делать. А тем временем власти Нью-Йорка — на это я вправе был рассчитывать — должны были предоставить в полное мое распоряжение камеру, лучшую пещеру, о которой любой отшельник мог только мечтать, чтобы удалиться от мира, где я мог полностью расслабиться, забыть обо всех и вся и начать собирать себя по крупинкам.

Лежа в камере на койке, рассматривая серый металлический потолок, я впервые, наверное, за долгие часы вспомнил про свою стену. Она стояла перед моим мысленным взором; прямая и толстая, основание из цементных блоков в земле, ниже линии мерзлоты, в траншее, огибающей двор с одной стороны и частично — сзади, гладкий и ровный ряд цементных блоков, уже уложенных, причем капитально. Закончив рыть траншею, проложив ее вдоль трех сторон двора и подведя два конца к дому, я мог, собственно, приступить к возведению стены. С той скоростью, с которой я трудился, а я не спешил закончить работу, так как потом мне больше делать будет нечего, я, возможно, доведу стену до поверхности земли до того, как первый настоящий зимний снег заставит меня отложить работу и подождать до весны. Интересно, успею ли? Я решил, что от блоков перейду к кирпичу, ниже уровня земли стена будет в два кирпича толщиной, чтобы легче было адаптироваться к неровностям почвы. Кирпичи я, разумеется, уложу в два ряда, оставив между ними открытое пространство, куда утрамбую выкопанную из траншеи землю. Все это я тщательно распланировал, и в голове, и на бумаге, и, кроме того, вбил в землю вешки и протянул между ними проволоку, чтобы отметить, где должна проходить траншея. Все это было выполнено с должной добросовестностью и вниманием, так как имело огромное значение для возведения самой стены. А когда стена будет завершена — десять футов в высоту, — то полностью оградит двор. Тогда в него иначе, как через дом, уже не проникнешь.

Так я лежал и размышлял, представляя стену мысленным взором, как вдруг почувствовал, что снаружи камеры кто-то стоит. Освещение в камере было выключено, но в коридоре свет горел постоянно, так что можно было передвигаться по моей клетке не на ощупь и тем более заметить, что кто-то, молча наблюдая за мной, стоит у решетки.

Подняв голову, я увидел капитана Дрисколла. Я поднялся на ноги и, подойдя к решетке, поглядел ему в лицо, но на нем ничего невозможно было прочесть. Он просто изучал меня.

— Ну? — спросил я. — Теперь вам известно?

— Что известно, Тобин?

— Я так и думал, что это не сразу выяснится, — ответил я и, вернувшись, лег на койку.

— В чем это вы так уверены, Тобин? — спросил он. — И что это за штучки — почему вы ни с кем, кроме меня, не хотите разговаривать?

— Я пока что и с вами разговаривать не могу, — ответил я.

— Почему? Чего вы ждете?

На это я отвечать не собирался, поэтому закрыл глаза и продолжал мысленно созерцать свою стену. Он окликнул меня:

— Я здесь, Тобин. Вы хотели поговорить со мной. Ну так говорите. Что вы мне можете сказать?

— Ничего, — ответил я.

— Это ваш единственный шанс, — предупредил он. — Мне вообще не следовало сюда приходить, и больше я не вернусь.

Я сел на кровати и, глядя ему в лицо, заговорил:

— Вы вернетесь, капитан. Я молчу не потому, что я такой нелюдим, и не потому, что какой-то фокус задумал. Я с вами не могу сейчас говорить по той причине, что вы мне сейчас не поверите и потом мне все равно все придется повторять. И существует также причина на то, что, когда придет время заговорить, я смогу говорить только с вами, и причину эту вы к тому времени и сами узнаете. Поэтому сегодня нам нет никакого смысла засиживаться допоздна. Увидимся завтра или, самое позднее, послезавтра. А пока — спокойной ночи.

Я снова лег на спину и закрыл глаза.

Но я чувствовал, как он стоит не двигаясь и глядит на меня. Через некоторое время он произнес:

— Я бы хотел, чтобы вы осознали свое положение. Вы виновны, могу в этом поклясться, вы убили Донлона, а это значит, что и все остальные убийства на вашей совести, а за это вас ждет электрический стул. Поэтому желаю вам осознать свое положение.

Я не отвечал.

Через некоторое время он добавил:

— Если вы таким образом начинаете разыгрывать невменяемого, то, клянусь Богом, у вас ничего не выйдет. На это я тоже не отвечал.

Прошло много времени, и, когда я снова открыл глаза и поднял голову, его уже не было. Я снова сомкнул веки и представил свою стену. Я видел ее — законченную, высокую, широкую, с идеально прямыми углами, отгораживающую от меня весь мир, кроме неба. Бледно-голубого неба с пушистыми облачками. Бледно-голубое небо, темно-красный кирпич, зеленая трава и я в центре двора. И больше — ничего, ничего.

Глава 26

Он вернулся на следующее утро в десять пятнадцать. В семь часов я позавтракал холодными блинами и обжигающе-горячим кофе, и с тех пор сидел в камере, ничего не прося и ничего не получая. В дневное время дверь камеры оставалась открытой и заключенные могли прогуляться по коридору и немного поразмяться, но я предпочитал оставаться на месте. Пара моих соседей, проходя мимо, остановились, чтобы поболтать и познакомиться, но я не был расположен к ведению дружеской беседы, а они, не дождавшись ответной реакции, через некоторое время ушли.

Когда пришел капитан Дрисколл, я витал в своих мечтах. Войдя в камеру, он обратился ко мне, но я не услышал, и ему пришлось повторить свои слова. Тогда я поднял глаза, увидел его и сказал:

— А-а. Вы получили рапорт.

Это было написано у него на лице.

— Откуда вы узнали? — удивился он. — Вы могли знать, что не убивали, но откуда вам известно остальное?

Я в ответ произнес:

— Вчера днем в здании на Восточной Одиннадцатой улице в лестничный пролет сбросили тяжелый предмет. Им раздавило мальчика лет десяти. Я был свидетелем. На углу Одиннадцатой улицы рядом с А-авеню. Прежде чем мы начнем беседу, я хотел бы, чтоб вы это проверили, может, взглянули бы в рапорт сержанта.

Он нахмурился.

— Что за черт?

— Еще одна жертва того же убийцы, — ответил я, — и объяснение всему. Поэтому я и не хотел вам рассказывать, пока вы не услышите официальную версию. Не беспокойтесь, я никуда не уйду. Буду ждать вас здесь.

— В этом нет никакой необходимости, — возразил он. — Вы освобождены.

— Если вы не возражаете, я лучше останусь здесь. Здесь так спокойно. А там — в вашем кабинете, в «стойле» или еще где-нибудь — слишком много народу.

Он окинул меня изучающим взглядом и произнес:

— Странный вы, Тобин, ей-богу, странный. Вы опять не желаете со мной разговаривать?

— Пока вы не узнаете про это убийство.

— А до тех пор желаете остаться здесь?

— Если можно. Он пожал плечами.

— Ваша взяла, — признался он. — Можете устанавливать правила. На Восточной Одиннадцатой, вы говорите?

— Да.

— Я скоро вернусь.

Он отсутствовал около часа, и в течение этого времени я попытался забыть про стену и снова вернуться к мыслям об убийствах. Мне ему многое нужно было сообщить, и надо было информацию более или менее разложить по полочкам. Я должен был определиться, с чего начать, и ничего не упустить.

Вернувшись, капитан Дрисколл выглядел весьма смущенным.

— Они зарегистрировали его как несчастный случай, — сказал он. — Да, вы были свидетелем. Почему вы им тогда не рассказали?

— Чего не рассказал?

— Что это было покушение на вашу жизнь.

— И виновен в нем человек, убивший Терри Вилфорда и Айрин Боулз? А у вас в тот момент сидела подозреваемая Робин Кеннеди.

Он махнул рукой:

— Ладно, вы поступали, как вам было удобно. Расскажите, что же там на самом деле произошло.

— У подножия лестницы возились мальчишки. Я спускался вниз. Они посмотрели на меня, заметили эту штуку, их лица заставили меня поднять голову, я отскочил, она пролетела мимо, ударилась о ступеньку и, отлетев, убила мальчика. Я побежал на крышу, но его уже не было.

— Кого не было? Говорите толком, кого?

— Того же, кто убил Донлона, — ответил я.

— Что? — удивился он. — Я думал, вам уже об этом известно. Тест на парафин дал положительный результат. Донлон и в самом деле застрелился. Я думал, вы этого ждали.

— Этого.

— Тогда что же это значит: убийца — тот, кто убил Донлона? Донлон сам себя убил.

— Я знаю. И Терри Вилфорда тоже. И Айрин Боулз. И Джорджа Пэдберри. Итого мальчишку на Одиннадцатой улице.

Капитан Дрисколл, подойдя ко мне, присел на противоположную сторону койки.

— Поясните, — деревянным голосом проговорил он.

— Донлон сидел на наркотиках, — начал я свой рассказ. — Время от времени он подцеплял Айрин Боулз, давал ей героина и отводил в какое-нибудь необычное место, чтобы трахнуться с ней. Однажды это происходило в капитанской каюте на грузовом судне. Он возбуждался уже оттого, что выискивал самые странные места. Один из владельцев «Частицы Востока» рассказал мне, что у Донлона всегда загорались глаза, когда заходил разговор о втором этаже, словно он считал, что там устраиваются оргии.

— Где вы получили эту информацию?

Я покачал головой.

— Ладно, и так понятно, от сутенера, — сказал он. — Продолжайте.

— Я не знаю, что в то утро произошло наверху. Донлон рано заехал за Боулз, не знаю, куда они отправились вначале, но кончили они «Частицей Востока». Донлон открыл дверь универсальным ключом типа отмычки, и они поднялись наверх. Они оба приняли порошок или уже раньше успели уколоться, но, во всяком случае, кто-то из них сорвался, и Боулз оказалась убитой. Подозреваю, что сначала она кинулась на него, а он отобрал у нее нож и зарезал ее.

— У Донлона на животе была свежая рана, — вставил он. — Так сказано в отчете медэкспертизы.

— Ну вот. Потом появились Терри и Робин. Донлон стоял там обнаженный, окровавленный, с ножом в руке, а у ног его лежала убитая Айрин Боулз. Терри сделал движение в сторону Донлона, и тот кинулся на него. Робин застыла на месте. Донлон обезумел тем осторожным безумием, какое иногда случается под воздействием наркотиков — человек словно во сне, но ум и интуиция у него обостряются.

— Я знаю, как это бывает, — кивнул Дрисколл.

— Поэтому, вместо того чтобы убить Робин, он, воспользовавшись ее состоянием, вымазал ее кровью, сунул ей в руки нож и отправил вниз. Возможно, он принял душ перед этим, а может, рискнул подождать, пока она спустится. Во всяком случае, на одежде его крови не было, и все, что ему оставалось сделать — это одеться, спрятаться в темном углу и подождать, пока на втором этаже соберутся полицейские в штатском. Я вспомнил, что Джордж Пэдберри впервые указал мне на Донлона, когда тот выходил из двери под лестницей, а не входил в здание.

— Значит, вот почему был убит Пэдберри? Потому что ему потом пришло в голову, что Донлон в кафе не входил?

— Не знаю. Джордж пытался позвонить мне примерно за полчаса до того, как его убили. Не знаю, о чем он хотел мне сообщить. Теперь, когда Донлон мертв, выяснить это невозможно. Он что-то увидел или что-то вспомнил и попытался связаться со мной. Донлон до него добрался, возможно, выследил его, как потом стал выслеживать меня и кое-кого из ребят. По-моему, до того момента он не осознавал, что является убийцей. То, что случилось с Боулз и Вилфордом, было несчастным случаем, кошмаром, происшедшим помимо его воли. Но по какой-то причине ему пришлось заткнуть рот Джорджу Пэдберри и совершить преднамеренное, запланированное убийство, а роль убийцы противоречила его натуре. Он пришел ко мне домой, когда там сидели ребята, и завел со мной разговор. Он вел себя немного странно, слегка рассеянно. Сначала он пытался принудить меня бросить это дело, а потом вдруг ни с того ни с сего разразился монологом о том, как он любит детей, и о своем бесплодии. Непонятно, с какой стати он об этом заговорил.

На лице капитана Дрисколла отобразилось удивление.

— Он был бесплоден?

— Так он мне сказал. Рассказал, что сначала думал на свою жену, но потом выяснилось, что виноват он.

— Может, тогда все и началось с этой шлюхой.

— Прежде чем в этом здании открылось кафе, там располагалась небольшая религиозная община. И ребята из кафе, и члены этой общины рассказали мне, что Донлон к ним постоянно наведывался, мутил воду, всюду совал свой нос, словно задался целью раскопать какую-то грязь. Он выискивал грех с тем ожесточением, с каким бередят больную рану, получая удовольствие оттого, что боль усиливается.

Он кивнул:

— Возможно, он не мог придумать для себя худшего греха, чем принимать наркотики в обществе черной проститутки.

— Причем в необычном месте, — добавил я. — В конце концов, Донлон был романтиком. Во всех его действиях есть оттенок романтизма, начиная от встреч с Айрин Боулз и кончая многозначительными визитами в «Частицу Востока».

Капитан Дрисколл отвел глаза в сторону и сказал:

— Не так давно с ним что-то стало происходить. Я думал, что у него дома какие-то неприятности. Вы знаете, ведь взяток он не брал. По крайней мере, мне так кажется — может, потом начал, чтобы еще тяжелее согрешить. Когда я вызвал вас, чтобы поговорить насчет заявления, то не только для того, чтобы отмазать человека из своего округа, хотя, сознаюсь, такая цель тоже была. Но меня, кроме того, беспокоил инспектор Донлон, и я думал, что у вас найдутся какие-нибудь объяснения.

— Я о нем тогда ничего не знал, — ответил я. — Да, сдается мне, и сейчас не много знаю. Возможно, его жена сможет кое на что пролить свет. Мне он кажется глубоко разочарованным человеком, романтиком, казнящим себя за свои недостатки, странным образом решающим свои проблемы, мечущимся и растерянным. Затем он по роковому стечению обстоятельств сделался убийцей, и это нарушило установленное им шаткое равновесие, он решился погубить себя раз и навсегда. Я, например, так и вижу, с каким почти чувственным удовольствием он мажет Робин кровью и как потом ненавидит себя за это, словно еще одну занозу под кожу себе вгоняет.

— Вы думаете, что он в любом случае покончил бы с жизнью?

— Точно не знаю. Если бы его арестовали, он бы точно сделал попытку. Я насмотрелся на таких, когда… — Я замолчал на полуслове.

— Ладно-ладно, Тобин, — приободрил меня капитан Дрисколл. — Вы раньше служили в полиции, мы оба это знаем. Можете на это ссылаться.

— Мне это нелегко, — покачал я головой. — Лучше уж я про Донлона. По-моему, причины, побудившие его к самоубийству, те же самые, что двигали всеми его поступками вплоть до убийства Джорджа Пэдберри и следующего за ним. Убив Пэдберри, он сделался преднамеренным убийцей, который впоследствии, увидев, как я выскользнул через черный ход из нового здания общины, последовал за мной и попытался меня убить. Когда, промазав, он вместо меня убил мальчика, невинного ребенка, одного из тех существ, к которым он испытывал ничем не осложненную любовь, это явилось последней каплей. Мне кажется, поэтому он и отправился обратно к церкви, или как они там себя называют. По-моему, он чуть было не зашел внутрь, чтобы исповедаться. Но у него не хватило духу, и он предпочел покончить жизнь самоубийством.

Дрисколл кивнул.

— Все сходится, — согласился он. — И я теперь понимаю, почему вы не хотели оправдываться, пока мы не обнаружили, что Донлон и в самом деле застрелился. Но почему вы ни с кем, кроме меня, не хотели говорить?

— Потому что, — ответил я, — в таком случае это останется между нами. Вы можете оставить дело открытым, назначить на следствие других людей, которые, видимо, ничего не выяснят. Донлон мертв, нет смысла подвергать дело огласке. Ни его жене, ни полиции это ничего хорошего не принесет.

Он нахмурился:

— С чего это вы так заботитесь о полиции? Я думал, что вы уже не испытываете к нам добрых чувств.

— Я не уходил со службы, — ответил я. — Это меня ушли. Я считаю, что в меру своих способностей был неплохим полицейским. Я никогда не держал на полицию зла, и в том, что со мной случилось, никого, кроме себя самого, не виню. Поэтому, если я могу помочь полиции избежать незаслуженных неприятностей, то почему бы этого не сделать?

— В прошлый раз вы произвели на меня другое впечатление, — признался он.

— Да и вы на меня тоже, — ответил я. — Я решил, что вы печетесь только о том, чтобы в вашем округе все было шито-крыто. Я никогда таких не уважал, да и теперь не уважаю. Я думал, что вы вызвали меня, чтобы заткнуть мне рот, и не испытывал к вам ничего, кроме отвращения.

— Вы никогда не пытались подать апелляцию или добиться пересмотра вашего дела? Может, по истечении определенного времени вы могли бы снова вернуться на службу?

Я покачал головой:

— Нет. Комиссия постановила, что ее решение окончательно и обжалованию не подлежит.

— Подобные вещи иногда со временем забываются, — сказал он. — У вас остались друзья в полиции?

— Я вас понял, — ответил я, — спасибо за заботу. Но я не хочу даже и пытаться, чтобы слишком себя не обнадеживать.

— Почему же?

— Потому что если я позволю зародиться надежде, то я погиб. Если мою апелляцию отклонят, то я — конченый человек. Еще один Донлон. У каждого человека есть свои рамки, и он адаптируется к жизни внутри них. Донлона выпихнули за эти рамки, когда он обнаружил, что стерилен и, возможно, имеет и другие проблемы. Он приспособился к новым ограничениям, немного свихнулся, чтобы быть в состоянии существовать в этом мире, а потом его вытолкнули и из этих рамок, когда он вдруг сделался убийцей. А во второй раз он не смог приспособиться, он потерял сам себя. То же самое ожидает и меня. Однажды меня вытолкнули, и я приспособился, я заслонился от мира, я живу в своем маленьком мирке, занимаюсь маленькими делами, в голове у меня — маленькие мысли. А теперь вы предлагаете мне выйти за эти рамки, поставив жизнь на карту. Я на это не согласен. Я уж лучше поживу, хотя бы и в полжизни.

Он вперил в меня внимательный взгляд, и я видел, что он решает, продолжать ли настаивать на своем. Увидев по его лицу, что он предпочел оставить меня в покое, я испытал облегчение.

— Ладно, Тобин, — махнул он рукой, — по-моему, вам видней.

— Спасибо.

— Если когда-нибудь передумаете, позвоните мне прежде, чем что-нибудь предпринимать.

— Обязательно, — пообещал я, хотя знал, что я не передумаю и ничего не буду предпринимать.

Он поднялся на ноги.

— Как я понимаю, вам не хочется здесь задерживаться, — сказал он.

Собственно говоря, я бы задержался здесь на неопределенный срок, но ему об этом сказать я не осмелился. У подавляющего большинства людей сформировался целый комплекс общепринятых точек зрения на вещи, а когда чья-то точка зрения отличается от их, они незамедлительно относят таких людей к числу больных или безумных, возможно, опасных и определенно неспособных справиться со своими собственными делами, поэтому с такими начинают возиться. И я встал со словами:

— Нет, кажется, я и так здесь слишком долго пробыл.

— Мне тоже так кажется. Пойдемте.

Мы вместе вышли из камеры, нам отперли дверь в конце коридора, а внизу дежурный вернул мне отобранные накануне вещи. Поскольку меня сопровождал капитан, то обратный процесс занял гораздо меньше времени, чем когда меня принимали. Не прошло и десяти минут, как мы стояли в вестибюле рядом с сидевшим за стойкой дежурным сержантом, и выход был свободен.

Капитан Дрисколл протянул мне руку, и, ощущая себя героем мелодрамы, я взял ее.

— Не знаю еще, решим ли мы замолчать это дело, — сказал он. — Не мне решать, поднимусь наверх — позвоню в комиссию по служебным расследованиям, договорюсь о встрече. Если решат придать дело огласке, вас, возможно, вызовут в суд или на допрос.

Я в глубине души ощущал уверенность, что дело вовсе не захотят придавать огласке — ведь если его замнут, никто не обидится, а если очернят имя мертвого полицейского, никому от этого тоже лучше не будет. Факт самоубийства Донлона они утаить не смогут, и всякий, кто возьмется изучать это дело, без труда догадается, что к чему, но все же это не такая огласка, как, например, заголовок в «Дейли ньюс»: «Маньяк-полицейский покончил с жизнью».

Но капитан Дрисколл жил в этом мире и продолжал играть по его правилам. И я подыграл ему, сказав:

— Если я понадоблюсь, меня всегда можно застать дома.

— Прекрасно. В любом случае позвоню и дам вам знать.

— Спасибо.

После этого я вышел, и снаружи, прислонясь к полицейскому автомобилю, стоял Халмер, улыбаясь мне сквозь душную пелену жары; погода в окружающем мире за время моего отсутствия ничуть не изменилась.

— Не может быть, чтобы ты всю ночь здесь торчал, — удивился я.

— Я позвонил вашей жене, — объяснил он. — Она сказала, что ее известили о том, что вас скоро выпустят. Так что я позвонил в участок, и мне сообщили, что вы еще здесь, и я приехал. Я ведь ваш шофер, помните?

Я покачал головой, чувствуя, как губы непривычным движением складываются в улыбку.

— Халмер, — проговорил я, — ты не просто шофер.

— Ну, мистер Тобин, — протянул он в ответ. — Вы опять как хиппи заговорили.

— Просто я очень долго общался не с теми людьми.

— Верно, — сказал он. — Машина вон там.

Мы забрались в «бьюик», и он направился через Манхэттен в восточном направлении. На первом же углу зажегся красный свет, и мы остановились. Внутри было как в духовке. Мимо, в центр, проехало такси с кондиционером. Водитель был в пиджаке и улыбался.

— И что теперь? — спросил Халмер.

— Ничего, — ответил я. — Все закончилось.

— Закончилось? Они нашли убийцу?

— Донлон застрелился, — ответил я. — Официально признано, что это — самоубийство.

— Да, а как же… А! Вы хотите сказать, что он…

— Они, возможно, не будут придавать дело огласке, — сказал я.

На его лице появилась кислая ухмылочка.

— Конечно не будут. Это же полицейские.

Я чуть было не завел речь в защиту полиции, но это было бы глупо, и я воздержался от комментариев.

— Позвони, пожалуйста, Сьюзен Томпсон, — попросил я, — и скажи, что убийце ее сестры улизнуть не удалось.

— Ясное дело. С Ральфом мне тоже поговорить?

— Ах, Ральф Пэдберри, я о нем забыл. Я думаю, лучше всего это сделать Эйбу Селкину.

Он, рассмеявшись, сказал:

— Вы мне нравитесь, мистер Тобин, вы никогда не теряете способности рассуждать здраво.

— Если бы я еще не терял способности оставаться сухим, — произнес я, вытирая лоб подолом рубашки и заправляя ее обратно в брюки.

Когда мы двигались, было еще ничего, но, когда ждали у светофора — просто ужасно. Когда мы притормозили, прежде чем нырнуть в тоннель, Халмер спросил:

— Что вы теперь собираетесь делать, мистер Тобин?

— Принять холодный душ, — ответил я, хотя знал, что он меня не об этом спрашивает.

К счастью, он тоже знал, что я знаю, и не повторил своего вопроса, так что пока мы не выехали из тоннеля в Куинс, то наше молчание перемежалось промежутками светской беседы.

Когда мы подъехали к дому, я сказал:

— Приятно было с тобой познакомиться, Халмер. Спасибо, что подбросил.

— Мне тоже было приятно, мистер Тобин, — ответил он. — Если мне теперь понадобится полицейский, я буду иметь дело только с вами.

— Прекрасно. До свиданья, Халмер.

— Пока, мистер Тобин.

В дверях меня встретила Кейт с чашкой чаю со льдом.

— Ты хорошо выспался? — спросила она.

— Великолепно, — ответил я.

Глава 27

Жара продолжалась еще две недели. Я в течение этого времени изредка принимался за работу, в основном рано утром или поздно вечером, но вообще-то погода для копания в земле была неподходящая, и большую часть времени я проводил внутри дома, в одной из комнат с кондиционером — гостиной или спальне — либо у телевизора, либо занимаясь чтением книг и набросками плана для стены.

Капитан Дрисколл позвонил мне через два дня после того, как мы распрощались в участке; решение оказалось таким, как я и предвидел, дело Донлона предпочли не предавать огласке. Правда была известна начальству, полицейским, занимающимся расследованием по делу, да тем, кто оказался в нем замешан.

Через день после звонка капитана Дрисколла я получил забавную открытку от Халмера Фасса с приглашением в любое время заглянуть в «Частицу Востока» на бесплатную чашечку кофе — «молоко, сахар, трупный яд — по желанию», — но на открытку я не ответил и в «Частицу Востока» не заглянул и больше ничего от ее владельцев не слышал.

Я знал, что Кейт захочет узнать, что случилось, хотя и не будет мучить меня расспросами. Постепенно, в ходе нескольких разговоров, я сообщил ей обо всем, чем занимался и что видел, пока меня не было дома. Ее все интересовало, и я осознал, как ей, должно быть, одиноко делить со мной мое уединение, и после этого я вообще какое-то время не мог с ней говорить. Но постепенно напряжение ослабло, и все встало на свои места.

Дома я сначала не находил себе покоя, но все равно никуда не пошел. Ничего, прошло.

В тот день, когда прекратилась жара, разразился ливень, дождь лил повсюду, как из ведра, небо было черно-серым, окружающий мир — черно-зеленым, адом — черно-желтым. Сверкала молния, гремел гром, дул порывистый ветер. Я шагал взад-вперед по дому, как лев в клетке, а Кейт почти весь день провела за кухонным столом с чашкой кофе в руке, глядя в окно.

На следующий день погода выдалась ясная, солнечная, прохладная. Земля была еще слишком сырая, поэтому я просто прошелся по заднему двору, поднял упавшие вешки, натянул между ними проволоку, очистил от грязи сложенные в кучу цементные блоки, проверил, не промокли ли накрытые брезентом материалы. Следующий день, вторник, был таким же ясным, земля просохла, можно было ее копать.

В девять часов я приступил к работе, сосредоточив наконец все свое внимание на стене. В половине первого из черного хода вышла Кейт с озабоченным выражением лица и объявила:

— Митч, пришла Робин Кеннеди. Со своей матерью.

Выглянув из канавы, я спросил:

— А теперь чего они хотят?

— Робин сегодня выписали из больницы, — ответила она. — Ей давали лекарства, чтобы восстановить память, и теперь она все вспомнила. Они хотят поблагодарить тебя, Митч.

— Я не для них старался.

— Они думают, что для них, и хотят тебя поблагодарить, Митч, они ждут в гостиной.

Я окинул взглядом свою работу, но знал, что это бесполезно. Надо идти и разговаривать с этими людьми, которые, не дай Бог, до самого вечера у нас просидят.

Нет, чтобы им прийти во время жары, когда я все равно не мог работать.

Я поднял глаза на Кейт и кивнул:

— Ладно.

— Робин хочет, чтобы ты видел, что ей лучше.

— Знаю, знаю. Сейчас приду, только вымоюсь сначала.

Кейт знала, что я делаю это только ради нее, и это ее беспокоило. Она сказала:

— Мы будем в гостиной.

— Хорошо.

Она удалилась. Я отложил инструменты, вошел в дом, вымылся и прошел в гостиную. Робин выглядела лучше, чем тогда в больнице, но хуже, чем в первый раз.

День тянулся медленно. Они все хотели побольше разузнать про убийства, а я уже не мог припомнить всех подробностей. Меня выручила Кейт, которая в основном и вела разговор, пока я сидел и думал о своей стене.

Я снова приступил к работе только в среду.

Примечания

1

Туше — укол на языке фехтовальщиков.

Content

Дональд Уэстлейк
Плата за страх

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания