Алексеев Юрий Георгиевич

Под знаменами Москвы

Введение

О храбрии, мужествении сынове Рустии! Потщитеся сохранити свое Отечество, Русскую землю… Не пощадите глав своих!

Типографская летопись

Книга посвящена переломному времени в жизни средневековой Руси. Основное содержание исторического процесса в эти десятилетия (60—70-е годы XV в.) — борьба двух тенденций развития. Одна из них была направлена к объединению страны и к созданию единого государства с центром в Москве, другая — к сохранению старых порядков феодальной раздробленности (удельной системы).

Борьба между этими тенденциями шла и раньше, а последние отзвуки ее относятся к более позднему времени, но именно в эти два первых десятилетия великокняжения Ивана III был дан ответ на коренной вопрос, от которого зависело будущее Руси: удастся ли создать сильное государство, способное свергнуть иго ордынского хана и обеспечить дальнейшее независимое и достойное существование Русской земли, или она останется только географическим понятием («Скифией» или «Сарматией»), добычей жадных азиатских ханов и европейских «колонизаторов», разменной монетой в руках собственных удельных князей с их быстро сужающимся кругозором и засыпающим национальным самосознанием?

В центре внимания автора предлагаемой книги — вопросы главным образом политической истории изучаемого времени. Неразрывно связанная со всеми другими сторонами бытия страны и народа, она является как бы квинтэссенцией, конечной результирующей глубинных процессов социально-экономического и культурно-идеологического характера и сама в свою очередь сильнейшим образом воздействует на них. Вопросы политической истории 60—70-х годов XV в. многократно изучались в отечественной исторической литературе — со времен В. Н. Татищева и М. М. Щербатова мимо них не проходил ни один автор общих трудов по истории России XV в. В предреволюционной историографии особое внимание этим вопросам[1]. Эти исследователи заложили прочную основу для дальнейшего изучения рассмотренных ими вопросов, которое, разумеется, было бы невозможным без трудов таких историков, как В. И. Буганов, С. Б. Веселовский, И. А. Голубцов, А. Д. Горский, А. А. Зимин, Л. И. Ивина, Н. А. Казакова, С. М. Каштанов, В. Б. Кобрин, А. И. Копанев, Я. С. Лурье, A. М. Сахаров, И. И. Смирнов, А. Л. Хорошкевич, B. Л. Янин и др. В их работах поставлены и изучены многообразные проблемы социально-экономической истории и истории культуры, разработаны вопросы источниковедения и археографии, ими осуществлены издания основных источников по истории России XV в.

Советская наука обосновала тезис о феодальном характере процесса централизации Руси[2]. В ней, как и в других европейских странах, централизация шла на смену феодальной анархии и означала принципиально важный шаг вперед в прогрессивном развитии общества.

На Руси, как и повсюду в Европе, королевская (великокняжеская) власть «была представительницей порядка в беспорядке, представительницей образующейся нации в противовес раздробленности на мятежные вассальные государства». Именно к ней тяготели «все революционные элементы, которые образовывались под поверхностью феодализма»[3], как и сама эта власть тяготела к таким элементам. Наблюдения классика научной философии в полной мере относятся и к Русской земле, но в отличие от наиболее развитых стран Запада она встала на путь централизации на другом, более раннем этапе развития феодальных отношений. На Руси во второй половине XV в. еще не только не сложился капиталистический уклад (как в тюдоровской Англии), но и не было сколько-нибудь заметных ростков новых буржуазных отношений (как во Франции Людовика XI).

Феодальные отношения в России еще продолжали поступательно развиваться и вглубь, и вширь. Князья и бояре, епископы и монастыри уже владели огромными вотчинами с зависимым крестьянским населением,

Феодальные отношения преобладали и в городе. Часть ремесленно-торгового населения находилась в личной зависимости от феодалов, светских или церковных. Другая, большая и все растущая часть составляла посадскую общину, подчиненную только великокняжеской власти. Высшую прослойку купечества представляли собой «гости», а наиболее богатые и знатные из них сливались с классом феодалов. И в городе, и в деревне действовало феодальное право — право-привилегия с его строго регламентированной юридической и социальной иерархией.

Далеко еще не исчерпанные возможности развития феодальной формации обусловили специфический характер русской централизации: она носила по преимуществу феодальный характер. Отсюда решающая роль великокняжеской власти, опирающейся в первую очередь на прогрессивные элементы класса феодалов, и сравнительно меньшая, чем на Западе, роль городов. Но и на Руси, как и повсюду в Европе, создание единого государства, пришедшего на смену феодальной анархии, было невозможно без поддержки широких народных масс города и деревни. Именно непривилегированные, эксплуатируемые массы были больше всех заинтересованы в прекращении феодальной анархии, княжеских усобиц и татарских «ратей» — усобицы и «рати» больнее и беспощаднее всего ударяли по городским и сельским труженикам. Именно они в этом, как и во всех других поворотных моментах

Источниками для написания книги послужили прежде всего летописи. Во второй половине XV в. русское летописание переживает крутой подъем[4]. Оформляется официозное великокняжеское летописание[5], наряду с ним продолжают еще существовать и неофициальные летописи — при митрополичьей кафедре[6], при дворе ростовского архиепископа[7], летописи Великого Новгорода[8] и Господина Пскова[9], других феодальных центров[10]. Ни один период истории средневековой Руси не освещен в летописях столь подробно и разносторонне, как десятилетия, рассматриваемые в книге. Важнейшим источником является и официальная княжеская документация — духовные грамоты (завещания) и докончания (договоры) великих и удельных князей[11]. Ряд важных сведений содержится в быстро растущем актовом материале, сохранившемся в архивах митрополичьей кафедры и крупнейших монастырей, прежде всего Троицкого Сергиева[12]. Решающие сдвиги в становлении новой русской феодальной государственности привели к появлению принципиально новых видов источников — документации зарождающихся правительственных ведомств, прежде всего военного (разрядные книги)[13] и посольского (посольские книги)[14].

Разумеется, как и во всех подобных случаях, сохранившийся комплекс источников не позволяет дать исчерпывающий ответ на все вопросы, которые могут возникнуть у исследователя и читателя. Реальная историческая действительность всегда богаче нашего представления о ней. Тем не менее по сохранившимся источникам можно восстановить основные принципиально важные контуры событий, приведших к созданию единого Русского государства. В этом и заключается исследовательская задача предлагаемой широкому читателю книги. Другая, не менее важная ее задача носит, так сказать, моральный, эмоциональный характер. Автор хотел бы, чтобы наш современник проникся любовью и уважением к своим предкам, людям далекого XV века, и оценил бы по достоинству их вклад в строительство нашего Отечества на одном из решающих этапов его истории.

Глава I

Великое княжение Владимирское

Под 1462 годом московский летописец записал: великий князь Василий Васильевич «преставися месяца марта 27 день в суботу, в 3 час нощи (т.е. около 10 ч. вечера по теперешнему счету времени. — Ю. А.)»[1].

Кончилась целая историческая эпоха. Несколько десятков лет бушевала феодальная война: шла борьба за московский великокняжеский стол между двумя линиями потомков Дмитрия Донского. Князь Юрий Звенигородский, второй сын Донского, пытался отнять великое княжение у своего племянника Василия Васильевича, воспользовавшись его малолетством. Он опирался на свое толкование духовной грамоты отца: в завещании Донского было сказано, что после его старшего сына Василия великое княжение переходит к Юрию[2]. Духовная Донского была составлена в мае 1389 г., когда 17-летний Василий Дмитриевич не только не имел сыновей, но и не был женат. Диктуя на смертном одре свою волю, Дмитрий Донской имел в виду, очевидно, ближайшую конкретную действительность, а не общие принципы княжеского престолонаследия. Бездетная смерть юного Василия была возможной — отсюда и распоряжение о передаче стола следующему за ним по старшинству Юрию. За 36 лет реальная действительность изменилась, когда Василий Дмитриевич умер (27 февраля 1425 г.[3]), после него остался десятилетний сын. Тем не менее эта статья духовной послужила формальным основанием для претензии Юрия на великокняжеский стол.

Опытный политик и искусный военачальник, Юрий дважды овладевал Москвой. После его смерти, в июне 1434 г., борьбу продолжили Юрьевичи: Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Феодальная война осложнилась ордынскими и казанскими нашествиями, нападением Литвы и Ордена на пограничные русские земли, попытками удельных князей расширить свои владения, стремлением новгородских бояр извлечь свои выгоды из московской княжеской смуты.

Боролись не только лица — столкнулись политические принципы. Укрепление на московском столе Василия Васильевича означало сохранение и продолжение политики отца и деда, усиление авторитета и влияния Москвы, увеличение ее роли в качестве основного политического, экономического и идеологического центра Русской земли. Победа удельных князей означала бы замедление или остановку процесса стягивания русских земель к Москве, увеличение значения местных удельных центров, их политических амбиций, претензий на самостоятельность. Речь шла о борьбе двух основных тенденций развития Русской земли — к объединению вокруг Москвы и к сохранению привычных порядков феодальной раздробленности. Победила Москва[1] — московские феодалы, московские горожане, московская политическая традиция — традиция единства Русской земли[4].

Летопись скупа на личные характеристики, ограничиваясь в крайних случаях житийным штампом. Великий князь Василий не заслужил в глазах летописца такого штампа. Черты личности этого князя можно восстановить только по его поступкам.

Летом 1445 г. Русская земля подверглась нашествию казанских «царевичей», сыновей Улу-Мухаммеда, основателя Казанского ханства. Великий князь Василий выступил им навстречу. На помощь пришли его двоюродные братья Иван Можайский и Михаил Верейский, а также шурин Василий Серпуховской «с малыми людьми» «А князь Дмитрий Шемяка и не пришел, ни полков своих не прислал». Вечером 6 июля князья долго пировали в своем стане под Суздалем, а на следующий день, узнав, что татары переправляются через Нерль, великий князь Василий «начат доспехи класти на ся и, знамена подняв», пошел в бой, хотя «всех князей полци не успеша совокупитися». Храбро сражаясь в первых рядах своего небольшого войска, Василий, весь израненный, попал в плен. Опрометчивое решение вступить в бой, не дождавшись сбора[5].

В феврале следующего года Василий отправился с сыновьями и «малыми зело людьми» в Троицкий монастырь, пренебрегая опасностью со стороны Дмитрия Шемяки и его союзника Ивана Можайского. Захват Москвы Шемякой, пленение и ослепление самого Василия — дорогая цена за излишнюю доверчивость к злейшему врагу — сопернику в борьбе за великокняжеский стол. Но, потеряв зрение, власть, свободу, Василий сохранил ясный ум и несгибаемое мужество. Он продолжал бороться даже в безнадежном, казалось бы, положении. Ровно через год после предательского ослепления он победоносно вступил в Москву. В последующие 15 лет своего княжения Василий Васильевич проявил активность и дееспособность, поразительные для слепого человека. Он лично участвовал в важнейших походах. Последняя дальняя поездка великого князя Василия — в январе 1460 г.: рискуя жизнью, он поехал в клокочущий ненавистью боярский Новгород для переговоров с новгородской господой, для поддержания авторитета великокняжеской власти. Активность и силу воли Василий сохранял до последних дней жизни[2].

Умирая на сорок восьмом году от «сухотной болезни» (от которой он тщетно пытался излечиться традиционным средством — жжением трута на теле), великий князь Василий Васильевич уходил из жизни победителем, восторжествовав над всеми своими врагами. Никто из его предшественников не располагал ни таким количеством городов и земель, ни такой полнотой реальной политической власти.

Духовная Василия подводит политические итоги долгим годам его бурного княжения[6]. «Приказываю свои дети своей княгине. А вы, мои дети, живите заодин, а матери своей слушайте во всем, в мое место, своего отца» — такова традиционная формула,

«А сына своего старейшего Ивана благословляю своею отчиною, великим княжением». Эта статья — важнейшая часть всей духовной. Со времен Батыя назначение великого князя на Русь и арбитраж в княжеских спорах были прерогативой хана Золотой Орды. Именно в этом проявлялся основной показатель политической зависимости Руси от хана, утрата ею национального суверенитета.

Из поколения в поколение ездили в Орду за ханским ярлыком князья ярославские, тверские, московские, суздальские, ростовские. Кровавые и унизительные сцены разыгрывались в ханской ставке. Действующими лицами были русские князья, а стороной, почти неизменно бывавшей в выигрыше, — ханская власть над Русью.

Только Дмитрий Донской решился вставить в свою духовную заветные слова: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великим княжением»[7]. Но что означала эта формула на практике? Через три месяца после смерти отца, 15 августа 1389 г., князь Василий Дмитриевич действительно «седя на великом княженьи в Володимери… на столе отца своего и деда, и прадеда», но на стол-то этот он «посажен бысть царевым послом Шихоматом»[8]. Не от победителя на Куликовом поле, а от хана Тохтамыша — вот от кого в конечном счете зависело, «сядет» или не «сядет» Василий Дмитриевич на великое княжение.

Сын Донского всю жизнь искусно лавировал между сильнейшими врагами Руси — Литвой и Ордой, кроме того, он должен был еще учитывать интересы и настроения своих братьев, удельных князей — Юрия Звенигородского, Андрея Можайского, Петра Дмитровского. Добившись крупных политических успехов, Василий Дмитриевич трезво оценивал реальную действительность и в своем завещании (последнем из трех, составленных[9]. Прологом к кровавой борьбе между самим Василием Васильевичем и братом его отца Юрием Звенигородским была их апелляция к воле хана: «Которого царь пожалует, то будет князь великий Владимирский»[10]. Право и возможность хана решать подобные вопросы не вызывали никакого сомнения у русских князей, детей и внуков победителя на Куликовом поле. И если, уходя из жизни, Василий Васильевич безоговорочно распорядился великокняжеским столом, ни словом не упомянув про «царя», то это само по себе важнейший показатель роста государственного и национального самосознания, результат политического развития Руси за долгие и бурные десятилетия великого княжения Василия.

Термин «отчина», которым Василий Васильевич (как и его отец, и дед) обозначил великое княжение, — одно из фундаментальных понятий средневекового правосознания. Оно одного корня со словом «отечество» и означает в широком смысле вообще все то, что передается от отца к сыну, от предков к потомкам. В данном случае «отчина» — государственная власть над всем великим княжением Владимирским — политическим ядром Русской земли. «Отчинный», наследственный, так называемый патримониальный характер политической власти — одна из основных черт феодального государственного строя средневековой Европы.

Итак, Иван, старший сын Василия Васильевича, получил по духовной отца формальные суверенные права на великое княжение. Какие же реальные земли достались новому великому князю?

«Треть в Москве, и с путьми» — жребий Василия Васильевича, полученный им в свою очередь от отца, с Добрятинским селом с бортью, «и Васильцевым стом, и численными людьми, и ордынцы». Седой стариной веет от этих слов духовной. Родоначальник московской политической традиции, мудрый и дальновидный Иван Калита наделил каждого из своих трех сыновей городами в тогда еще небольшом Московском княжестве (Семена Гордого — Можайском и Коломной, Ивана Красного — Звенигородом, Андрея — Серпуховом), но столицу княжества поставил под их совместную политическую власть[11].

Иван Васильевич получил также 12 городов — все «с волостями, и с путьми, и с селы, и со всеми пошлинами», т.е. со всеми землями и идущими с них государственными доходами. На первом месте названа Коломна — один из самых старых московских городов, вошедший в состав Московского княжества на заре его политического подъема, еще в самом начале XIV в., и со времен Калиты неизменно передававшийся во владение старшему сыну великого князя. На второе место поставлен Владимир — формально стольный город великого княжения с политической традицией, восходящей к домонгольским временам, ко дням Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, при которых сложилось могущество Северо-Восточной Руси. В Успенском соборе этого города традиционно совершалось поставление новых великих князей. С ростом Москвы и ее новой политической традиции значение прежней столицы настолько упало, что среди других городов великого княжения Владимир стоит не на первом месте. Третьим среди городов назван Переяславль. Этот старинный наследственный удел Александра Невского с начала XIV в. стал великокняжеским городом, когда пресеклась династическая линия старшего из Александровичей, Дмитрия. Та же участь постигла еще в конце XIII в. Кострому, названную в списке городов вслед за Переяславлем, — после смерти своего князя Василия Ярославича, брата Александра Невского, она вошла в состав земель, непосредственно подчиненных великому князю Владимирскому.

Галич, завещанный новому великому князю вместе «с Солью» (т.е. с теперешним Солигаличем), — живое напоминание о еще недавно бушевавшей феодальной смуте. Этот город был главной опорой мятежного Шемяки и открыл ворота великокняжеским войскам[12]. Судьба этого города на северной окраине Владимиро-Суздальской земли во многом отражает основные тенденции политического развития удельной Руси. Самостоятельное Галицкое княжество образовалось в середине XIII в. в процессе дробления «отчины» сыновей Всеволода Большое Гнездо. Первым Галицким князем был Константин, брат Александра Невского. Потомки Константина Ярославича сидели на Галицком княжении до второй половины XIV в. Последних галицких князей согнал с удела Дмитрий Донской, ссылаясь при этом на своего деда Ивана Калиту, который приобрел Галич (а также Углич и Белоозеро) путем «купли» у их князей. Вопрос об этих «куплях» остается неясным (сам Калита в своей духовной о них ничего не говорит, молчат о них и духовные его сыновей), но скорее всего Калита действительно приобрел за деньги какие-то права на названные княжества[13]. Маленькие и слабые осколки старой удельной системы XIII в. в новых политических условиях XIV в. не могли надолго сохранить независимость и шаг за шагом попадали под власть богатых, сильных и энергичных московских князей. По своей духовной Донской передал Галич сыну Юрию, так образовался Галицкий удел новой формации — уже в руках князей Московского дома. Юрий Дмитриевич в свою очередь завещал Галич младшему сыну Дмитрию Меньшому (Красному). Здесь Дмитрий и умер 22 сентября 1440 г., а Галич достался его старшему брату Дмитрию Шемяке.

Решительная победа над Шемякой в ходе феодальной войны привела к полной и окончательной ликвидации Галицкого удела и включению его земель непосредственно в состав великого княжения. Галицкая земля, расположенная в Верхнем Заволжье, имела большое экономическое и стратегическое значение: здесь находился один из главных соледобывающих центров Руси, здесь проходили пути в богатое новгородское Заволочье и фронт борьбы с казанским ханом.

Еще дальше к северо-востоку новый великий князь получил Устюг — крупный торговый город на Сухоне и важный политический центр. В годы феодальной войны Устюг не раз переходил из рук в руки. Захватив город после длительной осады зимой 1435 г., князь[14].

Устюг располагался на важнейших стратегических и торговых путях на Двину, в Северное Приуралье (Пермская земля) и в Вятскую землю, которую тоже получил новый великий князь, но власть над нею носила скорее формальный, чем реальный, характер. Находясь на далекой северо-восточной окраине Руси, окруженная иноязычными племенами Вятка представляла собой подобие феодальной республики. Вятчане на свой страх и риск воевали и мирились с соседями, нападали и на русские земли. Для приведения их к покорности великим князьям не раз приходилось отправлять военные экспедиции. Так, в 1458 г. в поход на Вятку ходил воевода князь Семен Ряполовский, но, «ничто же успев, воротися». Только на следующий год новая рать во главе с князем Иваном Юрьевичем Патрикеевым, взяв два вятских городка, Орлов и Котельнич, сумела привести вятчан «к целованию за великого князя».

К новому великому князю отошли также Суздаль и Нижний Новгород с тяготеющими к нему городами Муромом, Юрьевцом и Великой Солью. Это были земли Нижегородско-Суздальского княжения потомков Андрея Ярославича, старшего брата Александра Невского. За сто лет до составления духовной Василия Васильевича правнук Андрея Ярославича нижегородско-суздальский князь Дмитрий Константинович выпросил у хана Навруса ярлык на великое княжение Владимирское, но вскоре вынужден был отказаться от него в пользу Москвы: соглашение было скреплено женитьбой московского князя Дмитрия (будущего Донского) на дочери Дмитрия Суздальского Евдокии. В последние десятилетия XIV в. некогда сильное княжество, раздираемое феодальными усобицами, пришло в упадок. Великий князь Василий Дмитриевич, сын Донского и внук Дмитрия Суздальского, добился

В борьбе за нижегородский ярлык Василий Дмитриевич проявил большое дипломатическое искусство. Проведя в Орде три месяца, он сумел, по-видимому, использовать затруднительное положение Тохтамыша, на которого с юга надвигался грозный Тимур, и кроме ярлыка «многу честь от царя прием и дары». Московский летописец с удовлетворением и даже гордостью замечает, что Василий Дмитриевич «толику же честь прият от царя, яко же ни един от прежних великых князей не прият тако ни у которого царя». Характерная черта эпохи: милость ордынского «царя» казалась величайшим благодеянием даже сыну победителя на Куликовом поле. Однако борьба с суздальско-нижегородскими князьями продолжалась еще десятки лет. Один из эпизодов этой борьбы — предательское нападение в 1411 г. на Владимир ордынского «царевича» Талыча, «наведенного» на стольный град Русской земли Данилом Борисовичем, сыном последнего нижегородского князя. В борьбе за уделы князья не останавливались перед прямой изменой своей стране — в этом одно из важнейших проявлений нарастающего кризиса удельной системы. Со своей стороны московские великие князья пытались укрепить свое влияние на суздальских путем династических браков: Василий Дмитриевич выдал за одного из них свою дочь Василису[15].

В разгар феодальной войны Дмитрий Шемяка заключил договор с Суздальскими князьями, отказавшись в их пользу от Суздаля, Нижнего Новгорода и Городца. Стремясь заручиться союзниками в борьбе против великого князя, Шемяка шел на разрыв с традиционной московской политикой и готов был восстановить и поддержать уже, казалось бы, ликвидированные уделы[16].

Только после победы над Шемякой Суздаль и Нижний Новгород прочно и окончательно были включены в состав великого княжения. Передача этих городов новому великому князю давала в его руки важнейшую стратегическую позицию для прикрытия центра Русской земли от вторжения казанских ханов. Велико было и экономическое значение Нижнего Новгорода, расположенного на торговом водном пути по Волге.

На юго-западном направлении от Москвы, в сторону литовской границы, Иван Васильевич получил[17], но через некоторое время земли Серпуховского княжения вновь соединились в руках его внука Василия Ярославича, чья сестра Мария была женой Василия Темного. Василий Ярославич в годы борьбы с Шемякой был верным союзником Темного, оказав ему неоценимые услуги в самом трудном 1446 году, когда слепой великий князь был в заточении в Угличе. Однако десять лет спустя, в 1456 г., «иуля в 10 день поймал князь великы князе Василия Ярославича на Москве и послал его в заточение на Углеч»[18].

Перед нами — одно из темных мест в истории эпохи. Возможно, Василий Московский просто проявил черную неблагодарность и, придравшись к какому-то поводу, расправился со своим верным шурином, когда перестал в нем нуждаться. Не исключено, однако, и другое объяснение: Василий Ярославич был и оставался прежде всего удельным князем и преследовал собственные интересы. Он поддерживал своего свойственника, пока тот был слаб и вел отчаянную борьбу за московский стол с более сильными соперниками. Но тот же Василий Ярославич мог вовсе не хотеть дальнейшего усиления великокняжеской власти — отсюда его неизбежное столкновение с этой властью. Во всяком случае, трагическая судьба серпуховского князя, проведшего в заточении 27 лет (он умер в Вологде в 1483 г.[3])[19], отразила главный внутриполитический конфликт эпохи — непримиримое противоречие между растущей великокняжеской властью и интересами удельных князей, между новой (объединительной) и старой (центробежной) тенденциями развития Русской земли.

Далее к югу, на Оке, на рубеже, отделявшем Русскую землю от Дикого Поля, новый великий князь[20].

О чем мечтали удельные князья, бежавшие в Литву, можно судить по докончанию (договору) между Иваном Можайским и Иваном, сыном Василия Ярославича[21]. Лишенные своих уделов, беглецы заключили договор о совместной борьбе против великого князя Василия. Конечная цель договора — передача великого княжения Ивану Можайскому. В этом случае он должен был отдать Василию Ярославичу Бежецкий Верх, Звенигород и Суходол. Сверх того создавался еще самостоятельный удел сына Василия Ярославича: он получал Дмитров и Суздаль и признавался «братом молодшим» нового великого князя. Князья-эмигранты договорились также о разделе всего, что им удастся захватить в Русской земле во время своего мятежа — городов и волостей, казны великого князя и его бояр, пленников, отпускаемых за выкуп; Иван Серпуховской «во всем том» получал третью часть.

Итак, беглые князья заключили соглашение не только о захвате власти в Москве, но и о феодальном переделе Русской земли, о восстановлении старых и создании новых крупных уделов. Важный пункт договора — правовые гарантии «брату молодшему» и удельному князю. Если кто его «изобговаривает чем» перед великим князем, последний не может его «изымати», а должен вызвать к себе и «вспросити… по… крестному целованию». Удельный же князь должен «сказати по тому крестному целованию в правду», т.е. поцеловать крест, присягнуть в своей правоте, и великий князь обязан ему поверить. Эта новая форма межкняжеских отношений существенно усиливала бы самостоятельность уделов. Ее введение в практику служило бы надежной гарантией полной безопасности удельных князей и сохранения их уделов, стало бы мощным средством консервации удельной системы в целом.

Список (копия) с этого договора, хранящийся ныне в Рукописном отделе Публичной библиотеки в Санкт-Петербурге, был привезен из Литвы В. Давыдовым, казненным в марте 1462 г. за то, что вместе с другими детьми боярскими двора Василия[4] — последняя политическая акция Василия Темного[22].

Младшие сыновья Василия Васильевича также были наделены городами, волостями и селами. Юрий получил четыре города (Дмитров с придачей четырех переяславских волостей, Можайск, Серпухов, Хотунь) и 27 сел в пяти уездах (Москве, Коломне, Юрьеве, Костроме, Вологде); Андрей Большой — три города (Углич, Бежецкий Верх и Звенигород) и несколько сел; Борис — три города (Ржев, Волок и Рузу) и более 20 сел в шести уездах (Москве, Коломне, Владимире, Вологде, Костроме, Переяславле). Андрею Меньшому достались Вологда с Заозерьем и ряд отдельных волостей и сел.

Все младшие сыновья вместе получили в общей сложности одиннадцать городов с уездами. Эти уделы, расположенные в густонаселенных районах, в непосредственной близости от Москвы, на важнейших стратегических направлениях, представляли в совокупности серьезную политическую и материальную силу, с которой новый великий князь не мог не считаться.

Уделы младших сыновей великого князя создавались по одному и тому же принципу. Каждый получал несколько городов — полных территориальных комплексов, несколько отдельных волостей и большое количество сел, чересполосно разбросанных по разным уездам. Значительная часть этих сел доставалась князьям в частноправовом порядке — по завещаниям великой княгини Софьи Витовтовны, матери Василия Темного, и Марии Голтяевой, матери великой княгини Марии Ярославны. Каждый из князей в своих городах,

Каждый из сыновей получал долю в самой Москве и являлся, таким образом, совладельцем, сопричастным политической власти в столице. Арбитром в спорах между сыновьями традиционно оставалась мать, великая княгиня-вдова.

Великая княгиня Мария Ярославна еще при жизни мужа пользовалась суверенными княжескими правами на некоторые волости (как и жены предшествующих великих князей). В Переяславском уезде ей принадлежала Маринина Слобода, в Костромском уезде — Нерехотская волость. По духовной Василия Темного, великая княгиня впервые наделялась не только волостями и селами, но и половиной города Ростова: «… князи Ростовские, что ведали при мне при великом князи, ини по тому и держат и при моей княгини, а княгиня моя у них в то не вступается…», т.е. в Ростовской земле новые права московских князей тесно переплетаются со старыми правами ростовских. После смерти Марии Ярославны ее половина Ростова должна была перейти к сыну Юрию.

Итак, духовная Василия Темного отнюдь не уничтожала московскую удельную систему как таковую, а регенерировала ее на новом уровне, в новых условиях и с новой расстановкой материальных сил — более благоприятной для старшего из наследников, и только.

Эта черта духовной не только и не столько дань традиции, сколько прежде всего реальный учет действительности. Союз московских князей во главе со старшим из них продолжал оставаться основным политическим фактором, определявшим структуру Московского великого княжения, систему его организации и управления сверху донизу.

На первый взгляд это выглядит парадоксальным. Двадцать пять лет кровавой феодальной усобицы привели к ликвидации почти всех московских уделов — уцелело только Верейско-Белозерское княжество Михаила Андреевича. Казалось бы, с системой уделов покончено, и вся Московская земля будет отныне подчиняться непосредственно великому князю — победителю в феодальной войне. Однако этого не произошло.[23], т.е., потеряв удел, выйдет из княжеской иерархии.

Но дело, конечно, не только и не столько в особенностях политического мышления средневековья. Это мышление отражало основной исторический факт: несмотря на успехи объединительной политики, сохраняли свое значение мощные общественные силы, заинтересованные в существовании уделов. Эти силы — прежде всего сами князья и их непосредственная опора — бояре и дети боярские, т.е. верхи класса феодалов данного княжества. Именно они и являются в первую очередь носителями и выразителями консервативной удельной традиции.

Фактическое превращение главы Московского дома в великого князя Московско-Владимирской земли еще

После ликвидации Можайского (в 1454 г.) и Серпуховско-Боровского (в 1456 г.) уделов в составе Московской земли был только удел верейско-белозерского князя Михаила Андреевича. Этот двоюродный брат Василия оставался его верным союзником в течение всей феодальной войны. Политический статус его княжения определен в докончании 1 июля 1450 г.[24]

Основное положение докончания — признание Михаила Верейского «братом молодшим» великого князя. «Брат молодший» должен под старшим «великое княжение держати честно и грозно», а старейший брат — младшего «держати в братстве и в любви и во чти» (чести). Братья взаимно обязывались «хотети добра… везде во всем, до живота» (до конца жизни) и быть друг с другом «везде заодин и до живота на всякого недруга»: без взаимного уведомления не заключать союзов («не канчивати») и не вести дипломатических переговоров («ни ссылатися ни с кем»). При этом великий князь должен был включать младшего как участника в свои договоры («А с кем яз буду… в докончании… и тебе с тем учинити в докончании»), а младший — порвать свои прежние союзы («А с кем ты будешь в целовании, и тебе к тому целованию сложати»). Великий князь принимал на себя обязательство опекать и защищать младшего брата («жаловати и печалити ми ся тобою и твоею отчиною»).

Важная часть договора — взаимное признание неприкосновенности территорий. В состав удела Михаила Андреевича входили доля в Москве, Верея с волостями, Белое озеро с волостями. Все это, а также будущие «примыслы» (приобретения) великий князь обещал под младшим «блюсти и не обидети, не вступатися…». Это же обязательство великий князь распространял и на свое собственное «пожалование»

Все сношения с Ордой — в руках великого князя: «А Орда, брате, знати мне, великому князю. А тебе, брате, Орды не знати». Составная часть отношений с Ордой — сбор и выплата «выхода» (дани). Великий князь обязывался «имати… выход по старым дефтерем, по крестному целованию».

Младший князь в одностороннем порядке обещал не принимать в службу «служебных князей» с их вотчинами — тем самым отсекалась потенциальная возможность сколько-нибудь существенного усиления Верейско-Белозерского княжества.

Особая статья договора регламентировала порядок выступления в поход: «А где будет… мне, великому князю, всести на конь самому, и тебе, брате, со мною поити. А где ми… будет тебе послати, и тебе поити без ослушания». Эта статья фиксировала неравноправие в военных вопросах: младший князь должен был беспрекословно идти в поход по требованию старшего.

В договоре взаимно гарантировалось одно из основных положений феодального вассалитета — экстерриториальность боярской службы: «А кто… имет жити твоих бояр, и детей боярских, и слуг в моей отчине… и мне… блюсти их, как и своих… А кто… которому князю служит, и где бы ни жил, тому с тем ехати, которому служит» (вассал, где бы он ни жил, должен был идти в поход только со своим сюзереном). Исключение делалось только для «городной осады»: в этом случае, «где кто живет, тому туто и сести, опричь бояр введенных и путников». Гарантировалось и право феодалов на отъезд: «… боярам и детям боярским и слугам межи нас вольным воля».

Докончание 1 июля 1450 г. — типичный пример иерархического договора, в котором четко определялись взаимные права и обязанности старшего и младшего князей. Отдавая решающие политические преимущества великому князю Московскому, докончание вместе с тем сохраняло характер двустороннего союзного договора и гарантировало полный внутренний суверенитет удельного княжества.

Докончание 1450 г. отразило традиционное феодальное межкняжеское право Русской земли в том виде, в каком оно сложилось к началу второй половины XV в. В основе этого права лежит несколько принципиальных положений, содержащихся во всех княжеских договорах начиная со времен сыновей Ивана Калиты.

Первое из этих положений — установление иерархии договаривающихся князей, выражаемой в терминах условного родства. С этой иерархией неразрывно связан второй основной элемент межкняжеского права — принятие взаимных обязательств, вытекающих из «братства» — военно-политического союза договаривающихся князей. Обязательства эти к середине XV в. носили, как видим, неравноправный характер — в этой неравноправности и реализовалась иерархия «братьев». Третий необходимый элемент межкняжеского договора — взаимное обязательство «не вступаться» в земли друг друга, т.е. гарантия политической и территориальной неприкосновенности княжества. Это обязательство, как правило, носило формально равноправный для обеих сторон характер и распространялось не только на самих договаривающихся князей, но и на потомков. Четвертым элементом межкняжеского права была взаимная гарантия политических и имущественных прав бояр и слуг вольных — непосредственной политической и классовой опоры любого князя в его княжении. Их права: свобода отъезда от одного князя к другому, неприкосновенность вотчин, экстерриториальность военной службы (кроме особого случая «городной осады»).

Докончание 1450 г., как и другие межкняжеские договоры, представляет собой в сущности юридическое оформление удельной системы. Феодальное право гарантировало основные политические прерогативы и интересы удельного князя и его бояр.

Характерная черта духовной Василия Темного — полное умолчание обо всем, что выходило за пределы Московского великого княжества. Великие княжения Рязанское и Тверское, Господин Великий Новгород и Господин Псков в духовной не упомянуты. Это не ограниченность политического кругозора, а тот же учет реальной действительности. Каждая из этих земель имела самостоятельное политическое бытие, свою политическую традицию, свой строй внутренних отношений. С великим княжеством Московским эти земли связывались системой двусторонних договоров.

Южный сосед Московской земли — великое княжество Рязанское, осколок древнего Черниговского удела потомков Святослава Ярославича (второго из сыновей Ярослава Мудрого), перечисленных в его предсмертном «ряде» (завещании). Многострадальная Рязанская земля приняла когда-то на себя первый удар Батыевых полчищ, а затем, на протяжении двух столетий, регулярно опустошалась ханами и ордынскими «царевичами». Тщетно пытался Олег Иванович, последний сильный рязанский князь, отстаивать свою независимость, лавируя между Москвой и Ордой. Войска Дмитрия Донского нанесли ему решительное поражение, но не столько оно, сколько рост политического и экономического могущества Москвы привел к тому, что к концу XIV в. с самостоятельной ролью Рязанского княжества было покончено. Сын Олега Федор был женат на дочери Донского Софье Дмитриевне и выдал свою дочь Василису за одного из сыновей Владимира Храброго[25] — система династических браков скрепляла московско-рязанский союз.

По докончанию 20 июля 1447 г., Рязанский великий князь Иван Федорович признавал Василия Темного «братом старейшим», Ивана Можайского, тогдашнего союзника Москвы, — «братом», Михаила Верейского и Василия Серпуховского — «братьями молодшими»[26]. Эти формулы тонко отражают иерархию отношений и ограничение самостоятельности Рязанского великого княжения: в отношениях с Москвой оно выступало в качестве младшего партнера. Тем самым Рязань формально втягивалась в систему политической иерархии, во главе которой стоял великий князь Московский: Василий Васильевич и его «братья» обязались не только «быть заодин» с Иваном Федоровичем, но и «печаловаться» о нем, и «боронити» его, т.е. опекать, защищать, помогать и т.п. В докончании особое внимание уделялось татарам и Литве, подчеркивалось «одиначество» (единство) договаривающихся сторон в отношениях с этими наиболее реальными политическими противниками. Москва и Рязань фактически заключали союз против Литвы, причем великий князь Московский брал на себя одностороннее обязательство защищать Рязань от литовцев. Рязанский великий князь в свою очередь принимал одностороннее обязательство не вести переговоров без ведома Москвы; Василий же Темный обязался только включать Ивана

Великий князь Рязанский, как и удельный князь Московского дома, — «брат молодший» великого князя Московского, далеко не равноправный военно-политический партнер. Но удельный князь Вереи и Белоозера в то же время совладелец Москвы. С другой стороны, договор Москвы с Рязанью не касался вопросов выплаты ордынского «выхода» — очевидно, Рязанский великий князь в этом вопросе сохранял самостоятельность. В федерацию русских земель, возглавлявшуюся великим князем Московским, Рязанское великое княжество входило не на таких основаниях, как Верейско-Белозерский удел. Оно сохраняло свою внутреннюю политическую структуру и суверенитет в большей мере, чем удел Московского дома.

Отношения Москвы с Рязанью в 50-х годах могут послужить наглядной иллюстрацией действенности договора 1447 г. Умирая в 1456 г., великий князь Иван Федорович «княжение же свое… и сына своего Васильа приказал великому князю Василию Васильевичу». Московский великий князь восьмилетнего княжича «с сестрою его взял к себе на Москву, а на Рязань послал наместники свои, и на прочая грады и на власти» (волости. — Ю. А.) — статья о «печаловании» действовала эффективно[27].

Когда в августе 1460 г. к стенам Переяславля Рязанского подошли ордынцы во главе со своим новым[28]. Эта неожиданность будет понятной, если вспомнить, что еще с 1456 г. по рязанским городам были посажены московские наместники и оборона рязанских земель и самой Рязани входила в их прямые обязанности. Не преуменьшая мужества самих рязанцев (о котором прямо говорят летописи), можно думать, что в обороне Переяславля от Ахмата участвовали и московские войска: именно это могло оказаться неожиданным для ордынцев и сыграть важную роль в спасении города.

Служилые люди Рязанского княжества нередко переходили на службу к московскому князю. Формально подтвержденное в докончании традиционное право перехода бояр и вольных слуг («А боярам и слугам межи нас волным воля») — один из основных устоев удельной системы — в отношениях между «старшим» и «молодшим» «братьями» имело особое значение. Оно создавало легальную возможность пополнять ряды московских феодалов за счет наиболее энергичных и способных выходцев из других княжеств. О переходе рязанских служилых людей на более перспективную и надежную службу к великому князю Московскому можно судить по «Сказанию об умершем отроке» — сочинению Родиона Кожуха, включенному в митрополичью летопись[29]. Главный персонаж «Сказания» (действие которого происходит в январе 1460 г. в Новгороде, во время поездки туда Василия Темного) — великокняжеский «отрок постельник… именем Григорий Тумгень, сын некоего боярина, именем Василия, отчества же его от страны Рязанское». Выходец из Рязани, сын рязанского «боярина» (т.е., видимо, феодала в широком смысле этого слова), он стал одним из ближайших слуг Василия Темного, пользовался его расположением и покровительством. Подобный факт, по-видимому, не исключение. У автора «Сказания» во всяком случае он не вызывал никакого удивления — надо думать, что к таким вещам в Москве привыкли. В том же «походе миром» 1460 г. слугой Федора Басенка — одного из наиболее видных деятелей последнего десятилетия правления Василия Темного — оказался тоже рязанец, Илейка Усатый[30].

Тем не менее Рязанское великое княжение к 60-м годам — политическая реальность. Протекторат Москвы не разрушал внутренней структуры этого княжества. Московские наместники в рязанских городах — временное явление, до возмужания нового великого князя, воспитывавшегося в Москве.

На северо-западе Московское великое княжение граничило с Тверской землей. Когда-то Верхнее Поволжье входило в состав старого великого княжения Владимирского — основной политической структуры Северо-Восточной Руси. После смерти Всеволода Большое Гнездо Тверь принадлежала его сыну Ярославу Переяславскому, а затем досталась Ярославу Ярославичу — младшему брату Александра Невского. Ярослав Тверской был сильнейшим князем своего времени и несколько лет занимал великокняжеский стол. Все последующее столетие было наполнено кровавой борьбой Твери и Москвы за первенство в Русской земле. Правнук Ярослава Михаил Александрович вынужден был склонить голову перед Дмитрием Донским. С этого времени (1375 г.) Тверь окончательно признала приоритет Москвы.

Отношения Москвы с Тверью к 60-м годам отразились в докончании, заключенном, по-видимому, около 1456 г.[31] Московская сторона представлена великим князем Василием и его сыновьями: великим князем Иваном и князем Юрием; тверская — великим князем Борисом Александровичем, его сыном князем Михаилом и его «молодшей братьяю» — удельными тверскими князьями Дмитрием и Иваном Юрьевичами. Остальные князья упоминаются в общей форме — это «дети меньшие» Василия Московского, «меньшая братия» Бориса Тверского и его эвентуальные будущие дети. Докончание, таким образом, является соглашением между всем Московским и всем Тверским домами. Наиболее характерная его черта — полное титулярное равенство договаривающихся сторон. «На сем на всем, брате, князь великий Василий Васильевич, целуй ко мне крест, к своему брату, к великому князю Борису Александровичу», — обращался Борис Тверской к Василию Московскому. Великие князья Тверской и Московский выступали как равноправные сюзерены — «братья». С этим связана и другая черта договора: он не устанавливал взаимоотношений между московской и тверской системами княжеской иерархии:

Один из важнейших пунктов договора — взаимная гарантия от вмешательства Орды в московско-тверские отношения. «А ци имут нас сваживати татарове, а учнут вам давати дом Св. Спаса… и вам ся, брате, не имати за дом Св. Спаса», — призывала тверская сторона московскую. В московском тексте — соответственно слова «нашу вотчину», великое княжение, Москву и Новгород Великий. Великий князь Московский тем самым включал в сферу своего политического влияния и Великий Новгород.

Договаривающиеся стороны заключили союз против внешних врагов: «Быти нам, брате, на Татар, и на Ляхи, и на Литву, и на Немцы заодин, и на всякого нашего недруга». Это общее принципиальное положение конкретизировалось в виде точно указанных обязательств в соответствующих случаях «помочь послати» (против татар) или «самому всести на конь» (против Литвы, Польши и Ордена), причем оговаривалось право союзных войск «корм взяти», но «не користоватися ничем».

Существенное значение имел пункт договора о равном праве обоих великих князей сноситься с Ордой: «А к Орде ти… путь чист… и твоим людям». Перед лицом Орды Москва и Тверь выступали, таким образом, как самостоятельные, независимые друг от друга политические организмы.

Особо оговаривалось положение служебных князей: при их отъезде к другому великому князю им «в тех… отчину не вступатися». Это означает, что переход служебного князя не влек за собой включение его княжения в территориальный комплекс нового его сюзерена.

Заключительный пункт докончания — взаимное обязательство «печаловатися нашими княгиней и нашими детми» в случае смерти одного из великих князей — участников договора.

Договор Москвы с Тверью по своему реальному политическому содержанию существенно отличается от московско-рязанского докончания 1447 г. В данном случае перед нами соглашение двух формально равноправных сторон, основанное на строго взаимных обязательствах. В договоре нет ни одной статьи, дававшей формальные преимущества одной из сторон. В отличие от Рязани Тверское великое княжение к концу 50-х годов полностью сохраняло свой политический суверенитет, свою структуру, свой статус «великого княжения Тверской земли».

Характеристика положения Твери в составе русских земель будет далеко не полной без учета отношений Тверского великого княжества с Литвой. Эти отношения отразились в договоре 1449 г. между Борисом Тверским и Казимиром Польско-Литовским[32]. Они — «братья», т.е. формально равноправные, полностью суверенные государи. Это — исходное положение договора. Реальное его содержание — военный союз («што ж пособляти ему нам везде, где будет ему надобе») против всех без исключения врагов («стояти заодно противо всих сторон, никого не выимуючи»). Из этих врагов по отношению к Литве конкретно назывался Орден («немцы»). Но тут же подчеркивалось распространение обязательства со стороны Литвы на любого врага Тверского великого князя: «А где будет мне, великому князю, обида или немирен к ним буду, и Казимиру… мне пособляти думою и помогою». Казимир Литовский принимал обязательство не посягать на земли «дома святого Спаса» — на все тверские земли, и великого князя, и его «братьи молодшие», вернуть захваченную им Ржеву. Взаимное соглашение восстанавливало статус спорных порубежных земель — им «тягнути по давному» (т.е. по старине), при этом Борис Тверской юридически признавал факт захвата Литвой Смоленска.

Служебные и младшие князья Тверского дома могли отъезжать в Литву беспрепятственно («мне… не вступатися»), но при отъезде теряли свои вотчины. Такое же правило распространялось на литовских служебных князей, отъезжавших в Тверь. В то же время бояре и слуги вольные имели неограниченное право отъезда («вольным воля межи нас»).

Реальное значение литовско-тверского договора 1449 г. проясняется соответствующими статьями докончания, заключенного 31 августа 1449 г. между[33]. Василий признавал, что «князь великий Борис Александрович Тверской и со своею братьею и з братаничи своими в твоей стороне» (Казимира), а с ним, великим князем Василием, только «в любви и докончании». Споры между великим князем Василием и Тверью подлежали третейскому суду.

Еще более показательна статья о Новгороде. В спорах между Тверью и Новгородом: «А о чем судьи их спорут, и они вложать на митрополита, кто будеть обема нама люб, и митрополит на кого помолвит. Помолвит ли на новгородца, и ему посылати ко мне, к великому князю к Василию, а мне то оправити. А помолвит ли на тферитина… и ему послати до тебе, короля и великого князя Казимира, и тебе то оправити».

Таким образом, в конце 40-х годов Москва вынуждена была официально признать не только суверенитет Тверского великого княжества, но и включение его в орбиту политического влияния Литвы.

Договоры 1449 г. отражают крайнюю степень сближения Твери с Литвой и соответственно ослабления связи Твери с другими русскими землями. Литовско-тверской договор имел несомненную антимосковскую и антиновгородскую направленность. Кто же еще мог быть наиболее вероятным врагом великого княжества Тверского, против которого оно ждет помощи короля? Заключением союза с Литвой Тверской великий князь принимал меры против усиления Москвы, незадолго до этого одержавшей решительную победу над Шемякой в феодальной войне.

В результате докончаний 40—50-х годов XV в. Москва, Тверь и Литва оказались связанными попарно между собой равноправными договорами. Фактически это означало выход Твери из сферы влияния великого князя Московского — полный политический суверенитет великого княжества Тверского, сохранявшийся путем сложного лавирования между Москвой и Литвой.

В середине XV в. в связи с ослаблением Москвы в результате феодальной войны Тверь переживала последний период своего расцвета как самостоятельное феодальное княжество. В своем «Похвальном слове» тверскому князю Борису Александровичу инок Фома называл его «новым Константином», сравнивал с римскими и византийскими императорами, титуловал «царем», «самодержцем», сообщал о его венчании[34]. О значении Твери как политического, идеологического и торгового центра свидетельствует и знаменитое «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина[35].

Фактическое положение Тверской земли к началу 60-х годов было достаточно противоречиво. Тверь входила в состав Русской земли, но не была включена в систему политической иерархии, возглавлявшейся Московским великим князем, а занимала особое положение. Тверской епископ был подчинен митрополиту всея Руси — в церковном отношении Тверь тяготела к православной Москве, а не к униатскому Киеву, но тверской епископ почти никогда не ездил в Москву в отличие от глав других русских епархий, признававших власть московского митрополита. В политической сфере Тверской великий князь сохранял полную самостоятельность (с оглядкой на Литву), и это важнейший факт, характеризующий московско-тверские отношения.

Особое положение в составе Русской земли занимал Господин Великий Новгород. Договор 1449 г. с Казимиром Польско-Литовским признавал его сферой политического влияния великого князя Московского. Однако реальное содержание этого влияния ни в коей мере не следует преувеличивать. Могущественная боярская олигархия, тесно связанная с городской общиной и независимая ни от какого князя, проводила фактически самостоятельную политику. Она оказывала поддержку Шемяке: предоставляла ему политическое убежище и признавала «великим князем» после его разгрома под Галичем в 1450 г. Враждебная Москве политика новгородской правящей верхушки — основная причина зимней войны 1456 г., закончившейся после поражения новгородцев под Старой Руссой Яжелбицким договором. Докончальная грамота, составленная от имени Великого Новгорода, отражает настойчивое желание новгородских властей сохранить традиционные основы отношений с великим князем, сложившихся еще в первые десятилетия XIII в.[36] Эти отношения носили строго договорный характер и скреплялись взаимным крестным целованием: великие князья выступали как договаривающиеся стороны и принимали на себя ряд обязательств по отношению к Новгороду. Важнейший принцип этих обязательств — «Новгород держати… в старине, по пошлине, без обиды». В ответ на это «мужи

Фактическое содержание новгородских условий — полное сохранение неприкосновенности внутреннего строя Новгородской земли. Волостями этой земли управляли исключительно «мужи новгородские», а великие князья получали от волостей только «дар». Вся исполнительная и судебная власть сосредоточивалась в руках посадника, без которого великим князьям «суда не судити, ни волостей раздавати, ни грамот давати». В новгородских волостях ни сами великие князья, ни их люди не могли держать сел, принимать закладней, выводить оттуда людей в свою землю. Великие князья не имели права управлять Новгородом, находясь в своем княжении «на Низу»: все свои судебно-административные функции они могли осуществлять, только будучи в самом Новгороде.

Княжеские доходы с Новгородской земли подробно оговаривались: в Русу князья могли ездить «на третью зиму», в Ладогу — «на третье лето», княжеская охота («звери гонити») допускалась в летнее время на Взваде. Посылка осетринников и медоваров на Ладогу регулировалась «по старым грамотам по крестным». Точно оговаривались и размеры пошлин княжеских «дворян» (судебных исполнителей). Осуществляя вместе с посадником свои судебные функции в Новгороде, великий князь мог «судей слати по волостям» только в Петров день — «как пошло». На территории Новгородской земли великие князья и их «мужи» владели только пожнями.

Ряд статей посвящен вопросам торговли: регулировались размеры мыта на Суздальской земле, оговаривалось право «гостем гостити без рубежа» со ссылкой на грамоту ордынского хана («по цесареве грамоте»), особо подчеркивалась монополия новгородцев на торговлю «в Немецком дворе» и неприкосновенность этого двора для великих князей: им «двора… не затворити, ни приставов не приставливати». Новгородская «господа» намеревалась твердо держать в своих руках внешнюю европейскую торговлю — один из главных источников своего экономического могущества.

Что же со своей стороны новгородцы обещали великим князьям в качестве реализации общего своего обязательства «княжение ваше держати честно и грозно»? Во-первых, «не таити» княжеских пошлин. Во-вторых, согласие на пребывание в Волоке (Вышнем)

Московская грамота существенно отличается от новгородской[37]. Ее основное положение — установление суда на Городище по спорным делам между людьми великого князя и новгородцами, причем окончательный арбитраж в таких делах принадлежал великому князю совместно с посадником. Суд великокняжеского наместника в Новгороде объявлялся неприкосновенным для новгородцев, за исключением особых случаев — «ратной вести или город коли имут делати», т.е. случаев, связанных с непосредственной обороной Новгорода. Принципиально новым положением является отмена впредь «вечных» (вечевых) грамот и требование запечатывать все акты великокняжеской печатью. Исполнение этих требований значительно усиливало бы влияние великого князя на новгородские дела и ставило бы их под его формальный контроль. Однако эти требования, растворенные в массе других частных условий договора, носили, по-видимому, декларативный характер. Во всяком случае, нет данных о том, что они действительно исполнялись новгородцами: до нас дошли акты Господина Великого Новгорода, относящиеся ко времени после Яжелбицкого мира и утвержденные без всякого участия великокняжеских волостей: перемирная грамота 18 марта 1466 г. с ганзейскими городами и жалованная грамота 1459—1469 гг. игумену Соловецкого монастыря Ионе на острова в Белом море[38].

Яжелбицкий договор явился не более чем временным компромиссом. Между великокняжеской властью и новгородской «господой» не было достигнуто действительно прочного, эффективного согласия. Основные политические институты боярской республики остались без какого-либо существенного изменения, и московско-новгородские отношения продолжали сохранять противоречивый, неустойчивый характер. Поездка Василия Темного с сыновьями Юрием и Андреем Большим зимой 1460 г. «миром» в Новгород была, по-видимому, попыткой московской стороны реализовать продиктованные ею положения Яжелбицкого договора.

Едва ли эта попытка была успешной. Официальная Московская летопись кратко сообщает, подчеркивая московско-новгородское согласие, что Василий был принят «с великой честью»[39]. По данным Софийско-Львовской летописи, приезд Василия вызвал бурную манифестацию на вече и заговор с целью убийства великого князя и его сыновей. Однако архиепископу Ионе удалось отговорить заговорщиков от исполнения этого замысла, угрожая расправой со стороны оставшегося в Москве великого князя Ивана[40]. Этот рассказ находит подтверждение в Ермолинской летописи: нападение на воеводу Федора Басенка, возвращавшегося на Городище после пира у посадника, и убийство его слуги «шильниками» были сигналом; новгородцы «возмятошася и приидоша всем Новым Городом на великого князя к Городищу». По словам летописца, они «чаяли, что князя великого сын пришел ратью на них»[41].

Сообщения этих летописей можно считать достаточно правдоподобными. По всей вероятности, попытки великого князя осуществить свои прерогативы, декларированные Яжелбицким договором, вызвали резкое обострение антимосковских настроений и раскол новгородской правящей верхушки на умеренных во главе с архиепископом — сторонников сохранения компромисса с Москвой и крайних, требовавших полного разрыва с нею.

О наличии на рубеже 50—60-х годов стремления к известной нормализации московско-новгородских отношений свидетельствует упомянутый литературный памятник «Сказание об умершем отроке». Его герой Григорий Тумгень получил избавление от смерти благодаря Варлааму Хутынскому — наиболее почитаемому новгородскому святому. В «Сказании» подчеркивается, что Григорий, постельничий великого князя, выходец из Рязани, сам был почитателем Варлаама. С сюжетом этого произведения связано основание в 1461 г. церкви Варлаама Хутынского в Кремле по повелению великого князя и начало почитания его в Москве. «Сказание» отражает тенденцию к идеологическому единству Русской земли, к стиранию политических и идеологических перегородок между отдельными землями: выходец из Рязани служит великому князю Московскому, почитает новгородского святого и сам великий князь способствует установлению культа этого святого в Москве.

Тенденция к сближению проявляется не только в стольном граде. Согласно «Житию» новгородского архиепископа Ионы, он «умысли… в вечные памяти вписати» сюжет «Сказания об умершем отроке» в новую редакцию «Жития» Варлаама Хутынского, поручив это Пахомию Логофету. Таким образом, к идеологическому единству стремились и определенные круги новгородского общества — сторонники сближения с Москвой. Одновременно в Новгороде началось строительство церкви Сергия Радонежского — наиболее популярного московского святого[42]. Нельзя не упомянуть и о том, что, согласно «людской молве», приведенной в Ермолинской летописи, отравление Шемяки организовал посадник Исак Борецкий, подкупив его повара[43]. «Людская молва» заслуживает внимания: участие посадника в убийстве Шемяки казалось в Москве правдоподобным — в 50-х годах новгородский посадник мог быть доброхотом великого князя.

Но в целом политика новгородской «господы» в годы после Яжелбицкого мира и похода «миром» Василия Темного носила выраженный антивеликокняжеский характер. В московско-новгородских отношениях назревал серьезный кризис. Новгородские бояре приглашали литовских князей на свои «пригороды». Они с резким неодобрением отнеслись к подчинению Пскова великому князю, последовавшему в те же зимние месяцы 1460 г.: «… взбуяшаяся Псковицы в нестройне уме, наша братиа мнимая… задашася за великого князя», и не выразили никакого желания участвовать в войне с Орденом за защиту Пскова[44].

Таким образом, власть «великого князя всея Руси» к началу 60-х годов на Новгород фактически не распространялась. Подчинение этой «отчины» носило чисто формальный характер, и вопреки распространенному в историографии мнению[45] Яжелбицкий договор не только не стал поворотным пунктом в политической истории Новгорода в смысле укрепления влияния великого князя, но и, напротив, способствовал активизации антимосковской тенденции в новгородской политике (вероятно, именно благодаря своему компромиссному характеру).

Если «поход миром» 1460 г. в Новгород не привел к существенным результатам в московско-новгородских отношениях, то в отношениях Москвы с Псковом именно в это время произошел важный сдвиг. По[46].

Псковские летописи освещают эти события гораздо подробнее. Псковичи, узнав о прибытии Василия в Новгород, послали к нему депутацию в составе двух посадников и бояр со всех концов бить челом о помощи против агрессии Ордена и об утверждении находившегося в то время во Пскове князя Александра Васильевича Чарторыйского наместником великого князя. Василий Темный согласился на эту просьбу при условии присяги на свое имя со стороны Александра. Категорический отказ последнего привел к его разрыву с Псковом и к отъезду из города. Тогда-то и был послан во Псков князь Юрий Васильевич, торжественно встреченный псковичами, которые «посадиша его на столе отца своего великого князя Василия Васильевича». Юрий был принят псковичами не как собственно псковский князь, а как представитель великого князя, олицетворяющий его особу. Именно поэтому псковичи «биша челом господину князю великому Юрию Васильевичу», чтобы он от имени отца и от своего имени дал Пскову князя-наместника, в качестве которого псковичи просили князя Ивана Васильевича Стригу Оболенского. И князь Юрий «по повелению отца своего и брата Ивана» исполнил просьбу псковичей. 23 марта во Псков прибыл новый князь-наместник, которому псковичи «даша… всю княжу пошлину», а Стрига в свою очередь «целова крест ко Пскову по всей псковской пошлине»[47].

Значение событий 1460 г. в истории московско-псковских отношений трудно переоценить. Разрывом с Александром Чарторыйским Псков продемонстрировал стремление твердо следовать московской ориентации. Правнук Ольгерда от его третьего сына Константина князь Александр Васильевич Чарторыйский не мог не быть одиозной фигурой в глазах московского правительства. В годы феодальной войны он был князем в Новгороде, и зимой 1452 г. новгородцы под его руководством «много волостей великого князя повоеваша и пожгоша». Летом того же года он в Новгороде[48]. Посажение на стол князя Юрия и принятие от него нового наместника означали фактически полное политическое подчинение Господина Пскова великокняжеской власти. В то же время Псков, по крайней мере по мысли своих непосредственных руководителей, полностью сохранял свой внутренний суверенитет, свою «псковскую пошлину». Военно-политический союз с Москвой на началах полного подчинения власти великого князя отнюдь не означал какого-либо отхода от принципов псковского внутреннего самоуправления. Псковская вечевая республика как таковая прочно входила в федерацию русских земель, возглавляемую Москвой.

Кроме крупных, относительно самостоятельных феодальных политических организмов, связанных с великим княжением Московским системой двусторонних договорных отношений, к 60-м годам XV в. на Русской земле сохранялось множество мелких княжеств — осколков старой политической системы великого княжения Владимирского. Эта система, сложившаяся при ближайших потомках Всеволода Большое Гнездо, к середине XV в. сохраняла реликтовый характер в виде уделов многочисленных суздальских, ростовских, ярославских, белозерских и других князей. Размножившиеся потомки некогда сильных удельных князей, они сохраняли титулы и некоторые остатки княжеского суверенитета. В своей духовной Василий Темный признавал часть Ростовской земли владением ростовских князей; он ничего не говорил о Ярославском княжестве, тем самым молчаливо признавая его относительную независимость. К 60-м годам эти княжества вплетались в новую политическую систему великого княжества Московского[49].

* * *

Итак, Русская земля к началу 60-х годов XV в. представляет собой в политическом отношении сложную, пеструю мозаику крупных и мелких земель и княжеств.

Реальной социально-экономической основой этого процесса дробления политической власти было укрепление феодальных отношений. Развитие феодального землевладения и хозяйства приводило к появлению новых и новых центров, вокруг которых группировались вотчины светских и церковных феодалов. Маленькие местные феодальные мирки, связанные растущим обменом, становились материальной базой политической власти местных князей, отпочковывавшихся от разросшегося генеалогического древа потомков Ярослава Мудрого — фактического родоначальника всех русских княжеских династий. Этот прогрессивный в своей основе (с точки зрения социально-экономического и культурного развития) процесс не остановила и катастрофа Батыева нашествия. Ни опустошение земли, ни потеря национального суверенитета не изменили общего направления развития Руси — в стране продолжали укрепляться феодальные отношения.

Эти исторически необходимые и прогрессивные для своего времени отношения распространялись в той или иной форме повсюду в Европе и на Ближнем Востоке. Политические последствия их были не вполне однозначны, но общей чертой было ослабление старой императорской (королевской, великокняжеской) власти и усиление власти местных правителей (герцогов, графов, удельных князей). На Руси этот процесс осложнился и усугубился ордынским игом. Политика ханов Золотой Орды неизменно была направлена на усиление феодальной анархии на Русской земле, на разжигание княжеских усобиц — отсутствие политической стабильности в стране было одной из существенных предпосылок

Со времен Калиты и особенно Донского этот процесс встретился с постепенно усиливающейся противоположной тенденцией — собиранием земель московскими князьями, которые не стеснялись сгонять прежних наследственных владельцев уделов. Московские князья могли себе это позволить только потому, что опирались на растущую силу своего княжества. А непосредственной основой этой силы был прогрессирующий военно-служилый вассалитет, опиравшийся в свою очередь на развивающееся крупное феодальное землевладение и хозяйство. Не случайно именно в середине — второй половине XIV в. возникло подавляющее большинство известных нам впоследствии боярских фамилий, именно к этому времени относится и реальное появление земельного акта — документа, отражающего в первую очередь развитие феодального землевладения. От прежних времен сохранились считанные единицы таких актов. С конца же XIV в. наблюдается лавинообразный рост количества актов. При этом еще надо помнить, что до нас дошла, по-видимому, только небольшая их часть — только те акты, которые были так или иначе связаны с десятком крупнейших русских монастырей, ставших крупнейшими феодалами-землевладельцами именно в то время. Появление и развитие нового источника — земельного акта — свидетельство крупных изменений в реальных общественно-экономических, базисных отношениях. Русская земля во второй половине XIV в. поднималась на новую ступень своего феодального развития. Наличие сильного военно-служилого сословия — основа политического могущества московских князей, залог их успехов в борьбе с тверскими, рязанскими, суздальскими соперниками.

Но развитие крупного феодального землевладения предполагает соответствующий рост городов как центров обмена и реализации прибавочного продукта. К сожалению, мы не располагаем актовым материалом,

Но развитие городов как крупных экономических центров противоречило самому принципу феодального раздробления страны на множество слабо связанных друг с другом провинциальных мирков. Как и великокняжеские вассалы, горожане были заинтересованы в сильной княжеской власти, в объединении разрозненных земель. Эти новые элементы русской жизни и были главной реальной опорой новой тенденции политического развития страны — тенденции к объединению вокруг единого центра.

Несмотря на развитие феодального землевладения, значительная (если не большая) часть крестьянских земель по-прежнему входила в состав «черных» волостей, подчиненных непосредственно княжеской власти. В исторической перспективе эти земли и их население составляли основной резерв развития феодальных отношений, в частности землевладения княжеских вассалов. В реальной действительности второй половины XIV в. и всего XV в. «черные» волости и их относительно свободное население являлись одним из важнейших устоев великокняжеской власти: именно «черные» крестьяне несли на себе основное бремя налогов и государственных повинностей, обеспечивая военные и финансовые потребности княжества. В дробящихся мелких удельных княжествах, превращавшихся фактически в вотчины своих князей, «черные» крестьяне быстрее теряли свои земли и свободу. В большом великом княжестве Московском «черных» земель было еще очень много, а в ряде уездов они заметно преобладали. «Черные» волости великого княжения сохраняли[50].

Наконец, вся Русская земля, все ее социальные слои были заинтересованы в ликвидации ордынского ига. Попытка его свержения при опоре на союз князей не удалась даже Дмитрию Донскому. Архаический союз князей явно не годился в качестве инструмента внешней политики: он не мог ни остановить литовскую экспансию, ни свергнуть ордынское иго.

Все эти факторы и обусловили к концу XIV в. появление новой, центростремительной тенденции в политическом развитии Руси. Если материальной основой стремления к объединению земель служили социально-экономические и политические факторы, то культурно-идеологической базой этой тенденции явился ярчайший феномен «русского Возрождения» — небывалый для средневекового общества подъем духовной культуры и самосознания русского народа, связанный с именами Сергия Радонежского, Андрея Рублева, Епифания Премудрого. Москвичи и тверичи, новгородцы и рязанцы все в большей степени чувствовали себя русскими людьми, сопричастными единому великому народу с его многовековой культурой.

Несмотря на наличие новой тенденции политического развития, во вторую половину XV в. Русская земля вступила, находясь еще в состоянии феодальной раздробленности. Система уделов как основа политической структуры страны сохраняла свое значение и после победы Москвы в феодальной войне. Старые уделы частично заменялись новыми, дробились и соединялись, исчезали и возрождались, но принципиальная основа оставалась без изменений. Каждый князь, опираясь на своих вассалов — бояр и вольных слуг, был полным господином своего удела и в то же время «соучастником» политической власти в соответствующих великих княжениях — Рязанском, Тверском, Московском. Каждое из них имело свою княжескую иерархию, «старейших» и «молодших» «братьев», просто «братьев» и «братьев» «меньших». Эта зыбкая и достаточно противоречивая система связана договорными отношениями и традицией, но более всего — реальным ходом исторического процесса, внутренним единством русского народа. Суверенитет земель и княжеств колеблется в пределах от почти полного до почти нулевого: феодальные владыки этих земель размещаются в широком

Политическая система Московского великого княжения, т.е. система уделов князей Московского дома, потомков Калиты, достаточно сложная сама по себе, вплетается в сеть договорных отношений с Тверью и Рязанью, Новгородом и Псковом. Великий князь Московский выступает то как государь-суверен с максимальным объемом политических прав, то как глава Московского дома, то как старший «брат» другого великого князя, то как сторона, равноправная со своим контрагентом.

Причудливая, противоречивая картина политической надстройки феодальной Руси начала второй половины XV в. отражает реальные, глубинные противоречия своего времени. При всей сложности и мозаичности политической структуры Русской земли, можно проследить две основные противоборствующие политические системы. Одна система — великое княжество Московское, олицетворяющее силы, борющиеся за единство Руси. Эти силы — феодалы, служащие непосредственно великому князю (его вассалы), горожане, и прежде всего жители Москвы, все слои общества, заинтересованные в прекращении феодальных смут и вражеских нашествий, основная масса русского народа — крестьяне, больше всего страдающие от княжеских усобиц и ордынских ратей. Другая система — крупные, средние и мелкие удельные (старые и новые) княжества и земли со своими собственными местными политическими центрами. Эта система отношений выражает интересы всех сторонников феодальной раздробленности, прежде всего самих удельных князей и их светских и церковных вассалов. Борьба этих двух систем, отражающих противоположные тенденции политического развития страны — новую объединительную и старую центробежную, — составляет основу политической истории Русской земли XV в.

К началу 60-х годов обе системы сосуществуют и тесно переплетаются, при этом само великое княжение Московское продолжает еще носить живые черты старой удельной традиции. В этом — специфика положения, сложившегося к тому времени в Русской земле.

Глава II

Великий князь и его советники

28 марта 1462 г., впервые за 220 лет после установления ордынского ига над Русью, во главе Русской земли оказался князь, который не только не просил и не получал ханского ярлыка, но и вообще никогда ни по какому поводу в Орду не ездил и никогда ни в чем не прибегал к арбитражу, посредничеству или помощи хана. Это само по себе было крупным историческим событием: начался фактический пересмотр коренных принципов русско-ордынских отношений, основанных на вековой покорности русских князей властителям Орды.

Весной 1462 г. новому великому князю шел 23-й год (родился он 22 января 1440 г.)[1]. Иван был вторым сыном Василия Васильевича и Марии Ярославны, дочери боровского князя Ярослава (Афанасия) Владимировича, внучки героя Куликовской битвы Владимира Храброго (Серпуховского). Их первый сын Юрий, родившийся осенью 1437 г., умер младенцем. Суровая эпоха феодальной войны способствовала быстрому возмужанию юного князя, его приобщению к ратному делу и к тайнам политики. Уже на двенадцатом году жизни он участвовал в большом походе московских войск. Это был последний поход против мятежного Шемяки. 1 января 1452 г. великий князь Василий двинулся к Ярославлю, а «из Ярославля же отпусти сына своего князя великого Иоанна на Кокшенгу, противу князя Дмитрия». Позже из Костромы Василий отправил на помощь сыну отряд татарских вассалов царевича Ягупа. Но еще ранее лучшие воеводы, князь Семен Иванович Оболенский и Федор Басенок, а с ними серпуховской князь Василий Ярославич с «двором» великого князя — лучшими, отборными войсками, — двинулись прямо к Устюгу, где, по московским данным, находился Шемяка. Тот, узнав о прибытии Ивана Васильевича в Галич, сжег устюжский посад, оставил Устюг с наместником своим Иваном Киселевым и побежал на Двину. Московские воеводы, пройдя мимо[2].

Зимний поход 1452 г. должен был многому научить молодого великого князя. Он дошел с войсками до устья Ваги, а потом вернулся с ними в Вологду, пройдя за поход около полутора тысяч километров. В суровых условиях северного края войска стремительно передвигались на большие расстояния, преследуя противника. Опытные московские воеводы хотели окружить Шемяку, отрезать ему пути отступления на Новгород. Великий князь Иван впервые мог увидеть своими глазами жестокие сцены феодального способа ведения войны, привычные средневековому человеку. Проходя через Кокшенгу край, населенный «кокшарами», еще не принявшими христианства, — войска предавали их огню, мечу и полону. «И градки их поимаша, и землю ту всю плениша и в полон поведоша», — повествует московский летописец. «А городок Кокшенский взял, а кокшаров секл множество», — с удовлетворением вторит ему устюжский.

Летом того же года был совершен династический брак юного князя с тверской княжной. «Июня 4 женил князь великий сына своего, великого князя Иоанна, у великого князя Бориса Александровича Тферьского, дщерью его Марьею», зафиксировал это событие официозный московский летописец[3].

С каждым годом растет число упоминаний о молодом великом князе. 18 января 1456 г. он вместе с отцом, матерью и братьями участвовал в важной церковной церемонии — отпуске почитаемой иконы Богородицы в Смоленск, хотя и захваченный еще за полвека до этого Литовским великим князем Витовтом, но остававшийся православным русским городом. Отправка иконы из Москвы должна была укрепить, его нравственную связь с Русью[4]. В феврале того же года в докончальной грамоте о Яжелбицком мире Иван впервые официально назван «великим князем всея Руси» и по своим политическим прерогативам приравнен к отцу[5].

15 февраля 1458 г. московский летописец отметил важное событие: «великому князю Ивану» родился сын[6]. Рождение сына-наследника укрепляло династические права молодого великого князя.

В следующем году Иван Васильевич впервые самостоятельно командует войсками. «Татарове Седи-Ахметевы похвалився на Русь пошли» — произошел очередной набег ордынцев на Русскую землю. Великий князь Василий «отпустил противу сех к Берегу (т.е. на Оку. — Ю. А.) сына своего великого князя Ивана со многими силами». По сообщению московского летописца, «пришедши же татаром к Берегу и не перепусти их князь велики, отбися от них, они же побегоша»[7]. В честь этого митрополит Иона «поставил церковь камену, Похвалу Богородицы» (придел к Успенскому собору). На берегу Оки в 1459 г. произошло действительно важное и знаменательное событие. Под предводительством молодого великого князя была одержана крупная победа: впервые за всю историю русско-ордынских войн русские войска отстояли оборонительную линию Оки, не дали возможности ордынцам форсировать реку и вторгнуться во внутренние русские области.

Зимой 1460 г., когда великий князь Василий с сыновьями Юрием и Андреем Большим «ходил… к Новугороду Великому миром» и вел трудные переговоры с новгородским боярством, великий князь Иван оставался в Москве, очевидно руководя текущими делами. Однако именно отсутствие его в Новгороде сыграло крупную политическую роль: угроза расправы с его стороны заставила новгородцев отказаться от попыток убийства великого князя Василия и его сыновей.

Итак, в марте 1462 г. во главе великого княжения Владимирского оказался достаточно опытный политический деятель, прошедший практическую школу феодальной войны, борьбы с Ордой и Казанью и участия в управлении великим княжеством.

Кто же были его ближайшие помощники и советники, осуществлявшие великокняжескую политику в центре и на местах?

При оформлении духовной Василия Васильевича присутствовали «бояре»: «князь Иван Юрьевич, да Иван Иванович, да Василий Иванович, да Федор Васильевич». У малой духовной («у грамоты приписные») «сидели» «бояре князь Иван Юрьевич да Федор Михайлович»[8]. Всего, таким образом, названо пять бояр, один из них упомянут дважды.

Кто же они такие? Стоящий на первом месте князь Иван Юрьевич — сын литовского выходца князя Юрия Патрикеевича и Анны, дочери Дмитрия Донского[5], следовательно, двоюродный брат великого князя Василия[9]. У великого князя Василия Дмитриевича Юрий Патрикеевич стал боярином и занимал почетное место: он первым назван среди свидетелей при подписании обеих духовных этого великого князя[10]. В качестве боярина он фигурировал в одном из актов начала княжения Василия Темного[11]. В 1445 г. он был, по-видимому, еще жив — в ноябре этого года на его дворе в Кремле остановился великий князь Василий, вернувшийся из казанского плена (великокняжеский дворец сгорел, вероятно, в июльский пожар). Двор Патрикеевых в Кремле — в самой старой его части, у Боровицких ворот, на месте старого митрополичьего двора[12]. Сам князь Иван Юрьевич впервые упоминается в 1455 г. как воевода, одержавший победу над татарами, перешедшими Оку ниже Коломны и грабившими приокские места. В 1459 г. он совершил успешный поход на Вятскую землю после неудачного похода предыдущего года, возглавлявшегося князем Ряполовским[13].

Иван Иванович, названный вторым, скорее всего сын Ивана Федоровича Кошки. Его отец — внук Андрея Кобылы, боярина великого князя Семена Гордого, сын знаменитого Федора Кошки, одного из самых влиятельных бояр при Василии Дмитриевиче, и сам боярин этого князя. В актовом материале середины XV в. Иван Иванович упоминается как наместник на Костроме и в Бежецком Верхе, хотя трудно определить, одно ли это лицо[14]. Однако не исключено, что Иван Иванович — это Бутурлин, выходец из рода Гаврилы Алексича, героя Невской битвы[15]. Но в любом случае перед нами — представитель старого боярского рода, чьи предки служили предкам великого князя Василия.

Трудно определить, кто такой Василий Иванович, поименованный третьим из бояр. О нем известно только, что в последние годы жизни великого князя Василия[16]. Глава великого княжения Владимирского вовсе не был, разумеется, «собственником» земель своего княжества. В сделках с феодалами он выступал как частное лицо — в данном случае поменял троицким старцам село Панинское в Радонеже на село Ваганово в Дмитровском уезде.

Четвертый из бояр, Федор Васильевич Басенок, едва ли не самая яркая фигура последних десятилетий княжения Василия Васильевича. Он человек «худородный», т.е. не связанный генеалогически с московским боярством. Своему выдвижению обязан, стало быть, исключительно выдающимся личным качествам. В 1443 г. он «мужьствова» в бою с казанцами на речке Листани. В 1446 г. в самый критический момент феодальной войны, когда торжествующий Шемяка овладел Москвой (а ослепленный Василий был заточен в Угличе), из московских детей боярских «один Федор Басенок не въсхоте служити ему». Закованный в «железа тяжкы», он бежал «из желез», организовал на Коломне один из очагов активного сопротивления Шемяке, а затем принимал самое деятельное участие в борьбе за восстановление Василия на московском столе. «На Велик день», 13 апреля 1449 г., он вместе с князем Стригой Оболенским успешно отразил внезапное нападение Шемяки на Кострому и этим сорвал весь план его похода. В январе 1452 г. Басенок — второй воевода в походе на Устюг — последнем походе феодальной войны. В 1455 г. Федор Васильевич с двором великого князя разбил ордынцев, перешедших Оку, и отнял у них полон, в январе 1456 г. вместе со Стригой Оболенским одержал решительную победу над новгородцами под Старой Руссой, в январе 1460 г. сопровождал великого князя Василия в Новгород, подвергся нападению новгородцев и едва спасся от смерти[17]. Великая княгиня Софья Витовтовна пожаловала Басенку в пожизненное владение два своих села в Коломенском уезде[18]. Об административной деятельности Басенка известно, что он был наместником в Суздале[19].

Наконец, пятый боярин, Федор Михайлович, скорее всего Челядня, — выходец из рода Акинфа Великого, сына Гаврилы Алексича, сподвижника Александра[20].

Итак, из пяти бояр один — близкий родственник великого князя, молодой еще, по-видимому, человек; другой — «удалой воевода» (по характеристике Ермолинской летописи), неродовитый, но храбрый и удачливый военачальник; трое — представители старого московского боярства, чьи отцы и деды служили при предыдущих великих князьях.

Бояре, «сидевшие» у духовной, вероятно, самые близкие, самые главные советники великого князя, нечто вроде его «ближней думы». Но кроме них можно назвать еще ряд деятелей, игравших видную роль в управлении при Василии Васильевиче. При этом следует иметь в виду, что нам известны, конечно, имена далеко не всех лиц, близких к великому князю Василию и занимавших важные посты в администрации в центре и на местах[6]. О боярах, наместниках и воеводах мы встречаем только более или менее случайные упоминания в летописи и актах — списков служилых людей и разрядных записей еще не существовало.

Своеобразной фигурой среди московской военно-служилой аристократии был Владимир Григорьевич Ховрин, казначей великого князя Василия. По родословцам, он сын Григория Ховры, сурожского гостя, грека по национальности, обосновавшегося в конце XIV в. в Москве. И сам Григорий Ховра, и его сын были, видимо, богатейшими людьми. Они возводили[21].

Ответственнейший и почетный пост наместника в Великом Новгороде сразу после Яжелбицкого мира 1456 г. занимали Василий Тимофеевич Остеев и Григорий Васильевич Заболотский[22]. Первый из них — внук Александра Остея, который был боярином при великом князе Василии Дмитриевиче. Остеевы — потомки Гаврилы Алексича[23]. Григорий Заболотский — выходец из рода смоленских княжат, служивших еще Дмитрию Донскому и участвовавших в Куликовской битве. Впоследствии Григорий Васильевич стал «дворецким» — управляющим всем хозяйством великого князя[24].

Крупной фигурой был Михаил Борисович Плещеев, выходец из старого боярского рода Бяконтов. В декабре 1446 г. он «с малыми зело людьми» обошел рать Шемяки и в рождественскую ночь 25 декабря «изгоном» ворвался в Кремль. Сторонники Шемяки бежали или были захвачены на месте, столица снова присягнула своему великому князю[25]. Сын Михаила Борисовича Андрей тоже был видным деятелем. Осенью 1445 г. он был отмечен большим отличием — именно ему великий князь Василий поручил привезти в Москву радостную весть о своем освобождении из казанского плена[26].

Близким к великому князю человеком был и боярин Василий Федорович Кутузов. Его отец принадлежал к московскому боярству, брат Иван пал в бою с ханом Улу-Мухаммедом под Белевом в 1437 г. Сам Василий Федорович в феврале 1447 г. успешно выполнил очень ответственное и важное поручение великого князя Василия — добился у Шемяки освобождения великой княгини Софьи Витовтовны, содержавшейся в «нятстве» в Каргополе[27].

Михаил Федорович Сабуров — сын Федора Сабура, костромского боярина, храбро сражавшегося на Куликовом[28].

К числу видных политических деятелей относился боярин Федор Александрович Белеутов. В январе 1462 г. он вместе с Федором Михайловичем Челядней входил в состав посольства, отправленного в Новгород для переговоров с «господой» по важнейшим вопросам московско-новгородских отношений. По родословцам, Федор Александрович — выходец из рода легендарного Редеги. Дед Федора, Андрей Иванович Одинец, был боярином Дмитрия Донского. Александр Андреевич Белеут-Одинцов в мае 1389 г. присутствовал при составлении духовной Донского. Осенью 1390 г. он был одним из трех бояр, на которых возлагалось почетное и важное поручение — доставка в Москву княжны Софьи Витовтовны, невесты молодого великого князя Василия Дмитриевича[29].

Одним из воевод в последние годы княжения Василия Васильевича был Константин Александрович Беззубцев. Внук Федора Кошки Константин Беззубцев был в родстве с представителями самых высоких слоев московского общества. Его двоюродная сестра Мария (дочь его дяди, боярина Федора Федоровича Годтяя) — жена князя Ярослава Боровского и мать великой княгини Марии Ярославны. Сам Константин Александрович впервые отличился в походе 1450 г., когда вместе с вассальным татарским царевичем во главе Коломенского полка отразил набег ордынцев Малым-Бердея[30].

К числу наиболее активных сторонников великого князя Василия в борьбе с Шемякой относятся Семен Филимонов и его сыновья, представители боярского рода Морозовых. По родословцам, родоначальник Морозовых — новгородец Миша Прушанин, герой Невской битвы. Потомки его из поколения в поколение служили великим князьям — потомкам Александра Невского, некоторые из Морозовых пали на Куликовом поле[31].

Заметную роль в годы феодальной войны играли Сорокоумовы-Глебовы, дети Василия Глебовича, боярина великого князя Василия Дмитриевича. Как и Белеутовы, они — представители рода Редеги. Старший из сыновей Василия Глебовича, Григорий, в 1442/43 г. защищал Рязанскую землю от набега казанских татар[32].

Повествуя о воеводах второй половины княжения Василия Васильевича, летопись часто называет князей Оболенских. Эти потомки черниговских князей чуть ли не раньше всех других удельных князей прочно связали свою судьбу с Москвой. Согласно родословцам, первый князь Оболенский, Константин Иванович, еще, по-видимому, самостоятельный владелец удела, погиб в Оболенске при нашествии Ольгерда, когда тот «приходил к Москве безвестно» в 1368 г. Внуки князя Константина, дети его сына Ивана, уже служили Москве. Глеб Иванович, воевода великого князя Василия, был убит в 1436 г. при взятии Устюга Василием Косым[33]. Его братья Василий и Семен играли видную роль в феодальной войне. В октябре 1445 г. князь Василий Иванович перехватил в Муроме и «оковал» Бегича — казанского посла, при посредничестве которого Шемяка хотел заключить договор с Улу-Мухаммедом. В январе 1450 г. Василий стоял во главе великокняжеских войск, нанесших решающее поражение Шемяке под стенами Галича[34].

Князь Семен Иванович в 1446 г. активно выступал на стороне великого князя Василия, в 1452 г. возглавил последний поход против Шемяки[35]. И Василий, и Семен Оболенские были боярами, удостоившись этой чести едва ли не первыми среди всех удельных князей.

Сын Василия Иван Стрига — один из самых замечательных военных и политических деятелей своего времени. Еще в 1446 г., в самый критический период феодальной войны, Стрига вместе с князьями Ряполовскими, Иваном Ощерой и другими вернейшими вассалами и друзьями великого князя Василия «начата мыслити, как бы князя великого выняти» из заточения в Угличе. В апреле 1449 г. он вместе с Федором Басенком одержал важную победу под Костромой, в январе 1456 г. вместе с тем же Басенком нанес новгородцам решительное поражение под Старой Руссой. В марте 1460 г. князь Иван был назначен наместником во Псков и вскоре добился заключения выгодного для псковичей мира с Орденом. Во Пскове Стрига проявил[36].

На московской службе был и другой потомок черниговских князей, Иван Александрович Звенигородский. Как боярин, он упомянут в одной из грамот 50-х годов. В июне 1451 г. он водил великокняжеские войска против «царевича» Мазовши, но не сумел отстоять переправы через Оку, следствием чего был набег на Москву и сожжение ее посада. Гораздо лучше проявил себя Иван Александрович позднее на административно-политическом поприще, став наместником великого князя во Пскове[37].

На службе великого князя мы видим и стародубских князей, потомков Всеволода Большое Гнездо. Одну из ветвей этого рода представляли князья Ряполовские. Иван, Дмитрий и Семен Ивановичи, спасшие в 1446 г. сыновей Василия Темного, в дальнейшем были видными воеводами и водили великокняжеские войска во многие походы.

Опытным и храбрым воеводой был и другой представитель стародубских князей — Федор Давыдович Пестрый Палецкий. В январе 1429 г. отряд ордынцев совершил очередной грабительский набег на Русскую землю, захватил «изгоном» Кострому и пошел с полоном вниз по Волге. В погоню были посланы, по-видимому, крупные силы, судя по тому, что во главе их стояли дядья великого князя — Андрей Можайский и Константин Углицкий, а также наиболее авторитетный боярин Иван Дмитриевич Всеволож. Однако они не проявили должной настойчивости — дошли только до Нижнего Новгорода, «и ту не угонивши их, възвратившася». Но младшие воеводы, князь Федор Пестрый и Федор Константинович Добрынский, «утаився у князей и воевод», на свой страх и риск продолжали преследование, отняли весь полон и чуть не поймали самого «царевича». Через два года Федор Пестрый совершил успешный поход в землю волжских болгар[38].

Ростовские князья тоже служили великому князю — один из них, Владимир Андреевич, был назначен в 1461 г. наместником во Псков (после Ивана Стриги)[39].

Итак, по имеющимся источникам можно восстановить имена около трех десятков видных деятелей последнего периода княжения Василия Темного. Как мы видим, они принадлежат к двум основным группам. Первую составляют потомки старых московских бояр,

По наблюдениям С. Б. Веселовского, уже при Дмитрии Донском два десятка боярских родов «образуют очень сплоченный круг лиц, связанных с князьями и между собой узами родства и свойства»[40].

Этот «сплоченный круг» вассалов великого князя, сохранявшийся во второй половине XV в. и при Василии Темном, как и при его отце и деде, составлял основную и непосредственную политическую опору великокняжеской власти. Именно он из поколения в поколение поставлял кадры людей, под которыми, выражаясь словами Дмитрия Донского, великий князь «городы держах и великие власти»[41], тех людей, которые фактически осуществляли великокняжескую политику. Внутри этой служилой феодальной корпорации существовала четкая служебно-генеалогическая иерархия, определявшая ранг и место того или иного боярина на великокняжеской службе. По справедливому замечанию С. Б. Веселовского, «честь и место служилого человека определялись вовсе не его родовитостью, а сочетанием заслуг его самого со службой его отца, деда и других прямых и боковых восходящих… родственников». Московское боярство ко второй половине XV в. достигло зенита своего исторического пути. Воеводы и администраторы, советники и помощники великого князя, московские бояре за несколько поколений накопили огромный политический и социальный опыт. Параллельно с ростом политического значения боярства, с усилением великокняжеской власти и расширением Московского великого княжества шло и развитие крупного феодального боярского землевладения.

К середине XV в. к слою старых московских бояр примешивается новый слой — бывшие удельные князья, добровольно или вынужденно перешедшие на службу Москве. Этот переход — важный шаг в процессе укрепления великокняжеской власти и ее аппарата, а соответственно и в процессе ослабления и упадка старой удельной системы[42].

На судьбы потомков черниговских князей (Оболенских, Звенигородских и др.), живших в русско-литовском порубежье, сильнейшим образом влияла энергичная наступательная политика литовских великих

При Василии Темном, как и при его отце и деде, бояре составляли круг ближайших советников и помощников великого князя, то, что можно назвать его «правительством». Они выполняли наиболее ответственные и почетные поручения, возглавляли войска в походах, управляли уездами в качестве наместников. Крупный феодальный вассалитет составлял, как и прежде, основную непосредственную социально-политическую опору великокняжеской власти. Как и прежде, бояре и другие «вольные слуги» пользовались важнейшими феодальными привилегиями: право отъезда от одного князя к другому, экстерриториальность службы и неприкосновенность вотчин подтверждались всеми межкняжескими договорами. Но в практическом порядке управления начинают проявляться новые черты.

Как можно судить по сохранившимся грамотам (дошедшим до нас почти исключительно в составе архивов нескольких крупнейших монастырей, в первую очередь Троицкого), при Василии Дмитриевиче и в первые годы княжения его сына акты, издававшиеся от имени великого князя, как правило, подписывались кем-нибудь из его бояр. За первую треть XV в. в архиве Троицкого монастыря сохранилось 16 княжеских грамот (в том числе 7 — великого князя Василия Дмитриевича, 6 — Василия Васильевича, 3 — удельных князей). На 12 грамотах читаются боярские подписи, в том числе на 8 — боярина Ивана Дмитриевича Всеволожа, виднейшего политического деятеля 20-х — начала 30-х годов XV в. Одну из этих грамот он подписал вместе с другим боярином — Иваном Федоровичем (вероятно, Кошкой). Только на трех грамотах, дошедших в позднейших копиях (списках), боярских подписей нет.

К середине XV в. вводится другой порядок оформления великокняжеских грамот. За 20 лет феодальной

Перед нами — важный шаг в складывании технического аппарата великого княжества. Еще сравнительно недавно великокняжеские дьяки назывались только по именам, иногда — уменьшительно-пренебрежительными кличками. Так, духовную грамоту Ивана Калиты писал некий Кострома — видимо, уроженец этого города. Духовную великого князя Ивана Ивановича, отца Донского, писал (около 1358 г.) какой-то Нестерко. В этой духовной впервые говорится о дьяках — наряду с казначеями, тиунами и посельскими они после смерти князя отпускаются на «волю». Это указание очень интересно. Значит, дьяки Ивана Ивановича — несвободные люди, подобно другим слугам, управлявшим княжеским хозяйством. Как и они, дьяки-грамотеи относились в XIV в. к верхнему слою служилых холопов, которые в Западной Европе назывались министериалами.

Первую духовную Донского (в 1370-х годах) писал тот же старый слуга его отца — теперь это уже Нестер, и мы наконец узнаем, что он действительно назывался дьяком. Вторую духовную Донского (1389 г.) писал некто Виук[43].

В XV в. пренебрежительные клички великокняжеских дьяков исчезают. Первый дьяк, названный по «фамилии», — Тимофей Ачкасов, писавший вторую духовную великого князя Василия Дмитриевича (ок. 1417 г.). «Фамилию» имел и писец третьей духовной — Алексей[44].

При Василии Васильевиче дьяки становятся не просто писцами, но секретарями и советниками великого князя. Тут-то и меняется порядок оформления грамот. Нескольких дьяков мы знаем по именам и по важным фактам их служебной деятельности.

В 1441/42 г. Дмитрий Шемяка, укрывавшийся в Бежецком Верхе, получил «весть», что великий князь Василий идет на него походом. Эту «весть» подал ему Кулодарь Ирежский — дьяк великого князя, хорошо осведомленный, очевидно, о его намерениях. Шемяка «убеже», но Кулодарь был наказан: «доличився» его Василий Васильевич «велел и кнутьем бити, по станом водя, да и дьячество отнял у него»[45].

Однако дьяк-переветник скорее исключение, чем правило. Гораздо чаще дьяки служили своим князьям верой и правдой, выполняя труднейшие и опаснейшие задания.

По свидетельству Ермолинской летописи, дьяк Степан Бородатый должен был отвезти в Новгород яд для отравления жившего там Дмитрия Шемяки. Тот факт, что такое поручение, столь же ответственное, сколь и (мягко выражаясь) деликатное, было возложено на этого дьяка, свидетельствует о полном доверии к нему и о его важной роли при великом князе. В январе 1462 г. Степан Бородатый входил в состав официального посольства Федора Челядни и Федора Белеутова на переговорах с новгородской «господой»[46].

Весть о смерти Шемяки привез из Новгорода 23 июля 1453 г. подьячий Василий Беда — «и оттоле бысть дьяк»[47]. Он же написал своей рукой духовную грамоту Василия Темного и дополнение к ней. Поразительно четкий, красивый почерк выдает грамотного человека, отлично владеющего тонким искусством письма, — своего рода интеллигента середины XV в.[48]

Дьяк Алексей Полуектов был, по словам Ермолинской летописи, человеком настолько авторитетным и близким к великому князю Василию, что мог позволить себе давать советы по важным политическим вопросам. Так, он предлагал ликвидировать Ярославское княжество и присоединить его земли к Москве[49].

Итак, к середине XV в. дьяк перестает быть личным слугой-холопом князя. Он становится важным и ответственным участником государственного управления.

И крупные родовитые военные вассалы-бояре, и технические секретари-дьяки были связаны с великим князем Василием узами личной коммендации — договором о службе, сопровождавшимся присягой. После смерти великого князя, как, вероятно, и прежде в подобных случаях, произошло частичное перераспределение служилых людей. Так, Сорокоумовы-Глебовы оказались на службе у князя Юрия Дмитровского[7], дьяк Степан Бородатый стал служить великой княгине Марии Ярославне[8]. Однако основная часть московской администрации оставалась на службе нового великого князя.

Хотя духовная Василия Темного провозгласила создание новых уделов его сыновей, единственным реальным владельцем удела в 1462 г. был Юрий Дмитровский. Удел Андрея Большого (родившегося 13 августа 1446 г.) был создан позднее: почти через 2 месяца после смерти Василия Темного Бежецкий Верх, принадлежавший по духовной Андрею, управлялся еще великим князем. 17 мая 1462 г. им была подтверждена жалованная грамота Троицкому монастырю на его бежецкие села. Сохранилась и жалованная грамота великого князя Ивана на бежецкую вотчину Симонова монастыря[50].

Борис Волоцкий (родившийся 26 июля 1449 г.) и Андрей Меньшой (родившийся 8 августа 1452 г.) по своему малолетству не могли управлять своими уделами: по-видимому, их земли еще какое-то время продолжали ведаться московской администрацией на общих основаниях. Это имело немаловажное значение: население княжеств привыкало к общерусским порядкам,

Одним из первых шагов нового великого князя было переоформление договоров с владетелями других княжеств Русской земли. Феодальные договоры имели форму личных соглашений между князьями и поэтому нуждались в возобновлении всякий раз после прихода к власти нового князя. За первое десятилетие сохранились тексты двух новых докончании: с верейско-белозерским князем Михаилом Андреевичем и с Михаилом Тверским. Ни об одном из них нет никаких упоминаний в летописи, что свидетельствует о неполноте политической информации, которой пользовался в то время летописец.

Договор с Тверью был заключен не позднее начала сентября 1464 г. и полностью повторил текст старого докончания между Василием Темным и Борисом Тверским; произошло только переоформление старого договора на имя новых великих князей — Ивана Московского и Михаила Тверского[51].

Иначе обстоит дело с договором между великим князем и Михаилом Верейско-Белозерским[52]. Основное отличие его от старого договора (1450 г.) — установление новой иерархии князей. Верейско-белозерский князь обязывался теперь «держать… собе братом старейшим» не только самого великого князя (как это было в прежнем докончании), но и князя Юрия Васильевича. Сам он приравнивался в качестве «брата» к князю Андрею Большому, и только Борис и Андрей Меньшой оказывались для него «братьей молодшей» — новый договор понижал политический статус Верейско-Белозерского княжества в системе уделов Московского дома.

Зимой 1463/64 г. окончилась формальная опека над Рязанским великим князем. Восемь лет он воспитывался в Москве. Наконец «князь великий Иван и мати его… отпустили князя Василия Ивановича на Рязань, на его отчину, на великое княжение». Терминология Московской летописи подчеркивает покровительственное отношение великого князя к его рязанскому собрату и подчиненное, зависимое положение последнего[53].

В январе 1464 г. Рязанский великий князь женился на Анне Васильевне — сестре великого князя Московского.[54].

Как же смотрели удельные князья Русской земли на рост силы, влияния, авторитета Москвы? Время открытых выступлений против великокняжеской власти миновало: феодальная война показала, что такие выступления не только бесперспективны, но и смертельно опасны. Для борьбы за сохранение своих прав или хотя бы части их ревнители удельной старины должны были искать другие пути.

Под 1462/63 г. летописи сообщают о важном для средневекового человека событии — явлении мощей новых ярославских чудотворцев, князей Федора Ростиславича и его сыновей Давыда и Константина. По словам Софийско-Львовской летописи, Ярославский «великий князь Александр Федорович» над останками «гробницу хотяше устроити каменну и покровом драгим покрыта». По его повелению в Ярославле было устроено большое церковное торжество. Однако, по свидетельству той же летописи, ликование по случаю открытия новых мощей было далеко не всеобщим. Принципиально другую позицию занял глава ростовско-ярославской епархии архиепископ Трифон. При получении известия о появлении мощей новых святых он не только не обрадовался, но, напротив, оказался «неверием одержим… мняше волшебство быти». По словам летописи, архиепископ впоследствии был наказан за свой скептицизм: он «разболеся» и вынужден был оставить епископию, а посланный им для освидетельствования мощей ростовский протопоп Константин чуть не умер[55]. Такова вкратце история явления мощей новых ярославских святых.

Как и во многих других случаях, эта типичная для средневекового мировосприятия повесть о чудесах может и должна быть проанализирована с реально-исторических позиций. Встав на эти позиции, можно увидеть в рассказе Софийско-Львовской летописи ряд интересных и характерных исторических реалий, имеющих то или иное отношение к политическим событиям своего времени.

Кто такие новоявленные святые? Это прямые предки существовавших в 60-х годах ярославских княжеских родов. При своей жизни они ничем не были замечательны и не дали ни малейшего повода для своей канонизации. Родоначальник ярославских князей Федор Ростиславич, по прозвищу Черный (умер около 1299 г.), был известен своими тесными связями с Ордой, многолетним пребыванием там и женитьбой на ханской дочери, от которой и имел сыновей Давыда и Константина[56]. Открытие их «мощей» через полтораста с лишним лет — событие само по себе многозначительное. Оно не может рассматриваться иначе как попытка правящих кругов Ярославского княжества и тесно связанного с ним местного ярославского духовенства, прежде всего причта главного в Ярославле Спасского монастыря, создать патрональный культ местных святых — родоначальников княжеской династии. Отсюда и прямая поддержка культа со стороны Ярославского «великого» (т.е. старшего из местных удельных князей) князя. Прославление ярославских князей отвечало прежде всего интересам тех слоев местного феодального общества, которые стремились к сохранению остатков политического суверенитета своего княжества, подпадавшего под все большую зависимость от великого князя Московского. Если установление в Москве почитания новгородского святого Варлаама Хутынского свидетельствует о тенденции к церковно-идеологическому сближению стольного града и Новгорода — двух крупнейших политических центров Русской земли, то учреждение культа новоявленных ярославских князей-чудотворцев отражает противоположную, сепаратистскую тенденцию, ярко проявившуюся в поведении ярославского князя и местного духовенства.

Не случаен и скептицизм ростовского архиепископа Трифона — одного из самых ярких и прогрессивных церковных деятелей своего времени. Осенью 1446 г. в Кириллов Белозерский монастырь, где Трифон в то время был игуменом, явился с семьей и со своим небольшим двором князь Василий Васильевич. Предательски захваченный и ослепленный Шемякой, он полгода просидел в заточении в Угличе. Под давлением общественного мнения и под влиянием будущего митрополита Ионы Шемяка был вынужден отпустить своего узника и дать ему в удел Вологду — маленький[57]… Это был один из звездных часов жизни Василия Темного. В феодальной войне произошел перелом. Москва встретила своего князя. Шемяка бежал. Торжество было полным.

Игумен Трифон стал архимандритом великокняжеского Спасского монастыря в Кремле, одним из самых близких Василию Васильевичу людей — его духовником, свидетелем при составлении его завещания[58]. В мае 1462 г. он — архиепископ ростовский, второй из русских иерархов (после митрополита)[59]. Это назначение — первое из известных нам церковно-политических мероприятий нового великого князя — едва ли случайно. Обширный Ростово-Белозерский край был густо усеян княжескими гнездами, крупными и мелкими осколками распадавшихся уделов. Здесь нужен был стойкий защитник интересов великокняжеской власти, борец за единство Русской земли. Таким, по-видимому, и был архиепископ Трифон. Его посланец протопоп Константин рисуется в летописном рассказе весьма многозначительными штрихами: «Иже бо честен муж, всегда по вся лета посылаше по него князь великий, призывая на Москву на збор кликати, занеже голосист был, речист и грамоте гораздн, и рожаист, того ради възвысися умом и бяше горд». В этой нелестной с точки зрения автора рассказа характеристике особое внимание привлекают два момента: во-первых, близость Константина к великому князю (чем, видимо, и объясняется особая важность миссии представителя ростовского архиепископа), во-вторых, свидетельство о его незаурядных личных качествах — красноречии и образованности (что и послужило причиной его сближения с великим князем).

Как и сам архиепископ, протопоп Константин занимал по отношению к новым святым скептическую позицию. Его задача — «дозрети» новоявленных святых: «в теле ли лежать, како исцеления многа створяють, не неприязньство ли действуеть на прельщение

Кульминационный момент рассказа — приезд Константина в Ярославль. Прибыв в Спасский монастырь, он посылает за игуменом, который, однако, выйти к нему отказывается и вместо того «повеле ему войти к себе в келью». Со стороны Константина следует гневная отповедь: «Не веси ли, въздавый мне честь, послу владычню, владыце честь въздает? На мне чти не сотвори, на моем осподаре чести не сотвори, на владыце. Аз бо се государю скажу». Перед нами — открытый конфликт. Позиции противоборствующих сторон ясны. С одной стороны — полномочный представитель Ростова (а в конечном счете — Москвы), за спиной которого стоят архиепископ и сам великий князь. С другой стороны — настоятель местного монастыря, игумен Христофор, крепко связанный со своим князем и местными феодальными традициями. Столкновение этих противоборствующих сил — реальное содержание сказания о ярославских чудотворцах, помещенного в Софийско-Львовской летописи. Его автор, близкий к митрополичьим кругам, явно симпатизирует ярославским удельным князьям, выступает апологетом идеологических основ консервативной удельно-княжеской традиции. По его словам, конфликт в Ярославле растянулся на ряд лет и закончился в 1467 г. идейной победой сторонников новоявленных святых и посрамлением их рационалистически мыслящих противников.

Рассказ Софийско-Львовской летописи свидетельствует о многом. Несмотря на явные успехи Москвы в ее централизаторской политике, в 60-е годы борьба с удельно-княжеской традицией, поддерживаемой определенными церковными кругами, отнюдь не легкое и не простое дело. Подчас затрагиваются наиболее чувствительные для средневекового общественного сознания церковные вопросы. В верхах самой церковной иерархии наблюдается явный конфликт между сторонниками

Ермолинская летопись рассказывает о событиях в Ярославле в другом — реалистическом — ключе: «Си бо чюдотворцы явишася не на добро всем князем Ярославским: простилися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичу. А князь великий против их отчины подавал им волости и села. А из старины печаловался о них князю великому старому Алексей Полуектович, дьяк великого князя, чтобы отчина та не за ними была. А после того в том же граде Ярославли явися новый чюдотворец, Иоанн Огафонович Сущей, созиратай Ярославской земли: у кого село добро, ин отнял, а у кого деревня добра, ин отнял да отписал на великого князя: а кто будет сам добр, боярин или сын боярский, ин его самого записал. А иных его чюдес множество не мощно исписати ни исчести…»[60]

Несмотря на рекомендации дьяка Алексея Полуектова, великий князь Василий не пошел на прямую ликвидацию Ярославского княжества — это сделал его наследник. Наместником в Ярославле стал знаменитый воевода князь Иван Стрига Оболенский (в летописном тексте он фигурирует под псевдонимом Иван Агафонович Сущий). В его деятельности можно отметить два основных момента. Во-первых, Стрига активно вмешивается в структуру феодального землевладения и класса феодалов Ярославской земли, пересматривая ее в интересах московского правительства. Фактически он создает на ярославских землях новую систему служилого землевладения, тесно связанную с великим князем Московским, разрушая тем самым старую, традиционную удельно-вотчинную систему землевладения ярославских князей, их бояр и детей боярских. Ярославские князья на наших глазах превращаются из суверенных удельных государей в бояр и воевод великого князя Московского. Сообщение Ермолинской летописи об обмене удельных княжеских вотчин на новые земли, получаемые из рук великого[61].

На примере Ярославской земли видно, что деградация удельных князей и переход их в новое качество служилых людей великого князя — процесс не только стихийный, вызываемый распадом уделов в нисходящих поколениях. Этому процессу способствует активная политика московского правительства и его представителей на местах, направленная на преодоление местной удельной традиции в интересах централизации Русской земли.

Новая московская политика касается не только самих феодалов и их земель. В литературе хорошо известна грамота великого князя «в Ярославль боярину… и наместнику князю Ивану Васильевичу, и в волости волостелем, и… тивуном, и… заказником». Грамота дана по челобитью игумена Троицкого Сергиева монастыря: «…что деи отказываете люди в мою отчину в Ярославль межи Юрьева дни из их села из Федоровского из Нерехты и из деревень». В связи с этим великий князь и велит своему наместнику князю Стриге Оболенскому и его людям, чтобы они «тех их людей межи Юрьева дни не отказывали»[62]. Эта грамота обычно интерпретируется в плане истории крестьянского закрепощения[63]. Однако возможно подойти к ней и с других позиций.

Грамоту следует рассматривать в связи с деятельностью Стриги Оболенского по реорганизации феодального землевладения в Ярославском уезде. Новый наместник не только верстает на московскую службу местных феодалов, не только отнимает вотчины у непригодных к этой службе. Он сам и его люди вторгаются и во внутреннюю жизнь ярославских вотчин — перезывают крестьян от их владельцев на земли великого князя, не считаясь при этом ни с интересами местных феодалов, ни с традицией, ограничивающей время перехода крестьян одним сроком в году (Юрьевым днем). Это очень важная черта новой великокняжеской политики на землях бывших удельных княжеств.

Переходя из вотчин феодалов на «черные» земли, крестьяне меняли свой статус. Они получали значительно большую степень личной и хозяйственной независимости — становились членами волостной крестьянской общины, сохранявшей остатки древней крестьянской свободы. Борьба «черной» волости за свои земли — одна из основных черт аграрной истории Руси последних десятилетий XV в. Эти земли попадали в руки феодалов в первой половине XV в. зачастую путем прямых захватов пустовавших крестьянских участков — мор и «рати» ударяли по ним больнее, чем по привилегированной вотчине. Новые тяглецы не только обогащают казну великого князя, но и укрепляют саму общину, повышают ее хозяйственный потенциал, усиливают возможности в борьбе за свои земли. Распахиваются новые участки, оживают пустоши, возникают починки. Растет социально-экономическая база для объединения Руси.

Судя по примеру Ярославской земли, ликвидация старых княжеских уделов — сложный многосторонний процесс. Слияние уделов с Московским великим княжением сопровождалось пересмотром феодального землевладения, структуры класса феодалов, изменениями в юридическом и экономическом положении крестьян. В наших источниках мы можем различить лишь бледные контуры этой политики великого князя.

Когда в конце XIV в. под власть великого князя Московского перешло Нижегородское княжество, на землях его, по-видимому, не произошло сколько-нибудь существенных изменений. Во всяком случае, в источниках на это нет никакого намека. Именно[64]. Иван III подходил к присоединению уделов по-другому: теперь в них меняется не только политическая власть, но и социально-экономическая структура. В бывших уделах происходят коренные, необратимые перемены.

Начались они и в самой Москве. «Лето 6973 (1464 г. — Ю. А.), сентября 13, Федосей митрополит остави митрополью, сниде в монастырь…» — гласит лаконичная заметка официозной Московской летописи[65]. Добровольное оставление митрополитом своей кафедры — уникальный случай в истории русской церкви. Что же случилось осенью 1464 г.?

Митрополит Феодосий пробыл на кафедре всего три с половиной года. Бывший ростовский архиепископ, а еще раньше — архимандрит кремлевского Чудова монастыря, он возглавил русскую церковь после кончины Ионы. 3 мая 1461 г. он был поставлен на митрополию по избранию епископов Русской земли. Нет сомнения, что Феодосий пользовался авторитетом в глазах великокняжеской семьи: в свое время он был духовником великой княгини Софьи Витовтовны, матери Василия Темного, и свидетелем при составлении ее завещания (1453 г.). Феодосий обладал, по-видимому, независимым и твердым характером и умел принимать самостоятельные решения. В бытность свою архиепископом он имел серьезный конфликт с митрополитом Ионой: по своей воле, в нарушение канона, разрешил есть мясо в «повечерие Богоявления» (вечером 5 января). За это вольнодумство митрополит хотел лишить его сана. Но великая княгиня Мария Ярославна «отпечаловала» архиепископа — он сохранил кафедру, подарив за это своей «печальнице» село Петровское[66].

Почему же этот сильный и близкий к верхам человек оставил митрополию? Единственное объяснение дает Софийско-Львовская летопись, автор которой, как уже отмечалось, был близок к митрополичьему двору и, как правило, хорошо осведомлен в делах церковной политики: «Федосей того ради оставил (митрополию. — Ю. А.), занеже восхоте попов и дияконов нужею навести на Божий путь: начах в всякую неделю[67]

Итак, непосредственным поводом для отставки митрополита был его острый конфликт с приходским духовенством Москвы и с людьми, которые «начата его проклинати». Без оговорок и комментариев эта версия принята в историографии. Даже В. О. Ключевский под влиянием усвоенного им безрадостного взгляда на «умственное состояние русского церковного общества во второй половине XV в.» увидел в отставке Феодосия только следствие его «бесплодной борьбы» с «бесчинием духовенства московской епархии»[68].

Присмотримся к источнику поближе. Ввиду уникальности сведений, приводимых летописью, трудно определить степень их фактической достоверности. Но во всяком случае они представляются достаточно правдоподобными — в нашем распоряжении нет данных, прямо или косвенно их опровергающих. В рассказе об уходе митрополита Феодосия обращают на себя внимание три момента. Во-первых, это рассуждения о размножившихся на Москве церквах и о службе в них как альтернативе производительному труду. Рост числа московских церквей и приходов — весьма важное явление. Это — отражение роста самого города, прежде всего посада, торгово-ремесленного населения, создававшего для себя новые приходские церкви. Автор летописного рассказа явно имел в виду демократическую, беднейшую часть духовенства — для кого же еще труд крестьянина или ремесленника мог быть реальной перспективой?

Именно рост числа таких церквей и их причта, относительно малоквалифицированного и малодисциплинированного в глазах митрополита, и был причиной попыток последнего жестокими мерами укрепить церковную дисциплину. Однако эти попытки потерпели полную неудачу. Общественное мнение Москвы не поддержало главу церкви, оно объективно оказалось на стороне «недисциплинированных» попов — и это второй важный факт, приводимый известием. Какие

Наконец, важен и последний момент: митрополит Феодосий, видимо, не получил должной поддержки со стороны правительственной власти. В конфликте с массой посадского населения великий князь оказался не на стороне митрополита. Это, по всей вероятности, и было основной причиной его неслыханного в истории русской митрополии шага — добровольного отречения от власти и удаления в монастырь[69].

Конфликт, приведший к отставке Феодосия, может быть сопоставлен с конфликтом архиепископа Трифона с ярославским духовенством. В обоих случаях крупный церковный иерарх был вынужден отступить перед силой «общественного мнения». Но если Трифон вел борьбу с удельно-княжескими тенденциями, отстаивая интересы объединения Руси, то конфликт митрополита Феодосия развертывался в иной плоскости. Его социально-политическая суть — борьба посада за свои интересы. Отставка ригорически настроенного митрополита, не желавшего считаться с новыми веяниями, в этом смысле весьма показательна. Эпизоды с Трифоном в Ярославле и с Феодосием в Москве открывают целую эпоху церковных споров, столь характерных для русского общества последних десятилетий XV в. Как правило, в этих спорах в рамках церковно-догматических категорий отражались, ставились и решались важные вопросы политической, социальной и культурной жизни Русской земли, выходящей на новые пути своего развития. Отставка митрополита Феодосия может свидетельствовать о росте авторитета московского приходского духовенства — в конечном счете о росте социального значения московского посада.

Для избрания нового митрополита был собран освященный собор, на котором присутствовали (по-видимому, впервые) кроме епископов и настоятелей монастырей — верхов феодальной церкви также представители белого приходского духовенства, «протопопи и прочие священници» — относительно демократическая часть церковного причта[70]. Думается, что это далеко[71]. Конфликт между униатами, признававшими власть римского папы, и православной русской церковью разгорался. Идеологический и политический авторитет Москвы возрастал в глазах русского населения, оказавшегося за литовским рубежом.

Под 1467 г. официозная летопись помещает краткую заметку: «В лето 6975, Апреля в 22 день, в 3 час нощи, преставися великая княгиня Мариа и положена во церкви Вознесениа в 24»[72]. Неофициальные летописи сообщают об этом событии гораздо подробнее. Типографская летопись пишет, что «в среду 4 недели по Пасце, противу четверка, в 5 час нощи, преставися благоверная и христолюбиваа, добраа и смиреннаа великаа княгиниа Марья… дщи великого князя Тверского Бориса Александровича, в граде Москве. Митрополит же Филипп пев над нею обычные песни и положив ю в монастыри в церкве святаго Вознесениа. Ту сущу над нею бывши свекрови ея великой княгине Марье. Князю же великому Ивану тогда бывшу на Коломне»[73]. Софийско-Львовская летопись, приводя ошибочную дату (25 апреля), утверждает, что великая[74].

Летописные сообщения о кончине молодой великой княгини рисуют выразительную картину. Лапидарность официозной записи, прошедшей через позднейшую редакцию, может объясняться тем, что в момент составления этой редакции подробности смерти Марии Борисовны и ее личная характеристика были уже не актуальны — в кремлевском тереме давно жила новая великая княгиня. Известие Типографской летописи носит более первоначальный характер — так, вероятно, выглядела и первичная официальная великокняжеская запись об этом важном и печальном событии. Обращает на себя внимание сочувственная, теплая характеристика великой княгини; несмотря на свою некоторую традиционность, она может свидетельствовать о подлинных качествах Марии Борисовны, о хорошем отношении к ней в кругах, близких к ростовскому архиепископу, — к этим кругам принадлежал и автор Типографской летописи. Важна и такая деталь: в момент кончины своей жены великий князь находился в Коломне и даже, по-видимому, не приехал на похороны. Коломна — важнейший стратегический пункт на Оке, на малом расстоянии от Москвы. Пребывание великого князя в этой крепости говорит о напряженном положении на южном рубеже, о сборе войск, об ожидании нападения ордынцев.

Наиболее богатую информацию содержит известие Софийско-Львовской летописи. Факт отравления великой княгини, вероятно, не был доказан: в противном случае виновные не отделались бы только временной опалой. Но интересно другое. Автор сообщения вводит в атмосферу великокняжеского дворца, дворцового[75] нуждался, конечно, в целом штате помощников — технических исполнителей. Боровля, запутанный в это злополучное дело, был, вероятно, одним из таких подьячих. Тяжелые подозрения едва не погубили карьеру дьяка Полуектова: он уцелел, возможно, только потому, что подозрения оказались неосновательными, а сам он как квалифицированный специалист — дьяк — ценился весьма высоко. В обстоятельствах смерти Марии Борисовны, каковы бы они ни были на самом деле, трудно увидеть политическую подоплеку: при дворах сильных мира сего и пятьсот лет назад процветали зависть, интриги и недоброжелательство.

Под тем же 1467 г. Московская летопись сообщает об «обновлении» каменной церкви Вознесения в Кремле, служившей усыпальницей великим княгиням и их дочерям. Строительство церкви началось в 1405 г., еще при жизни Евдокии Дмитриевны, вдовы Дмитрия Донского. «По многих же летех» постройка была продолжена при Софье Витовтовне и доведена до кольца, «иде же верху быти, но верху не сведе». В таком недостроенном виде (без верха) церковь простояла еще много лет, страдая от многочисленных пожаров, так что даже и «сводом двигшися» — начали колебаться сами своды. И вот, похоронив в этой церкви свою невестку, великая княгиня Мария Ярославна решила разобрать церковь и «нову поставити». Работа была поручена Василию Дмитриевичу Ермолину, уже имевшему, вероятно, опыт в строительстве каменных зданий. «Домыслив же ся о сем… с мастеры каменщики»,[76].

Заметка о церкви Вознесения любопытна. Во-первых, это первое летописное известие, столь подробно и квалифицированно рассказывающее о каменном строительстве. Официальный летописец, а возможно, и его заказчик — сам великий князь проявляли большой интерес к этому вопросу — в Софийско-Львовской летописи о постройке церкви Вознесения говорится без всяких деталей. Во-вторых, известие свидетельствует об искусстве московских мастеров и их руководителя, о крупных успехах русского каменного зодчества: Москва 60-х годов вступала в эпоху своего обновления, в эпоху широкого каменного строительства. В условиях и масштабах русского средневековья это важный факт, показатель роста благосостояния и культуры. Столица, как и вся Русская земля, набирала силы.

Глава III

Первая победа

В первой половине XV в. грозная и воинственная империя потомков Батыя переживала серьезный кризис. Прошли времена беспрестанных и безнаказанных походов на Русь и на другие земли — разгром на Куликовом поле и поражение в войне с Тимуром нанесли могуществу Орды чувствительный удар. Однако главной причиной ослабления кочевой империи, перед которой некогда трепетал весь мир, были необратимые социально-экономические процессы, подтачивавшие ее основу. Непобедимая в боях держава Батыя могла существовать только за счет покоренных стран — население их облагалось тяжелой данью, а пленные обращались в рабов, создававших дворцы и драгоценности для ханов и их приближенных. Сами же завоеватели, как и в прежние века, занимались кочевым скотоводством. Бескрайние просторы великой Русской равнины — от Оки до Азовского моря, от Волги до притоков Днепра и до предгорьев Урала — были огромным пастбищем, на котором каждое лето кочевали на сотнях тысяч породистых коней ордынские всадники во главе с ханами, их «царевичами», темниками, князьями.

Экономическая организация кочевого общества была крайне консервативной. Но жизнь брала свое, и на окраинах великой империи стали появляться ростки новых отношений. Это было связано в первую очередь с переходом к оседлому земледелию — особенно там, где сохранялись остатки племен, покоренных и частично истребленных монголами, прежде всего в Среднем Поволжье — земле древних болгар. В самой Орде развивалась феодальная анархия — братья и сыновья выходили из-под власти ханов и стремились либо захватить ханский престол, либо стать самостоятельными правителями. В Сарае происходили кровавые смуты. В 1436 г. один из «царевичей», Улу-Мухаммед, вынужден был бежать из Орды. Энергичный, талантливый и честолюбивый воин решил основать собственное ханство. После неудачных попыток обосноваться на

Казанское ханство включило в свой состав разноязычные народы и земли по Средней Волге и ее притокам. В отличие от старого врага, Золотой Орды, отделенной от Руси многими сотнями километров Дикого Поля, новое ханство расположилось на самых рубежах Русской земли, в непосредственной близости от ее важнейших центров. Под постоянной угрозой оказался весь восточный рубеж — от Мурома до Устюга и Вятки.

Вторжения Улу-Мухаммеда и его сыновей способствовали самому тяжелому кризису в феодальной войне и на много лет затянули борьбу с удельно-княжеской коалицией. Улу-Мухаммед «решил восстановить господство над Россией и заставить Московского великого князя платить дань». Действительно, на какое-то время ему удалось «достигнуть такой полноты верховенства над Россией, которая заставила считаться с Казанью более, чем с ханством Сарайским»[1]. Казанский хан всегда мог выступить в качестве союзника любого врага Русской земли, поддержать любого, кто захотел бы повторить опыт Шемяки.

Феодальное общество не знало прочного, длительного мира. И в Западной, и в Восточной Европе, и в Азии шли почти непрерывные войны между государствами, княжествами, городами, племенами. Далеко не всегда причинами баталий были серьезные политические интересы. Успешная война приносила честолюбивым королям и князьям славу, рядовым воинам — богатство. Отношения Руси с Казанским ханством осложнялись особыми обстоятельствами: хотя и порвавшее формально с Ордой, оно было ее живым осколком, носителем старых ханских традиций. Покорение соседних земель, захват пленных, превращение их в рабов оставались важнейшими целями внешней политики казанских ханов, как и их ордынских предков. Пленники-рабы широко использовались в хозяйстве казанских феодалов, а кроме того, в большом количестве продавались на восточные работорговые рынки — в Сарай, Астрахань, Персию, Турцию… Для

Хан Улу-Мухаммед был убит собственными сыновьями. После этого двое из них, Касим и Якуб, бежали на Русь, а третьему — Ибрагиму — достался ханский престол. «Царевичи»-эмигранты были гостеприимно встречены на Москве. На Средней Оке им была выделена земля для поселения. Так образовалось вассально-зависимое от Руси татарское княжество («царство»)[2]. Новые вассалы верно служили великим князьям Русской земли. Прекрасная конница татарских «царевичей» была очень важным дополнением к русской рати, долгое время состоявшей главным образом из пехоты и немногочисленных конных княжеских дружин. Кроме того, Касим и его потомки были важной политической силой — ведь они имели династические права на ханский престол (Касим был старшим сыном), и во время очередной дворцовой смуты на них могла ориентироваться часть казанских феодалов.

Но принятие Касима под покровительство великого князя Московского еще больше ухудшало отношения с ханом Ибрагимом. Разрыв между Москвой и Казанью надвигался с каждым годом. В марте 1461 г. Василий Темный был во Владимире, готовясь к походу на «царя», но поход не состоялся — удалось заключить мир[3].

Мир оказался, однако, непрочным. В 1462 г. начались военные столкновения, повлекшие за собой большую войну. «Рать черемиская с тотары казаньскими» приходила на Устюжскую землю. Они дошли до реки Юг, «повоивали» волость Лоху (Лоха — правый приток Юга) и «в полон повели много русских голов». Устюжане пошли в погоню и «полон назад отполонили весь»[4]. В том же году посылал «князь великий Иван Васильевич рать на черемису». Во главе устюжан, вологжан и галичан шли великокняжеские воеводы Борис Кожанов и Борис Слепой Тютчев, потомок Захария Тютчева — «юноши», «довольна суща разумом[5].

Русские войска шли «мимо Устюг к Вятке, а по Вятке вниз, а по Каме вверх в Великую Пермь»[6]. Судя по тому, что в походе Кожанова и Тютчева участвовали ополченцы из трех уездов, это было крупное военное предприятие. В краю с дремучими лесами и непроходимыми болотами можно было двигаться только в ладьях. Совершив долгий путь по рекам и волокам, русские подошли к предгорьям Северного Урала. Уже одно это было важным результатом.

Новый поход на Северо-Восток состоялся в 1465 г.: «Велел князь великий… Василию Скрябе устюжанину Югурьскую землю воивати»[7]. В поход со Скрябой пошли устюжские добровольцы — «хотячие люди» и дружественные племена вымичей и вычегжан во главе со своим князем Василием Ермоличем. Выйдя 9 мая из Устюга, русские и их союзники совершили успешный поход к Северному Уралу и Югорскую землю «за великого князя привели». Югорские князья Калпак и Течик были привезены в Москву, и князь великий «их пожаловал Югорским княжением, и отпустил их в Югру, а на них дань возложил, и на всю землю Югорскую»[8] Итак, в 1465 г. произошло важное политическое событие феодальная коммендация Югорской земли великому князю, превращение Югры в вассала Руси. Включение Северного Приуралья в сферу русского влияния имело большое политическое и экономическое значение. Укреплялся дальний северо-восточный рубеж Русской земли, люди великого князя и московские купцы получили доступ к пушным богатствам Севера, нарушив вековую монополию новгородских бояр. Усиление русского влияния способствовало процессу феодализации и христианизации местного населения, подготовляло условия для включения его в дальнейшем в состав многонационального Русского государства. Но в 60-х годах XV в. до этого было еще далеко. Продвижение в Северное Приуралье, к верховьям Камы и Печоры было обусловлено борьбой с Казанским ханством и сложными отношениями с полунезависимой от Москвы Вятской землей.

Вятчане неоднократно совершали самостоятельные экспедиции, игнорируя интересы московского правительства и путая все его карты. Так, по сообщению[9].

Перед нами — любопытная и характерная картина. Наместник великого князя в далеком Устюге поддерживает постоянную связь с Москвой. Он немедленно сообщает о всех важных происшествиях и сразу же получает соответствующие указания, без которых, очевидно, не решается действовать. Но этот же глава местной великокняжеской администрации, ответственный представитель великого князя, отнюдь не гнушается взятками и ради «посула» нарушает прямое распоряжение великого князя. Следует, впрочем, отметить, что отношение средневекового общества к «посулам» было гораздо более терпимым, чем в позднейшее время: «посулы» считались обыденным, чуть ли не законным источником дохода должностных лиц. Резко возбранялись лишь «посулы» на суде. Во всяком случае, эпизод 1466 г. показывает обе стороны наместничьего управления — формальную и достаточно жесткую зависимость от великого князя и фактическое своеволие, корыстолюбие и недисциплинированность.

Неудивительно, что вятчане не очень считались с местной великокняжеской администрацией. По сообщению той же летописи, в следующем году 120 вятчан совершили самовольный набег на вогуличей и пермяков и не только «вогулич воевали», но и «князя вогульского Асыку» захватили и «на Вятку привели».

Однако набеги вятских ушкуйников и походы великокняжеских войск на Каму и Югру отступили на задний план перед большой войной, разгоревшейся на восточных рубежах Русской земли в конце 60-х годов.

Осенью 1467 г. великий князь «поиде… в Володимерь» и оттуда 14 сентября (на Воздвижение) «отпустил» под Казань «царевича» Касима с его татарами и своих воевод с полками. Официозная летопись[10]. Будучи старшим сыном Улу-Мухаммеда, Касим обладал большими династическими правами, чем его братья.

Таким образом, осенью 1467 г. была начата крупная военно-политическая акция с далеко идущими целями. Речь шла об установлении в Казани новой власти — дружественной по отношению к Москве. Расчет делался на поддержку тех кругов Казанского ханства, которые были заинтересованы в мире и дружбе с Русью.

Подойдя к Волге против Казани, «иде же бы им перевезтися», царевич Касим и русские воеводы были встречены ханом Ибрагимом «со всеми князьями своими и с силою своею». По определению московского летописца, царевич Касим стал жертвой обмана: он понадеялся на своих сторонников, «льсти их не ведаа». Во всяком случае, очевидно, что сторонники русской ориентации в Казани оказались на данном этапе слабее, чем активные противники Руси, и в этом основная причина неудачи похода.

Некоторые подробности этого похода сообщает Устюжская летопись. Казанские татары вылезли на берег из своих судов, от которых русские пытались их отрезать. Но тут постельник великого князя некий Айдар Григорьев, сын Карпова, «не отпустя татар ни мало от судов, кликну на них». «Вметався в суды», казанцы «побегоша за Волгу»[11].

Русско-татарской коннице пришлось отступать в трудных условиях: «Истомен же бе путь им, понеже бо осень студена бе и дождева, а корму начат не оставати…» Благочестивый летописец с содроганием пишет, что «мнози христиане в постные дни мясо ели» — кони «з голоду мерли»; многие и «доспехи метали». На фоне этой мрачной, но реалистичной картины не очень правдоподобной выглядит обычная оптимистическая концовка — «сами вси здрави приидоша, кииждо во свояси»[12].

Перед нами — несомненное поражение. Большой поход не был достаточно подготовлен ни в политическом

Сразу после неудачного русского похода последовал контрудар казанцев. Они внезапно («изгоном») напали на Галич. Однако, по сведениям Московской летописи, этот удар был малоуспешным: «…всем бо беша в осаде во граде». Типографская летопись сообщает, что «галичане, выходя из града… бишася… крепко» и отстояли свой город, но по волости казанцы «полону же много вземше». В Московской летописи говорится, что «князь великий разослал по городам заставы: в Муром и в Новгород Нижний, на Кострому и в Галич, и велел им сидети в осаде, стеречись от Казани». Предвидя возможность нападения казанцев, великий князь заблаговременно принимает меры предосторожности. Посылая отряды для защиты важнейших городов на широком фронте вероятного татарского вторжения, он стремится предвидеть возможный ход событий и активно влиять на него.

Борьба с Казанью осложнилась очередным опустошительным нападением ордынцев на многострадальную Рязань: осенью 1467 г. «приходиша татарове от Большие Орды и воеваша около Рязани села и волости, и множество изсекоша, а иных в полон поимаша». Рязанцы пустились за ними в погоню, «и бысть им бой и сеча зла», татар было «множество избьено», но в разгар боя ордынцам удалось подсечь знамя Рязанского полка. Это вызвало смятение: «рязанцы же замятшася и побегоша»[13]. Вероятная причина неудачи — отсутствие великокняжеских войск: они были развернуты против Казани. Еще раз подтвердилось, что Рязань, предоставленная своим силам, не способна надежно защитить себя от ордынцев.

Наступала зима. В войнах между странами Западной Европы это был обычный период перемирия — войска отдыхают на зимних квартирах. Совсем другое — на Руси. Зима, когда замерзают бесчисленные болота и реки, — самое благоприятное время для активных действий русских воинов, неприхотливых и выносливых, с детства привыкших к суровым холодам.

Осенью 1467 г. великий князь «послал на Черемису князя Семена Романовича, а с ним многих детей боярьских, двор свой»[14]. В походе на Черемисскую землю, расположенную на северо-западной окраине Казанского ханства и находившуюся от него в вассальной зависимости, должны были принять участие отборные силы — двор великого князя. Ярославский князь Семен Романович, поставленный во главе этих войск, дает любопытный и наглядный пример превращения владетельного удельного князя в московского служилого человека. Двоюродный племянник последнего ярославского «великого» князя Александра Федоровича, Семен в 60-х годах был, по-видимому, еще молодым человеком (боярином он стал только лет тридцать спустя). В отличие от своего родного брата Федора, который был и осознавал себя владетельным князем (давал жалованные грамоты ярославскому Спасскому монастырю), Семен Романович дарил этому монастырю свои земли как обыкновенный вотчинник. Его назначение воеводой в большом походе — свидетельство доверия к нему московских властей и одновременно показатель далеко зашедшего процесса служилой ассимиляции ярославских княжат[15]. Действия Стриги Оболенского в качестве наместника в Ярославле приносили свои плоды.

Местом сосредоточения войск, назначенных для дальнего похода, был избран Галич, расположенный ближе всего к Черемисской земле. Собравшись в Галиче, войска выступили в поход 6 декабря, на Николин день, в разгар суровой северной зимы. Удар должен был быть неожиданным для врага — и войска «поидоша лесы без пути». Ровно месяц длился этот труднейший поход через дремучие северные леса при жестоком морозе («…зима была велми студена», — признает летописец).

6 января 1468 г. рать великого князя «прииде в землю Черемисскую». По обычаям средневековой войны, одинаковым для христиан и язычников, православных и мусульман, начался разгром. Однако разорение Черемисской земли отнюдь не было бессмысленной жестокостью — ликвидировался или ослаблялся плацдарм для нападения на русские земли по левому берегу Волги.

Войска подошли почти к самой Казани, на один дневной переход до столицы ханства. Казанцы были, по-видимому, действительно захвачены врасплох — цель похода была достигнута.

Поход князя Семена Ярославского был только частью зимнего наступления русских войск. Другая часть этого наступления — действия Муромского и Нижегородского полков: по сообщению Московской летописи, великий князь велел им «воевати по Волзе» — на кратчайшем направлении к Казани[16]. Возможно, именно действия этих полков отвлекли внимание хана от черемисского — северо-западного для него — направления.

Третья часть обширных военных мероприятий зимы 1467/68 г. — концентрация главных сил русских войск в районе Владимира под начальством самого великого князя.

Владимир — обычное место сбора войск для действий против Казани. Так, в 1461 г. именно из Владимира Василий Темный готовился к своему не состоявшемуся походу на Казань. Отсюда осенью 1467 г. начался поход Касима. Удобное географическое положение Владимира сделало его район естественной базой для войск и в случае оборонительной, и в случае наступательной войны с Казанью. Войска, собранные во Владимире, за 3—4 конных перехода могли достигнуть Мурома и за 5—6 переходов — Нижнего Новгорода, главных форпостов на казанском рубеже. Важнейшую роль играла водная коммуникация Клязьма — Ока, определяющая основное операционное направление судовой (пешей) рати, действующей против Казани. Зимой 1467/68 г. войска сосредоточивались во Владимире, по-видимому, для отражения возможного наступления главных сил казанцев.

Летописные известия позволяют проследить в общих чертах стратегический план русского командования на зиму 1467/68 г. Он носил активно-оборонительный характер и предусматривал действия на разных операционных направлениях. Северная рать наносила чувствительный удар, муромско-нижегородская отвлекала внимание противника, главные силы приводились в готовность для отражения возможного нашествия. Такие действия позволяли сковывать противника на широком фронте, наносить ему потери и сохранять инициативу в своих руках, не вводя в действие главные силы.

С подобной стратегией мы встречаемся впервые: в прежних походах войска собирались только на одном направлении для нанесения решающего удара. Реальное осуществление плана действий на широком фронте, на разных направлениях требовало новой, более сложной организации верховного командования. Руководство ратями, находившимися за много сотен километров друг от друга и от ставки великого князя, было возможно только в форме подачи инструкций-директив с предоставлением воеводам достаточной самостоятельности для принятия конкретных тактических решений. Требовалось создание особого органа — зародыша будущего Разрядного приказа — для связи с войсками, для фиксирования донесений, рассылки директив и т.п.

В начале апреля казанцы разграбили две костромские волости «и множество полону взяша, а иных изсекоша». В погоню за ними от Костромы до Унжи, т.е. на расстояние 200—250 км, ходил князь Иван Стрига, но не догнал их[17]. Из этого сообщения Типографской летописи видно, что в ожидании нападения полки были расставлены по городам, но не всегда могли своевременно реагировать на появление казанцев.

Другое нападение казанцев последовало 1 мая на Муром. Казанцы напали и на устюжскую волость Кичменгу (левый приток Юга) «и множество изсекоша, а иных в полон поимаша»[18]. Эти нападения казанцев на отдельных участках широкого фронта заставляли держать русские силы в постоянном напряжении. Для перелома в ходе войны следовало захватить инициативу в свои руки.

Сразу после возвращения великого князя из Владимира в Москву начался новый поход русских войск.

У Галича заблаговременно были сосредоточены войска под командой Глеба, Ивана и Василия Филимоновых-Морозовых, из Москвы к ним на помощь послан отряд Ивана Руна с «казаками» (добровольцами). Соединившись у Галича, оба отряда пошли к Вологде, а оттуда вместе с местным полком двинулись 9 мая вниз по Сухоне. В Устюге с ратью соединились Устюжский полк во главе с князем Иваном Звенцом Звенигородским (сыном боярина и воеводы князя Ивана Александровича) и ратники из разоренной казанцами Кичменги под началом Ивана Игнатьевича Глухого Морозова. Под Котельничем войска соединились[19].

Однако к этому времени пришли известия о контрударе казанцев: они напали на Вятку и этим заставили большую часть вятской рати отказаться от похода и вернуться для защиты своего города — в дальнейшем походе приняло участие только 300 человек. Нападение казанцев на Вятку привело их к крупному военно-политическому успеху: вятчане вынуждены были капитулировать, «предашася за казанского царя Обреима». Таким образом, казанцам удалось вывести Вятскую землю из войны, более того — из союза с Москвой, сковав ее договорными обязательствами и лишив русские войска, действовавшие на Вятке, ближайшей базы в своем тылу. Сказались нестабильность политического положения Вятки, непрочность ее связи с Москвой.

Но это не остановило русских воевод. Они спустились по Вятке в Каму, дойдя почти до самой Казани, и «гостей побили многих, а товару у них поимали много». Этот рейд вызвал посылку казанского отряда, который, однако, был перехвачен и разбит русскими во главе с Иваном Руно. Будучи отрезанными от кратчайшего пути домой, русские войска вынуждены были возвращаться кружным путем — по Каме, на Великую Пермь, а далее — к Устюгу (очевидно, по Вычегде)[20].

Летний поход 1468 г. по Вятке и Каме производит впечатление вспомогательного удара, не ставившего крупных военно-политических задач. На ход и исход экспедиции существенно повлиял выход Вятки из войны, что нарушало планы русского руководства. Летописный рассказ об этом походе содержит ряд интересных сведений о составе и тактике русского войска, о военной организации Русской земли в целом.

Отряды служилых феодалов — детей боярских великого и удельных князей — действуют вместе с местным ополчением, во главе которого стоят воеводы, назначаемые великим князем из состава его двора. Устюжский и Кичменгский («кичменжане») полки, вятские отряды не могли состоять целиком или преимущественно из феодалов: феодальное землевладение в этих районах было слабо развито или отсутствовало вовсе. Следует думать, что основу этих полков составляли местные горожане и крестьяне. Устюжане выставили в поход добровольцев — «охочих людей» во главе[21].

На огромных лесистых и болотистых пространствах Заволжья и Прикамья в летнее время единственно надежная коммуникация — река, а главное транспортное средство — большие гребные суда-насады. На них-то и совершали походы русские рати, на судах передвигались и татары. При встрече противники покидали насады и бились на берегу в пешем строю — именно так Руно одержал победу над казанским воеводой Тулазием.

Главные силы русских действовали, по-видимому, на волжском направлении. 4 июня князь Федор Семенович Хрипун Ряполовский (сын активного участника борьбы с Шемякой в 1446 г.) во главе с москвичами совершил поход из Нижнего Новгорода и одержал победу в бою над «двором» казанского хана: один из видных казанских феодалов, Хозюм-Бердей, был взят в плен и приведен на Москву. Это сражение произошло на Звеничевом Бору, за 40 верст от Казани. «Стояв ту два дни на побоищи», русские «возвратися с честью»[22]. Однако бой на Волге, несмотря на свое значение, не был разгромом главных сил ханства. До победы было еще далеко.

Казанцы снова напали на Муром и «много полону взяша». Но князь Данило Дмитриевич Холмский догнал их и «полон весь отъима»: бросив своих коней, казанцы скрылись в лесу[23]. Данило Холмский — прямой потомок тверского князя Александра Михайловича, злополучного соперника Ивана Калиты. Один из сыновей этого князя — прадед Данилы Всеволод — получил от отца Холмский удел. На протяжении трех поколений наследники Всеволода держали Холм под своими тверскими родичами — сюзеренами. Данило был первым из тех, кто родовому уделу предпочел службу великому князю Московскому. На этой службе он впоследствии стал знаменитым воеводой, а брат его Михаил остался на своем Холмском уделе, входившем в состав Тверского великого княжества[24].

Между тем южная окраина Русской земли по-прежнему подвергалась набегам ордынцев: они «побиша сторожев наших в Поле», внезапно напали на волость[25].

Трудная борьба на восточных и южных рубежах страны осложнилась страшным бедствием, обрушившимся на Москву. Во время огромного пожара в ночь с 23 на 24 мая 1468 г. сильнее всего пострадал московский посад с его торгово-ремесленным населением: все Поречье погорело. Судя по тому, что одних церквей «огорело» четырнадцать, можно считать, что погибло несколько сот дворов посадских людей со всем их скарбом: тысячи москвичей остались без крова и имущества[26].

Решающие события войны с Казанью развернулись в следующем году. Поход московских войск начался «по Велице дни на другой неделе», т.е. после 9 апреля 1469 г. Во главе с воеводой Константином Александровичем Беззубцевым великий князь послал «рать в судех», и «многие дети боярские, двор свой», «и от всея земли своя дети боярские из всех градов своих и изо всех вотчин братии своея. А с Москвы послал сурожан, и суконников, и купчих людей, и прочих всех людей москвичь, коих пригоже по их силе». Войска стягивались водным путем к Нижнему Новгороду. Силы, собранные в столице, двинулись в поход по Москве-реке и Клязьме. Коломничи и муромцы шли Окою, владимирцы и суздальцы — Клязьмой, дмитровцы, можайцы, угличане, ярославцы, ростовцы, костромичи «и прочие вси поволжане» — Волгой. Войска шли из разных мест «к Новгороду (Нижнему) всии на един срок и снидошася… во едино место»[27].

Текст Московской летописи своим безэмоциональным, фактологическим характером производит впечатление документальной записи, как в позднейших разрядных книгах. В ней содержатся ценные сведения о составе, организации и управлении русского войска. Главные силы составляет судовая рать — пехота, посаженная в насады. Перевозка конницы в насадах не практиковалась. Об этом свидетельствует, например, такой эпизод летней кампании 1468 г.: «Казанские татарове 200 человек воевати же пошли… пометав кони у Черемисы… поидоша… в судех вверх по Каме»: чтобы двинуться в судах, конному отряду пришлось спешиться и оставить своих коней. В состав войска входят два основных контингента: дети боярские и горожане. Горожане составляют Московский[28]. Как видно, Московский полк формировался из жителей столицы: от членов привилегированных купеческих корпораций до рядовых горожан, «пригожих по силе», во главе полка — великокняжеский воевода.

В поход идет двор великого князя, дети боярские из его владений и дети боярские из уделов князей Московского дома: владимирцы, коломничи, суздальцы, муромцы, костромичи с основной территории великого княжения, дмитровцы и можайцы Юрия Васильевича, угличане Андрея Большого, ростовцы из удела великой княгини Марии Ярославны (и, вероятно, из уделов, сохранившихся за ростовскими князьями), ярославцы с пестрого конгломерата земель Ярославского княжества, частично уже тянущих к великому князю, частично — к еще сохранившимся местным князьям.

Обязательная военная служба распространяется на все слои населения. Горожане и крестьяне составляют основную массу пехоты — судовой рати, конная служба по преимуществу дело феодалов.

Учитывая опыт неудачного похода 1467 г., когда конница не была поддержана судовой (пешей) ратью, весной 1469 г. организации этой рати было уделено особое внимание. Но в походе 1469 г. не участвуют Тверь, Рязань, Псков, Великий Новгород. Это — поход великого княжества Московского в собственном смысле слова: Москвы и непосредственно зависимых от нее земель.

Местом сбора другой — северной — рати назначается Устюг: сюда «послал князь великий воеводу своего князя Данила Васильевича Ярославского, да с ним свой же двор, и детей боярских»[29]. Даниил Васильевич — двоюродный племянник последнего Ярославского «великого» князя Александра Федоровича. В отличие от своего родственника Семена Романовича, бывшего воеводой в зимнем походе 1467/68 г., он сохранил еще некоторые черты суверенного удельного князя[30]. Показательно, что удельному князю доверялось самостоятельное командование отдельным крупным отрядом московских войск — в лояльности ярославского

В составе детей боярских двора великого князя поименно перечислены девять человек — очевидно, начальники отдельных отрядов. Конкретные сведения удалось найти о семи из них: Иван Гаврилович — из рода Всеволожей-Заболотских, двоюродный племянник боярина и дворецкого Григория Васильевича; Тимофей Юрло — из рода Плещеевых, сын боярина Михаила Борисовича; Глеб и Василий Семеновы, дети Филимоновы, да Федор Борисович Брюхо — выходцы из рода Морозовых; Иван Иванович Салтык Травин — из рода утерявших титул потомков смоленских княжат; Григорий Михайлович Перхушков, по словам Устюжской летописи, в походе 1456/57 г. князя И. Ряполовского на Хлынов «у вятчан посулы има, а им норовил». По свидетельству Ермолинской летописи, Василий Темный за это «повеле его изымати, и вести в Муром, и посадити в железа». Тем не менее он, как видим, остался на великокняжеской службе. В 1474 г., будучи ловчим великого князя, видел «на поле» (на охоте) необычное небесное явление — «два солнца»[31]. Сведений о происхождении и службе Никиты Константиновича Бровцына и Андрея Бурдука найти не удалось. Итак, полковые воеводы и головы двора великого князя — в основном выходцы из тех же служилых родов, представители которых входили в состав ближайшего окружения великого князя.

В поход идет и Вологодский полк Андрея Меньшого во главе с его воеводой Семеном Пешком Сабуровым, братом боярина Михаила Федоровича. Из Устюга северная рать вместе с Устюжским полком двинулась на судах к Вятке.

Воевода южной рати Константин Беззубцев получил в Нижнем Новгороде грамоту великого князя «отпускати воевати мест казанских». «Прочет» эту грамоту, он «разосла по всех», а когда они собрались к нему, обратился с предложением выделить «охочих людей» для непосредственного похода под Казань. При этом, исходя, очевидно, из полученной директивы великого князя, воевода дал инструкцию: «…и вы поидите, а ко граду Казани не ходите». По-видимому, предполагался набег сравнительно небольшим отрядом с оставлением главных сил в Нижнем под командой самого Беззубцева. Однако события развернулись по-иному.

На призыв выделить добровольцев воины ответили: «Все хощем», заявив о своем желании идти в набег под Казань. «И поидоша вси, а Константин остася в Новогороде». Созданное таким образом импровизированное войско «охочих людей» избрало своим воеводой Ивана Руно и двинулось вниз по Волге[32].

Причина столь единодушного желания отправиться в трудный и опасный поход не только в воинской удали и в стремлении захватить военную добычу. Казань вела крупную торговлю рабами, которых поставляла на азиатские рынки — в Сарай и Туркестан, где главным «товаром» на невольничьих рынках служили русские пленники, и особенно женщины, которых покупали в гаремы[33]. Поход на Казань с целью освобождения пленных вызвал живейшее сочувствие русских воинов.

Летописное изложение позволяет проследить поход Руна буквально по дням. В первый день войско прошло 60 верст и остановилось на ночлег. Второй ночлег был у Чебоксар, после чего шли днем и ночью. На рассвете в воскресенье 21 мая («в неделю пятидесятную») русские суда были уже под стенами Казани: 300 км вниз по Волге было пройдено за трое суток. Выйдя из судов, русские врасплох напали на казанский посад. Содержавшийся здесь полон — захваченные казанцами русские люди, предназначавшиеся на продажу в качестве рабов, — был освобожден. В составе полона летописец называет людей московских, рязанских, литовских, вятских, устюжских, пермских «и иных»: «тех всех отполониша». Посад был сожжен. Руно не рискнул со своим войском штурмовать город и отошел на остров Коровнич, где стоял 7 дней. Прибежавший из Казани коломнянин, очевидно пленный, из тех, что содержались в самом городе, принес весть о подготовке царя Обреима «со всею землею» к нападению на русский отряд. Руно и его воеводы сделали приготовления для боя, разделив свои силы, в частности выделив «молодых людей» (т.е. более бедных, а потому хуже вооруженных) для занятия Ирхова острова. Однако «молодые люди» нарушили приказание и с большими судами вошли в узкое место, где и были атакованы с берега конной татарской ратью. Главные силы татар — судовая рать, «лучшие князи и люди», — атаковали судовую рать Руна, но, по словам рассказчика, были отброшены к стенам самой Казани. После этого упорного[34].

Положение отряда Руна под стенами Казани было чрезвычайно опасным. Это заставило большого воеводу Константина Беззубцева двинуться ему на помощь из Нижнего Новгорода. Прибыв на Ирхов остров, Беззубцев послал гонца к вятчанам с требованием «стать под Казанью» через три с половиной недели. Вятчане, однако, поставили условием своего выступления личное участие в походе на Казань братьев великого князя. Прождав напрасно указанный им срок, Константин Беззубцев принял решение отойти к Нижнему Новгороду: «У них начат корму не ставати… понеже шли изгоном». На обратном пути русские получили ложную весть от «царицы Касимовой» (т.е. от жены «царевича» Касима) о якобы заключенном перемирии с Казанью. Фактически казанский хан следовал с судовой и конной ратями по пятам за русским войском и атаковал его у Звенича. Ожесточенный бой шел целый день с переменным успехом и закончился вничью. Рассказ московского летописца обрывается на описании этого боя[35]. Текст Московской летописи о походе судовой рати из Нижнего Новгорода под Казань изобилует такими живыми деталями, что производит впечатление рассказа непосредственного участника событий.

Другие летописи сообщают об этом походе гораздо более кратко. Рассказ Типографской летописи, по-видимому, представляет собой сокращение и обобщение текста Московской[36]. В Устюжской летописи сообщаются интересные подробности: «Воеводы судовые нелюбы держат промеж себя, друг под другом ити не хочет: и передумав, да поставили себе воеводу от середних бояр Ивана Дмитриевича Руна». Рассказывая далее о «безвестном» для татар появлении русских под стенами Казани, летописец возлагает на Ивана Руно вину за то, что город не удалось взять: «Он поноровил татарам… отбил рать от ворот городных прочь, а сам велел трубити во многие трубы, и татарове, заслышаша, нарядились»[37].

Перед нами, таким образом, две основные версии волжского похода 1469 г. — московская (с кратким вариантом в Типографской летописи) и северо-русская (Устюжская летопись). Критический характер известий Устюжской летописи не вносит принципиальных расхождений в изложение событий между обеими основными версиями.

Несмотря на первоначальный успех, приведший к освобождению пленных (что само по себе имело далеко не маловажное значение), волжский поход 1469 г. закончился в конечном счете неудачей: Казань взять не удалось и судовой рати пришлось отступить с боями к Нижнему. Обращает на себя внимание переплетение старых и новых черт военной организации русских, ярко проявившееся в этом походе. Сбор войска происходит централизованным порядком: полки со всех сторон стягиваются к Нижнему в назначенное время. Во главе войск стоит воевода великого князя, который действует по его письменной директиве («грамоте»). Но дальше происходит нечто непредвиденное, нарушающее заранее разработанные планы великого князя. Рать добровольцев, отправленная под Казань во главе с Иваном Руно, оказывается значительно более мощной, чем на это первоначально рассчитывали. Воевода Беззубцев фактически теряет управление войсками. Выбранный войсками воевода, почувствовав свою независимость, решается прямо нарушить данную ему инструкцию и делает попытку взять Казань. Ему удается освободить русских пленных и сжечь посад, но на большее сил его войска не хватает. Едва ли справедливы упреки в адрес Руна со стороны создателя ермолинско-устюжского источника — взять «изгоном» столицу Казанского ханства было, по-видимому, невозможно. Как показал дальнейший опыт, Казань можно было одолеть только правильно организованной осадой, и лишь один раз, в 1552 г., русским удалось ею овладеть в результате кровопролитного штурма огромной ратью.

В действиях Руна и его войска проглядывают черты ушкуйнической вольницы. Воевода избирается; он действует фактически на свой страх и риск; подчиненные ему отряды («молодые люди») также проявляют недостаточную дисциплинированность, чем ставят в тяжелое положение русские войска во время боя с главными силами казанцев. Сам воевода Беззубцев отправляется на выручку Руна тоже налегке («изгоном»), с недостаточными силами, уже ослабленными выделением из них отряда Руна. На этом этапе похода связь с центром, по-видимому, нарушается: чем иначе можно объяснить доверие, проявленное войсками к рассказу «Касимовой царицы»? Беззубцеву не удается также наладить связь и взаимодействие с северной ратью:

Что же происходило тем временем на северном направлении? По данным Московской летописи, северная рать, собравшаяся в Устюге во главе с князем Даниилом Васильевичем, придя к Вятке, потребовала от вятчан «речию великого князя, чтобы пошли с ними на Казанского царя». Это требование, однако, было отклонено. Исходя из заключенного в предыдущем году соглашения с Казанью, вятчане заявили: «Изневолил нас царь… нам не помогати… на царя». Непредвиденный в Москве отказ вятчан от участия в походе поставил северную рать в затруднительное положение. Более того, находившийся в то время на Вятке казанский посол дал знать в Казань о движении русских войск и о том, что они идут «не во мнозе». Эффект внезапности был тем самым сразу нарушен, и карты русского командования оказались раскрыты противнику[38]. О дальнейшей судьбе северной рати сообщают другие летописи.

Типографская летопись рассказывает, что после того, как южная рать «отступиша к Новгороду», «татарове поидоша против устюжан», т.е. против северной рати. На Волге, «усть Камы», «бысть бой силен и сеча зла, множество же от обоих ту убьено бысть». Однако устюжанам удалось пробиться и прийти к Нижнему[39].

Ермолинская летопись сообщает, что «князя великого дети боярские со устюжаны» шли в судах мимо Казани и «чаяли, что рать великого князя под Казанью». Татары «переняли их в судах», и «детей боярских и устюжан побили, и иных поимали». В числе убитых летописец называет самого воеводу князя Даниила Васильевича Ярославского и Никиту Бровцына «да устюжан много», а в числе пленных — Тимофея Юрла Плещеева «и иных много»[40].

Наиболее подробные сведения о боевых действиях северной рати содержит Устюжская летопись. Так, она сообщает, что во главе этой «другой рати» был князь Даниил Александрович Пенок (а не Даниил Васильевич, как верно пишут другие летописи). В числе воевод названы также Никита Константинович и Петр Плещеев (по-видимому, перепутан с Тимофеем Юрло Плещеевым). Далее сообщается: придя на Каму, русские узнали от татарина, стоявшего на берегу, что русская рать уже была под Казанью, но вследствие заключения мира пошла прочь. Эта заведомая дезинформация

Казанцы перегородили Волгу судами, связав их между собой. Русские бросились на них со своими судами, «начаша битися в судех», «за руки имаяся секлись». В бою обе стороны понесли большие потери. «Многих татар топили, и с суды». Особенно отличился в бою князь Василий Ухтомский, представитель измельчавшей ветви белозерских князей (Ухтомские не сделали служилой карьеры и быстро опустились до уровня вотчинников средней руки, один из них был даже дьяком у князя Андрея Меньшого[41]): он «велии бился… скачючи по судам, ослопом». По-другому оценивает летописец поведение Григория Перхушкова — он «пробежал, не бився». В числе павших с русской стороны оказались главный воевода князь Данило Ярославский и Никита Бровцын, в числе пленных — Петр Плещеев «со многими товарищи». Всего русские потеряли 430 человек, в том числе 110 устюжан, — «и побили, и в полон свели, и князь великий многих из Орды выкупал».

Но ценою больших потерь устюжане и князь Василий Ухтомский пробились и ушли к Нижнему Новгороду. Здесь они стояли три недели и «бити челом посылали великому князю, чтоб пожаловал». Великий князь принял челобитье: он дважды посылал по деньге золотой (которую оба раза устюжане отдали ходившему с ними в поход попу Ивану), а затем послал «запас»: 700 четвертей муки, 300 пудов масла, 300 луков, 6000 стрел, 300 шуб бараньих, 300 однорядок, 300 сермяг. Таким образом, устюжский отряд, пробившийся к Нижнему, был вооружен и снабжен на казенный счет — за счет имевшихся государственных запасов. Вместе с тем великий князь велел устюжанам «еще… итти под Казань со князем Юрием на зимованье»[42].

Текст Устюжской летописи с его точностью, изобилием фактов производит впечатление записи рассказа устюжанина — участника событий. Летописец хорошо знает о действиях устюжского отряда, имена устюжских воинов, точные цифры потерь, но путает малознакомых ему московских воевод.

Измена вятчан, отсутствие достоверной информации, а главное, отход южной группы русских войск от Казани — вот факторы, определившие в конечном счете неудачу похода северной рати. Однако, оказавшись в безвыходном положении, русские не пали духом, смело пошли на врага и, хотя и с большими потерями, пробились.

Одна из причин неудачи летнего похода — отсутствие надежной связи между обеими группами русских войск. Южная и северная рати действовали без взаимной поддержки и вместо согласованного удара с двух направлений нанесли два разновременных удара, успешно отраженных казанцами. Не менее важная причина неудачи — отсутствие согласованности в действиях судовой рати, вышедшей в поход в мае, и конной рати, отправившейся, по-видимому, только в августе. Возможно, эта несогласованность — результат самовольных действий Руна, увлекшего за собой большую часть судовой рати в преждевременный поход на Казань. Первоначальный план московского руководства был, по-видимому, иным: сосредоточить у Нижнего мощную судовую рать и затем двинуть ее совместно с конницей для решающего удара. В этом случае действия «охочих людей» по Волге должны были бы носить характер разведки боем, а северной группе войск следовало бы отвлечь часть сил казанцев с главного направления.

Последний и решающий этап войны с Казанью освещен в источниках очень скупо. В Московской летописи и связанных с нею этот текст отсутствует. По данным других летописей, русские войска под предводительством дмитровского князя Юрия Васильевича подошли к Казани 1 сентября 6978 (1469) г.: «И судовые рати поидоша пеши под городом». Казанцы сделали вылазку, но, «побившеся мало, побегоша во град». Русские войска окружили город, «яко же сильный лес», и перехватили воду. Хан капитулировал, и князь Юрий «помирися с ним на всей своей воли и как надобе брату его, великому князю». По свидетельству Устюжской летописи, одним из условий мира была выдача полона за 40 лет[43].

Итак, первая большая война с Казанью («первая Казань», как она названа в Московской летописи), шедшая два года с переменным успехом, закончилась в конечном счете победой, стоившей большого напряжения и немалых жертв. Но они были не напрасны.

Но кроме этого непосредственного военно-политического результата важно и другое. Наш основной источник — летопись — впервые так подробно и красочно, с такими конкретными деталями описывает подготовку к войне и ход военных действий. Источниками для ряда летописных известий были, по-видимому, рассказы участников походов. Но некоторые сведения могли быть почерпнуты летописцем только в источниках документального характера: например, о распоряжениях великого князя осенью 1467 г., о его пребывании во Владимире зимой следующего года, о сосредоточении войск к Нижнему Новгороду весной 1469 г., о назначении воевод в полки и об инструкциях им. С известиями такого рода мы встречаемся впервые. По стилю и содержанию они соответствуют разрядным записям. Первые достоверные записи, вошедшие в разрядные книги, относятся к 1477 г. — это записи осеннего похода на Новгород, они есть и в Московской летописи. В рассказах о «первой Казани» перед нами наиболее ранние разрядные записи, дошедшие до нас в передаче летописца и не включенные в известные нам позднейшие книги.

Содержание этих записей позволяет сделать некоторые выводы. Для мобилизации и сосредоточения войск (о чем говорят известия весны 1469 г.) требовались предварительные мероприятия: смотр и проверка боеготовности войск, разработка их путей, расчет времени, заготовка средств передвижения (насады для судовой рати), запаса кормов и т.п. Неудивительно, что подготовка к большому походу, в котором участвовали многие тысячи воинов, занимала длительное время. Мобилизация и сосредоточение войск во все времена требуют наличия достаточно организованного и квалифицированного централизованного аппарата.

О более ранних походах московских войск, например в 1456 г. (на Новгород) и в 1461 г. (подготовка к походу на Казань), летописные сведения гораздо более скупы. При новом великом князе, видимо, изменилась организация управления войсками — усилился контроль московской администрации над всем делом

При изучении «первой Казани» бросается в глаза изменение характера военного руководства. Прежние великие князья, как правило, ходили в походы сами во главе своего двора. Даже слепой Василий Темный не раз ходил на Шемяку, совершил поход на Новгород, готовился идти на Казань. В Казанской войне картина совсем иная. Великий князь находится за многие сотни километров от театра войны. Своими воеводами, стоящими во главе полков, он руководит из центра посредством рассылки директив. Князь-воин, шедший в бой впереди своих войск (как эго сделал, например, Василий Темный под Суздалем в злосчастный день 7 июля 1445 г.), уступил место князю-главнокомандующему, выступающему в поход в редких случаях и управляющему войсками на обширных пространствах и на разных направлениях через назначенных им, заранее подобранных и проинструктированных воевод. Тактическое руководство на поле боя теперь их дело. На долю главы государства выпадает стратегическое и военно-политическое руководство на театрах войны. Перерастание великого княжества в государство требует новых методов и новой организации руководства как в военное, так и в мирное время. В известиях о Казанской войне — первые признаки складывания новой системы управления войсками[9] — в терминах XX в. ее можно назвать верховным командованием[44].

Черты новой военно-политической организации тесно переплетаются со старыми, архаичными, восходящими к давним традициям минувших веков. Стойкость этих традиций удельной эпохи особенно ярко проявилась в летней кампании 1469 г. и была одной из основных причин ее неудачи. Новая организация еще только начала складываться, еще набирала

Яркая черта русского военно-политического руководства — большое упорство в достижении поставленной цели, невзирая ни на какие неудачи и поражения. Война ведется в полном смысле слова до победного конца, до полного поражения и капитуляции противника. С точки зрения развития военного искусства можно наблюдать определенные новые черты, в частности попытки предварительного планирования боевых операций и стремление действовать на разных операционных направлениях с общей конечной целью — выходом к столице, основному центру вражеского сопротивления.

Впервые за много десятков лет со времен Дмитрия Донского удалось добиться действительно крупного военно-политического успеха. Произошел решающий перелом в русско-казанских отношениях: Русская земля перешла от стратегической обороны к стратегическому наступлению, с зависимостью от Казани было покончено. Победа над нею — первая победа Руси над страной Джучиева улуса — положила начало коренных перемен в политическом положении Русской земли, в политической ситуации на крайнем востоке Европы. Первая победа над внешним врагом — важный этап в становлении Русского государства.

Глава IV

Тучи на Северо-Западе

Ликвидация Ростовского и Ярославского княжений прошла мирно и относительно безболезненно. Удельная старина в этих землях не нашла сильных защитников. Это и понятно — времена изменились, небольшие княжества, мельчавшие с каждым поколением, перестали быть реальной политической силой и исчерпали разумные пределы своего существования. Они не были нужны больше никому — ни горожанам, ни крестьянам, ни основной массе феодалов, за исключением самих князей (да и то не всех) и узкого круга особо преданных им вассалов (кроме тех, кто охотно перешел на московскую службу). Подталкиваемые сильной рукой Москвы, эти дряхлые княжества быстро исчезали и растворялись в составе земель Русского государства.

Совсем по-другому складывались дела на Северо-Западе.

Господин Великий Новгород господствовал над огромной территорией — от Валдая до Белого моря, от ливонской границы до предгорий Северного Урала. Процессы феодального раздробления, разрушавшие старую удельную систему XIII — XIV вв., не коснулись феодальной республики. По-прежнему собиралось вече, решавшее все основные вопросы новгородской политики, избирались посадники и тысяцкие, приглашались или изгонялись князья. Новгородское боярство крепко держало в своих руках все нити политической власти. С тех пор как летом 1136 г. из Новгорода уехал низложенный и опозоренный князь Всеволод Мстиславич (ему предъявлялись обвинения в малодушии на поле боя и в том, что он «не блюдет смерд»), ключевой фигурой в управлении городом и его землями стал посадник. Князья приглашались вечевыми властями для политического представительства и военной защиты города, но их реальная власть была очень ограниченной. Отношения князя с новгородскими властями фиксировались в договорах, которые заключались

Посадники и тысяцкие сменяли друг друга, но власть боярства росла. К XV в. посадничество стало монополией узкого круга боярских семей. Коренное отличие новгородского боярства от боярства всех других русских земель заключалось в его неразрывной связи с городской и кончанской общинами. В противоположность владимирским и суздальским, московским и тверским боярам новгородские бояре не были членами княжеской дружины и не зависели от милости князя. Опорой новгородского боярина была улица, на которой он жил и на которой из поколения в поколение жили его предки — такие же, как и он, члены общины. Улицы входили в более крупные объединения — концы. Бояре Словенского и Неревского концов, Плотницкого конца и Прусской улицы вели между собой непрерывную борьбу за власть, находя поддержку в своих общинах. Эта-то борьба и составляла основной стержень внутренней политической истории феодальной республики на протяжении трех веков[1].

Особенностью политического строя Новгорода было большое значение владыки-архиепископа. Он избирался по жребию из кандидатов, намеченных вечевыми властями. Глава Софийского дома был высшим представителем правопорядка в республике. Кроме огромных вотчин кафедры он управлял и «черными» землями на территории, подвластной Новгороду.

Новгородская вечевая община высоко вознеслась над морем смердьих погостов, разбросанных по берегам рек, в болотистых лесах Северо-Запада.

«Не блюдет смерд» — это обвинение новгородцев князю Всеволоду Мстиславичу меньше всего означало смердолюбие вечевых властей. Смерды — парии феодальной республики. Они — рабочая сила, тягло, податное население, плательщики даней и исполнители всех других повинностей, от которых освобождены новгородские горожане — вольные члены вечевой общины. Прикрепленные к своим погостам («…смерд потянет в свой погост», — говорилось в новгородских докончаниях с князьями), смерды не принимали никакого участия в бурной политической жизни республики, в горячих прениях на вече, нередко кончавшихся кровавыми

Однако основным источником экономического могущества новгородского боярства служила не столько рента с крестьянских обеж, сколько пушнина, добываемая в большом количестве на северо-восточной окраине республики — на Двине и за нею. Ватаги новгородских «молодцов» переваливали даже через Уральский хребет, добывая пушнину своим боярам. Ценные меха шли на экспорт в страны Западной Европы. Эта-то экспортная торговля, совершаемая через посредство ганзейских купцов, и была основой экономического процветания высших слоев новгородского общества. В обмен на пушнину боярство получало европейские товары — вина и серебряные изделия, оружие и драгоценную утварь, сукно и сельдь.

По мере усиления и обогащения бояр и житьих в новгородской городской общине развивались новые социальные и политические явления. Росло расстояние, отделявшее рядовых новгородцев, «меньших», «молодших» людей от верхов кончанской и городской общины[2]. Боярство богатело, рядовые горожане беднели — им ведь нечем было торговать с Ганзой, и вече не давало им вотчин в Двинской земле, в богатом Заволочье. Имущественное неравенство перерастало в социальное. Беднеющие горожане стали терять свои

В XIV в. феодальная-республика переживала время своего расцвета. Новгородская земля в отличие от всех других ни разу не подвергалась ордынскому нашествию. Татарские «царевичи» не грабили новгородские погосты. Господин Великий Новгород не платил «выхода», его князья и посадники не ездили на поклон к хану. Новгород входил в состав федерации русских земель и признавал формально власть великого князя, главы этой федерации. Но в своих отношениях с великим князем он усвоил гордый и независимый тон и фактически проводил собственную политику, нимало не считаясь с интересами Русской земли в целом. Новгородские бояре вели переговоры и заключали самостоятельные соглашения с великим князем Литовским и магистром Ливонского ордена, вступая с ними в сделки за счет своего «брата молодшего» — Господина Пскова. Не вмешиваясь открыто в княжеские усобицы, новгородские власти использовали их для укрепления своего положения. Они давали приют князьям-антагонистам и тем самым способствовали продолжению феодальной войны.

Ни Яжелбицкий мир 1456 г., ни зимняя поездка Василия Темного и переговоры с ним в январе — феврале 1460 г. не привели к коренному улучшению новгородско-московских отношений. Это и понятно. Политические интересы великокняжеской власти и новгородского боярства были диаметрально противоположны. Идеалом новгородского боярства было сохранение своей «старины» — фактической независимости от великого князя, полновластия в своей «республике», огромных вотчин, сказочных богатств, политических амбиций. Все это плохо вязалось с усилением власти великого князя, с ростом авторитета Москвы, с задачами борьбы против ордынского ига и экспансии литовских великих князей. На Руси фактически складывались два основных политических центра со своими весьма разными программами.

В последние месяцы жизни Василий Темный сделал еще одну попытку договориться с боярством. 7 января[3]. Из всего этого можно заключить, что московское правительство предъявило Новгороду какие-то требования и претензии. Оснований для недовольства у Москвы было достаточно — именно на рубеж 50—60-х годов XV в. приходится новое сближение Новгорода с Литвой.

Еще в 1458 г. новгородский посадник Иван Щока ездил к королю Казимиру просить «князя на пригород». В ноябре приехал присланный королем князь Юрий Семенович. Внук воинственного Ольгерда и тверской княжны Юлиании, дочери Александра Михайловича, старого врага Москвы, получил в управление Русу, Ладогу, Орешек, Корелу, Ям, половину Копорья, которыми и владел до августа следующего года[4]. Одновременно ухудшились отношения Новгорода с его «младшим братом» Псковом: новгородцы резко осудили переход псковичей в прямую зависимость от великого князя («взбуяшася псковици в нестройне уме»), а в конфликте Пскова с Орденом новгородские власти проявили явное сочувствие последнему и не захотели идти вместе с псковичами на «кровипролитие», т.е. на войну с немцами.

Посольство Челядни и Белеутова не привело к соглашению. На повестку дня встала посылка владыки к великому князю — крайняя мера новгородской политики, практиковавшаяся в особых, экстремальных случаях (вроде переговоров в Яжелбицах). Но владыка Иона не счел для себя возможным принять возложенную на него миссию: «Приспе архиепископу ин путь — к Божией десятине… архиепископ Иона, присвоився к Божии десятине, и не поеха к великому князю».

Нет сомнения, что сбор десятины только предлог для того, чтобы уклониться от ответственной и рискованной[5].

В свою очередь в Новгороде, в окружении самого владыки, росли антимосковские настроения: летописец, отражая эти настроения, оплакивает казнь серпуховско-боровских детей боярских, составивших заговор в пользу Василия Ярославича. В марте 1462 г., в канун смерти Василия Темного, Москва и Новгород находились в состоянии почти полного разрыва. Последовавший летом того же года конфликт со шведами, напавшими из Выборга на Орешек, новгородцы уладили своими силами, взяв перемирие на три года, до 15 августа 1465 г., без всякого, по-видимому, участия великокняжеской власти[6].

Однако до окончательного разрыва дело не дошло. 22 декабря 1462 г. в Москву отправилось наконец новгородское посольство «о смирении мира». Вместе с владыкой поехали три посадника и двое от житьих: правящая верхушка Новгорода была представлена достаточно хорошо. Посольство «пребывше немало дний на Москве» и вернулось в Новгород только 9 февраля 1463 г. По словам летописца, и сам великий князь, и его брат Юрий, и митрополит Феодосий «архиепископу Ионе воздаша честь и послом Новгородским, посадником и бояром». Тот же летописец подвел итог переговорам: «А о блазнем миру не успеша ничто же, далече бо от грешных спасение»[7]. Московское правительство, по-видимому, отвергло новгородский проект соглашения, продолжая настаивать на своих требованиях, на своем «многом замышлении». Переговоры в Москве, как и прошедшей зимой в Новгороде, не привели ни к чему.

Помимо выполнения условий Яжелбицкого договора одним из важнейших московско-новгородских противоречий были отношения с Псковом. В зимнем походе 1456 г. новгородцы обратились за помощью[8]. Впрочем, эта помощь опоздала: новгородцы были уже разбиты и просили мира в Яжелбицах. За последующие годы в московско-псковских и новгородско-псковских отношениях произошли принципиальные изменения. С 1460 г. внешняя политика Пскова, в том числе по отношению к Новгороду, целиком контролируется Москвой. Вместо новгородско-псковского союза, направленного эвентуально против Москвы (в 1456 г. псковичи с почетом приняли на свой стол князя Александра Чарторийского — убежденного врага Москвы, зятя Шемяки), был заключен московско-псковский союз на основе признания Псковом верховной политической власти Москвы.

Одна из важнейших задач великокняжеской власти — защита Псковской земли от нападения Ордена. Московско-новгородские отношения вплетаются в сложную ткань отношений с Псковом и Орденом. Уже в 1461 г. новгородцы отрицательно отнеслись к московско-псковским переговорам с Орденом, и соглашение о перемирии на 5 лет с участием новгородской стороны удалось заключить с большим трудом[9]. Еще более негативную позицию Господин Великий Новгород занял во время очередного конфликта Пскова с Орденом в 1463 г.

По словам новгородского летописца, «псковичи, мнимая наша братья… по своему невидинью и неразумию и величанию» начали войну с Орденом («то же кровипролитие»), используя помощь великого князя, «а опришь своего брата старейшего Великого Новгорода веданья»[10]. Новгородцы обвинили псковичей в нарушении перемирия с Орденом («того же лета поидоша к немцам с князя великого воеводою, князем Федором Юрьевичем Низовским») и отказались участвовать в походе московско-псковского войска. Таким образом, по представлению новгородцев инициатива новой войны целиком исходила от Пскова. Однако Псковская летопись рисует совсем другую картину. По ее сведениям, 21 марта 1463 г. орденские войска подошли к псковскому Новому городку (построенному в миновавшем году на «обидном месте», т.е. на месте спорном, но отнюдь не на чужой земле) и начали[11]. Думается, что нет оснований отвергать точные и развернутые свидетельства Псковской летописи и приписывать Пскову инициативу нападения на орденские земли. Однако новгородский летописец достаточно выразительно показывает, что правящая верхушка Новгорода резко отрицательно относится к псковичам, к «мнимой» своей «братье», и особенно к псковской ориентации на Москву. Так старый конфликт Новгорода с Москвой дополняется его новым конфликтом с Псковом.

Один из аспектов этого конфликта — позиция, занятая Псковом по отношению к новгородскому архиепископу. В том же 1463 г., когда новгородцы демонстративно отказались от помощи Пскову в борьбе с Орденом[10], псковичи, по словам новгородского летописца, «хлеб отъяша домовный святой Софии и отца своего, архиепископа владыки Ионы, и свой злой норов обнажиша»[12]. Как объяснил псковский летописец, акция псковичей была ответом на отказ новгородцев помочь в борьбе с Орденом: «…псковичи отняша землю и воду владычню; отняша же сего ради, что псковичи много биша челом новгородцем и владыке, дабы помогли псковичем противу немець; они же не помогаша ни словом, ни делом»[13].

Еще более существенно, что отказ Новгорода от участия в походе 1463 г. — прямое и очень серьезное нарушение буквы и духа Яжелбицкого договора, фактический отход от военно-политического союза с великим князем, т.е. попытка выхода из политической системы Русской земли, возглавляемой Москвой. Прямое следствие и продолжение этой открытой антимосковской политики новгородских верхов — летнее посольство новгородцев в Литву.

По словам новгородского летописца, посол Олферий Васильевич Слизин был отправлен «к королю в Литву о княжи возмущении еже на Великий на Новгород Ивана Васильевича». Новгородские власти, таким[14].

Итак, 1463 год — принципиально важная веха в московско-новгородских отношениях. Новгород открыто обратился к злейшим врагам великого князя — королю и нашедшим у него пристанище активным участникам феодальной войны — с прямым призывом к борьбе против Москвы. Кратковременный период московско-новгородского компромисса, достигнутого в Яжелбицах, можно считать исчерпанным. Противоречия между великим княжеством Русской земли, перераставшим в единое государство, и боярской республикой, пытавшейся любой ценой продлить свое существование, оказались слишком глубокими и непримиримыми. Новые традиции феодальной централизации оказались принципиально не совместимыми со старыми традициями феодального полцентризма. Однако полного разрыва, вооруженного конфликта не последовало и на этот раз. Новгородский летописец в туманной форме пишет: «…тое зимы (т.е., очевидно, 1463/64 г. — Ю. А.) умири… преподобного Варлама молением за град наш… сохраняя нас, яко зиницю ока, вели нам разумети»[15].

В новгородско-московских отношениях вдруг наступила перемена к лучшему. В марте 1464 г. новгородцы торжественно встречают грека Иосифа, только что поставленного на Москве в архиепископы Кесарии Филипповой. Этот важный международный акт, свидетельствовавший об авторитете московской митрополии, был полностью поддержан в Новгороде, о чем счел нужным написать летописец. В следующем году «прияше новгородцы князя Ивана Ивановича[11] Белозерского»[16]. Белозерские князья на протяжении многих поколений были верными соратниками, союзниками и подручниками великих князей московских.

Зимой 1463/64 г. в Москву едет представительное новгородское посольство во главе с посадником Федором Яковлевичем[17]. В отношениях Новгорода к Москве произошел явный поворот к «умирению». Наиболее вероятная причина этого — приход к власти в Новгороде партии сторонников Москвы.

Московское правительство было, без сомнения, осведомлено об обращении новгородцев к королю Казимиру и к бежавшим в Литву князьям. Тем не менее оно не предприняло немедленных решительных акций по отношению к Новгороду. Почему? Ответ на этот вопрос можно дать только предположительный. Либо московское правительство продолжало надеяться на мирное разрешение конфликта, опираясь на своих сторонников в Новгороде, либо не считало данную ситуацию подходящей для открытого разрыва — действительно на восточных рубежах Русской земли назревала большая война с Казанью. Во всяком случае, на протяжении нескольких лет Москва проявляла большую терпимость по отношению к Новгороду, явно не желая доводить дело до вооруженной борьбы.

15 декабря 1463 г. в Москву из Пскова отправился псковский посол Иван Шестник с весьма важной миссией. Принеся благодарность («челобитье») псковичей за помощь, присланную великим князем против Ордена, он был уполномочен заявить: «Хотяхом слати к тобе, своему господарю… людей честных посадников псковских, да за тем есмя не послали: не пропустят нас, господине, новгородцы через свою землю». Это была прямая жалоба на новгородцев. Еще более важна другая грамота, врученная послом великому князю. В ней псковичи просят, «чтобы князь великий жаловал псковичи, повелел бы своему отцу митрополиту Феодосию поставите владыку во Псков, нашего же честного коего попа или игумена, человека псковитина»[18]. Итак, псковичи просят учреждения у них самостоятельной епархии, порывая тем самым свою последнюю связь со «старшим братом» Новгородом. Это — свидетельство крайнего обострения псковско-новгородских отношений. Учреждение во Пскове самостоятельной епископской кафедры, непосредственно подчиненной московскому митрополиту, нанесло бы сильный удар

На опасения псковичей, что новгородцы могут не пропустить их посланников в Москву, великий князь выражает удивление («тому ся подивовал»): «Как есте того попаслися от нашей отчины Великого Новгорода? Како им не пропустити ваших послов ко мне в крестном целовании?» Удивление великого князя едва ли было искренним, но ответ характерен: перед псковичами — государь всея Руси, для которого Новгород — «отчина» и который и мысли не может допустить, что новгородцы осмелятся нарушить крестное целование.

Не менее характерен и ответ на просьбу о поставлении епископа: «Рад есмь печаловатися вами, своими добровольными людьми, да то есть дело велико. Хощем о том со своим отцем Феодосием митрополитом гораздо мыслити, отец наш митрополит пошлет по… свои дети по архиепископы и по епископы, и будет ли подобно тому быти». Великий князь таким образом дал понять, что поставление епископа — дело не великокняжеское, а церковное, оно невозможно без совета с митрополитом и епископами: все должно решаться по старине, согласно традиции, на этом стоит Русская земля, стоит все средневековое общество, и великий князь не хочет выступать в неблаговидной роли «новатора», нарушителя «старины» — исконного права[12].

22 января 1464 г. в Москву отправилось официальное псковское посольство в составе двух посадников и сына посадничья для продолжения переговоров. Посольство пробыло в Москве около месяца и вернулось во Псков 5 марта в сопровождении великокняжеского посла Давида Бибикова (Бибиковы — служилый род тверского происхождения), который «правил посольство» «от великого князя». На этот рад великий князь дал более развернутую характеристику поведения новгородцев: «…ино пак отчина моя Великий Новгород,[19]. Хотя этот ответ великого князя отличался по содержанию от его же ответа первому псковскому послу, основная его тенденция та же: великий князь — государь всея Руси, стоящий в равной степени и над Псковом, и над Новгородом, оба — его «отчина», и в спорах между ними он выступает в качестве властного арбитра, слово которого — закон. Пожалуй, это первое летописное изложение существа политической доктрины складывающегося на Руси государства, стоящего над отдельными землями и их местными интересами. На просьбу о поставлении епископа был по-прежнему дан уклончивый ответ: «О владыце аз хощу слати своих послов в Великий Новгород, такоже и к вам будут из Новгорода, и все за ними будет вам указано».

Таким образом, просьба псковичей об учреждении собственной епархии была фактически отклонена. Чем можно объяснить этот отказ, кроме демонстративно подчеркнутого стремления соблюсти «старину»? Наиболее вероятное объяснение — нежелание великого князя идти на полный разрыв с Новгородом в канун большой войны с Казанью. По-видимому, московское правительство питало надежду на победу своих сторонников в Новгороде, а в этих условиях портить отношения с владыкой представлялось весьма нецелесообразным. Действительно, в Новгороде на данном этапе возобладала тенденция к «умиротворению» с Москвой. Новгородские власти отправили посольство к великому князю, в своем конфликте с псковичами считая необходимым апеллировать к его авторитету. В интересах Москвы было поддержать эти настроения,

Зимой 1463/64 г. в условиях наметившегося улучшения новгородско-московских отношений Москва отказалась непосредственно поддержать Псков в его конфликте с Новгородом. Конфликт же этот в связи с конфискацией псковичами владычных земель продолжал обостряться. По сообщению Псковской летописи, в 1464/65 г. «бысть рагоза псковичам с новгородцами» по этому именно поводу. «И новгородцы же бита челом немцем, чтобы им пособили противу псковичь: и немцы ркошася пособити»[20]. Это первое прямое известие о союзе Новгорода с Орденом против «младшего брата». Перспектива войны с Новгородом и Орденом, «что воружаются поити на псковичь», а главное — позиция Москвы, вынудили Господин Псков на уступки. В августе 1465 г. посольство псковских посадников в Новгороде согласилось вернуть владения архиепископа («се вам вода и земля владычня»), но отказалось возместить понесенные владыкой убытки. Новгородская сторона, по словам летописца, взяла на себя защиту интересов Ордена («сташа о немецких старинах на немечь исправливати»), из-за чего «много бысть истомы» на переговорах. По-видимому, отношения Новгорода с Орденом к тому времени были достаточно прочными и их союз обретал реальную силу. Тем не менее переговоры закончились успешно: «Взяша новгородцы и псковичи мир по старине». Целование креста повторено было во Пскове «пред новгородскими послы» (приехавшими во Псков «за неделю до Семена дни», т.е. около 25 августа), «что псковичем с новгородцы держати мир по старине, а владыке новгородскому ездити во Псков по старине на свою пошлину». Во исполнение этого архиепископ Иона уже 6 октября въехал во Псков, торжественно встреченный по старинной традиции, и пробыл там до 24 октября[21].

Конфликт о владычных землях был, таким образом,псковский посол. Сие бысть от них огня огореша две церкви… и много добра изгибе, по нашим грехом, а по псковскому неведению и неразумию, и по худому их величанию»[22] (разрядка моя. — Ю. А.).

Тем не менее период после 1463 г. характеризуется определенным смягчением новгородско-московских и новгородско-псковских отношений. Победе в Новгороде партии сторонников Москвы, надо полагать, способствовала гибкость московской политики, стремившейся избежать открытого разрыва отношений, чреватого вмешательством зарубежных доброхотов Новгорода. Архиепископ Иона и стоящие за его спиной представители новгородской господы тоже, видимо, не хотели обострения конфликта. Отношения с Москвой и Псковом в середине 60-х годов XV в. поддерживаются в состоянии равновесия, хотя и достаточно шаткого, как показали дальнейшие события.

Под 1468/69 г. новгородский летописец сделал запись: «Возмутившимся хрестианом о неправды в Великом Новгороде написаша грамоту и крест на ней человаша. И в ту же неправду внидоша». Конкретный смысл «неправды» и содержание крестоцеловальной грамоты остаются неясными. Но перед нами отражение каких-то достаточно важных событий, «возмутивших» Великий Новгород. Что это за события, можно только гадать. Не исключено, например, что именно в то время в новгородской политике происходил поворот, связанный с очередной сменой власти. Так как до этого времени, начиная примерно с конца[23]. Во всяком случае, политическое положение в боярской республике было отнюдь не стабильным.

17 января 1469 г. архиепископ Иона отправился в свою последнюю поездку «к своим детям, меньшому брату Великого Новгорода, на своя старины и пошлины». Его сопровождал посадник Лука Федорович и весь владычный двор, «а в дому ся оста Пумин ключник на вся дела»[24]. Итак, одним из ближайших людей к архиепископу, фактически вторым лицом после него оказался ключник Пимен (Пумин), облеченный полным доверием владыки[13]. Судя по всему, он важная фигура на политическом горизонте Новгорода. 22 января Псков торжественно встречал владыку и его сопровождавших, а 5 февраля проводил их «с честью и до рубежа»[25].

Поездка владыки во Псков непосредственно связана с серьезным мероприятием, проведенным за несколько месяцев до этого псковскими церковными властями. В октябре 1468 г. они составили и положили в свой ларь у Троицы «грамоту из Номоканона… о своих священнических крепостях и о церковных вещех». «Священноиноки и священники» всех пяти псковских соборов добились утверждения грамоты на вече. Отныне поддерживать «крепость духовную» псковской церкви должны были светские власти Пскова («зане же здесь правителя всей земли над нами нетуть»), а непосредственное управление церковными делами вручалось двум избранным попам[26].

Нововведение было явно направлено против архиепископа и встретило с его стороны решительное осуждение. «Яз тоа сам хочю судити здесь, а вы бы есте тую вынем грамоту подрали», — заявил он псковичам. Они,

Таким образом, псковские власти вовсе не расстались с мыслью добиться церковной независимости от архиепископа. И так же, как в вопросе о создании псковской епархии, Москва поддержала новгородского владыку (и очевидно, из соображений столь же канонических, сколь и прагматических). В октябре 1469 г. посол великого князя боярин Селиван (по-видимому, Селиван Глебович Кутузов) и митрополичий посол «на имя Глеб» привезли во Псков благословение и грамоту митрополита, отменившую псковские нововведения. 5 января 1470 г. грамота, «кая была из Номоканона писана», была извлечена из ларя и «подрана», «а лежала у лари тоя грамота положена год да пол третьи месяца» (т.е. с 20 октября 1468 г.)[27]. Через два дня, 7 января, псковичи посылают в Новгород послов, которые должны были не только доложить владыке об уничтожении «крамольной» грамоты, но и выяснить вопрос «о порубленом гости и о тех людех, которые в Новгороде от посла отняли». В псковско-новгородских отношениях при их мирной форме накапливалось достаточно горючего материала. Одновременно псковичи нашли необходимым обратиться и «на Москву, к великому князю, к своему государю, о своих делех». В великое говенье, т.е. после середины марта, послы возвратились из Москвы, «из Новгорода людей порубленных только головами выняв, а седели в Новгороде больши полугоду в порубе». Захват новгородцами псковских людей, приехавших в Новгород, и заточение их в «поруб» произошло летом 1469 г. Мирные отношения «старшего брата» к «молодшему» не были ни искренними, ни прочными.

Но еще до возвращения захваченных псковских послов вспыхнул новый конфликт с владыкой. Архиепископ Иона вызвал к себе в Новгород вдовых псковских попов и дьяконов, отстраненных псковичами согласно[28].

Итак, в самом конце 60-х годов XV в. политический горизонт Новгорода снова начал покрываться тучами. Поворот к мирным отношениям, наметившийся за несколько лет до этого, приходил к концу. Записи новгородского летописца за последние годы этого десятилетия наполнены сообщениями о пожарах и других бедствиях, постигавших Новгород. Пожары в деревянной Руси, как и в других средневековых странах, — явление обычное. Редкий год не горела Москва, не раз сгорал дотла ее Кремль. Но мрачные сентенции летописца придают новгородским пожарам особый, зловещий смысл. Окутанный, как саваном, дымом своих пожаров, терзаемый мрачными предчувствиями, Господин Великий Новгород шел к решительному столкновению с Москвой.

* * *

Как и его «брат старейший», Господин Псков являлся феодальной республикой в составе Русской земли. Здесь тоже было свое вече — орган городской общины, были свои бояре и посадники. Еще в 30-х годах XII в. Псков проявил первые признаки независимости от Новгорода, приняв изгнанного новгородцами князя Всеволода Мстиславича. В последующем их становилось все больше, и уже к середине XIII в. Господин Псков фактически добивается полной самостоятельности, признавая, однако, старейшинство Новгорода и находясь в союзе с ним. Но Псковская земля, вытянутая узкой полосой по северо-западному рубежу Руси, находилась в особом положении. Псковские бояре не располагали огромными вотчинами, не отправляли экспедиций за мехами на Югру и Печору. Путь экстенсивного развития феодального хозяйства, по которому шел Великий Новгород, был для Господина Пскова закрыт. К востоку от него находились колонизованные и населенные русские земли, к западу — захваченная орденскими рыцарями Прибалтика, к югу — владения великих князей литовских, включающие земли Полоцкого и Витебского княжеств. В Псковской земле не было условий для появления[29].

Огромное значение имело пограничное положение Пскова. С первых десятилетий XIII в. он стал форпостом Русской земли против орденской и литовской экспансии. Не раз видели псковичи под стенами своего города немецких рыцарей и отряды литовских князей. Черным годом для Пскова был 1241-й, когда немцам удалось захватить город благодаря предательству посадника. «Брат старейший» не смог оказать псковичам никакой помощи. Только ополчение русских земель во главе с Александром Невским сумело освободить Псков.

По мере усиления немецкого и литовского натиска, по мере осложнения отношений с Новгородом росло значение связей Пскова не с «братом старейшим», а со всей Русской землей — ориентации на великого князя, теперь уже Московского. Однако до второй половины XV в. в псковской политике значение союзных отношений с Новгородом было еще велико. Новгород был ближе, великие князья были зачастую поглощены ордынскими делами и собственными усобицами. Господину Пскову десятилетиями приходилось лавировать между Москвой и Новгородом, подыскивая покровителя и защитника от немецких и литовских притязаний.

1460 год — важнейший рубеж в истории псковско-московских отношений. Разрыв с князем Александром Чарторийским, живым носителем традиций феодальной войны, и приглашение на псковский стол князя «из рук» Москвы означали коренной поворот во всей политической ориентации Господина Пскова. Отныне он безоговорочно признал великого князя своим «господином» и поставил свою внешнюю политику в полную зависимость от Москвы. В то же время город сохранил особое положение в составе складывающегося нового Русского государства. Отношения с великим князем строились по принципу: «князь великий свою отчину[30] Две тенденции — признание себя частью Русского государства, с одной стороны, и попытки сохранить основы внутреннего политического устройства феодальной республики — с другой, определяют суть отношений Пскова к Москве в течение ряда последующих десятилетий.

Конкретная связь Пскова с Русским государством осуществлялась посредством псковского князя — наместника великого князя во Пскове. Его роль была двойственной: с одной стороны, псковский князь должен считаться с интересами своего «княжества» и блюсти псковскую старину; с другой — как представитель верховной власти Русской земли, он был обязан проводить политическую линию этой власти.

Первый псковский князь-наместник Иван Васильевич Стрига Оболенский пробыл во Пскове немногим более года — с 23 марта 1460 г. до 31 мая 1461 г.[31] Его пребывание ознаменовалось пятилетним перемирием с Орденом, заключенным с санкции великого князя. Стрига оставил о себе хорошую память: еще дважды — в 1467 и 1472 гг. — псковичи просили его на княжение. Отъезд Стриги вызвал псковское посольство в Москву, «чтобы печаловался князь великий своею отчиною и дал бы князя». В то же лето во Псков приехал новый наместник — ростовский князь Владимир Андреевич[32], последний «великий князь» Ростовский, который зимой 1473/74 г. продал свою половину Ростова великому князю всея Руси[33].

Назначение на псковский стол владетельного ростовского князя — показатель процесса ассимиляции удельных княжеств Москвой. Не переставая быть князем в своем уделе, Владимир Андреевич (как и другие князья) выполняет политические поручения великого князя, т.е. фактически находится у него на службе. Составитель Тихоновского списка Псковской летописи отмечает, что «псковичи прияша его с великою честью». Однако автор Строевского списка подчеркивает, что этот князь был прислан «ни по псковскому прошению, ни по старине»[34]. По-видимому, псковичи просили другого князя, имени которого летописец не

По словам Псковской летописи, жители «выгнаша» князя Владимира из Пскова, и «невегласы… злые люди» даже «сопхнувше его со степени». В Строевском списке в связи с этим еще раз упоминается, что князь «приеха не по псковской старине, псковичи не зван». Автор списка обвиняет его в том, что он «на народ не благ». Во всяком случае, Владимир Андреевич «поеха… со многим бесчестием на Москву к великому князю жаловатися на псковичь»[35], пробыв на наместничестве неполных полтора года.

В чем конкретная причина конфликта Пскова с князем Владимиром, остается неясным. Можно предполагать, что этот конфликт связан прежде всего с самой процедурой назначения князя без учета пожеланий псковичей. «Добровольные люди» усмотрели в этом нарушение своей «старины», что, видимо, и предопределило их дальнейшее отношение к наместнику. По состоянию источников невозможно установить, какие социальные силы Пскова выступили против князя, к каким слоям населения принадлежали «злыи люди» и «невегласы», чьи интересы они выражали. Едва ли можно безоговорочно согласиться с утверждением Л. В. Черепнина, что князь Владимир был смещен со своей должности «не какой-то группой боярства, а восставшим народом»[36]. Как известно, «народ» на вече обычно представлял как раз интересы той или иной боярской группировки (если судить по примеру Новгорода). Но Л. В. Черепнин, по-видимому, прав в том, что князя лишило степени именно вече — высший орган власти в боярской республике, хотя и нет достаточного основания говорить о народном восстании, каким бы ни было бурным собрание веча.

«Бесчестье» великокняжеского наместника могло привести к далеко идущим и очень нежелательным для Пскова последствиям. Стремление избежать их и добиться назначения нового, желательного для псковичей князя было причиной отправки в Москву посольства во главе с посадником Тимофеем Власьевичем[37].

Оскорбление великокняжеского наместника — серьезное правонарушение с точки зрения складывающейся новой государственности. С другой стороны, не было никаких причин подозревать псковичей в сепаратизме, в выступлении против Москвы. К тому же в связи с разраставшимся московско-новгородским конфликтом Москва сама была заинтересована в хороших отношениях с Господином Псковом, поэтому реакция нового великого князя на псковское посольство была двоякой. С одной стороны, Иван Васильевич «подивил на свою вотчину, а про то… у великого князя и его три дни на очех не были посольства правити». С другой стороны, он все-таки принял псковское челобитье и «отчину свою жаловал Пскова добровольных людей по старине», сформулировав принцип: «Которого князя хощете, и яз вам того дам». Псковичи захотели князем Ивана Александровича Звенигородского и послали в Москву грамоту об этом со своим гонцом Юшкой Фоминичем Велебиным. 26 марта 1463 г. гонец привез псковичам согласие великого князя, а 10 апреля новый князь-наместник был торжественно встречен псковичами и с обычным ритуалом посажен на княжение[38].

Князь Иван Звенигородский пробыл во Пскове около трех с половиной лет, до осени 1466 г. Псковские летописцы не пишут о каких-либо конфликтах жителей города с этим князем. Важнейшее событие его княжения — война с немцами, вспыхнувшая незадолго до его приезда, в конце марта 1463 г.

Нападению немцев на Новый Городок (Кобылий) 21 марта предшествовала другая враждебная акция: псковский гость Кондрат Сотский был посажен ими в «погреб», что вызвало аналогичную меру по отношению к немецкому гостю во Пскове. Еще до приезда нового князя псковичи собрали свое ополчение, назначили на вече воевод и совместно с жителями пригородов выступили в поход. Бой 31 марта на реке Колпиной закончился полной победой Псковского полка, преследовавшего противника 15 верст. В то же время «иная сила» псковичей — «не рубленые люди охочей человек», т.е. добровольцы, не попавшие в обязательную мобилизацию, — во главе со своим предводителем («воеводой») Ивашкой-дьяконом совершила успешный поход в немецкую землю за Изборском, вернувшись с богатым полоном[39].

Первый натиск немцев был, таким образом, успешно отражен. Для продолжения дальнейших военных действий псковичи обращаются за помощью к великому князю. 8 июля во Псков прибывает московский воевода князь Федор Юрьевич Шуйский[14], вставший на подворье на Завеличье[40].

Псковские власти проводят новую мобилизацию в пригородах: «князь Иван Александрович и посадники псковские начаша собирати и порубати пригорожан псковских». Собравшись под Изборском, соединенное московско-псковское войско во главе с воеводой великого князя предпринимает поход на территорию Ордена, к «Новому Городку немецкому». 18 июля этот город (Ноенгаузен, или Нейгаузен, южнее Чудского озера) был подвергнут артиллерийскому обстрелу. Это первый зафиксированный в источниках случай применения русской артиллерии в наступательных операциях. Четырехдневное стояние под городом не привело, однако, к успеху. Большая псковская пушка «растреснулась» при выстреле, а городок оказался слишком «крепок». В то же время псковские власти снаряжают и судовую рать («в насадах») во главе с посадником Дорофеем Ольферьевичем. Это — «охочие люди», добровольцы. Мобилизация коснулась и «иноземцев», видимо, выходцев из других русских земель, находившихся во Пскове. Последние должны были вступить в пешую рать, а который «изможный» (состоятельный), «и он себе на кони к рати в силу едет».

Судовая рать в составе 20 ушкуев и 80 ладей с «мужами псковичами» и принятыми в насады «иноземцами» совершила успешный поход, но, узнав об отступлении главных сил от Нейгаузена, вернулась[42]. Через[43]. Эти статьи договора подчеркивали стремление московского правительства защищать интересы русских людей, проживавших за границей. 1 сентября псковичи устроили торжественные проводы князю Федору Юрьевичу, благодаря которому был достигнут важный успех: восстановлен и сохранен мир между Псковом и орденскими землями.

По рассказу летописи можно судить об активном участии псковского князя в военных и дипломатических мероприятиях республики. Это, по-видимому, и было его главной функцией. В делах внутреннего управления псковичи обходились без князя. Так, реформа мер и весов была проведена степенным посадником Федором Никифоровичем. Имя князя в этом случае даже не упоминается, как и в связи с возникшим во Пскове проектом создания самостоятельной епископии. По-видимому, это тоже инициатива псковичей, дело, в котором князь не участвовал. Не фигурировал он и в другом важнейшем мероприятии псковских властей — конфискации владычных вотчин, из-за чего возник конфликт («рагоза») с Новгородом. Имя князя не упоминается и при описании строительства псковских церквей и ремонта городских укреплений, хотя князь Иван Александрович (вместе со степенным посадником Алексеем Васильевичем) закладывал новый городок на реке Сини, 9 августа 1465 г. участвовал в закладке новой городской стены в самом Пскове. В сложной обстановке псковско-новгородского конфликта, в котором Москва не хотела принимать участия, князь Иван Александрович, по-видимому, сумел проявить достаточный политический такт. Ценой отказа[44]

Снова встал вопрос о наместнике. Зимой 1466/67 г. псковичи отправляют в Москву посольство во главе с посадником Алексеем Васильевичем просить назначить князем Ивана Стригу или Федора Шуйского. Великий князь назначил Федора, который 29 апреля 1467 г. въехал во Псков.

Судя по Строевскому списку, полномочия нового наместника были шире, чем предыдущих. Псковский летописец подчеркивает, что «посадники псковские и Псков ему на всех 12 пригородах даша наместников держати и судов судити его наместником, на которых ни буди, и из веков княжий наместники не бывали, колко ни есть княжей бывало во Пскове на столу, и наместники княжии были только на 7 пригородах псковских»[45].

Князь Федор Юрьевич, успешно возглавлявший оборону Псковской земли от немцев летом 1463 г., был, видимо, популярной фигурой во Пскове — этим объясняется просьба псковичей о его назначении. Тем не менее трудно представить, что расширение полномочий великокняжеского наместника было связано только с его личными качествами и авторитетом. Более вероятно, что существенное расширение судебно-административных функций наместника — результат требований великого князя, следствие нового соглашения, заключенного между ним и руководством феодальной республики. В таком случае 1467 год — новый этап в истории московско-псковских отношений, новый шаг на пути слияния Псковской земли с Русским государством[15].

Если соглашение 1460 г. устанавливало принципиальные основы подчинения «добровольных людей» Пскова власти великого князя, то предполагаемое соглашение 1467 г. конкретизирует содержание этой власти. Отныне наместник не только номинальный представитель великого князя, отвечающий за внешнюю[46].

Весной 1468 г. в Пскове проводится важная административная реформа: «…весь Псков поделиша, по два пригорода на вси концы, коемуждо концю к старым пригородам новые жеребием делили» (каждый псковский пригород был закреплен за тем или иным концом). Это, разумеется, облегчало и упрощало управление Псковской землей из центрального города, но в то же время означало известный отход от «старины». В этом чисто вечевом мероприятии, инициаторами которого летопись называет степенных посадников Тимофея Власьевича и Стефана Агафоновича, псковский князь принимает по крайней мере символическое участие: «…имал жеребей князь Василий князя Федора Юрьевича сын с престола»[47].

Имя князя Федора Юрьевича Шуйского фигурирует и при важнейшем политическом акте псковских властей в октябре 1468 г. Именно к нему (и к посадникам псковским, и ко всему Пскову) обращались на вече «священноиноки и священники вся 5 соборов» с грамотой об управлении псковской церковью. Эта грамота, составленная псковским духовенством на основе Номоканона и утвержденная на вече, была положена в ларь, став, таким образом, законом феодальной республики. Во главе всего церковного управления были поставлены поп Андрей Коза из церкви Михаила Архангела и поп Харитон из церкви Успения на Завеличье. В декларации о новой системе управления подчеркивалась ответственность светских властей Пскова за церковные дела: «…а ны нам, сынове, поборники будете нашея крепости, зане же здесь правителя всей земли над нами нетуть, а нам о себе тоя крепости удержати не мощно попромежи себе о каковых ни буди церковных вещах…» Реформа церковного управления прошла, видимо, не гладко: отзвук борьбы против нее — в известии о бегстве той же осенью в Новгород Андрея Козы, одного из руководителей нового церковного ведомства. По словам летописца, Коза «сбежа в Новгород к владыце жити», так как на него «всташа клеветницы»[48].

Трудно переоценить принципиальное значение псковской реформы. Это — первый в Русском государстве опыт подчинения церковной организации светской власти. В этом смысле реформа 1468 г. была своего рода прообразом той политики подчинения церкви государству, которая скоро стала проводиться в масштабах всей Русской земли. Но если в последние десятилетия XV в. эта политика означала усиление централизованной власти в интересах всей Руси, то в условиях автономной Псковской республики 60-х годов она вела к усилению власти псковской господы и псковского веча, т.е. к укреплению политической основы Псковской феодальной республики. Это (как и нежелание обострять отношения с Новгородом) было, вероятно, одной из причин того, что псковская церковная реформа не встретила активной поддержки в Москве. Как мы уже знаем, митрополит Филипп встал на сторону новгородского архиепископа (против чьих интересов реформа была непосредственно направлена), и в январе 1470 г. реформа была отменена.

Тем не менее участие в принятии реформы наместника великого князя, санкционировавшего ее своим присутствием на вече, — факт весьма показательный. Представитель великого князя во Пскове не счел нужным ни прямо (своим выступлением на вече), ни косвенно (своим отсутствием на нем) выступить против реформы. Представители великокняжеской власти знали о подготовке и проведении реформы, как знал о ней, без сомнения, и митрополит Филипп. И тем не менее реформа осуществлялась более года. Принципиальных возражений в Москве она, видимо, не вызывала. Более того, в спорах псковичей с архиепископом, приезжавшим во Псков в январе 1469 г. специально по поводу новой грамоты, победа фактически осталась на стороне псковичей. Они не подчинились авторитету архиепископа, согласившись только на арбитраж митрополита. Лишь в октябре того же года во Псков прибыли послы великого князя и митрополита с предложением отменить грамоту. Видимо, Москва решилась на этот шаг не сразу и не без колебаний. Псковичам понадобилось более двух месяцев для выполнения распоряжения митрополита, и, как уже указывалось, только 5 января 1470 г. грамота была извлечена из ларя и уничтожена.

Об участии князя Федора Юрьевича в событиях, связанных с реформой, после октября 1468 г. летописец

Одним из существенных событий рубежа 60—70-х годов XV в. были для Пскова переговоры с королем Казимиром, приехавшим в Полоцк. Псковский летописец счел нужным отметить, что король до этого в Полоцке не бывал более 20 лет. На встрече псковских послов во главе с посадником Стефаном Афанасьевичем с королем с 24 по 27 января 1470 г. «король управы не учинил никаковы обидным делом», но назначил срок для продолжения переговоров со своими представителями. На эти переговоры, начавшиеся в Березничах 14 сентября, псковичи отправили представительное посольство в составе четырех посадников, а также бояр со всех концов. Летописец подчеркивает, что «с ними ездил и сам князь Федор Юрьевич и с сыном с князем Васильем». Это действительно важный факт: впервые переговорами Пскова с королем руководит наместник великого князя. Четырехдневные переговоры не привели, однако, ни к какому соглашению, не принеся ничего, кроме «истомы» послам, «убытком» и «изъезжи» «Христианом по всем волостям и по пригородом»[49]. Удивляться этому не приходится: сентябрь 1470 г. — канун решающего столкновения между Москвой и Новгородом. В этих условиях понятно стремление Литвы сохранить напряженность на псковских рубежах, оказывая тем самым прямую помощь своему потенциальному союзнику — Новгороду, где в то же время резко активизировалась деятельность партии сторонников Литвы.

Итак, к началу 70-х годов во Пскове можно наблюдать значительное усиление влияния великокняжеской власти. Князь Федор Юрьевич оказался наиболее деятельным из псковских наместников. В отличие от своих предшественников он стремится активно участвовать не только в военно-дипломатических мероприятиях, но и в политической жизни Пскова. Это — проявление не только личных качеств князя, но в первую очередь политической линии московского правительства, направленной на усиление контроля над феодальной республикой. Сохраняя основы своего

* * *

60-е годы XV в. — время начала крупных перемен в Русской земле. Наступление на удельные княжества, победа над Казанью, усиление контроля великокняжеской власти над Псковом, развитие и укрепление правительственного аппарата в Москве — наиболее заметные вехи этого десятилетия. В то же время 60-е годы характеризуются прогрессирующим обострением московско-новгородских отношений, существенным усилением литовско-орденской ориентации новгородского боярства.

Успехи, достигнутые в 60-х годах XV в. в центре страны и на ее восточных рубежах, означали существенное усиление Московского великого княжества и укрепление его политических и стратегических позиций. Но сохранение на Северо-Западе могущественной боярской республики, этого наиболее крупного и сильного носителя старых традиций феодальной раздробленности, ее активные контакты с внешними врагами ставили на повестку дня коренной вопрос о дальнейших путях политического развития Русской земли: превратится ли она в единое государство или останется совокупностью земель и княжеств, относительно независимых друг от друга? Так «новгородский вопрос» превращался в основную проблему русской жизни последующего десятилетия.

Глава V

Перед грозой

Наступила осень 1470 г. По принятому на Руси летосчислению, начался год 6979-й. Утром 5 ноября в Новгороде умер архиепископ Иона, двенадцать лет возглавлявший Дом Святой Софии и в какой-то мере — правительство феодальной республики. Это были отнюдь не спокойные годы. Обострялся конфликт с Псковом, не раз до крайности ухудшались отношения с Москвой. Но все же удавалось сохранить мир — вероятно, не без участия дипломатичного владыки. Тем не менее тучи продолжали сгущаться. Уже через три дня после кончины Ионы в Новгороде появляется князь Михаил Олелькович — приглашенный новгородскими боярами брат киевского князя Семена и вассал короля Казимира. Начинается последний акт борьбы боярского Новгорода против великокняжеской Москвы.

Московская точка зрения на эти события отразилась в двух памятниках. Один из них — рассказ великокняжеской летописи, другой — «Словеса избранные», читающиеся в Софийско-Львовской, Новгородской IV (по списку Дубровского) и некоторых других летописях.

Рассказ великокняжеской летописи был включен в свод 1472 г., т.е. был составлен сразу после событий[1]. Он начинается с избрания нового архиепископа Феофила, которое совершилось «по старине», путем жребия. После этого новгородцы «послаша к великому князю… посла своего Никиту Ларионова бити челом и опаса просити», чтобы новый владыка мог приехать на Москву для своего официального поставления митрополитом — «яко же и преже сего было при прежних князех». Великий князь, «посла их почтив, отпустив со всем, о чем ему били челом», подчеркнув в своем ответе традиционность существовавших отношений: «…как было при отце моем… и при деде, и при прадеде моем, и при преже бывших всех великих князей». При этом великий князь счел нужным особо[2].

Конфликт в Новгороде начался после возвращения посла. Хотя сам архиепископ и «мнози тамо сущии людие лучшие, посадницы и тысяцкие и житьи людие велии о сем рады быша», но тут же — по-видимому, на вече, на котором посол Ларионов «сказа им жалованье великого князя», обозначилась активная оппозиционная группировка. В нее вошли «некоторые же от них, посадничи дети Исака Борецкого с матерью своею Марфою и с прочими инеми изменники». Именно они, «научени дьяволом… на погибель земли своей и себе на пагубу», сформировали свою политическую платформу: «…не хотим за великого князя Московского, ни зватися отчиною его. Волны есми люди Великий Новгород, а Московский князь великий многие обиды и неправды над нами чинит, хотим за короля Польского и великого князя Литовского Казимира». Выдвижение этого лозунга положило начало открытому расколу в новгородском обществе. «Изменницы», по словам летописца, «начаша наимовати худых мужиков вечников, на то за все готовые суть по их обычаю». Эти «наимиты тех изменников — каменье на тех метаху, которые за великого князя хотят». Дело дошло до открытых столкновений с применением силы.

Итак, выступление против великого князя — акция одной из боярских группировок. Борецкие — бояре Неревского конца; глава семьи посадник Исак Андреевич — политический деятель 20—60-х годов XV в., к началу 70-х годов его уже не было в живых.

Московский летописец противопоставляет «изменникам» сторонников великокняжеской ориентации, к которым, по его данным, относились «мнози… старые посадницы и тысяцкие, лучшие людие, тако же и житьи людие». Сторонники Москвы «глаголаху: нелзе, братие, тому так быти… за короля нам датися, и архиепископа поставити от его митрополита, латынина суще».

В своем обращении сторонники Москвы делают упор на два момента: во-первых, что Новгород «изначала отчина… великих князей, и от первого великого князя нашего Рюрика…»; во-вторых, что никогда — «от святого и великого князя Володимера» — новгородцы «за Латиною… не бывали, и архиепископа от

Однако спор на вече закончился победой «злодейцев» — они добились посылки к королю Казимиру официального посольства в составе Панфила Селивантова и Кирилла Макарьина. Оба — представители слоя житьих людей, следующего после бояр в новгородской социальной иерархии (впоследствии они поставили свои имена в договорной грамоте с королем Казимиром). Король принял посольство и дары «с любовью» и послал в Новгород князя Михаила Олельковича. «Новгородцы же прияша его с честью».

Нельзя не заметить, что в официозном московском рассказе допущена явная хронологическая несообразность. Выборы нового владыки состоялись 15 ноября (по достаточно достоверным данным Псковской летописи). Новгородское посольство в Москву было отправлено после этого, и вернуться в Новгород с ответом великого князя Никита Ларионов мог никак не раньше начала декабря (только на дорогу в оба конца он должен был потратить не менее 15—20 дней). Значит, по буквальному тексту рассказа, тогда — в декабре — и начались волнения на вече. Но ведь князь Михаил приехал в Новгород уже 8 ноября, еще до избрания Феофила. Следовательно, обращение новгородцев к королю (миссия Селивантова и Макарьина) и предшествующие бурные события на вече были еще гораздо раньше, задолго до смерти владыки Ионы. Официозный рассказ — явно публицистический памятник. Он не содержит точных дат, не соблюдает хронологии. Рассказчику все это было не важно — он стремился подчеркнуть идейно-политическое значение событий, конкретные детали его не интересовали.

Кто же такой Михаил Олелькович, посланный королем по просьбе новгородских послов и принятый «с честью» в Новгороде? Он правнук Ольгерда от его пятого сына Владимира, который «сидел на Киеве» (пока его не согнал оттуда Витовт). Старший сын Владимира Александр (Олелько) был женат на Анастасии, дочери великого князя Василия Дмитриевича[3]. В критический период борьбы с Шемякой, в 1446 г., «княгиня Олелькова» помогала своему брату, Василию Темному, находившемуся в Вологде, и его сторонникам, бежавшим в Литву и организовавшим заговор[4]. Михаил Олелькович приходился, таким образом, племянником Василию Темному и двоюродным братом великому князю Ивану. Дед его, Владимир, тоже был сыном русской женщины — дочери полоцкого князя Ярослава Васильевича. И сам великий князь Ольгерд, наиболее удачливый и талантливый из литовских предводителей, был наполовину русским — его матерью была княгиня Ольга, вторая жена Гедимина, и он носил православное имя Александр. В окружении Михаила Олельковича, сына киевского князя, русская православная традиция, несомненно, была заметна. Но существовала и другая традиция. Брат Владимира Киевского, Ягайло, принявший католичество, — основатель польской королевской династии. Сын Ягайлы, Казимир IV, приходился Олельковичам двоюродным дядей. Таким образом, новый новгородский князь был связан родством и с православной Москвой, и с католической Вильной.

Однако решающее значение в истории имеют не родственные связи, а реальные политические интересы. Михаил Олелькович, как и его старший брат Семен (ставший киевским князем после смерти отца), — вассал короля Польского и великого князя Литовского. Без согласия, разрешения и даже без ведома своего сюзерена Михаил никак бы не мог принять приглашение новгородских бояр и стать князем в Великом Новгороде. Таким образом, московская версия о том, что Олелькович был послан в Новгород королем, достаточно правдоподобна. Приезд Михаила в Новгород — политическая акция, согласованная с королем и отвечавшая его интересам[5].

Важен и другой момент — конфессиональный. Сын и брат киевских князей не мог не принадлежать к западнорусской церкви, во главе которой стоял киевский митрополит униат Григорий. На православие Олельковича падала тень Флорентийской унии, категорически отвергнутой в Москве. Приглашая и принимая Олельковича, новгородское боярство делало крупный шаг от Москвы к Вильне, от Руси к Литве, от московской православной митрополии к киевской униатской.

Уже много лет князем в Новгороде был Василий Васильевич Гребенка. Его дед Семен Дмитриевич, один из последних владетельных суздальских князей, умерший в декабре 1402 г., заслужил нелестную эпитафию московского летописца: «…служи четырем царем…Ю. А.) княженье, и того ради много труда подъя, не обретая покоя ногама своима, и не успе ничто же, но аки всуе тружася»[6]. Сам Василий Васильевич Гребенка — «князь желанный нашего добра», как называл его новгородский летописец. И действительно, приглашенный новгородскими вечевыми властями, он вел совершенно независимую от Москвы политику в духе новгородско-удельных традиций. Но теперь новгородским боярам уже не нужен прежний «князь желанный»: с приездом Михаила Олельковича Василий отправляется на Заволочье готовиться к войне против Москвы.

Обращение великого князя к новгородцам не имеет успеха: «прежеречении… Исаковы дети и с прочими их поборники» только активизируют свои выступления. Они еще «наимоваху злых тех смердов, убийц, шильников и прочих безименитых мужиков», усиливая давление на своих противников.

За этим следует разрыв: великий князь, «потужив о них немало», «возвещает» митрополиту, своей матери и «сущим у него боярам его» о своем решении «пойти на Новгород ратью». Начинается Шелонский поход.

Несмотря на свой публицистический и заведомо пропагандистский характер — или, вернее, именно благодаря этому, — официальный московский рассказ дает возможность сделать несколько существенных выводов. Во-первых, в рассказе всячески подчеркивается миролюбие и долготерпение великого князя — он не хочет войны, рассматривая ее только как крайнее, последнее средство в решении конфликта. Сознание общности интересов русских земель пустило достаточно глубокие корни — обнажая меч против одной из них, великий князь считает необходимым представить эту акцию в возможно менее отрицательном свете.

Второй момент еще более важен. Выступая против Новгорода, великий князь защищает «старину», нарушенную новгородцами. Мотив «старины» — один из наиболее популярных в традиции средневекового мышления, основанного на исконных ценностях, освященных библейским авторитетом. «Старина» отождествлялась с правом. Защита «старины» — правомерное действие, тогда как нарушение ее было нарушением[7]. Даже сам Дмитрий Донской совершил зимой 1386/87 г. свой грозный поход на Новгород, «волости и села воюючи и жгущи», только потому, что держал «гнев… и нелюбие велико про волжан, что взяли (новгородские ушкуйники. — Ю. А.) разбоем Кострому и Новъгород Нижний»[8]. Никаких требований и претензий принципиального характера Донской (по летописи) не предъявлял. Новое осмысление Русской земли как единого политического целого (а не как совокупности княжеств) в принципе исключает удельную традицию — оплот новгородского сепаратизма.

Третий момент — связь политического единства Русской земли с единством церковным. Это тоже «старина», на этот раз — от князя Владимира. Защита «старины» политической перерастает в защиту «старины» церковной. Церковные вопросы, фундаментально важные для средневекового общественного сознания, впервые непосредственно вплетаются в канву политической борьбы. Поход против Новгорода — это поход не только против изменников государства, но и против отступников церкви[16]. Он приобретает характер нравственного императива[9].

Кто же выступает в роли нарушителя «старины», изменника, отступника? Кто, собственно, является врагом

В отличие от рассказа великокняжеской летописи «Словеса избранные» носят по форме подчеркнуто церковный характер. Написанные в чрезвычайно выспренном, велеречивом стиле в духе церковного красноречия, «Словеса» густо насыщены аллюзиями на ветхозаветные сюжеты и цитатами из Священного писания. В то же время «Словеса» содержат ряд важных исторических реалий, отсутствующих в рассказе, в них предъявляются конкретные обвинения новгородцам: 1) «пошлин не отдают»; 2) «которых земль и вод и суда от старины отступились князю великому, да те земли опять за себя поимали и людей к целованию привадили на свое имя»; 3) «на двор великого князя на Городище с большого веча прислали многих людей, а наместникам его да и послу… лаяли и бесчествовали»; 4) «в имени великого князя за отказом на Городище дву князей поимали силно, а людей перебили и переимали,

Содержание и формулировки конкретных обвинений позволяют высказать предположение, что «Словеса» в этой части опирались на какой-то официальный деловой документ, перечислявший великокняжеские претензии к Новгороду, возможно — на послание великого князя новгородцам. Из текста обвинений видно, что возбуждение в Новгороде достигло высокого накала, напоминавшего события 1460 г., когда тоже была попытка напасть на Городище, с трудом предотвращенная архиепископом Ионой.

В отличие от рассказа московского летописца «Словеса» сообщают об ответном посольстве новгородцев, «о своих делах о земских о новугородских». Претензии великого князя посол Василий Онаньин (как и Борецкие, представитель боярства Неревского конца) не рассматривал, подчеркнув в ответах московским боярам: «…то ми не наказано». Эта часть «Словес» носит в достаточной степени документальный характер.

Посольство Онаньина, как и следовало ожидать, привело к дальнейшему обострению конфликта. Великий князь в категорической форме потребовал принятия своих условий: «…исправитеся передо мною, сознайтеся, а в земли и в воды мои… не вступайтеся; а имя мое… держите честно и грозно по старине; а ко мне… посылайте бити челом…»

«Словеса» связывают посольство Онаньина с началом конкретных приготовлений к войне: в ответ на «грубость» посла великий князь «на конь всести хотел». Тогда же было послано во Псков требование об участии в предстоящем походе в случае отказа новгородцев от условий великого князя: «…а не учнут ко мне посылати отчина моя Великий Новгород, и вы бы на них со мной готовы».

Судя по контексту «Словес», описанные события происходили до смерти архиепископа Ионы, т.е. до начала ноября 1470 г. Этим подтверждается сделанное

«Словеса» крайне отрицательно оценивают факт приглашения новгородцами князя Михаила Олельковича и роль последнего в Новгороде. Само пребывание там Михаила с точки зрения «Словес» есть со стороны новгородцев «грубость государю великому князю». В отличие от рассказа московского летописца «Словеса» прямо обвиняют князя Михаила в сговоре с Марфой Борецкой: «по его слову» она «хотячи замуж за литовского же пана королева… да с ним хотячи владети от короля всею Новгородскою землею». В борьбе за отторжение Новгорода от Русского государства и русской церкви Михаил и Марфа были единодушны. Другим союзником и советником Марфы оказывается Пимен — ключник архиепископа Ионы и один из кандидатов на место владыки. Именно по совету Пимена Марфа приступила к подкупу «наймитов», он же «веляше ей давати («множество злата») в народ людям многим, дабы им помогали на их волю». Но Пимен не ограничивался советами. «Уповая на множество злата», он сам давал его Марфе для подкупа «наймитов». По-видимому, это то самое «злато», которое владычный ключник еще при жизни Ионы «татьством ис казны его себе выносил». Определена в «Словесах» и церковная ориентация Пимена — он хотел поставления от киевского митрополита Григория: «…хотя на Киев мя пошлите, и там на свое поставление еду».

Линии поведения Марфы и ее сторонников, направленной на открытый разрыв с Москвой и всей Русью, «Словеса» противопоставляют деятельность нового владыки Феофила: он, «повелеваше им, яко да престанут от такого злого начинания». Однако борьба со сторонниками Марфы оказалась Феофилу не по силам. Он даже собирался отказаться от своего сана и вернуться «в монастырь в келью свою», но «они… не пустили его» — возможно желая выиграть время для переговоров с королем.

В этих условиях великий князь «повеле» митрополиту Филиппу «от себе посылати к ним от своего писания грамоты». И митрополит, всецело поддерживая политическую линию великого князя и полностью[10]. Суть послания — увещевание не отступать «от благочестия, от православия и от великие старины» и не «приложитися» «ко тии латинские прелести». Обращаясь к новгородцам, митрополит подчеркивает, что они поручены «под крепкую руку благоверного и благочестивого Русских земель государя великого князя» Ивана Васильевича всея Руси, «вашего отчича и дедича».

Последняя мирная попытка великого князя — посылка в Новгород Ивана Федоровича Товаркова с «добрыми речами». Иван Федорович - один из новых деятелей правительства Ивана III, впоследствии не раз выполнявший важные поручения и ставший боярином[11]. Посылка в Новгород этого ответственного представителя великого князя свидетельствует о серьезности мирной попытки московского правительства. Конкретного содержания «добрых речей» «Словеса» не приводят, но суть их в том, чтобы новгородцы «челом били да… исправилися». Ответа новгородцев «Словеса» также не приводят, но характеризуют его как «лукавый». После этого следует разрыв: великий князь, узнав о неудаче своего посольства, «в тый час посла к ним грамоту складную… възвещая им, что на них идет ратми».

Анализ текста «Словес» свидетельствует, что это — сложный компилятивный памятник, имеющий два основных источника: послание митрополита Филиппа и какую-то официальную документальную запись фактического характера[12].

О событиях зимы 1470/71 г. подробно рассказывает Псковская III летопись (Строевский список). Сообщая о приезде в Новгород 8 ноября 1470 г. князя Михаила Олельковича, летописец отмечает, что он был «ис королевы руки новгородцы испросен» и что с ним приехало «на похвалу много людей силно»[13]. В той же летописи приводится подробный рассказ о выборах нового архиепископа, состоявшихся 15 ноября. Кандидатами были Варсонофий, духовник покойного архиепископа; Пимен, его ключник, и протодьякон Никольского Вежищского монастыря Феофилакт, ризник того же архиепископа. Традиционная жеребьевка принесла победу последнему, который был возведен «на владычен двор на сени честно» и наречен архиепископом.

В рождественское говенье во Псков прибыл посол великого князя «боярин его Селиван» «поднимати псковичи на Великий Новгород» за «старины». Как мы знаем, «Словеса избранные» связывают это посольство с миссией в Москву Василия Онаньина и относят по времени до приезда в Новгород Михаила Олельковича. Если придерживаться этого указания, то надо думать, что Селиван прибыл во Псков в самом начале рождественского поста, т.е. около 14 ноября. Псковский летописец, претендуя на точность изложения, привел слова посла: «…то я вам повествовал от великого всея Русии князя всему Пскову». В этом смысле показательно, что и Пскову внушается мысль о «старинах» великого князя, нарушение которых Новгородом и есть причина войны. При этом нужно отметить, что в послании Пскову война еще не изображается как неизбежность: допускается возможность мирного исхода конфликта. В Москве, видимо, еще не знали о приезде Олельковича (или во всяком случае о его политической линии). Соответствующее сообщение «Словес» подтверждается независимым от них псковским источником. Обращает также на себя внимание, что в ноябре 1470 г. новгородцам еще не предъявляется прямого обвинения в измене и церковном отступничестве. Окончательный поворот в новгородской политике в сторону Литвы еще не совершился.

Оказавшись перед перспективой войны с Новгородом, Псков сделал попытку мирного посредничества. В Новгород отправляются псковские послы Микита Насонов и сотский Дмитр Патрикеевич с извещением о посольстве великого князя и с предложением такого посредничества («…а мы за вас, за свою братью, ради посла своего слати, толко вам будет надобе и великому князю всея Руси челом бити по миродокончанной[14].

Мирная инициатива Пскова не нашла, однако, сочувствия в Новгороде. «Всего того не рядя», новгородцы прислали во Псков своего посла Родиона, стольника «владычня», с категорическим отказом от посредничества, от собственного челобитья великому князю и от пропуска псковского посла в Москву. Вместо этого новгородцы потребовали от псковичей, чтобы те «против великого князя из конь усегли». Псковичи заняли выжидательную позицию; не отказав прямо новгородцам, они заявили: «…как вам князь великий отслет взметную грамоту, тогда нам явить, а мы, о том згадав, вам отвечаем».

Приезд новгородского посла вызвал во Пскове резкую вспышку антиновгородских настроений. Вспомнились старые и новые обиды, накапливавшиеся на «старшего брата». Новгородский посол подвергся оскорблениям на вече: у него отняли его людей и на 35 рублей серебра. По словам летописцев, это все сделали «обидные люди», которые были отняты новгородцами у псковских послов в Новгороде. Эти люди не только были ограблены новгородцами, захватившими «товары или пинязи», но и сами полгода сидели в Новгороде «на крепости измучены в железах от биричов». Их «только головами» (т.е. самих без всякого имущества) «выправил» псковский посадник Яков Иванович, которому пришлось поехать в Москву и бить челом об этом великому князю, «своему государю».

В конфликте с великим князем новгородское боярство не имело реальных оснований рассчитывать на помощь со стороны Пскова. В этой связи представляют большой интерес известия псковского летописца о переговорах с Орденом и Литвой в марте 1471 г., т.е. в то время, когда в Москве еще не теряли надежды на мирный исход конфликта.

С 5 по 19 марта Псков принимал посла ливонского магистра Вольтуса фон Герзе — его брата «с дружиною». Сообщив о намерении магистра перенести резиденцию в Феллин (Вельяд)[15], посол предъявил претензии на пограничные псковские земли. Псковичи признали, что «волен князь местер, где хочет, ту себе[16]. Позиция Пскова была недвусмысленной: в своих отношениях с Орденом он опирался на помощь Москвы и рассматривал себя частью Русской земли.

8 марта псковичи направляют посольство к королю Казимиру, которое 27 марта прибыло в Вильну. Послы должны были выяснить пограничные вопросы, ибо совещание в Березниках в сентябре 1470 г. было безрезультатным. Пребывание послов у Казимира было необычайно кратким. Уже 30 марта король заявил: «Яз пак сам хочю быти на тех границах, да того досмотру своима очима». Это заявление, оглашенное послами на вече после возвращения во Псков 21 апреля, привело псковичей в замешательство и тревогу: «И бысть се псковичем не любо, ни по пригожью, понеже николи не бывало от князей великих, ни от королев… ти все на съезд панов слали, а сами не бывали никако с псковичи править о порубежных границах»[17]. Внезапно проявившийся интерес короля к пограничным вопросам не мог не насторожить псковичей, ожидавших со дня на день призыва великого князя отправиться в поход против Новгорода.

И территориальные претензии Ордена, и многозначительные слова короля Казимира едва ли могут рассматриваться изолированно от московско-новгородского конфликта, о котором, конечно, были хорошо осведомлены и в Феллине, и в Вильне. В марте 1471 г. Москва и Новгород были на грани полного разрыва. Ни король, ни магистр не могли допустить усиления великого княжества Московского, тем более его превращения в единое Русское государство. Отсюда и их позиция по отношению к Господину Пскову — стремление нейтрализовать республику, удержать ее от выступления на стороне Москвы.

Псковский летописец резко отрицательно характеризует Михаила Олельковича, князя «из королевы руки», по случаю отъезда которого 15 марта 1471 г. замечает: «…а Новгороду было истомно силно корм и вологою и великими дарами, а он еще как едя от них, и приехав в Руссу, оброки все пограби силою, а от Руссы к рубежю едя поспу и живот и головы войною великою погравив, с собою животы повеже, а головы поведе и до самого рубежа, неизреченно чкоты почини[18].

Сопоставление рассмотренных источников дает возможность наметить и охарактеризовать основные этапы развития московско-новгородского конфликта до открытого разрыва и военного столкновения. Конфликт новгородцев с великим князем наметился задолго до осени 1470 г., до приезда в Новгород Михаила Олельковича. Сам этот приезд был показателем и следствием далеко зашедших новгородско-московских противоречий. Обращение к Казимиру и приглашение Михаила Олельковича — результат деятельности сильной в Новгороде литовской партии. По наблюдениям В. Л. Янина, во главе этой партии стояло боярство Неревского конца, к которому и относились Борецкие. Напротив, бояре Славенского конца занимали наиболее умеренную, промосковскую позицию. Боярство Плотницкого конца и Прусской улицы в событиях 1470/71 г. поддерживало литовскую партию, что и обеспечило ее перевес[19].

Нарушение новгородской стороной ряда условий Яжелбицкого договора отражало стремление правящих кругов Господина Великого Новгорода сохранить свою «старину», т.е. полную внутреннюю независимость при чисто номинальном признании великокняжеской власти. В свою очередь великий князь предъявил требования, суть которых — принципиальное подчинение Новгорода власти и авторитету великого князя — тоже на началах «старины». Возводя эту «старину» к Рюрику и Владимиру и считая себя не номинальным, а реальным «государем всея Руси», великий князь выдвигает целую политическую программу, вступающую в резкое противоречив с новгородской традицией, с самими основами существования боярско-вечевой республики.

Требования великого князя вызывают активизацию антимосковских тенденций в правящей группировке Новгорода. Обращение к Казимиру и приглашение Олельковича на новгородский стол — результат этой активизации. Отказ Новгорода называться «отчиной» великого князя и обращение к королю фактически означали выход его из политической системы Русской земли, возглавлявшейся великим князем. Тем не менее великокняжеская власть пытается избежать открытого разрыва: опираясь на своих сторонников в Новгороде, она стремится добиться мирного принятия своих условий. Однако попытки мирного урегулирования не приводят к успеху.

Обращение к Казимиру и прибытие в Новгород князя Михаила Олельковича знаменуют новый этап конфликта. Суть его — в открытом выступлении новгородских правящих верхов[17] за разрыв церковно-политических связей с Русью и за унию с Литвой. В ноябре 1470 г. политическая борьба в Новгороде достигает наибольшего обострения. Избрание умеренного по своим взглядам Феофила и расправа над Пименом, крайним сторонником литовской ориентации, сопровождаются посольством в Москву Никиты Ларионова, т.е. явным шагом к примирению с великим князем. Это посольство — несомненный успех сторонников Москвы. Однако они не смогли реализовать его и добиться перелома как в соотношении сил внутри правящих верхов Новгорода, так и в новгородско-московских отношениях. Партия Борецких, активно поддерживаемая князем Михаилом, снова берет верх. Ей удается сорвать наметившееся было соглашение с Москвой, не допустить поездки туда нареченного владыки и авторитетного новгородского посольства («…вы пак то великое… дело, церковное и земское, заложили, а к моему господину не поехали», — упрекал новгородцев в своем послании митрополит Филипп), в значительной мере свести на нет роль Феофила в новгородских делах. К тому времени относятся и первые известные нам военно-политические[18].

Положение, сложившееся в Новгороде к зиме 1470/71 г., несколько напоминает то, что происходило во время конфликта 1463 г., когда новгородцы также обращались к королю (и к беглым удельным князьям) за помощью против великого князя. В обоих случаях новгородские власти вели дело к открытому разрыву с Москвой, ориентируясь на Литву. Однако в 1463 г. новгородцы просили только военной помощи короля. Теперь же встал вопрос о политической принадлежности Новгорода, и при этом возникла еще проблема его церковного подчинения. Это придало конфликту гораздо более широкий и глубокий, более универсальный характер. Сам факт победы литовской партии в 1470 г., после того как в течение ряда лет власть находилась в руках сторонников компромисса с Москвой, свидетельствовал о слабости этих последних. Для московской политики умиротворения они оказались ненадежной опорой. Великий князь не мог не сделать отсюда соответствующие выводы.

Изменилась обстановка и по всей Русской земле. Длительная война с Казанью окончилась полной победой — первой крупной победой над внешним врагом со времен Дмитрия Донского. Московские войска получили настоящее боевое крещение, окрепла вера в свои силы, в военные возможности нового государства. Мир с Казанью позволял Руси на какое-то время не опасаться за восточные и юго-восточные рубежи и давал возможность сосредоточить свои главные силы на северо-западном стратегическом направлении.

Решающее значение имела принятая Иваном III общая политическая установка на создание реального (а не номинального) государства под властью великого князя Московского, на восстановление «старины», мыслившейся в единстве Русской земли. Этот новый принцип стал генеральной линией московской политики, направленной против традиций удельного сепаратизма и фактически исключавшей возможность московско-новгородского компромисса на прежних условиях.

Март 1471 г. — начало третьего и последнего этапа конфликта, предшествовавшего открытию военных действий. Отъезд из Новгорода князя Михаила Олельковича был связан, по-видимому, со стремлением правящих кругов боярско-вечевой республики заключить прямой союз с Казимиром, пригласив его самого на новгородский стол. Договор, составленный в Новгороде и еще, по-видимому, не утвержденный королем, характеризует самую суть политики новгородского боярства. Текст докончания 1471 г. сохранился в копии конца XV в. (в сборнике Публичной библиотеки Санкт-Петербурга)[20]. Новгородские бояре не в первый раз заключали докончание с великим княжеством Литовским. Примерно за тридцать лет до описываемых событий, в самый разгар феодальной войны, сотрясавшей Русскую землю, господа заключила договор с тем же Казимиром (в то время еще королевичем, хотя уже великим князем Литовским)[21]. Сравнение двух договоров, 40-х годов и 1471 г., позволяет сделать важные выводы. Первый из них устанавливал «мир вечный» между Новгородом и Литвой. Основное внимание в нем было уделено вопросам новгородско-литовской торговли. В договоре говорилось также о платежах Литовскому великому князю с ряда новгородских волостей. Это свидетельствовало, несомненно, о тесных политических связях Новгорода с Литвой, но вовсе не было признаком подчинения Великого Новгорода главе Литовского государства.

По докончанию 1471 г., король Казимир обязывался прежде всего «держати» Великий Новгород и впервые получал право иметь своего наместника на Городище. Кроме того, на Городище, в великокняжеской резиденции, размещался королевский дворецкий со свитой в 50 человек. Представители королевской администрации должны были творить суд совместно с новгородскими должностными лицами; повторялись

Самым главным обязательством короля было «всести на конь за Велики Новъгород и со всею своею радою литовскою против великого князя и оборонити Велики Новъгород». Эта статья и составляла фактическую основу нового докончания. Господин Великий Новгород не только признавал над собой власть польского короля, но и заключал с ним прямой военно-политический союз против Русского государства. В этом — принципиальное отличие договора 1471 г. от всех предыдущих докончаний Великого Новгорода: целовав крест «новгородцкою душею к честному королю», посланцы господы, поименно перечисленные восемь человек, в том числе посадники Офонас Остафьевич и Дмитрий Исакович (Борецкий), сын посадничий Иван Кузьмин и пятеро от житьих (среди них — уже ездивший к королю Панфилий Селифонтович), формально выводили боярскую республику из состава Русской земли и вводили ее в состав другого политического организма — державы польского короля и великого князя Литовского.

Отдавшись под власть Казимира, новгородские верхи избрали свою судьбу: сохранение мира с великим князем стало невозможным. Можно было только надеяться на некоторую отсрочку вооруженного столкновения. К весне 1471 г. проявились контуры политической (если не военной) коалиции Литвы, Ордена и Новгорода. Известно и о переговорах Казимира с Ордой. В одном из своих писем магистр фон Герзе прямо указывал на необходимость помочь Новгороду, чтобы он не был «покорен московским королем и псковичами»[22].

* * *

Зима 1470/71 г. — важный рубеж в истории нашей страны. Великий князь Московский впервые официально выступает как государь всея Руси, рассматривая

В отличие от Москвы новгородские верхи не смогли достигнуть достаточной степени политической стабильности в своей земле. При всей неполноте сведений о политических событиях в Новгороде в последние месяцы перед войной, не подлежит сомнению основной факт: правящей литовской партии не удалось до биться прочной общественной поддержки. «Антимосковская по своему духу боярская политика располагала лишь шаткими средствами дипломатии и социальной демагогии. Лишенная поддержки со стороны широких народных масс, она балансировала на тугом канате…» — справедливо заметил по этому поводу В. Л. Янин[23]. В Новгороде существовала умеренная партия, связанная с архиепископом Феофилом. Перспектива войны не могла быть популярной в широких массах новгородского общества. Захват фактической власти Борецкими и их сторонниками носил, видимо, характер верхушечного переворота, что не могло не отразиться на ходе дальнейших событий.

Московско-новгородский конфликт 1470—1471 гг. носил отнюдь не случайный конъюнктурный характер. Открытое противоборство двух «старин» — великокняжеской и новгородской — отражало столкновение новой и старой тенденций политического развития: сторонников объединения страны и сторонников ее дальнейшего разобщения. От исхода этого столкновения зависело будущее не только Господина Великого Новгорода, но и Русской земли в целом.

Глава VI

Последняя феодальная война

Итак, к весне 1471 г. мирные средства разрешения московско-новгородского конфликта были исчерпаны. Независимо от того, знали ли в Москве о новом договоре новгородцев с Казимиром, отдававшим Новгород под власть «честного короля», великокняжеское правительство не могло не прийти к выводу, что новгородское боярство отвергает все и всякие соглашения, поэтому дальнейшие переговоры беспредметны. Не могло быть сомнения и в резко выраженной литовской ориентации правящих кругов феодальной республики — переход их под власть Казимира был только вопросом времени. Весной 1471 г. великому князю стало ясно, что войны с Новгородом не избежать.

Наиболее обстоятельное и конкретное изложение событий похода московских войск на Новгород в июне — июле 1471 г. дано в великокняжеской летописи. «Словеса избранные» также подробно описывают поход и включают некоторые детали, отсутствующие в великокняжеской летописи (например, рассказ об обнаружении на поле Шелонской битвы текста договора Новгорода с Казимиром). Это делает изложение «Словес» ценным фактическим источником, несмотря на его витийство, велеречивость, пропуск ряда известий и точных дат.

Псковские летописи подробно описывают действия псковских войск, сообщая о других событиях в кратком виде. Новгородская IV летопись (Строевский список) приводит самостоятельное описание событий. Несмотря на краткость, это описание представляет значительную ценность, отражая точку зрения новгородцев. В совокупности летописные известия позволяют воссоздать более или менее связную картину летней войны 1471 г.

Судя по Московской летописи, походу на Новгород непосредственно предшествовало совещание у великого князя: «Князь великий разослал по всю братию свою, и по вся епископы… и по князи, и по бояре, и по[1].

Перед Москвой весной 1471 г. стояла сложная дилемма. Наиболее осторожным и традиционным решением было бы дождаться, когда замерзнут реки, озера и болота, которыми густо насыщена Новгородская земля, и двинуться в поход зимними дорогами, как это было сделано в 1386 и 1456 гг. Однако это означало бы перенесение срока похода по крайней мере до ноября, т.е. на 5—6 месяцев. На такую отсрочку, видимо, и рассчитывали новгородские сепаратисты и их союзники. За этот срок новгородские власти могли бы реализовать свои политические планы: пригласить на стол Казимира, оформить союз с Литвой и Орденом, провести мобилизацию, изготовиться к обороне. Откладывание сроков похода резко увеличивало опасность перерастания московско-новгородской войны в войну с несколькими сильными противниками на разных стратегических направлениях. Именно к этому году (1470/71—6979) относится первое в Московской летописи известие о прямых переговорах короля Казимира с ханом Большой Орды Ахматом. Король послал к хану своего посла Кирея Амуратовича с «многими дарами» и с предложением совместно напасть на Русскую землю. Темир и другие ордынские князья поддержали эти планы. Но Ахмат не решился немедленно напасть на Русь «иных ради зацепок своих»[2].

Сложившаяся ситуация требовала от великокняжеского правительства организации похода в кратчайший срок, до того, как оформится антимосковская коалиция. В этих условиях военно-политическое руководство Московской земли во главе с великим княземЮ. А.) о то время не хаживали, а хто хаживал, тот люди многи истерял»[3]. Это решение и было объявлено на совещании, после которого было сделано официальное объявление войны Новгороду (посылка разметных грамот) и отправлены послы в Тверь, Псков и Вятку с призывом выступить в поход.

Несмотря на формальную независимость Тверского великого княжества, великий князь Михаил Борисович послал в поход с московскими войсками свой полк под командой воевод князя Юрия Андреевича Дорогобужского и Ивана Никитича Жито. Юрий Андреевич — старший сын Андрея Дмитриевича, одного из удельных князей Тверской земли[4]. Иван Никитич Жито Борозда — выходец из тверского боярского рода. По генеалогическим преданиям, предки его выехали в Тверь из Литвы[5]. Это симптоматично — тесная связь Твери с Литвой прослеживается с начала XIV в. В Литву бежал князь Александр Михайлович, изгнанный из Руси после восстания 1327 г., когда тверичи избили татарских баскаков (впрочем, без всякого участия в этом своего князя). Опираясь на Литву, много лет вел борьбу с Дмитрием Донским Тверской великий князь Михаил Александрович. Но не помогли Михаилу ни союз с великим князем Ольгердом, женатым на его сестре, ни покровительство ордынских властей. Отказавшись от борьбы за первенство на Руси, Тверь стала равноправным партнером Москвы. Летом 1471 г., едва ли не впервые, тверские войска пошли в поход как союзники великого князя Московского.

Во Псков с призывом взяться за оружие был послан великокняжеский дьяк Яков Шачебальцев. Весна была запоздалой — еще в конце мая были заморозки, надолго затянулась распутица. Выехав из Москвы 23 мая, гонец великого князя вынужден был ехать вдвое медленнее, чем обычно, и достиг Пскова только на пятнадцатый день, в пятницу на Троицыной неделе. От имени великого князя дьяк велел «Пскову в Великом Новгороде положить разметные грамоты в другую неделю заговев Петрова говения… и князь великий за вашими на завтра в понедельник свои грамоты положит». Выступление Пскова было точно фиксировано московскими властями и строго согласовано с выступлением

Великокняжеский посол на Вятку Борис Матвеевич Слепец Тютчев был хорошо знаком на Севере по походу 1462 г. Он выехал 31 мая с повелением «итти на Двинскую землю ратию же»[6]. Посылается гонец и на Устюг, к наместнику Василию Федоровичу Образцу, «чтобы с устюжаны на Двину же ратию пошел, а ожидали бы с Бориса да с вятчаны». Василий Федорович Образец Симский — выходец из старого служилого рода, ведшего свою родословную от легендарного Редеги. Отец Василия Образца, Федор Константинович Симский, — видный воевода второй четверти XV в., погибший в Суздальском бою 1445 г. Великим и удельным князьям Московского дома в XIV—XV вв. служили и другие многочисленные представители этого чрезвычайно разветвленного рода — Белеутовы, Сорокоумовы, Гусевы и др.[7]

6 июня, в четверг на Троицыной неделе, начался поход первого отряда московских войск. В этот день великий князь «отпустил… с Москвы воевод своих, князя Данила Дмитриевича Холмского да Федора Давидовича (Хромого) со многим воинством» (до 10 тыс. человек)[8]. Федор Давыдович Хромой, как и многие другие видные деятели Московской земли, — выходец из служилого рода потомков Гаврилы Алексича, героя Невской битвы[9]. С этими войсками были посланы полки удельных князей — Юрия Дмитровского и Василия Верейского, а также «дети боярские многие» (очевидно, Государева двора). Ближайшая задача этого отряда — выход к Русе. По свидетельству Ермолинской летописи, воеводой Дмитровского полка был Василий Федорович Вельяминов — представитель[10].

Ровно через неделю, в четверг 13 июня, из Москвы отправилась вторая группа войск во главе с князем Иваном Васильевичем Стригой Оболенским. В ее составе — отряд касимовских татар. Маршрут движения — «на Волочек да по Мсте».

Наконец, 20 июня из Москвы, оставив в столице сына Ивана и князя Андрея Меньшого, выступил сам великий князь, очевидно, с главными силами своего двора. С ним же двинулся отряд касимовского царевича Данияра. 24 июня великий князь был в Волоке Ламском, 29 июня — в Торжке: средний темп движения составлял 20—30 км в сутки. Полк великого князя шел на Новгородскую землю, обходя Тверь с запада. В Торжке с ним соединился Тверской полк во главе со своими воеводами. Здесь же, в Торжке, великий князь принял псковских послов с извещением об объявлении Псковом войны Новгороду и в свою очередь послал во Псков повеление, «чтобы не мотчая пошли к Новугороду». Перед походом великий князь «испроси матери своей, у великой княгини, дьяка Степана Бородатого, умеющего говорить по летописцам русским», для того, чтобы тот напомнил «их измены давные, кое изменяли великим князем в давние времена»[11]: на переговорах с новгородцами должна была прозвучать в качестве обоснования претензий великого князя историческая концепция единства Русской земли. Итак, московские войска и их союзники идут к Новгороду тремя колоннами: правая колонна князя Стриги Оболенского — по Мсте, левая колонна князя Холмского и Федора Хромого — по Ловати, средняя колонна с великим князем — между ними.

Началась последняя на Руси феодальная война, страшная война русских против русских. «Распустиша вся воя своя на многи места жещи и пленити… за их неисправление», — сообщает летописец о действиях войск князя Холмского и Федора Хромого. Так же поступают и другие воеводы, «жгуще и люди в плен ведуще». Только «татаром же князь великий не повеле людей пленити»[12]: из Касимовского царства русский полон мог попасть на казанские и ордынские работорговые рынки.

Левая колонна двигалась со скоростью 25—30 км в сутки; 24 июня войска взяли и сожгли Руссу, а оттуда двинулись к Шелони. Судовая рать новгородцев, пересекшая Ильмень, атаковала москвичей при Коростыни, но была разбита. Захваченные в плен новгородцы были подвергнуты жестокой казни: «повелеша носы, уши и губы резати». Картины подобных расправ над пленными не удивляют привычного к таким явлениям летописца. Жестокое обращение с пленными — в обычаях средневековой войны. Знаменитый Черный Принц, английский полководец Столетней войны, велел умертвить несколько тысяч жителей города Лиможа, осмелившегося поднять против него свое знамя. Несмотря на церковную проповедь милосердия к врагам, с ними не церемонились. По всей Европе лилась кровь. Литовцы и немцы, французы и русские, католики и православные не уступали друг другу в жестокости. Отсюда эпически спокойный тон летописного повествования с оттенком высокомерной гордости по поводу успехов москвичей, которые захваченные у новгородцев доспехи «в воду метаху, а инии огню предаша, не бяху бо им требы, но своими довольны доспехи всем»[13]. Легкие доспехи москвичей были удобнее для кавалерийского боя, чем тяжелое оборонительное вооружение новгородцев.

После боя при Коростыни войска Холмского вернулись к Руссе, к которой по реке Поле подошла новая судовая рать новгородцев, «рать пешая, множае первые и сугубейшая». Бой с нею также закончился победой москвичей. Потери новгородцев достигали 4 тыс. человек. С этой вестью в великокняжескую ставку на озере Коломно прискакал 9 июля Тимофей Петрович Замытский — выходец из рода Гаврилы Алексича. Его дядя Василий Чешиха в годы феодальной войны служил князю Ивану Можайскому, союзнику Шемяки, и был взят в плен при освобождении Москвы от войск Шемяки в декабре 1446 г. Тем не менее Замытские и во второй половине XV в., и позднее оставались видными служилыми людьми: посылка Тимофея к великому князю с известием о победе — знак большого военного отличия[14].

После победы под Руссой воеводы Данила Холмский и Федор Хромой предполагали заняться осадой городка Демон, но великий князь приказал им идти за реку Шелонь на соединение с псковичами, а под Демоном оставить Верейско-Белозерский полк со своими

29 июня во Псков прибыл великокняжеский боярин Василий Зиновьевич Дятел Станищев — внук Алексея Григорьевича, одного из бояр князя Владимира Храброго, героя Куликовской битвы. И сам Василий, и его братья Иван и Прокофий Скурат — видные служилые люди в конце XV в. Их судьба — пример того, как бояре удельных князей переходили на московскую службу[15]. Посол великого князя сообщил, что «на сам Иван день» (т.е. 24 июня, на день рождества Иоанна Предтечи) московские войска взяли и сожгли Руссу «и самому государю великому князю и с своими силами и сам Петров день в Торжку стати». Таким образом, маршрут великого князя был разработан заранее и рассчитан с точностью до одного дня.

Вторжение московских войск в Новгородскую землю ускорило и выступление псковичей. 10 июля они начали поход, «пригороды и волости собрав», во главе с князем Василием, сыном наместника князя Ф. Ю. Шуйского, и посадником Тимофеем Власьевичем. С ними выступили тринадцать посадников «и вся сила псковская». 12 июля псковичи уже «начаша воевати Новгородскую волость и жечи», выставив в поле до 10 тыс. человек. В это время к псковичам прибывает новое посольство, отправленное великим князем из Торжка, с извещением, что великий князь через две недели будет в Руссе, и с требованием к псковичам, чтобы «на конь усегли» в Ильин день (20 июля). Этот призыв оказался излишним — псковичи, как видим, уже воевали.

Новгородцы в свою очередь напали на псковскую Навережскую губу и выжгли ее, уничтожив при этом архитектурный шедевр — церковь Св. Николы, «велми преудивлену и чюдну, такове не было во всей Псковской волости, о пол третью десяти углах». В ответ на это псковская рать осадила 15 июля новгородскую крепость Вышегород, подвергнув ее артиллерийскому обстрелу. В боях за город был застрелен со стены псковский посадник Иван Агафонович. Тем не менее на следующий день город сдался во главе со своим воеводою[16].

Вторгшись в Новгородскую землю, псковичи «воеваша волости и пожгоша около рубежа на 50 верст, але и более», — с гордостью пишет псковский летописец. Активные действия псковичей заставили новгородцев отрядить против них войско во главе с посадниками Василием Казимиром и Дмитрием Борецким, «всей новгородской силе наиболее 40 тысящь», по оценке псковичей. Именно это войско, шедшее навстречу псковичам, «наехаше на Шелони силу московского князя Данилы» (Холмского. — Ю. А.).

Шелонская битва 14 июля — центральный момент всей кампании. По рассказу великокняжеской летописи, московские войска вброд перешли через Шелонь («чрез реку оную великую») и, «яко лви рыкающие», стремительно атаковали новгородцев, которые не выдержали атаки и вскоре обратились в бегство, преследуемые великокняжескими войсками на 12 верст. Потери новгородцев московский летописец исчисляет примерно в 12 тыс. человек павшими («яко два на десять тысящь»); две тысячи были взяты в плен, в том числе главные предводители: посадники Василий Александрович Казимир, Дмитрий Исакович Борецкий, Кузьма Григорьев, Яков Федоров, Матвей и Василий Селезневы, Павел Телятев, Кузьма Грузов. В плену оказалась верхушка новгородского боярства, наиболее враждебная Москве. Василий Казимир, Дмитрий Борецкий и Василий Губа — бояре Неревского конца; Кузьма Грузов — Прусской улицы; Кузьма Григорьев и Яков Федоров — Плотницкого конца. Дмитрий Исакович Борецкий — один из новгородских послов к Казимиру, подписавших договор, по которому Новгород отдавался под власть короля. Пленные новгородцы признались, что их в бою охватила паника: «Мы бо видехом вас бесчисленное множество… и трепет прият нас»[17].

Псковская летопись точно указывает место сражения — не доходя до Сольцы. По ее рассказу, оба войска шли параллельно друг другу по разным берегам Шелони. Бегство новгородцев псковский летописец объясняет внезапностью удара москвичей, переправившихся через реку: «Новгородцы, видеше такову дерзость их, обратишася на бег». Москвичи преследовали их «от Солци и до Мшаги»[18] (приблизительно 30 км). Этот

Другую картину рисует Новгородская IV летопись (Строевский список). Новгородская судовая (пешая) рать «бишася много, и побиша москвич много, и пешей рати паде много, и иные разбегошася, а иных москвичи поимаша». Конная рать новгородцев не помогла пешей: владычный полк отказался ударить на войско великого князя на том основании, что был послан только против псковичей. Среди новгородцев возникли разногласия. «Меньшие» стали «вопить» на «больших», требуя немедленной атаки на москвичей: «…ударимся ныне… яз человек молодой, испротеряхся конем и доспехом». По словам новгородского летописца, москвичи хотели отложить сражение до следующего дня, «бяше бо неделя» (воскресенье), однако новгородцы «начала ся бити и погнаша… москвичи за Шолону». Тут в сражении произошел перелом: «…ударишася на новгородцев западная рать, татарове, и паде новгородцев много, а инии побегоша, и иных поимаша, а иных в полон поведоша, и много зла учиниша»[19].

Таким образом, по сведениям новгородской стороны, сражение на Шелони состояло по крайней мере из трех этапов: боя пешей рати, успешной атаки новгородцев (очевидно, конницы) на москвичей, отброшенных за Шелонь, и удара засадного татарского полка, решившего участь сражения. Как мы видели, московский и псковский источники о новгородской пешей рати не говорят ни слова. Однако и тот, и другой называют численность новгородских войск, определяя его в 40 тыс. человек. Эта цифра заставляет предполагать, что кроме конницы в состав новгородской рати на Шелони входила и пехота: сорокатысячное конное войско новгородцев трудно себе представить. Поэтому известие об участии в Шелонской битве новгородской пехоты можно считать правдоподобным, несмотря на умолчание об этом московских и псковских летописей.

Правдоподобна и картина первого этапа боя, нарисованная новгородским летописцем: пешая новгородская рать была разбита москвичами, не будучи поддержана своей конницей. Более сомнительно известие о

Большой интерес представляет рассказ новгородского летописца о распрях в стане новгородцев, об отсутствии твердой организации, единства командования и согласованности действий. Из рассказа летописца видно, что все это и было непосредственной причиной поражения новгородцев: они вступали в бой поэшелонно и были разбиты по частям. Распри перед лицом противника, в момент начала боя, — свидетельство рыхлости, неспаянности новгородского войска. Это не только и не столько результат плохого, неквалифицированного командования, но и прежде всего следствие глубинных процессов социально-политического разложения, охвативших феодальную республику в канун ее краха. Конница, составленная из феодалов и более состоятельных слоев горожан, отказывается поддержать пехоту, состоящую из городской и сельской мелкоты. Полк архиепископа (вероятно, одна из лучших частей войска) пытается проводить на поле боя самостоятельную «политику», следуя, очевидно, инструкциям, полученным от владыки, который хочет по возможности избежать открытого конфликта с великим князем. Наконец, «меньшие», тяготясь длительным походом, тоже стремятся к самостоятельным действиям, устраивая на поле боя нечто вроде вечевого собрания.

Картина социальной и политической розни в стане новгородцев, рисуемая новгородским летописцем, вполне подтверждается рассказом Московской летописи. В ней подчеркивается насильственный характер мобилизации в Новгороде и отсутствие у массы рядовых горожан умения и желания сражаться: «…спроста рещи, плотницы и гончары и прочии, которые родившея на лошади не бывали, и на мысли которым того и не бывало, что руки подняти противу великого князя, всех тех изменници они силою выгнаша, а которым бо не хотети поити к бою тому, и они сами тех разграбляху и избиваху, а иных в реку в Волхов метаху»[20].

Перечисленные факторы определили конечный итог сражения, в оценке которого сходятся все источники: полный разгром новгородской рати значительно меньшим, по всей вероятности, московским войском. По существу это крах всей военной организации

Разгром главных сил Новгорода на Шелони определил весь дальнейший ход кампании. Войска великого князя «после бою того воевали много посады новгородские и до немецкого рубежа по реку Нерову». Активно действовали и псковичи, в том числе «добровольные люди», силу которых псковский летописец определяет в полторы тысячи человек. Главные силы псковского войска во главе с князем В. Ф. Шуйским, оставив отряд с 6 пушками для осады Порхова, двинулись по приказу великого князя к самому Новгороду, остановившись в 20 верстах от него.

Кампания была фактически окончена. 18 июля, находясь в Яжелбицах, великий князь получил известие о Шелонской победе. Здесь же он принял новгородского посла Луку Клементьева с просьбой об «опасе» для проезда делегации на мирные переговоры. 24 июля, прибыв в Руссу, великий князь распорядился участью пленных. Он «велел казнити главною казнию новгородских посадников за их измену и за отступление: Дмитрия Исакова Борецьского, да Васильа Губу Селезнева, да Еремея Сухощока, да Киприана Арзубьева». Василий Казимир, Кузьма Григорьев, Яков Федоров, Матвей Селезнев, Кузьма Грузов должны были быть отведены в Коломну и посажены в оковы. По данным Ермолинской летописи, с «людей добрых новгородцев» был взят окуп, а посадники, на которых «разъярився» великий князь, были перед казнью биты кнутом. Но зато великий князь «мелких людей велел отпущати к Новгороду»[21].

Исход кампании 1471 г. в военном отношении решился на Шелони, а десять дней спустя в Руссе произошло не менее важное событие, предопределившее на десятки лет вперед основную линию политики Москвы в отношении Новгорода. Казнь посадников, главных военных и политических руководителей Господина Великого Новгорода, — беспрецедентное событие в многовековой истории отношений Новгорода с великими князьями. Впервые с представителями верхушки новгородского боярства поступили не как с привилегированными[22].

На поле Шелонской битвы в руки москвичей попали «списки новугородцкие, что кончали с королем, да и того же человека обретша у себе же, что их писал». Все это было отправлено к великому князю, который получил, таким образом, вещественные доказательства измены новгородцев. Казнь четырех высших представителей новгородской феодальной иерархии и заточение многих других продемонстрировали впервые, что главное направление и конечная цель московской политики — ликвидация феодальной республики как таковой и включение Новгородской земли в состав нового Русского государства. С точки зрения великокняжеской власти Новгород не самостоятельная политическая единица, способная проводить ту или иную внешнюю политику по своему усмотрению, а «отчина и дедина», т.е. неотъемлемая часть Русской земли. Договор с Казимиром и приглашение его на новгородский стол — это не только дипломатический акт в нарушение прежних докончаний, но прежде всего и по существу своему акт государственной измены. Посадники и житьи люди, стоящие во главе феодальной республики и ее войск, — не «равноправные договаривающиеся стороны», а прежде всего подданные великого князя, главы Русского государства. Неслыханная расправа над ними — не нарушение обычаев, выработанных средневековой практикой по отношению к привилегированным военнопленным, а акт государственной власти, карающей своих изменников. Этот принципиально новый взгляд на существо отношений Москвы и Новгорода впервые проявился в отношении великого князя к новгородским пленникам, приведенным к нему в Руссу.

Не менее существенно и другое распоряжение, отданное в Руссе. Если казнь бояр и житьих, ответственных и полномочных руководителей Господина Великого Новгорода, означала фактически принципиальное непризнание политического суверенитета феодальной республики, то отпуск на волю «меньших людей»[23]. Великий князь не против них, не против основной массы новгородцев, он только против изменников, перешедших на сторону короля.

Итак, «меньшие» противопоставлены «большим». С такой дифференциацией новгородцев в великокняжеской практике мы встречаемся также впервые. Это не просто конъюнктурное решение великого князя, продиктованное интересами момента. В основе своей это целая политическая программа ликвидации феодальной республики изнутри путем разложения ее политической структуры. Более того, это зерно будущей социальной политики в отношении Новгорода и других городов Русской земли, политики, определившей их роль и место в структуре нового централизованного государства.

Великий князь всея Руси, чьи войска огнем и мечом прошли через всю Новгородскую землю, не знавший пощады своим изменникам, впервые выступил по отношению к рядовым новгородцам в роли «доброго государя» — сильного и справедливого главы Русской земли. Морально-политический авторитет феодальной олигархии вечевой республики был подорван изменой и страшным поражением. На его месте начинает создаваться новый авторитет — авторитет великого князя, олицетворяющего новое, единое Русское государство, новый феодальный порядок в противовес старой феодальной анархии.

27 июля великий князь прибывает в Коростынь, куда в тот же день явилась новгородская делегация:

В этот же день произошло еще одно важное событие. На Двине, у устья речки Шиленги, северная московская рать во главе с Василием Федоровичем Образцом в составе Устюжского и Вятского (под началом Бориса Тютчева Слепца) полков встретилась с северной ратью князя Василия Васильевича Гребенки и воеводы Василия Никифоровича. В состав новгородского войска входили заволочане и двиняне, а также, по данным Устюжской летописи, пермяки и «новгородские шильники». Общая численность новгородских войск достигала, по оценке московского источника, 12 тыс. человек, московских — около 4 тыс.

Как обычно, сражение судовых ратей произошло на суше — «вышед из суд». В Ермолинской летописи сообщаются интересные подробности: при встрече враждующих войск они «обославшеся межь себя, излюбиша, вышед на берег битися» (разрядка моя. — Ю. А.). Столкновение ратей сохраняло некоторые черты старинных поединков, когда место для боя и порядок действий определялись соглашением сторон[19]. Бой продолжался целый день и закончился полным разгромом новгородцев. Князь Василий был ранен и «убежа на Колмогоры». Москвичи понесли, по их данным, ничтожные потери: Московская летопись сообщает о гибели 52 человек, в том числе одного устюжанина, Устюжская — о пяти погибших устюжанах. Сражение длилось много часов, и в нем участвовало с обеих сторон несколько тысяч человек, поэтому приведенные цифры потерь следует считать абсолютно неправдоподобными. Как и во многих подобных случаях, эти цифры нельзя принимать буквально. Победители преуменьшают свои потери во много раз, передавая общее впечатление блестящей, решительной победы и полного разгрома врага[24].

Новгородское известие об этом сражении более реалистично: «…паде многое множество с обе половины». Оно же указывает и на одну из главных причин поражения новгородцев: «…двиняне не тягнуша по князя Василии Васильевича и по воеводе его по Василии по Микифоровиче»[25], т.е. жители колониальной

Ближайший результат победы при Шиленге — поход вниз по Двине, где москвичи и устюжане новгородские «градки… поимаша» и «приведоша же всю землю ту за великого князя».

Мирные переговоры в Коростыни начались в условиях полного разгрома феодальной республики: «…а земля их вся пленена и пожжена до моря… изо всех земель их пешею ратью ходили на них… не бывало на них такова воина, как и земля их стала». В войне против Новгорода приняли участие жители его же земель, выставившие пешую рать, очевидно составленную из малосостоятельных горожан и жителей сельской местности. Рушилась вся система политического господства над пригородами. В тяжелейшую годину испытаний Господин Великий Новгород, столица огромной вечевой республики, оказался в полной изоляции.

Внутреннее положение в самом Новгороде также оказалось критическим. После Шелонской битвы были приняты меры для обороны города: сожжены все близлежащие посады, в том числе монастыри Антоньев, Юрьев, Симеона на Зверинце, Рождественский, а также Городище; учреждена «стража много по граду и по каменным кострам, на переменах день и нощь». Но морально-политическое разложение — следствие глубоких социальных противоречий внутри отжившей свой век боярской республики — продолжалось: «И разделишася людие: инии хотяху за князя, а инии за короля за Литовского». Город оказался без продовольственных запасов — «хлеб дорог, только пшеничный, и то по скуду». Начавшийся голод обострил социальные противоречия. Пошла «молва» на «лучших людей», что они начали войну с Москвой и тем самым привели великого князя на Новгород: «…а на то Бог сердцевидец и судиа им, зачинающим рать и обидящим нас». Вскрылось, что некий Упадыш со своими «единомысленниками» «перевет держал» и «хотел зла Великому Новгороду»: они заколотили железом 5 пушек и «от того мзду взяли от злоначального беса»[26]. Конечно, изменники и перебежчики возможны в любой критической ситуации. Но в обстановке острой социально-политической борьбы, охватившей Новгород, «перевет» Упадыша можно рассматривать как показатель настроения значительных слоев новгородцев, их

В такой ситуации переговоры в Коростыни не могли долго тянуться. Новгородская делегация во главе с архиепископом «начата преже бити челом князем, боляром и воеводам… чтобы печаловались братии великого князя, а они бы печаловалися брату своему, великому князю…». Допущенные в результате этого многоступенчатого «печалования» «на очи» великого князя, новгородские делегаты «начата бити челом о своем преступлении, и что руку подняли противу его». Налицо, таким образом, полная капитуляция — сдача на волю победителя. В подтверждение своего челобитья новгородцы обещали выкуп в 16 тыс. рублей — вдвое больше того, который они дали пятнадцать лет назад в Яжелбицах. Великий князь, по рассказу Московской летописи, показал свое «милосердие»: он «повеле престати жещи и пленити и плен… отпустити». Две недели стоял великий князь «на едином месте… а управлял новгородец», и наконец 11 августа «даст им мир… как сам восхоте, а псковичам докончание взял с новгородцы… как псковичи хотели». «Почтив» нареченного владыку Феофила и отпустив его в Новгород, великий князь тут же послал в Новгород боярина Федора Давыдовича Хромого «привести Новгород Великий к целованию от мала же и до велика, сребро на них имати»[27]. Война закончилась.

Рассматривая кампанию 1471 г. с чисто военной точки зрения, нельзя не отметить три наиболее характерные черты операций московских войск[28].

Первая черта — тщательная предварительная подготовка. Стратегический план кампании был выработан заранее; его основной замысел — быстрый одновременный удар по нескольким операционным направлениям на широком фронте от Приильменья до Северной Двины. Согласно этому замыслу, Новгородская республика должна была быть сразу атакована со всех четырех сторон (причем с запада — псковскими силами). Современники отметили эту черту московского плана. В Ермолинской летописи сообщается, что великий князь «поиде к Новуграду Великому со вси страны»[29] (разрядка моя. — Ю. А.). Маршруты московских войск были намечены заранее, а график их движения (до соприкосновения с противником) был

Вторая черта — организация главного командования. Следуя в средней колонне, великий князь непрерывно поддерживает связь с другими колоннами, получает от них донесения и отдает директивы, намечающие общие задачи. В рамках этих директив начальники колонны самостоятельно принимают оперативно-тактические решения. Войска удельных князей подчиняются московским воеводам.

Третья черта — в самом характере боевых действий. Главное внимание обращается на обеспечение основной стратегической цели: разгром живой силы противника и скорейший выход к его жизненно важным центрам. Осаде крепостей (Демон, Порхов) уделялось незначительное внимание, для действий против них назначались второстепенные силы. Главное командование стремится к достижению оперативного взаимодействия между колоннами (движение князя Холмского для помощи псковичам). Разделение войск на отдельно действующие отряды имело, разумеется, и свою оборотную сторону — оно подвергало опасности поражения по частям. Описывая Шелонскую битву, Ермолинская летопись подчеркивает: «Москвич мало вельми, понеже бо не единим местом князя великого рать пошла, но многими дорогами»[30]. Идя на такой риск, московское командование рассчитывало, очевидно, на высокие боевые качества своих войск и быстроту действий, придавало большое значение организации связи и управления.

Все это в совокупности производит впечатление очень хорошей, тщательно отработанной военной организации во главе с квалифицированным главным командованием, не только обеспечившим всестороннюю подготовку к кампании, но и в ходе ее держащим в руках все нити управления войсками, быстро и целеустремленно принимающим важнейшие решения. Опыт Казанских походов 1467—1469 гг. не прошел даром. В кампании 1471 г. воеводам великого князя удалось достигнуть гораздо большей согласованности в действиях войск, гораздо большей стройности и эффективности в руководстве операциями. По сравнению с предыдущими походами на Новгород (например, в 1456 г.) кампания 1471 г. — качественно новое явление.

Основу войск, двинутых против Новгорода, составляла конница. Это отвечало замыслу стратегического плана — добиться быстрого и сокрушительного разгрома противника. Следует отметить высокий темп движения войск великого князя на протяжении всей кампании. Именно это обеспечивало им возможность быстрого выхода на дальние подступы к Новгороду, а в ходе боевых действий (в боях колонны князя Холмского) возможность уничтожать крупные силы противника по частям. Основу сил, действовавших на северном (двинском) стратегическом направлении составила пехота — судовая рать из местного ополчения. При осаде некоторых крепостей применялась артиллерия.

Говоря о боевых действиях псковичей, следует отметить более низкий (по сравнению с уровнем великокняжеских войск) уровень их военной организации, соответствующий привычным, укоренившимся традициям удельных времен. Псковское войско движется медленно, проявляет склонность к стоянию под крепостями (Вышгород и Порхов). Только прямые директивы главного командования заставляют псковичей, не отвлекаясь, двигаться к основной цели кампании. В удельных традициях выдержаны и действия псковских «охочих людей», оказавшиеся на этот раз малоуспешными.

Стратегический план Москвы и его реализация отвечали основной военно-политической цели разгромить боярский Новгород в кратчайший срок, до того, как смогут выступить Литва, Орден и Орда. Эта цель была полностью достигнута. Ее правильная постановка и умелое руководство войсками делают кампанию 1471 г. одним из высоких образцов стратегического искусства феодальной Руси. Особенно следует отметить решение великого князя повернуть рать

Что касается Новгорода, то, по имеющимся скудным и достаточно односторонним источникам, можно судить о большой энергии, проявленной феодальной республикой для своей защиты. По-видимому, новгородскому правительству удалось провести крупную мобилизацию своих наличных сил: только в боях с войсками князя Холмского участвовали три новгородские «рати». Значительные силы были двинуты против псковичей и для защиты Заволочья (кроме местного ополчения в состав двинской рати входили, по словам устюжского летописца, новгородские добровольцы — «шильники»). Свои основные силы новгородцы сосредоточили для обороны дальних подступов к городу, рассчитывая, по-видимому, нанести поражение отдельным колоннам московских войск. Однако в целом военные мероприятия Новгорода оказались неэффективными. Количественно крупные силы, поднятые по мобилизации, проявили низкие боевые качества. Сказались поспешность и насильственность мобилизации, низкое качество вооружения, отсутствие боевого опыта и боевой подготовки ратников. Новгородцам не удалось создать настоящего главного командования для руководства своими отрядами (вступавшими в бой по частям, несогласованно). На поле боя тактическое руководство, по-видимому, фактически отсутствовало — каждый действовал на свой страх и риск, как это было принято в прежних войнах. Хотя главная причина низкой боеспособности новгородских войск — отсутствие боевого воодушевления, нежелание массы новгородцев сражаться за интересы боярской олигархии и польского короля — коренится в социально-политических условиях умирающей феодальной республики, нельзя не отметить, что в чисто военном отношении новгородцы оказались консервативными, действовали на уровне старинных образцов и отживающих удельных традиций. Сильная феодальная конница — основной род войск москвичей — у Новгорода почти отсутствовала: сказалась характерная особенность

Итак, одна из существенных причин быстрой, сокрушительной победы Москвы над Новгородом в этой последней на Руси феодальной войне — качественное, принципиальное превосходство военной организации складывающегося централизованного государства над отжившей свой век военной организацией периода феодальной раздробленности. Дело не только в том, что московские воеводы обладали большим боевым опытом и, по-видимому, выдающимися военными и организаторскими способностями. Дело прежде всего в том, что они воплощали качественно новую ступень развития феодального общества, его политической идеологии, организации и военного искусства.

Однако, при всем значении военного превосходства Москвы, ярко проявившегося в ходе войны 1471 г., было бы неверным сводить причины быстрого разгрома огромной феодальной республики только к чисто военному фактору. Эти причины носят более глубокий и органический характер.

Первая и наиболее существенная из них коренится в самих особенностях социально-политического строя Господина Великого Новгорода. В нем сохранялись в пережиточном виде некоторые черты раннефеодальной общественной структуры — политическое господство вечевой городской общины над огромной территорией, выродившееся ко второй половине XV в. в эгоистическую диктатуру боярской олигархии. Отсюда глубокие социально-политические противоречия, во-первых, между «старшим» городом и его пригородами и волостями, во-вторых, внутри самой городской общины между боярскими династиями, держащими в своих руках всю политическую власть и экономическое могущество республики, и массой рядовых новгородцев — мелких и мельчайших землевладельцев и ремесленников. Господство феодальной аристократии, основанное на огромных земельных богатствах и экспортной промысловой торговле, пришло в полное противоречие с интересами основной массы населения республики. Социальная опора боярской олигархии оказалась непрочной — в этом главная причина ее быстрого краха.

Другая причина поражения Новгорода, тесно связанная с первой, кроется в особенностях конкретной политической линии, взятой боярским руководством

Победа Москвы над Новгородом в 1471 г. — это прежде всего победа новых центростремительных тенденций общественно-политического развития Руси над старыми, центробежными. Решительное поражение Новгорода — это разгром наиболее реального воплощения старой политической системы феодальной раздробленности страны. С этой точки зрения падение феодальной республики — факт огромного политического значения, один из наиболее существенных этапов в создании единого централизованного Русского государства.

Вторая половина XV в. застает Новгородскую республику на вечерней заре ее долгой и яркой истории, когда особенности общественного строя, способствовавшие расцвету республики, в ходе исторического развития обратились в свою противоположность. Еще живые в сознании тысяч новгородцев традиции вечевой вольности, лишенные своего реального содержания, превратились в тормоз дальнейшего развития

Непосредственные политические результаты похода 1471 г. зафиксированы в Коростынском мирном докончании 11 августа 1471 г.[31]

Как неоднократно отмечалось в литературе, текст Коростынского договора в своей основной части почти дословно воспроизводит Яжелбицкий договор 1456 г. Новгород сохранил свою «старину», свой политический строй, почти всю территорию республики, отказавшись формально только от Волока и Вологды (давно уже фактически перешедших в руки Москвы); великий князь согласился держать Новгород «в старине, по пошлине, без обиды», вернул перешедшие на его сторону Торжок и Демон, сложив с них крестное целование, и т.п. На первый взгляд все осталось почти по-старому. Но это только на первый взгляд.

Прежде всего, изменились сама процедура заключения договора, его формулировки.

Договор 1456 г.

Договор 1471 г.

«Се приехали послове…[20] и докончали мир по крестным грамотам».

«И приехаша… и добили челом своей господе великим князем, и кончали мир по крестным грамотам».

В договоре 1456 г. фигурируют послы — полномочные представители суверенной (в своих пределах) власти. В 1471 г. новгородские делегаты послами уже не названы. Еще более важно, что в 1456 г. они просто «докончали мир», а в 1471 г. — предварительно «добили челом», и при этом не просто великим князьям,

Исследователями уже отмечено включение в новгородскую грамоту 1471 г статей о конкретных обязательствах новгородцев порвать с Литвой — в грамоте 1456 г эти статьи отсутствуют. Однако важно не только само обязательство, но и его формулировка. 4)[21] «А за короля и за великого князя Литовского, хто король или великий князь на Литве ни буди, от вас, от великих князей, нам, вашей отчине Великому Новугороду, мужем вольным, не отдатися никоторою хитростью, а быти нам от вас, от великих князей, неотступными ни х кому». 5) «А князей нам у короля… себе на пригороды не просити, не приимати из Литвы князей в Великий Новгород». 6) «Также нам, Великому Новугороду, отчине вашей, недругов ваших… к себе в Новгород не приимати».

Итак, Великий Новгород не только отказывается впредь и навсегда, при любых обстоятельствах, отдаваться королю или принимать «недругов» Москвы, но и дважды называет себя «отчиной» великого князя. Это именно то название, то обозначение Новгорода как неотъемлемой части Русской земли, которое выдвигалось и подчеркивалось великокняжеской властью с начала 60-х годов XV в. и было ее идейным знаменем в конфликте 1470—1471 гг. Новгородцы, приняв данную терминологию, полностью капитулируют перед великим князем в важнейшем политическом вопросе. Отмеченный факт не менее существен, чем органически с ним связанная декларация о полном отказе от литовской ориентации, декларация, означавшая принципиальное осуждение собственной новгородской политики последнего десятилетия.

Обращает на себя внимание также термин «мужи вольные», примененный новгородцами к самим себе. Как мы видели, именно так официально называли себя псковичи, с 1460 г. находившиеся в полной политической зависимости от Москвы, но сохранявшие свое внутреннее самоуправление. Употребление этого термина (и тоже в сочетании с признанием себя «отчиной») новгородцами в тексте Коростынского докончания может свидетельствовать об их стремлении к такому[32]. Это, однако, маловероятно. Перед нами — согласованный обеими сторонами текст договора, в котором подобные выпады едва ли были возможны.

Существенное значение с конкретно-политической и, более того — с принципиально-идеологической точки зрения имеет и следующая статья договора: 8) «А на владычество нам, Великому Новугороду, избирати… по своей старине; а ставитися нашему владыце в дому Пречистые… на Москве… у митрополита… а инде нам владыки опроче московского митрополита нигде не ставити».

Подобно тому как статьи 4 и 5 декларируют политическую неотделимость Новгорода от Русской земли, а статьи 6 и 7 — его лояльность по отношению к великому князю, эта статья определяет неотделимость новгородской церкви от русской митрополии. Налицо решительный, бесповоротный разрыв со всеми попытками (от кого бы они ни исходили) втянуть новгородскую епископию в орбиту влияния литовского киевского митрополита. Тем самым один из существенных вопросов конфликта 1470—1471 гг. решается целиком и полностью с позиций Москвы.

Характерна и заключительная часть документов:

Договор 1456 г.

Договор 1471 г.

«А на том на всем, князь великий… целуйте крест ко всему Великому Новугороду…

«А на том на всем, господине князь великий… целуйте… крест ко всему Великому Новугороду…

Такоже и посадник и весь Великий Новгород целуйте крест к великому князю…»

Также… весь Великий Новгород целуем крест ко своей господе, к великому князю…»

Употребленный в начальной статье грамоты термин «господа», «господин» по отношению к великому князю повторен и в заключении. Это — новый политический термин, отсутствовавший в прежних новгородско-московских актах.

Таким образом, несмотря на традиционность большей части своего текста, включавшего без изменения статьи прежних новгородско-княжеских докончаний (восходящих в основе к грамотам XIII в.), новгородская грамота о Коростынском договоре содержит принципиально важные новые моменты. Она не только уточняет и конкретизирует политические обязательства новгородцев, сводящиеся к полному отказу от ориентации на чужеземные силы, но и впервые декларирует политический статус Новгорода как «отчины» великого князя, неотъемлемой части Русской земли и признание «мужами вольными» главенства над собой своей «господы» — великих князей всея Руси. Именно в этом основной, принципиально новый смысл документа, тем самым существенно отличающегося и от Яжелбицкого, и от всех предыдущих договоров.

Московский текст Коростынского договора также в подавляющем большинстве статей воспроизводит условия Яжелбицкого мира. Терминология этого текста консервативна — делегаты Новгорода в нем всюду названы по-старому «послами». Новой является статья 24 о пропуске псковских послов через Новгородскую землю и новгородских через Псковскую[33]. За ней следует пять новых статей, отсутствовавших в Яжелбицком договоре. Все они связаны с вопросами судебного устройства.

Первая из новых статей устанавливает единый принцип судебного разбирательства о татьбе и разбое. Каждая из сторон должна разбирать эти дела на своей территории, охраняя права представителей другой стороны. По существу эта статья означает отрицание экстерриториальности уголовного суда. Статья усиливает гарантии правосудия в отношении москвичей в Новгородской земле и новгородцев — на территории великого княжества. Ее следует рассматривать в контексте не московско-новгородских отношений, а в более широком плане — как шаг в новом судоустройстве в масштабах всей Русской земли.

Зато следующие четыре статьи посвящены специально вопросам судебного устройства в самом Новгороде. Статья 26 носит принципиальный, декларативный характер: «А что грамота докончалная в Новгороде промежь себя о суде, ино у той грамоты быти имени и печати великих князей».

По верному наблюдению Л. В. Черепнина, речь идет о том, что Новгородская Судная грамота, судебный[34]. Трудно переоценить политическое значение этого факта. Коростынский договор, таким образом, не только фактически ликвидирует внешнеполитические функции новгородской правящей верхушки, но и ставит ее важнейшую внутриполитическую функцию — суд и судебное устройство — под прямой контроль великокняжеской власти.

Последующие статьи конкретизируют это фундаментальное положение. Статьи 27 и 28 устанавливают деление судебных пошлин за важнейшие уголовные преступления по Новгородской Судной грамоте поровну между новгородскими властями и великим князем. Суть здесь, конечно, не только и не столько в увеличении судебных доходов великокняжеской казны, но прежде всего — в принципиальном усилении вмешательства великокняжеской администрации в новгородское судопроизводство. Это подчеркивает и последняя статья рассматриваемого цикла: 29) «А сотцким и рядовичам безо князя великого наместника и без посадника не судити нигде». Тем самым весь новгородский суд, все судебные инстанции боярской республики ставятся под непосредственный контроль представителей великого князя.

Подведем итоги. Коростынский договор 11 августа 1471 г. — важнейший шаг на пути к ликвидации вечевой республики. Несмотря на консервативность своей формы, дословное повторение старых традиционных статей прежних новгородско-княжеских докончаний, он наполнен принципиально новым содержанием. Суть его — полное подчинение феодальной республики во всех важнейших сферах ее деятельности контролю великокняжеской власти. Политические институты и традиции Великого Новгорода отныне сохраняют только номинальное, сугубо формальное значение.

Коростынские переговоры не ограничились вопросами, отразившимися в тексте мирного договора. «Управливая новгородець», великий князь коснулся и других сюжетов. Непосредственный результат этого — вечевая грамота Великого Новгорода о сложении крестного целования с ряда бывших новгородских земель, в составе которых перечислены Пинега, Кегрола,[35] Эти земли были расположены на правом берегу Северной Двины и к востоку от нее. Переход их в руки Москвы отрезал новгородским боярам путь к Северному Уралу, поставлявшему важнейший товар новгородского экспорта — пушнину. Сохранив по Коростынскому миру Двину, Новгород терял возможность дальнейшей экспансии в северо-восточном направлении. Это было сильнейшие ударом по экономической основе могущества новгородской боярской олигархии. Политическое подчинение Новгорода сопровождалось расшатыванием экономической базы его правящей верхушки.

В свете этого трудно согласиться с мнением о видимом несоответствии «между блестящими военными успехами московской войны и скромными политическими итогами их». Напротив, политические итоги войны 1471 г. имеют не меньшее, если не большее, значение, чем военные успехи. Однако блестящие победы московских войск сразу бросались в глаза современникам и были достойно оценены ими, а политические итоги войны, облеченные в традиционные формы докончания, проявились во всем своем глубоком смысле далеко не сразу. Именно этим можно объяснить источниковедческий парадокс, замеченный В. Н. Бернадским: «…ни один из летописцев не усмотрел в Коростынском мире какого-либо покушения против основ новгородского вечевого порядка»[36]. Приведенное мнение одного из наиболее крупных и вдумчивых исследователей истории Новгорода имеет особое значение: на нем основано представление автора о политическом курсе московского правительства, проявившемся в Коростынском докончании и в последующие годы. Этот курс, по В. Н. Бернадскому, был направлен «на сговор с новгородской боярской верхушкой, а не на разгром новгородского порядка». Однако, как мы видим, условия Коростынского договора, формально не ликвидируя новгородские политические институты, сводили их реальное значение к минимуму.

Можно согласиться с В. Н. Бернадским, что «ликвидация… вечевого строя в 1471 г.» не только повела бы к сплочению в Новгороде «всех его сторонников», «но и поставила бы… сложную задачу организации на

Наиболее существенным проявлением социальной политики великого князя в отношении Новгорода можно считать отпуск на волю плененных «меньших людей», в чем нельзя не увидеть противопоставление их «большим», в колодках отведенным на Москву: «А колодники приведе князь великии, повеле всадити в ызбу, от них же един, задхнувся, умре»[37]. Проводя свою новгородскую политику, великий князь отнюдь не рассчитывал на симпатии боярства.

Поход 1471 г. закончился. В первый день нового 6980 г. (1 сентября 1471 г.) «князь великий… Володимерской и Новгородской и всея Руси самодержец… с победою великою» возвратился в Москву, с триумфом встреченный столицей. Для этого были все основания: эфемерный титул «великого князя всея Руси» впервые наполнился реальным содержанием; «старина» великокняжеская, традиция политического единства страны решительно восторжествовала над «стариной» удельно-вечевой децентрализации. Русская земля сделала крупнейший, решающий шаг на пути своего превращения в единое Русское государство.

Рассказывая о торжественной встрече победителей в Москве, официальный летописец счел нужным упомянуть в числе встречавших не только митрополита, сына и брата великого князя и других официальных представителей верхов. Гости, купцы, «лучшие люди»,[38]. Внимание к горожанам, к «пешим» представителям основной массы населения столицы одна из черт социальной политики нового государства, искавшего и находившего поддержку далеко не только в среде феодалов.

* * *

Разгром феодальной республики привел к качественным изменениям в общей политической обстановке в Восточной Европе. Основной факт заключался в том, что врагам Руси не удалось использовать московско-новгородский конфликт в своих интересах, эффективно вмешаться в этот конфликт и сорвать (или хотя бы замедлить, приостановить) процесс создания единого Русского государства. Надежды на превращение Новгорода в вассала Литвы оказались несостоятельными. Политика короля Казимира, пытавшегося играть на московско-новгородских противоречиях, себя не оправдала. Союз Литвы Ордена и Орды не успел оформиться — быстротечный, как летняя гроза, поход 1471 г. спутал все карты противников Руси. На востоке Европы создалась принципиально новая политическая ситуация. Русское государство из символа превратилось в реальность.

Глава VII

На новых рубежах

Начавшийся торжествами по случаю победы над Новгородом 6980 (1471/72) год был наполнен тревожными и бурными событиями.

30 ноября 1471 г. в Москву прибыл на поставление архиепископ Феофил в сопровождении посадников Александра Самсоновича и Луки Федоровича (оба они — представители боярства Прусской улицы)[1]. Приезд владыки на поставление — результат победы на Шелони. Одно из главных условий Коростынского мира — единство русской церкви — начало действовать. Прибытие посадников с Прусской улицы свидетельствовало о политической переориентации представителей этой группы новгородского боярства — победа Москвы заставляла их призадуматься.

15 декабря в Успенском соборе состоялось торжественное поставление Феофила в присутствии всех русских епископов, в том числе новых, только что поставленных: сарского Прохора, бывшего чудовского архимандрита, и пермского Филофея. Однако на церемонии, как и прежде в подобных случаях, отсутствовал епископ тверской. Тверь, выступившая в 1471 г. покорным союзником Москвы, продолжала занимать особое место в составе русских земель.

23 декабря новгородский архиепископ отбыл из Москвы, добившись освобождения взятых в плен тридцати новгородских бояр во главе с посадником Василием Александровичем Казимиром. Эти пленники оставались в заточении и после Коростынского мира: статья договорной грамоты об отпуске «нятцев» не распространялась на цвет новгородского боярства. Четырехмесячное заточение в московской «избе» ясно показывало отношение великого князя к руководителям феодальной республики. С другой стороны, их отпуск на волю по челобитью новопоставленного владыки должен был продемонстрировать нежелание московских властей обострять отношения с Новгородом (по крайней мере на данном этапе). 7 января 1472 г. владыка и освобожденные бояре были встречены Новгороде «с радостью», отметил новгородский летописец[2].

Получив в свои руки в результате Коростынского соглашения все Задвинье, московское правительство начинает укреплять и расширять свои владения на северо-востоке, уже не опасаясь никакой конкуренции со стороны новгородских «ватаг».

Зимой 1471/72 г на Великую Пермь посылается князь Федор Пестрый Стародубский «воевати их (местные племена. — Ю. А.) за их неисправление». 9 апреля 1472 г. («на Фоминой неделе в четверг») московские войска пришли к устью речки Черной (впадавшей в Весляну — левый приток Камы), «оттуду поиде на плотах и с конми» дальше, в Пермскую землю, а затем сухим путем, на конях — за Каму, на Чердынь, на пермского князя Михаила. Решительное сражение произошло на Колве (впадающей в Вишеру — левый приток Камы): пермский воевода Кач был взят в плен. После этого был занят Искор — главный город пермичей. На слиянии Колвы и ее притока Почки князь Федор Пестрый срубил новый городок и «приведе всю землю за великого князя», а местного князя Михаила и пленных воевод с трофеями послал в Москву[3].

Чердынский поход 1472 г. (известие о победе над пермяками было получено в Москве 26 июня) — один из крупных этапов в истории освоения Северного Приуралья. В состав Русского государства вошла северная часть Пермской земли, и границы Руси теперь вплотную подошли к горам Северного Урала и бассейну Оби. В военном отношении поход показал умение русских войск действовать в сложных условиях горно-таежной местности, используя реки для перевозки не только пехоты, но и конницы (на плотах).

Подчинение Пермской земли (как и других северо-восточных окраин) власти Москвы — один из существенных моментов в истории создания многонационального Русского государства. Включение в его состав северо-восточных земель способствовало хозяйственному освоению края, сближению местных племен с русским народом, переходу их на новый, более высокий социально-политический и культурный уровень. Проявилась одна из важнейших особенностей процесса создания Русского государства: объединение земель шло параллельно с распространением политического, экономического и культурного влияния русского народа на малые народы окраин и их включением в состав складывающегося государства.

В изучаемое время развитие этого процесса было ограничено северо-восточной Европой — районом к северу

Подчинение малых народов большим, менее развитых — более развитым — таков жесткий закон ранних этапов истории человечества. Германские племена вытеснили кельтов с острова Британия, куда сами кельты попали в результате миграции с востока. Племена саксов шаг за шагом теснили и ассимилировали западных славян, продвигаясь от Эльбы к Одеру и дальше. Хорошо известна германская колонизация земель западнолитовского племени пруссов, земель Восточной Прибалтики, населенных балтийскими и финскими племенами. В сущности территории всех государств теперешней Европы и Азии образовались путем сложных миграционных и колонизационных процессов, в которых мирное проникновение сочеталось с экспансией вооруженной, хозяйственное освоение земель — с изгнанием или насильственной ассимиляцией аборигенов. История Руси не составляет и не может составлять исключения: законы исторического развития объективны и обязательны для всех. Тем не менее колонизационный процесс в каждой стране имел свои достаточно выраженные индивидуальные особенности.

Проникновение на остров Британия племен англов, саксов и ютов привело к полному исчезновению их предшественников — бриттов, которые были либо загнаны в глухие углы Уэльса и Корноуолла, либо вынуждены в массовом количестве бежать через пролив на материк, дав свое имя полуострову Бретань на западе Франции. Культура бриттов бесследно исчезла с острова, названного в их честь. На смену кельтам пришли германцы.

Экспансия саксов в Центральной Европе привела к германизации полабских и поморских славян (их следы остались только в топонимике, да и то в германизированном виде). Такая же участь постигла пруссов, которые безвозвратно исчезли, оставив свое название одной из германских провинций.

Народы Восточной Прибалтики, оказавшиеся под властью Ливонского ордена и поголовно превращенные рыцарями в крепостных, сохранили свое этническое бытие и свой язык, но почти полностью утратили первоначальную, догерманскую культуру, насильственно восприняв религию, письменность и многие обычаи завоевателей.

Малые народы и племена, которые были тесно связаны с восточными славянами еще до образования Древнерусского государства, вошли в его состав и в течение многих веков жили и живут бок о бок с русским народом, разделяя его исторические судьбы и сохраняя при этом в значительной мере свою культуру и свой язык. Ни долгие века феодальной колонизации, ни принятие христианства, ни бурные события XX в. не привели к исчезновению, например, племени весь (вепсы), о котором говорится в «Повести временных лет». Народы и племена, вошедшие в Русское государство в период его возрождения под знаменем Москвы — вогулы, югра (ханты, манси), пермяки, зыряне (коми) и др., в наши дни входят в состав суверенной республики — Российской Федерации — со своими политическими и культурными учреждениями. Все это было бы невозможно, если бы в течение пяти веков они не сохраняли свое национальное бытие, свое самосознание, свой язык. Но это значит, что русская колонизация XIV—XV вв. (точнее, включение этих народов в состав Русского государства) не привела к исчезновению малых народов, к их насильственной русификации, к их этническому и культурному растворению в массе русского населения. В составе Русского государства они остались самими собой, говоря на своем языке и живя на земле своих предков. То же можно сказать и о народах Среднего и Нижнего Поволжья, Среднего Урала, Сибири, Дальнего Востока, вошедших в состав России позднее, в XVI—XVII вв., — мордве, черемисе (чуваши и марийцы), татарах, башкирах, якутах, бурятах, хакасах и многих других. Таким образом, особенностью русской колонизации огромных пространств Восточной Европы и Северной Азии был ее относительно мягкий, если можно так выразиться, гуманный характер, не приводивший к уничтожению,

* * *

Победа над Новгородом укрепила не только политические, но и идеологические позиции Москвы. Отныне она не только главный город великого княжества, но и столица всей Русской земли. С осознанием и активной пропагандой этой идеи связано строительство нового Успенского собора в Кремле — патрональной святыни Москвы и всего воссоздающегося Русского государства. Старый Успенский собор, построенный митрополитом Петром при Иване Калите, пришел за полтораста лет в полную ветхость: «…блюдшеся падения, уже деревми толстыми коморы подпираху»[4]. Но речь шла не просто о постройке нового храма. По мысли московских властей, новый храм должен был быть возведен по образцу Успенского собора во Владимире. Построенный при Андрее Боголюбском и Всеволоде Большое Гнездо, этот шедевр русского зодчества XII в. остался непревзойденным. Несмотря на переезд митрополита в Москву, Успенский собор Владимира сохранял значение главного храма Русской земли — в нем происходили торжественные церемонии посажения на стол великих князей.

Перед мастерами Ивашкой Кривцовым и Мышкиным великий князь[22] поставил задачу: «Велику

Созданию нового храма с самого начала придавалось значение общерусского мероприятия. «Створи же митрополит тягину важную, с всех попов и монастырей збирати сребро на церковное создание силно», — пишет близкий к высшим церковным кругам летописец. Но дело не ограничивалось принудительным изъятием средств у монастырей и церквей: «…бояре и гости своею волею части своя имениа вдаша митрополиту на церковное создание»[5]. По сообщению Ермолинской летописи, между двумя крупнейшими московскими строителями — подрядчиками Василием Дмитриевичем Ермолиным и Иваном Владимировичем Головой Ховриным — возникла «пря» по поводу строительства новой церкви. В конце концов Ермолин «отступися всего наряда», а Иван Голова «почя наряжати». Это известие проливает свет на организацию строительного дела в Москве и свидетельствует об уже сложившейся традиции строительных подрядов.

Торжественная закладка нового храма состоялась 30 апреля 1472 г. в присутствии всего освященного собора, великого князя, его сына, матери и братьев[6]. Строительство подвигалось быстро, и к концу мая новая церковь «возделана бысть с человека в вышину».

1 июля произошло торжественное перенесение мощей митрополита Петра, самого почитаемого московского святого, в новую временную деревянную церковь. Этому[7]. Строительство нового храма и все с ним связанное должно было подчеркивать идеологическое и политическое единство Русской земли под главенством великокняжеской Москвы.

Однако торжества в столице были внезапно прерваны тревожными вестями с южного рубежа, над которым нависла грозная туча ордынского нашествия.

Хотя ни Литва, ни Орден, ни Орда не смогли предпринять никаких реальных шагов для вмешательства в московско-новгородский конфликт 1471 г., это не означало, что они смирились с фактом создания единого Русского государства и отказались от попыток активно воспрепятствовать усилению его могущества. Напротив, их действия стали активнее.

Наиболее реальная и опасная для Руси внешнеполитическая комбинация сложилась именно в это время. Как мы знаем, еще в 1470/71 г. московский летописец отметил прибытие в Орду королевского посла с призывом совместно выступить против Русского государства. Московское правительство не осталось безучастным наблюдателем литовско-ордынских приготовлений, направленных против Руси. Оно пыталось найти себе союзников среди татарских феодалов, расшатывая их ряды и расширяя круг своих собственных татарских вассалов, весьма полезных в борьбе с многочисленной ордынской конницей. В июне 1471 г. Никита Васильевич Беклемишев был отправлен в Поле «искати царевича Муртозы Мустафина сына, звати его… на службу». Никита успешно справился с возложенной на него задачей, и еще «напреди прихода великого князя из Новгорода», т.е. ранее конца августа, новый вассал «прииде к сыну великого князя на Москву»[8].

Летом того же года «вятчане, шед суды Волгою на низ», во главе со своим воеводой Костей Юрьевым неожиданным ударом захватили столицу ордынской державы — Сарай. Это, был едва ли не самый смелый поход русских речных корсаров — ушкуйников[9]. Не исключено, что вятчане действовали на этот раз не без косвенной поддержки и указаний Москвы, заинтересованной именно в разгар Новгородского похода в том, чтобы отвлечь силы и внимание Орды и исключить

Независимо от побудительных мотивов летний поход вятчан в 1471 г. имел немаловажное политическое значение. Разгром Сарая не мог не повлиять на поведение Ахмата в критические месяцы Новгородского похода, заставив его отказаться от немедленного нападения на Русь. В то же время это событие не могло не способствовать общему обострению русско-ордынских отношений, приближая час решительного столкновения. Поход вятчан продемонстрировал военную уязвимость Сарая — слабозащищенного сердца огромной полукочевой империи.

Летом 1472 г. планы нападения на Русь стали претворяться в жизнь: Ахмат начал поход на Русь «со всеми князьями и силами Ордынскими». Московский летописец видит в походе Ахмата прямое следствие призывов Казимира: хан «надвижеся на Русскую землю, подговорен королем»[10].

На поход Ахмата русские ответили развертыванием своих войск на основном оборонительном рубеже реки Оки. Однако организация обороны этого рубежа оказалась достаточно сложным делом.

Объектом непосредственного нападения ордынцев оказался город Алексин — русский форпост на правом (южном) берегу Оки, между Калугой и Серпуховом. После трех дней боев неукрепленный город был сожжен вместе с жителями. Но гибель алексинцев, которые «изволиша згорети, нежели предатися татарам», была ненапрасной. Время, потраченное Ахматом на захват Алексина, было использовано русскими для подтягивания своих сил к месту сражения. Попытка Ахмата форсировать Оку с ходу была отражена.

Известие о нападении Ахмата на Алексин было получено в Москве на рассвете 30 июля. Незадолго до этого столица перенесла одно из самых страшных[11]. Государи феодальной Европы далеко не всегда лично боролись с пожарами. Псковские послы к Казимиру Литовскому в марте 1471 г. отмечали, что, когда в ночь на 31 марта «загореся… посад в Вилне Ляцкий конец», «сам король и со всем своим двором и с казною на поле выбежа»[12].

По получении известия о нападении на Алексин великий князь немедленно отправился к Коломне — месту сосредоточения главных сил. Линия Оки оказалась прочно занятой русскими войсками — по некоторым сведениям, их было до 180 тыс. Хан не пошел на риск решительного сражения: в ночь на субботу, 1 августа, ордынцы отступили.

Впервые за всю историю ордынского ига хан уходил в степи, не отважившись на сражение с русскими войсками. И в этом — решающий морально-политический эффект кампании 1472 г. В отношениях Руси с Ордой открывалась новая — последняя — страница[13].

* * *

На следующий же день после отражения первого нашествия Ахмата возникли новые политические задачи: 12 сентября в Москве умер бездетный князь Юрий Васильевич. Встал вопрос о судьбе самого большого из уделов Московского дома[14].

В духовной князя Юрия, составленной, по-видимому, незадолго до смерти, о его княжестве не говорится ни слова[23]: князь распоряжается только своими селами[15]. Судьба выморочного удела могла быть решена двумя способами. Исходя из буквы и духа старинного межкняжеского института переделов, следовало или разделить удел, или дать каждому из братьев соответствующую компенсацию. Великий князь поступил беспрецедентно: он безоговорочно присоединил Дмитровско-Звенигородский удел к основной территории великого княжения. Фактически (если не формально) это было существенным нарушением обычного права дома Калитичей, с точки зрения которого Московская земля есть коллективное владение («волость») членов княжеского дома. Ликвидируя в одностороннем порядке Дмитровский удел, Иван III не только бросал вызов феодальной традиции, уходившей корнями во времена Киевской Руси, но и начинал коренную реорганизацию системы политических отношений внутри Московского княжеского дома. Василий Темный также присоединил сначала уделы сыновей Юрия Звенигородского, а затем Можайское и Серпуховское княжества, но это было вызвано выступлениями владельцев уделов против великого князя и делалось в ходе феодальной войны. Ликвидация княжеств противников Василия Темного может рассматриваться как особая, чрезвычайная мера. Напротив, упразднение Дмитровского удела произошло в мирное время и отнюдь не как репрессивная акция, направленная против кого-либо из политических противников великокняжеской власти. Выморочный удел был ликвидирован простым распоряжением великого князя и слит с территорией государства. Именно это обстоятельство придает событию особый смысл и значение: великокняжеская власть переходит в наступление на уделы членов Московского дома по своей инициативе, без видимого повода с их стороны. Речь идет не о борьбе с политическими противниками, а о пересмотре самого существа межкняжеских отношений, самой политической структуры Московского дома. Неудивительно, что «разгневавшись князь Андрей, и князь Борис, и Андрей (меньшой. — Ю. А.) на брата своего великого князя Ивана про вотчину брата своего князя Юрия».

Было бы неверным, разумеется, представлять конфликт 1472 г. как «семейную ссору» в духе «вотчинной теории» буржуазных ученых XIX в. Фактически перед нами — столкновение двух противоположных концепций политического устройства Русской земли, в которых

Оказавшись перед лицом сплоченной удельно-княжеской оппозиции, великий князь не пошел на открытый разрыв, а постарался найти мирные средства урегулирования конфликта. Одним из таких средств было использование посредничества матери, великой княгини Марии Ярославны, которая по традиции и по прямому смыслу духовной Василия Темного должна была быть арбитром в спорах между сыновьями. По словам летописца, «князь же великий умирись с ними, и даст Борису Вышегород, и Андрею Торусу, а большему Андрею даст ему мати его… Романов городок на Волзе, и тако целоваша крест межю собою»[16]. «Компромисс» был оформлен соответствующими договорами с волоцким и углицким князьями (договор с Андреем Вологодским не сохранился).

В договоре с Борисом, заключенном в феврале 1473 г., великий князь обязывает волоцкого князя в одностороннем порядке в «удел брата моего княж Юрьев Васильевича… подо мною, под великим князем, и под моим сыном… и под моими детми… блюсти и не обидети, не вступатися, не подыскивати никоторою хитростью»[17]. Борис получает Вышгород, отнятый незадолго до этого у верейско-белозерских князей, но можно ли это рассматривать в качестве компенсации за отказ от прав на Дмитровский удел?

Договор имеет еще одну важную особенность. Требуя от Бориса «блюсти и не обидети, и не вступатися» во все, «что есмь собе примыслил или что собе примыслим», он не содержит ответного обязательства великого князя (в отличие от грамот Василия Темного, в которых такие обязательства есть).

Невыгодным для волоцкого князя был и особый параграф, согласно которому в селах его бабки Марии Голтяевой (закрепленных за Борисом по духовной Василия Темного) право суда и дани оставалось за великим князем: этими селами Борис Волоцкий владел,

Аналогичный договор с Андреем Углицким был заключен только в сентябре 1473 г.[18] По-видимому, углицкая сторона не очень охотно пошла на соглашение. Это неудивительно. Договоры 1473 г. носят в сущности неравноправный характер. Из собственных земель великий князь не дал ничего, зато добился признания за собой не только Дмитровского удела, но и всех будущих примыслов, не взяв на себя никаких ответных обязательств. Одна из характерных черт «компромисса» 1473 г. — «компенсация» одним удельным князьям за счет других. Борис получал Вышгород из состава Верейско-Белозерского удела, за счет того же удела Андрей Меньшой жаловался Тарусой, Андрей Большой компенсировался за счет владений матери. Не поступаясь ни одним городом из собственно великокняжеского домена, Иван III «умиротворял» удельных князей и в то же время раскалывал их коалицию, противопоставляя их друг другу и делая невозможным (или крайне затруднительным) соглашение между ними в дальнейшем. Как показал ход событий, эта тактика себя полностью оправдала. Андрея Меньшого действительно удалось оторвать от союза с братьями, и в его лице московское правительство приобрело надежного союзника-вассала. Точно так же, по-видимому, удалось воспрепятствовать сближению верейско-белозерских князей с углицким и волоцким.

Последний договор Василия Темного с князем Василием Ярославичем включал взаимное обязательство «не канчивати ни с кем без вашего веданья»[19], а договоры 1473 г. в одностороннем порядке запрещали удельным князьям даже «ссылатися… без нашего веданья». В них от удельных князей требовалось: «С кем будешь ты в целование, и тобе тому целованию сложити».

Не включали договоры 1473 г. и статью о третейском суде, фигурировавшую в прежних межкняжеских докончаниях: между великим князем и его младшими братьями нет посредников.

События 1472—1473 гг. имеют существенно важное значение. Они кладут конец прежнему союзу князей Московского дома под главенством старшего из них. Именно в эти годы великокняжеская власть начинает осуществлять новый политический курс в отношении московских удельных князей. Речь идет не о количественных

Наступление на права удельных князей Московского дома в начале 70-х годов XV в. не изолированное явление. Зимой 1474/75 г. «продаша великому князю Ивану Васильевичю князи Ростовстии свою отчину; половину Ростова с всем: князь Володимер Андреевичъ, и брат его князь Иван Ивановичъ, и со всеми своими детми и з братаничи. Князь же велики, купив у них, дасть матери своей ту половину, великой княгине Марие»[20]. Сделка с ростовскими князьями имеет прямое отношение к конфликту великого князя с братьями и его разрешению. Великая княгиня Мария Ярославна, дав часть своей «опришнины» сыну Андрею и помирив его тем самым с великим князем, в свою очередь получила некоторые земли ростовских князей. Это весьма показательно. В середине 70-х годов великий князь фактически распоряжается землями уделов, рассматривая их как своего рода резервный фонд при заключении тех или иных политических сделок. Но дело этим не ограничивается. Принципиально важный факт: Ростовское княжество как таковое исчезло из политической системы Русской земли — один из старейших и важнейших уделов эпохи Всеволода Большое Гнездо прекратил свое существование. Потеряв остатки своих суверенных прав, ростовские князья окончательно перешли в разряд князей-вотчинников, служилых людей великого князя.

Крупные внешне- и внутриполитические успехи (победа над Казанью, разгром новгородского боярства, отражение первого нашествия Ахмата) дали Ивану III возможность приступить к широкому пересмотру удельно-княжеской системы, фактически — сделать важный шаг к ликвидации ее.

* * *

Победа Москвы над новгородской боярской олигархией не могла не отразиться и на положении Господина Пскова — другой феодальной республики,

18 февраля 1472 г. «весь Псков», т.е., очевидно, псковское вече, посылает в столицу делегацию в составе посадника Микиты Ларионовича и двух бояр бить челом о назначении наместником князя Ивана Стриги Оболенского[21]. Это — свидетельство конфликта между Псковом и наместником князем Федором Юрьевичем Шуйским, который, «сам надо Псковом творячи силно», в то же время жаловался на псковичей великому князю («нача на Псков к великому князю засылати грамоты»). Федор Шуйский — тот самый князь, который хорошо зарекомендовал себя в глазах псковичей как воевода в походе 1463 г., в 1467 г. был назначен во Псков по просьбе самих псковичей, был торжественно встречен и в течение ряда лет пользовался, видимо, достаточным авторитетом, активно участвуя в политической жизни Псковской республики. В чем же суть перелома в отношениях Пскова к этому князю? Прямой ответ на этот вопрос в источниках отсутствует. Можно только высказать предположение, что причина конфликта кроется в каких-то действиях князя, направленных против интересов псковского боярского руководства в целом — против политических порядков феодальной республики. Неудивительно, что взаимное недовольство проявилось именно после Шелонской битвы — московский наместник стал проводить в феодальной республике более жесткую политику, следуя, вероятно, указаниям своего правительства.

1 августа в Москву прибыло новое псковское посольство во главе с Трофимом Кипрешевым и Юрием Сестниковым просить князем Ивана Бабича «или Стригина брата Ярослава»[22]. Приезд псковских послов совпал с критическими днями первого нашествия Ахмата: шли бои за Алексин, и великий князь находился при войсках, развернутых на рубеже Оки. Псковские послы отправились к нему в Коломну и получили удовлетворение своей просьбы — князем был назначен Ярослав Оболенский.

Прибытие нового, пятого по счету, московского князя-наместника состоялось только 19 февраля 1473 г. Ярослав Оболенский был торжественно встречен псковичами и 21 марта поцеловал крест «на вече к Пскову на суду и на пошлинных грамотах и на всех старинах псковских»[23].

Шли тревожные месяцы очередного обострения отношений с Орденом в связи с окончанием срока перемирия. Назначенные на сентябрь 1472 г. переговоры не состоялись — немцы не прислали своих послов, а длившиеся целую неделю переговоры на Нарове в начале июля 1473 г. ни к чему не привели. После неудачи переговоров Псков обратился к великому князю, «чтобы боронил и на коня всел за дом святой Троицы, как и преже сего стояли его прародители противу немец». Неудачей закончились и переговоры с послом магистра, длившиеся три недели в Новгороде: немецкая сторона отказывалась продлить перемирие с русскими. 29 августа псковский гонец привез из Москвы официальное уведомление великого князя о его готовности «на конь всести со всеми силами русскими» в случае нападения Ордена на Псков[24].

Серьезность положения, грозившего войной, заставила псковичей в третий раз обратиться за конкретной помощью — «чтобы князь великий или сам на конь всел, или сына послал, или брата». Псковский посол Игнатий Иголка застал великого князя 1 октября в подмосковном селе Острове. Великий князь снова подтвердил свою готовность выступить на защиту Пскова. Его гонец Стефан Острый передал псковичам: «В кое время велите, отчина моя, силе моей, войску, у себе быти»[25]. 25 ноября, по окончании осенней распутицы, во Псков прибыл гонец с извещением, что московские войска под командой князя Данилы Дмитриевича Холмского стали на рубеже Псковской земли. Отрядив посадников, сотских и бояр из концов для торжественной встречи великокняжеского воеводы, победителя в Шелонской битве, псковичи очистили для постоя войск все Завеличье. В течение нескольких дней в город «беспрестанно» вступали войска: «Бе бо множество их видети, князей единых 22 из городов, из Ростова, из Дмитрова, из Юрьева, из Мурома, из Костромы, с Коломны, из Переяславля и из иных городов». На защиту Пскова впервые стягивались главные силы Русского государства. «И сперва велми» псковичам было от войск «притузно» — начались грабежи. Однако это длилось недолго. Князь Холмский,

Сосредоточение русских войск заставило немецкую сторону возобновить переговоры. В январе 1474 г. в Пскове были заключены договоры о мире между Орденом и Юрьевом Ливонским, с одной стороны, и Псковом и Новгородом — с другой. Это был так называемый Данильев мир[26] (по имени князя Холмского).

30 января 1474 г. войска выступили из Пскова, получив богатые дары «за их стояние и оборону»: одно присутствие русских войск в городе обеспечило мирный и благоприятный исход конфликта. Включение Пскова в состав Русского государства — основной факт, определивший всю дальнейшую судьбу вечевого города, и прежде всего обеспечивший его защиту от иноземного вторжения.

В конце июля новые псковские послы, принятые великим князем, услышали многозначительные слова: «Рад есми отчину свою устроено держати, аже ми положите прежних великих князей грамоты подлинныя»[27]. В отношениях Москвы со Псковом открывался новый аспект. До сих пор эти отношения касались исключительно внешнеполитических вопросов, связанных с Орденом и Новгородом. Теперь великокняжеская власть впервые поставила вопрос о ревизии юридических основ псковского правопорядка. С точки зрения московского правительства, это было реализацией суверенных, верховных прав великого князя на его «отчину».

Вернувшись во Псков 13 ноября после почти полугодичного отсутствия, князь Ярослав Оболенский «нача у Пскова просити и суд держати не по псковской старине». Нарушение старины заключалось в том, что наместник удвоил пошлины и судебные штрафы (продажи). Речь шла, видимо, о попытке полностью подчинить наместничьему аппарату псковское судопроизводство, изъяв его у городских властей. Конечно, это было грубейшим нарушением псковского права, отраженного в Псковской Судной грамоте. Согласно этому документу, в феодальной республике существовал двуединый суд князя и посадника (и соответственно их представителей)[28]. Нет сомнения, что такая линия поведения наместника не плод его инициативы, а следствие инструкций, полученных им во время длительного[29]. В своих отношениях с боярским Псковом, как и с удельными князьями, московское правительство переходило к решению новых задач.

Только Тверское великое княжество продолжало еще сохранять свой прежний статус формальной независимости от Москвы. Но 30 мая 1476 г., по свидетельству Московской летописи, «приехаша к великому князю Ивану Васильевичу с Твери служити бояре и дети боярьскыа»[30]. Поименно названы Григорий Никитич и Иван Жито Бороздины, Василий Данилов, Василий Бокеев, трое Карповичей и Дмитрий Киндырев. Еще в 60-годах на московскую службу перешел, как мы знаем, Даниил Холмский — один из удельных князей Тверского дома. Теперь акт коммендации великому князю совершает целый отряд видных служилых людей Тверской земли. Это говорит о глубоком кризисе местной политической традиции, об осознании самими тверичами бесперспективности дальнейшего существования Твери как самостоятельного княжения.

Создание единого Русского государства с центром в Москве оказывает определяющее влияние на все русские земли: феодальные княжества, даже сохраняя формальную независимость, начинают разваливаться изнутри — в них происходит распад старой местной системы феодальных связей, замена ее новой системой связей с главой Русского государства.

* * *

К началу 70-х годов XV в. Москва — большой город, с каменным мостом через Москву-реку. Над массой деревянных домов и церквей возвышаются отдельные каменные и кирпичные постройки в Кремле — не только церковного, но и светского назначения. Столица Руси привлекает все большее внимание Европы.

По итальянским источникам, дипломатические отношения Руси с Италией завязались еще при Василии Темном. К 1450 г. относится первый документ о Руси в миланском архиве. Весной 1461 г. к герцогу Франческо Сфорца прибыл русский посол Николай Рали (Ралев). 11 мая 1461 г. он получил от герцога рекомендательное письмо к папе Пию II, в котором великий князь Василий Васильевич был назван «светлейшим господином повелителем Руси и других земель». Переговоры, касавшиеся союза против «тюрков», притеснявших Русь (т.е., очевидно, против татар), к успеху не привели, но первый шаг к сближению двух государств был сделан. В 1463 г. Иван III назначил своим «главным монетчиком» некоего Якоба, находившегося в переписке с герцогом Сфорца. Якоб чеканил в Москве золотые монеты и в своих письмах в Милан называл Ивана III «белым императором» (Bianco Imperatori)[31]. По другим источникам, известны жившие в Москве в 60-х годах XV в. Джан Баттиста Вольпе, выходец из Виченцы, авантюрист и предприниматель, и его земляк и племянник Антонио Джисларди, обладавший познаниями в инженерном деле[32]. Политические и культурные связи Руси с Западной Европой, в частности с Италией, временами ослабевали до минимума, но в сущности никогда не прерывались полностью.

В 1469 г. в Москву прибывает посольство из Рима: «Февраля 11 прииде из Рима от гардинала Виссариона грек Юрьи именем к великому князю с листом». Получив известие, что «есть в Рыму деспота Аморейского Фомы Ветхословца… дщи его именем Софья, православная христианка», которая «не хочет в латынство», великий князь, «подумав о сем с своим отцем митрополитом Филиппом и с матерью своею и з бояры»[33], 20 марта отправил к папе Павлу II и кардиналу Виссариону официальное посольство во главе с Иваном Фрязиным (Дж. Б. Вольпе). Характерно, что для выполнения столь ответственного поручения, требовавшего знания языков, дипломатического ритуала и ориентировки в международных делах при неукоснительном соблюдении интересов своей страны, в распоряжении русского правительства не нашлось соотечественника — Посольского приказа, объединявшего квалифицированных профессионалов, дипломатов и переводчиков, в Москве еще не было. Иван Фрязин успешно выполнил возложенную на него миссию, заключив

Для того чтобы оценить значение этого факта, нужно вспомнить о двух крупнейших политических событиях предыдущих десятилетий.

6 июля 1439 г. во Флоренции после долгих споров была заключена уния: греческая православная церковь подчинилась римскому папе. Византийский император и константинопольский патриарх пошли на капитуляцию перед папским престолом в надежде обеспечить себе помощь в борьбе с завоевателями — османами, угрожавшими самому существованию империи. Одним из наиболее убежденных и последовательных сторонников унии стал греческий епископ Виссарион — талантливый и красноречивый гуманист-проповедник. Вековая мечта папы о верховенстве во всем христианском мире была, казалось, близка к осуществлению. Но принятие унии вызвало раскол в православной церкви. Русское политическое и церковное руководство категорически отказалось признать власть римского папы. Принявший унию митрополит Исидор был заключен в темницу как вероотступник и с большим трудом бежал из Москвы. Нельзя не отдать должное дальновидности и принципиальности московских властей, великого князя Василия Васильевича и его церковных и политических советников: принятие унии означало бы для Русской земли потерю идеологической и культурной самостоятельности, подчинение духовной власти папы и его эмиссаров. Унию приняли только епископы западных русских земель, находившихся под властью Литвы и Польши: Киевская митрополия отделилась от Московской, которая вышла из подчинения константинопольскому патриарху-униату и стала автокефальной («самоглавенствующей»).

Отказ от собственных вековых идеологических и культурных традиций не спас Византию. 29 мая 1453 г. Константинополь был взят штурмом османами. Под ударами завоевателей с карты Европы исчезло древнейшее государство, последний осколок и носитель античной цивилизации и культуры. Последний император Константин XI Палеолог пал при защите своей столицы, храбро сражаясь, как простой воин. Его брат Фома, деспот (правитель) провинции Морей, вынужден был бежать в Италию, где вскоре умер. В Италии же, на скромной пенсии от римского папы[34].

10 сентября 1471 г. в Москву прибыл папский посол Антон Фрязин (Джисларди), который «царевну, на иконе написану, принесе». Едва ли не впервые Русь в лице своего великого князя получила возможность познакомиться с образцом портретной живописи итальянского Высокого Возрождения. Посол привез также «листы» от папы Павла, «таковы, что послом великого князя волно ходити до Рима… до скончания миру». Дипломатические отношения между Москвой и Римом были фактически установлены. Однако Джисларди оказался втянутым в сложную дипломатическую интригу: находясь в Венеции, он согласился провезти в Москву под видом частного человека — «гостя» (купца) Тревизана, венецианского посла в Орду, имевшего задачу вести переговоры с Ахматом о венецианско-ордынском союзе против Турции. По словам Московской летописи, Тревизан имел официальную миссию к великому князю: «Бить челом, чтобы пожаловал… велел проводити до царя Ахмата». Однако вместо этого он в первую очередь связался с другим итальянцем — Иваном Фрязиным (Вольпе), «денежником» московским, известным в Италии («знаем тамо»). «Денежник» и посоветовал Тревизану не представляться великому князю и не раскрывать цели своей миссии: «…и могу то яз зделати опроче великого князя и до царя допроводити». В свою очередь и Джисларди представил Тревизана великому князю «князьком венецким, а себе племянником», утаив цель его приезда[35]. Эта дипломатическая авантюра грозила серьезными международными последствиями. Поведение Тревизана и Вольпе показывало, как мало они считались

Второму посольству в Рим предшествовало новое государственное совещание: «Князь великий, обмыслив с отцом своим митрополитом и материю своею… и братиею, и бояры своими» сватовство к иноземной царевне, которому придавалось значение важного политического акта. Для этого были достаточные основания. Ни один московский князь никогда не вступал в брак с иностранкой, если не считать Василия Дмитриевича, женившегося на дочери соседа — Витовта Литовского. Вступление великого князя в такой брак открывало в Москву путь представителям чуждого и малознакомого мира. В условиях церковно-политической изоляции Руси, оказавшейся в полном одиночестве в католическо-униатской Европе, сохранение независимости русской церкви от внешних влияний приобретало особое значение не только в идеологическом, но и в политическом плане. Брак с византийской царевной, воспитанной при католическом папском дворе, был рискованным шагом, своего рода вызовом установившимся на Руси традициям. Он создавал реальную опасность проникновения на Русь враждебных ей католических флюидов, способных подорвать конфессиональное единство страны.

С другой стороны, установление прямых связей с могущественным папским престолом, сохранявшим значение идеологического центра всего западного мира, и вступление в брак хотя и с изгнанной, но все же византийской принцессой, пусть отдаленной, но все же носительницей византийской императорской традиции, привычно привлекательной для средневековой Руси, могли способствовать поднятию международного престижа Русского государства и росту авторитета великокняжеской власти внутри страны.

Такие соображения, по всей вероятности, имели место. Но еще более существенно было другое. Новое государство, образовавшееся на развалинах прежней удельной системы, не могло замыкаться в узком кругу привычных отношений с непосредственными соседями — Литвой, Орденом, Ордой. Проведение сколько-нибудь перспективной активной внешней политики требовало расширения дипломатического кругозора, ориентации в европейских делах.

6 января 1472 г. русское посольство во главе с тем же Дж. Б. Вольпе — Иваном Фрязиным отправилось в далекий путь «с грамотами… к папе да и ко кардиналу Виссариону». По дороге выяснилось, что нового папу (сменившего умершего Павла, с которым начинались переговоры) зовут не Калист, как считали в Москве, а «Систюсь» (Сикст IV): в Москве еще мало ориентировались в важных событиях международной жизни. Послы, «о том мысливше меж собя», простодушно «преписаша имя» в своих грамотах по-новому[36].

Поездка от Москвы до Рима заняла больше четырех месяцев. Только 23 мая Вольпе-Фрязин «приде к папе Систюсю и к гардиналу Виссариону» и получил «честь великую» от папы и от братьев невесты, «царевичей» Андрея и Мануила. 20 июня посольство выехало из Рима, везя с собой царевну Софью, которую сопровождали папский легат Антонио Бонумбре и посол ее братьев. Русские послы имели охранные «листы» от папы для проезда по всем странам католического мира. Проехав через Германию, посольство 1 сентября прибыло в Любек, «и рядились тута 8 дней»: организация плавания по Балтийскому морю на ганзейских судах была не простым делом. Только 10 сентября царевна и ее свита «на корабль взошли». После одиннадцатидневного плавания они 21 сентября прибыли в Колывань (Ревель); 1 октября отправились в Юрьев и прибыли туда 6 октября, проехав 180 км за 5 дней. Наконец, 11 октября посольство с будущей великой княгиней достигло Пскова и вступило на Русскую землю[37]. Как видим, рассказ Московской летописи содержит ряд точных дат. Надо полагать, что со времени прибытия в Рим, и особенно во время обратного путешествия, кем-то из послов велся дневник, в котором отмечались основные этапы пути. Этим второе посольство отличалось от первого, о движении которого нам ничего не известно. Возможно, что второе посольство было лучше организовано: в его состав, по-видимому, входило специальное лицо, ведшее соответствующие записи. Во всяком случае, перед нами первое в русской

Пребывание во Пскове подробно описано в Псковской III летописи. 1 октября в город приехал гонец из Колывани Николай Лях[24] с известием, что царевна, «переехав море», «едет на Москву», «си будет вам государина». Гонец при этом отметил уже существовавшее родство московских великих князей с Византийским домом, напомнив о браке Анны, дочери великого князя Василия Дмитриевича, с одним из Палеологов, призвал псковичей встретить ее «честью» и в тот же день поехал к Новгороду и далее на Москву. Псков пришел в движение: «начаша мед сытити, и кормъ сбирати», послали гонцов на рубежи Псковской земли, посадники и бояре из концов отправились в Изборск, «ея с честью стретити». Но царевна и ее свита предпочли кратчайший путь через озеро. Спустя неделю прибыл гонец от царевны из Юрьева с извещением, чтобы жители Пскова встретили ее «на Узмени». Псковичи изготовили 6 «насадов великих», в каждом поехали посадники и бояре, гребцы «с великой честью». 10 октября, в субботу, в сопровождении «многих людей» они выехали из Пскова, а на следующий день, «пред обедом», прибыли на Узмень. Ввиду начавшегося на озере волнения посадники и бояре вышли из насадов и с наполненными кубками и позлащенными рогами с вином и медом ударили челом царевне. Приняв псковичей «в честь и любовь велику», царевна захотела сразу ехать дальше, «бе бо ей еще се хощеть от немець отъехати».

Псковичи приняли царевну, ее свиту («ея приятелев») и «казну» в свои насады и медленно двинулись в обратный путь. Сделав две остановки для ночлега, 13 октября насады вошли в реку Великую. Здесь Зоя облачилась в нарядную одежду («порты царскиа надевши»). Кони царевны и ее свиты шли по берегу. Встреченная с почетом на правом (городском) берегу реки, она пошла в Троицкий собор «с своими приятели». После торжественного молебствия царевна и ее свита отправились «на княж двор своего государя», где она приняла дары: от Пскова — 50 рублей «пенязьми»[38].

Торжественная встреча царевны во Пскове, подробно и красочно описанная летописцем, не просто живописная картинка. Почтительно принимая будущую «государыню», «мужи вольные» Господина Пскова подчеркивали свою полную преданность Русскому государству, свою принадлежность к «отчине» великого князя.

Труден был путь по размытым осенним дорогам — только 25 октября царевна прибыла в Новгород. По словам того же псковского летописца, здесь царевна «приемше… от посадника и от тысяцких и от всего Великого Новгорода честь и дарове и поеха скорее к Москве». Побежденный Новгород тоже стремился проявить свою лояльность. 30 октября царевна со свитой отбыла в Москву[39].

Итак, путешествие Зои по Русской земле вылилось в своеобразную демонстрацию политического единства страны, встречавшей будущую великую княгиню, как свою государыню. Такую торжественную встречу Русская земля видела впервые (гораздо скромнее описывалась в свое время (1390 г.) встреча Софьи Витовтовны: трое бояр великого князя, «приехаша в Новгород из немец» с нею и «стояв на Городище, поехаша на Москву» зимней дорогой)[40]. Резким диссонансом на этом фоне выглядело поведение папского легата. Еще псковичи отметили его подчеркнуто необычный облик, его демонстративное нежелание следовать русским обычаям и церковным обрядам («не имея же поклонения к святым иконам, и креста на себе рукою не перекрестяся, и в дому святой Троицы только знаменася…

Поведение легата вызвало в Москве решительный отпор. Узнав, что пред легатом «крыж несут» (католический крест) по католическому обычаю, великий князь обратился к митрополиту, который категорически потребовал запретить какую-либо пропаганду католицизма на Русской земле. Тогда великий князь «посла к тому легатосу, чтоб не шел пред ним крыж». Московская летопись возлагает вину за вызывающее поведение легата на «русского» посла Ивана Фрязина, «денежника», который стремился «учинить честь папе». По словам летописи, находясь в Италии, он «отверглся веры» православной, «а крещение наше потопя», совершив тем самым тягчайшее с точки зрения средневекового сознания нравственное преступление: католическая пропаганда уже начинала действовать. Навстречу легату был послан один из самых доверенных бояр, Федор Давыдович Хромой, с приказанием «крыжи у легатоса отнявши, да в сани положити, а Фрязина поимати да пограбити» (т.е. арестовать, отняв его имущество). Встретив поезд царевны в 15 верстах от Москвы, Федор Давыдович в точности исполнил возложенное на него ответственное поручение. «Тогда же убоялся легатос»[41].

В четверг, 12 ноября, царевна въехала в Москву, встреченная митрополитом и высшим духовенством столицы. В тот же день во временном деревянном храме Успения был совершен торжественный обряд венчания и Зоя Палеолог превратилась в великую княгиню Софью Фоминишну.

С политической точки зрения не менее важным событием, чем брак великого князя, были церковные прения с сопровождавшим невесту папским послом. Генуэзец Антонио Бонумбре — августинский монах, епископ Аяччо на Корсике, доверенное лицо папы Сикста IV. В качестве легата и нунция он имел от папы полномочия «направлять заблудших на путь истины,[42]. Прения с ним провел митрополит Филипп, который считался образованным человеком («много… изучил он книг словес емлючи»). В помощь себе он взял «книжника» Никиту-поповича. По словам летописи, легат был посрамлен: «Ни единому слову ответа не даст, но рече: «нет книг со мной» »[43]. Во всяком случае, политическое и идеологическое руководство Русского государства было готово во всеоружии встретить попытки насаждения на Руси католичества.

При великокняжеском дворе Бонумбре был принят как официальный папский посол. Он виделся в Москве и с Тревизаном, который жил в столице в качестве частного лица, скрывая, по договоренности с Вольпе, свою официальную миссию. По свидетельству Московской летописи, это и погубило заговорщиков. Узнав об обмане, великий князь повелел «поимати Фрязина, да, оковав, послал на Коломну, а дом его повеле разграбити, и жену и детей изымати». Русское правительство с полным основанием усмотрело в действиях Вольпе и Тревизана покушение на свой авторитет, на международный престиж Русского государства как суверенной державы. Тут-то и сказалось отсутствие собственной дипломатической службы, своих надежных людей, способных отстаивать за рубежом интересы и достоинство Русского государства. С послом-заговорщиком обошлись, как с государственным преступником. Еще более суровая кара угрожала Тревизану: «…того Тривизана, поймав, хоте казнити» (видимо, по подозрению в шпионаже). Тревизан со своим толмачом был схвачен уже в Рязани, на пути в Орду. Только по просьбе папского посла великий князь согласился сохранить незадачливому венецианцу жизнь до «отсылки» с дожем. Закованный в цепи Тревизан был посажен на двор Никиты Беклемишева[44].

Пребывание первого папского посольства затянулось. Только 26 января 1473 г. Бонумбре и Дмитрий Грек, посол Палеологов, были «с честью» отпущены из[45].

Итак, в начале 70-х годов XV в. произошло важное событие. Русское государство впервые вступило в дипломатические отношения с далекой Италией. Посещение Москвы и других русских городов папским послом и его свитой имело первостепенное политическое и культурно-историческое значение. Высокопоставленные итальянцы впервые воочию увидели новое государство на востоке Европы, которое с этого времени начинает приобретать все большее значение в политических планах римской курии и других западноевропейских государств. Русское государство впервые выходит на широкую международную арену, становясь важным фактором европейской жизни. Это не могло не обострить внимание русского правительства к проблемам международной политики, не могло не способствовать ускорению создания в Москве специального дипломатического ведомства. Обозначается и другая линия установившихся связей — растет опасность проникновения на Русь враждебных идеологических влияний как прямое следствие деятельности представителей папского престола. Этот факт в свою очередь не мог не повлиять и на церковную политику русского правительства.

В ночь с 4 на 5 апреля 1473 г. Московский Кремль был охвачен пламенем очередного грандиозного пожара. Выгорели ряд каменных церквей и множество дворов, в том числе митрополичий, сгорела «приправа вся городная», особенно тяжелые последствия имел пожар житничного двора и городских житниц. Сам великий князь, как всегда, принимал участие в тушении пожара, благодаря чему удалось отстоять «большой двор». Но наиболее важное следствие пожара — скоропостижная смерть митрополита Филиппа, подробно описанная в Московской летописи. Почти девять лет возглавляя русскую церковь, Филипп последовательно поддерживал великого князя во всех важнейших вопросах (Новгород, строительство Успенского собора, византийский брак). В его лице Иван Васильевич потерял наиболее авторитетного и, по-видимому, убежденного союзника своей политики использования влияния церкви в интересах строительства единого государства[46].

Выборы нового митрополита состоялись 23 апреля. Был избран коломенский епископ Геронтий, въехавший на митрополичий двор 4 июня и 29 июня получивший[47]. В истории взаимоотношений государственной и церковной организаций на Руси открывалась новая страница. В отличие от своего предшественника новый митрополит был ревностным защитником старых порядков, при которых церковь была почти независимой от государственной власти, и вскоре двор митрополита превратится в один из важнейших центров консервативной оппозиции. Борьба с этой оппозицией растянется на долгие десятилетия и станет одним из существенных факторов политической истории Русского государства вплоть до начала XVI в.

Через год после кремлевского пожара столицу постигло новое бедствие. 20 мая 1474 г. рухнул недостроенный Успенский собор, возведенный уже «до верхних комор» Причина этого, по мнению экспертов, приглашенных из Пскова мастеров-строителей, заключалась в плохом качестве раствора — он оказался жидким, «не клеевитым»[48]. Разрушение собора, которому придавалось такое большое значение и в строительство которого было вложено столько моральных и материальных сил, заставило впервые в истории Русского государства официально обратиться к иностранным мастерам — «каменосечцам». Задача «мастера пытати церковного» была возложена на посла Семена Телоузина, выехавшего в Венецию 24 июля 1474 г. Это посольство было отправлено в ответ на посольство дожа, прибывшее в Москву 25 апреля с просьбой об отпуске на волю Тревизана и об отправке его в Орду[49]. Посольство Толбузина занимает особое место в истории становления русской дипломатической службы. Впервые в Италию во главе посольства поехал не «Фрязин», а русский по происхождению человек, на которого возлагалась не только чисто дипломатическая миссия (сообщение об удовлетворении просьбы дожа), но и особое задание — привлечение на русскую службу иноземных специалистов. Дед Семена Ивановича Толбузина пал на Куликовом поле, а отец был воеводой великого князя Василия Дмитриевича[50].

Первый русский посол в Венецию проявил себя умным, наблюдательным и энергичным человеком. Рассказ его о поездке отразился в митрополичьей летописи, составителю которой Толбузин подробно рассказал о своих впечатлениях о Венеции, о порядках выбора тамошнего дожа, о своих переговорах с Фиоравенти,[51]. Несмотря на огромную запрошенную сумму, русский посол добился своего: мастера-муроля отпустили на Русь. Потребность в иностранных специалистах ясно осознавалась великим князем, и для привлечения их на свою службу он не останавливался ни перед какими затратами и трудностями.

26 марта 1475 г. — день прибытия в Москву Фиоравенти вместе с посольством Толбузина — важная веха в истории русской культуры. В нашей стране впервые оказался представитель европейского Возрождения, разносторонне одаренный мастер высокого класса, открывший путь на Русь целой плеяде своих соотечественников.

Приехав в Москву со своим сыном и «паробком», знаменитый мастер, «кой ставит церкви и полаты… тако же и пушечник той нарочит, лити их и бити ими, и колоколы и иное все лити хитр велми», сразу же приступил к делу. Осмотрев полуразрушенный Успенский собор и похвалив «гладкость» работы, он нашел, что «известь не клеевита да камень не тверд», и решил строить его по-новому. Уже 17 апреля началась разборка недостроенного храма. «И стены… иже три годы делали, в едину неделю и менши развали», — с удивлением и уважением отмечал летописец и далее подробно описывал, как это было сделано[52], — технические детали живо интересовали любознательного русского человека, впервые столкнувшегося с мастерством Ренессанса.

Как и его предшественники, Аристотель съездил во Владимир. Тамошний Успенский собор произвел на него сильное впечатление. По словам летописца, он «похвали дело» и даже приписал строительство собора итальянским мастерам («некых наших мастеров дело»): в устах Фиоравенти это было, вероятно, изысканным комплиментом[53].

В Москве закипела работа. В июле начали копать новые глубокие рвы («две сажени, а в ином месте итого глубже») и вбивать дубовые колы. За Андрониковым

Так на Русской земле, на одной из площадей Кремля, росло новое величественное и прекрасное здание — символ преемственности Древней Руси и нового Русского государства, символ единства русской и европейской культур. Изоляция Руси отходила в прошлое. В истории русского градостроительства, архитектуры, в технологии ряда производств начался новый этап, обогащенный достижениями передовой европейской мысли. Пройдет несколько лет, и вслед за Аристотелем в русскую столицу приедут многие его земляки, приедут искусные мастера и из других стран Европы инженеры, фортификаторы, литейщики. С их помощью возникнут палаты и храмы, на берегу Москвы-реки поднимется новый кирпичный Кремль, построенный по последнему слову европейской строительной техники, — знакомая всем нам твердыня нашего Отечества, дорогая сердцу каждого русского человека. С изменением облика Русской земли, превращавшейся в единое мощное государство, менялся и облик ее столицы.

Но еще более важные изменения происходили за стенами кремлевских палат. Именно к этому времени, к началу 70-х годов XV в., относятся первые свидетельства о функционировании одного из важнейших правительственных ведомств — посольской службы. Уже с конца 60-х годов официозная Московская летопись начала точно фиксировать даты приездов и отъездов русских и иностранных послов. Еще в 1468 г. о прибытии посла от короля Казимира было сказано в обобщенной форме — «тое же весны в великые говенье» (т.е. в период с 28 февраля по 16 апреля). В следующем году прибытие в Москву «Юрия Грека» указывалось уже точно: 11 февраля 1469 г.[54]. В 1472 г. были точно зафиксированы даты отъезда и прибытия второго русского посольства, выезд из Москвы папского[55]. Это, конечно, не случайно: в распоряжении летописца находились какие-то официальные материалы, фиксировавшие прибытие и отправку посольств[56]. Материалы эти — посольские книги, документация нового типа, связанная с зарождением русской дипломатической службы. До нашего времени сохранились некоторые из этих книг (самая ранняя начинается с марта 1474 г. с наказа Никите Васильевичу Беклемишеву, послу к крымскому хану). Новые масштабы внешней политики, обусловленные расширением политических горизонтов, задач и международной роли нового государства, способствовали началу формирования одного из важнейших центральных правительственных учреждений — ведомства иностранных дел (Посольского приказа)[57]. Это одно из первых ведомств, построенных по функциональному признаку. Так зарождается новая приказная система, которая более двух веков, до реформ Петра Великого, будет практически управлять Русским государством.

Не менее важным ведомством было военное, составившее позднее Разрядный приказ. Первые документальные записи, свидетельствовавшие о зарождении этого ведомства, дошли до нас в составе летописей — они читаются в описаниях «первой Казани» и Шелонского похода. Войско Московского великого князя превращалось в вооруженные силы нового Русского государства, и соответственно расширялись и усложнялись функции руководства этими силами, их подготовкой и организацией и в мирное, и особенно в военное время.

Система управления Русским государством складывалась спонтанно. Новые ведомства возникали по мере реальной необходимости в связи со строительством нового государства. Наиболее существенный и ощутимый признак зарождения нового ведомства, т.е. новой отрасли государственного управления, — появление нового вида документации. Посольские книги, известные[25], отразили возникновение посольской службы[58]. Разрядные записи, появившиеся почти одновременно, свидетельствовали о начале формирования нового ведомства со специфическими военно-придворными функциями[59]. Так с 70-х годов XV в. можно проследить важнейшие этапы формирования централизованного аппарата управления единого Русского государства.

Глава VIII

«Поход миром»

В воскресенье, 22 октября 1475 г., вскоре после участия в тушении очередного грандиозного пожара в Кремле (в результате которого «выгорело мало не весь город»), великий князь «пошол к Новгороду миром, а с людьми со многими»[1]. В Москве был оставлен наследник — великий князь Иван Молодой. Во вторник, 21 ноября, Иван III прибыл на Городище. Началось «Городищенское стояние». Известия Московской летописи об этом походе — фактически дневник, ведшийся при походной канцелярии великого князя. Это — первый дошедший до нас документ такого рода (в летописной передаче).

Пятьсот километров от Москвы до Новгорода великий князь проехал за 30 дней, делая ежедневно по 25—30 км и иногда останавливаясь на 2—3 дня на одном месте. Это был не военный поход, но и не простое путешествие в свою «отчину» (в которой до этого великий князь не был ни разу), и не политическая демонстрация. «Поход миром» — чисто практическое мероприятие во осуществление великим князем «суда и управы» над своими подданными, «мужами вольными» Новгородской отчины, начало непосредственного, реального управления Новгородской землей как частью Русского государства.

С момента прибытия в пределы Новгородской земли, с первой же остановки 5 ноября в Вышнем Волочке, великого князя непрерывно посещали репутации новгородцев. За пять дней он принял не менее 120 наиболее видных представителей Новгорода — посадников, тысяцких, бояр, житьих, названных поименно, и множество непоименованных новгородцев. В числе встречавших великого князя были его наместник Семен Борисович Тучко Морозов и дворецкий дьяк Роман Алексеев. Наиболее представительная делегация официального Новгорода встретила великого князя 18 ноября в Рыдыне: архиепископ, новгородский князь Василий Гребенка Шуйский, степенной посадник Василий

Иногда летопись прямо указывает, что на приемы приходили «жалобники». Так, «Кузьма Яковль с товарищи з жалобою на свою же братью на новгородцев» первыми встретили великого князя на Новгородской земле; 16 ноября в селе Васильевском пришли «жалобники многи, Олфер Гагин с товарищи». Старосты Славковы улицы, Иван Кузьмин и Трофим Григорьев, и Никитины улицы — Григорий Арзубьев и Василий Фомин на стоянке в Рыдыне тоже не просто «явили от обеих улиц по бочке вина красного»: спустя несколько дней стало известно и об их жалобе. Поездка через Новгородскую землю и приемы бесчисленных челобитчиков — первый этап решения основной политической задачи «похода миром» — осуществления фактического контроля над судом и управлением в Новгородской отчине.

Нельзя согласиться с мнением, что «подача великому князю жалоб производилась по сигналу, данному заранее из Москвы»[2]. Иван III не нуждался в подобной инсценировке. Права его на верховный суд в Новгородской земле, зафиксированные Коростынским докончанием, были достаточно хорошо известны новгородцам. Массовая подача жалоб была вызвана не успехами московской агитации (хотя она, вполне возможно, и имела место), а в первую очередь реальными нуждами новгородских горожан и сельчан, страдавших от феодальной анархии и боярского произвола в условиях обострившейся политической борьбы в умирающей феодальной республике.

18 ноября в 90 верстах от Новгорода великий князь угощал обедом владыку и сопровождавших его руководителей новгородского правительства, но уже через три дня, сразу после прибытия на Городище, между ними возник конфликт: великий князь «не пожаловал» владыку — отказался от его приглашения «хлеба ясти к себе». Обстановка, в которой началось Городищенское

На следующий день, 22 ноября, на Городище у великого князя пировало все новгородское правительство — и владыка, и князь, и степенный посадник, и много старых посадников, тысяцких и бояр. В тот же день великий князь принял депутацию совсем другого рода: «…многие новгородские жалобники, и всякие люди, житьи, и рушане (жители Руссы — Ю. А.), и монастырские, и прочи, иже в пределах ближних Новгорода, приидоша бити челом великому князю: свии приставов просити, да быша от вой его неизграблении, а инии с жалобою на свою же братью на Новгородцев, кийждо о своем управлении». Если при проезде великого князя через Новгородскую землю с жалобами к нему имели возможность обращаться отдельные группы новгородцев, то на Городище пришла, по-видимому, масса жителей Новгорода и близлежащих мест с челобитьями о своих нуждах. Главная задача «похода миром» начала осуществляться. Псковский летописец, обычно внимательно приглядывавшийся к делам «старшего брата» и, как правило, хорошо осведомленный в них, видел причину похода великого князя в Новгород в том, что «новгородцы, люди житии и моложьшии, сами его призвали на тыя управи, на них насилье держать как посадники творили»[3].

Прием жалобников и разбор жалоб — центральный момент в деятельности великого князя в своей «отчине». Пиры и подношения новгородских бояр только внешнее обрамление этой деятельности, принципиально расходившейся с коренными интересами новгородских олигархов. Генеральная линия великокняжеской политики была направлена в первую очередь на обеспечение твердой государственной власти московского правительства на Новгородской земле как составной части Русского государства. В осуществлении этой линии великокняжеская власть (на Руси, как и повсюду в Европе) не могла не опираться прежде всего на поддержку таких элементов населения, которые требовали прекращения феодальной анархии, для которых великокняжеская власть была «представительницей порядка в беспорядке, представительницей образующейся нации в противовес раздробленности на мятежные вассальные государства»[4]. Разумеется, к таким

В летописном рассказе приводятся обобщенные сведения о «жалобниках». Тем не менее можно отметить два основных мотива в челобитных об «управлении». Первый связан с самим «походом миром» и носит, так сказать, чисто временный, конъюнктурный характер — это просьбы об охране от войск, шедших с великим князем. Проход и постой войск, даже дружественных, — тяжелая обуза для средневекового обывателя. «Поход миром» — поход военных сил, хотя и не сопровождавшийся военными действиями, своего рода мирная оккупация Новгородской земли: фактическое осуществление Коростынских соглашений требовало реального обеспечения. Другая группа жалоб была связана непосредственно с новгородскими делами. Это жалобы «на свою же братию новгородцев». По существу в жалобах шла речь о своевольстве новгородских бояр, членов правящей олигархии, на которых в условиях вырождавшегося вечевого строя действительно не было фактической управы. Именно такой характер жалоб рисуется в указаниях летописца на «убийства, и грабежи, и домом разорения от них напрасно, кой с которого сможаше»[5] (разрядка моя. — Ю. А.). Подобного рода преступления хорошо известны новгородской практике: «наход» или «наезд» — одна из центральных уголовных категорий Новгородской Судной грамоты[6]. Хотя жалобы новгородцев едва ли ограничивались только «наездом», именно это преступление в условиях правления боярской олигархии было наиболее опасным и наиболее труднонаказуемым. Реальную картину такого «находа» или «наезда» рисует Псковская III летопись. В сентябре 1475 г., как раз в канун «похода миром», несмотря на то что между Новгородом и Псковом после 1471 г. царил мир и, судя по летописям, не было никаких претензий, «скопившися новгородский боярскии ключники да вдарилися в ночь разбоем ратью со всею ратною приправою» на псковскую волость Гостятино. Произошло вооруженное столкновение. По словам летописца, псковичам на этот раз удалось отбиться: «Иних побили, иних, рукы поймав, повесили… а инии разбегли».[7]. Разумеется, «наезды» далеко не всегда, вероятно даже в относительно редких случаях, кончались так трагически для «наездчиков»: об этом свидетельствует сама распространенность этой типичной для феодальной анархии формы организованного разбоя, осуществляемого представителями господствующего класса и их слугами.

23 ноября великий князь впервые въехал в Новгород. Новгородское духовенство во главе с архиепископом встречало его, «яко же повеле им сам князь великий, не превозносяся», т.е. с подчеркнутым изъявлением полной покорности. Ритуал встречи великого князя должен был подчеркивать его державные права на свою «отчину», факт вхождения Новгорода в Русское государство.

После торжественного молебствия в Софийском соборе у архиепископа состоялся пир с подношением богатых даров. На следующий день, 24 ноября, «также и в прочии дни» на Городище продолжался прием челобитчиков: являлись «посадники и тысяцкие, и бояре, и житьи люди, и изветники… челом ударити с поминкы и с вином, и всякие монастыри, и из всех властей новугородцких старосты и лутчие люди… и монастырские, и корела». По словам летописца, челобитчики приходили с двоякой целью: «иные о жалобах, а иные лице его видети». Жалобы на притеснения и неправосудие новгородских олигархов, просьбы о суде и управе сочетались с изъявлениями покорности и политической лояльности, с демонстрацией признания верховной власти великого князя над Новгородской землей. Но признание этой власти и апелляция к ней означали отрицание власти боярской олигархии, умаление ее авторитета и подрыв ее политических позиций. Становясь частью Русского государства, подчиняясь суду и управе его главы, Новгородская земля переставала быть феодальной республикой, теряла исконные, архаические черты своей обособленности. Над головами новгородских олигархов, цеплявшихся за остатки своей политической власти, собиралась гроза.

Гром грянул 25 ноября. В этот день «били челом… пришед на Городище, мнози новугородцы, две улицы, Славкова да Микитина, на бояр новугородских, на посадника степенного Василия Онаньина, на Богдана на Есипова, на Федора Исакова, на Григорья на Тучина,[8].

Произошло неслыханное, беспримерное в жизни Новгорода событие. Впервые в истории боярской республики новгородские улицы обратились с жалобой на новгородских бояр не к своим вечевым органам, а к великому князю Русской земли, признав тем самым в нем верховного арбитра над Новгородом. Не менее важен и персональный состав обвиняемых. Два десятка перечисленных жалобщиками имен — цвет правящей верхушки Новгорода во главе с самим степенным посадником. Это те самые люди, которые недавно встречали великого князя на его «станах» в пути по Новгородской земле, поднося ему подарки, те самые люди, которые только что пировали с Иваном III за его столом на Городище и у владыки. Суть преступления их достаточно ясна: типичное для феодальной анархии сведение личных счетов путем физической расправы, характерное для боярского Новгорода решение споров между концами и улицами методами «наезда» и «находа» (вспомним, что все новгородские бояре были членами и руководителями своих уличанских и кончанских общин). Ясно, что олигархическая республика не имела никакой возможности обуздать подобного рода самоуправство своих посадников, поэтому все свои надежды обиженные и разграбленные уличане могли возлагать только на суд и управу великого князя всея Руси.

Жертвами «наездов» и «находов» были не только рядовые уличане, но и сами бояре: 25 ноября поступила жалоба от братьев Луки и Василия Исаковых, детей Полинарьина: они били челом на того же «на Василья на Микифорова, на Панфила на старосту Федоровские улицы, что, наехав на их двор, людей у них перебили, а живот разграбили, а взяли на 500 рублей»[9].

Великий князь дал жалобникам своих приставов — ими оказались Дмитрий Чюбар Зворыка, Федец Мансуров и Василий Долматов. Любопытно, что в числе приставов — дьяк (Василий Долматов еще недавно служил князю Юрию Васильевичу и писал его духовную грамоту). Перейдя на государственную службу, он стал одним из наиболее видных и доверенных лиц в окружении великого князя. К архиепископу, посадникам, боярам и житьим, находившимся у него на приеме в момент принесения жалоб, великий князь обратился с требованием назначить своих, новгородских приставов «на тех сильников», заявив при этом о своем желании лично разобраться в существе дела и взять ведение его в свои руки: «Хочю яз того посмотрите… хощеть бо ми ся обиденым управа дати». Перед нами — первый в истории Новгорода пример непосредственного вмешательства великокняжеской власти в распри между новгородцами, первый пример реального осуществления суда и управы великого князя в его новгородской «отчине». Не ограничившись обращением к руководителям новгородского правительства, великий князь через своих бояр Федора Давыдовича Хромого и Ивана Борисовича Тучка Морозова сделал аналогичное заявление и на вече: «…чтобы дали своих приставов на тех обидящих братью свою».

Суд состоялся на следующий день, в воскресенье. Истцы и ответчики, обиженные и обидевшие, приведенные приставами степенный посадник и другие представители боярской элиты «все сташа перед великим князем на Городище». На суде великого князя присутствовали также архиепископ и посадники. Но им, очевидно, была отведена скромная роль статистов. Разбирательство уголовного дела новгородских олигархов в роковой для феодальной республики день, 26 ноября 1475 г., проходило, судя по летописному отчету, по обычному, хорошо известному из судебных актов XV в. ритуалу средневекового состязательного процесса: «Василий Онаньин посадник и с прочими преже написанными, на них же жалоба, отвечати стали… И начат судити их, и суди их и обыска, да жалобников оправил, а тех всех, как находили, и били, и грабили, обвинил… И велел князь великий Василья Онаньина, Богдана Есипова, Федора Исакова, Ивана Лошинского поимати. И взяли их дети боярские: Василья Онаньина — Иван Товарков, Богдана — Русалка, Федора Исакова — Звенець».

Феодальной республике был нанесен непоправимый удар. Четверо представителей боярской олигархии во главе со степенным посадником, обвиненные в тягчайшем уголовном преступлении, были осуждены судом великого князя и оказались под стражей. В день суда старые, традиционные политические институты Великого Новгорода, составлявшие на протяжении трех веков основу его политического бытия, показали свою полную несостоятельность перед лицом великокняжеской власти и фактически перестали существовать, сохранившись только в своих названиях. Именно этот день может по праву считаться концом боярской республики, хотя агония ее длилась еще более двух лет.

Взятием под стражу четырех главных обвиняемых дело не ограничилось. «Товарищев их всех велел князь великий своим приставам подавати на поруки на крепкые в полутора тысяче рублях в истьцевых да в своей вине без урока»: обвиняемые должны были не только возместить убытки истцам, но и выплатить уголовный штраф, «вину», в пользу великокняжеской казны. Великий князь наглядно демонстрировал свое желание «обиденым управа дати». С безраздельным господством боярской олигархии, опиравшейся на вечевые институты, было покончено навсегда. Военное могущество и политические амбиции боярской республики были похоронены на берегах Шелони, а внутриполитическая власть боярства была подорвана изнутри новгородскими жалобниками, нашедшими суд и управу у великого князя на Городище.

Городищенское стояние отнюдь не ограничивалось только рассмотрением жалоб новгородцев и судебным разбирательством по ним. В тот же день, 26 ноября, «великий князь выслал от себе вон Ивана Офонасова да сына его Олфериа, да их поимати велел в том, что мыслили Великому Новутороду датися за короля, а взяли: Ивана — Василий Китай, а сына его — Юрьи Шестак»[10].

Суд по жалобам новгородцев над степенным посадником и его «товарищами» — осуществление великим князем функций верховного арбитра во внутренних делах новгородской «отчины». «Помание» Ивана Офонасова с сыном говорит о другом: об обостренном внимании московского правительства к политической позиции, политическим интригам новгородского боярства. В распоряжении великого князя, очевидно, оказались

Суд над посадниками на Городище не мог не произвести колоссального политического и морального эффекта. 28 ноября архиепископ и члены новгородской господы пришли «бити челом от Великого Новогорода о изниманных боярах, чтобы пожаловал, смиловался, казни им отдал и на поруки их дал». Челобитье «от Великого Новогорода», видимо, обсуждалось на вече и носило характер своего рода политического демарша, который был, однако, категорически отклонен. «Ведомо тебе, богомольцу нашему, и всему Новугороду, отчине нашей, колико от тех бояр и наперед сего лиха чинился, а нынеча, что ни есть лиха в нашей отчине, то все от них чинится», — заявил великий князь челобитчикам, поставив перед ними риторический вопрос: «Ино како ми за то их лихо жаловати?» Заявление великого князя характерно. В его глазах Василий Онаньин «с товарыщи» далеко не случайные преступники. Их расправа со своими противниками в новгородских улицах не единичный факт самоуправства, а всего лишь одно из звеньев в длинной цепи «лиха», чинимого ими в новгородской «отчине». Нет оснований, разумеется, видеть в руководителе республики, в степенном посаднике, доверенном лице новгородской господы всего лишь несдержанного, недисциплинированного человека, под горячую руку совершившего уголовное преступление. Едва ли Василий Онаньин и его «товарыщи» отличались основными чертами своего морально-политического облика от других членов господы. Чинимое ими «лихо» — определенная система поведения и действий, в большей или меньшей степени свойственная господе в целом, боярской олигархии как таковой. Суд и приговор над Онаньиным и его «товарыщами» — в известной мере суд и приговор над всей господой, над всей правящей новгородской верхушкой, над всей ее политической и социальной[26]. Отсюда и настойчивые попытки других членов господы добиться смягчения их участи, отсюда же и не менее настойчивое стремление великого князя довести начатое дело до конца. Управа «обиденым» по логике вещей перерастала рамки уголовного дела, она превращалась в принципиальное осуждение всего политического уклада боярской республики. В тот же день, 28 ноября, бояре в оковах были со своими приставами посланы в Москву, куда прибыли 10 декабря.

В Новгороде верно оценили глубинный политический смысл суда на Городище, грозную опасность, нависшую над политическим строем республики. Новгород глухо бурлил, потрясенный небывалыми событиями; видимо, готовилось вооруженное выступление сторонников осужденных бояр. Как и 16 лет назад, при приезде Василия Темного, поползли тревожные слухи: «…и ту же нощь видеше и слышаше мнози вернии, как столп огнян стоящь над Городищем от небеси до земли, тако же и гром небеси»[11]. Однако, как и в 1460 г., до вооруженного столкновения дело не дошло. Во-первых, новгородцы, очевидно, были далеко не единодушны в своем сочувствии взятым под стражу боярам, совершавшим «наезды» на новгородские улицы. Во-вторых, существенное значение имело и то, что московской «силы» «было полно»: «суд и управа» великого князя в сердце феодальной республики имели достаточно реальное обеспечение.

Между тем прерванные на время пиры продолжались. Они следовали друг за другом через один-два дня и сопровождались богатейшими подношениями, которые скрупулезно перечислял летописец.

Рано утром 23 января, во вторник, «выехал великий князь из Новгорода к Москве», провожаемый всеми новгородскими властями, и 8 февраля, в четверг, вернулся в свою столицу. Городищенское стояние окончилось.

«Поход миром» 1475 г. и Городищенское стояние едва ли не важнейшие шаги в ликвидации феодальной республики, «Мирная» форма похода не могла скрыть от современников его сущности как военной экспедиции (только без применения оружия). Псковский летописец отметил, что «вся… сила стояла по всем монастырям, было полно по обе стороне около всего Великого Новгорода; тем же было от них силно, много христиан пограблено по дорогам и по селам и по монастырям, и числа края нет». Не ошибались современники и в истинном значении Городищенского стояния. Псковский летописец, например, видел это значение в том, что «князь великий приехав в Новъгород, и как к нему съслися на суд, и князь великой в новъгородцев опросив, да всех у себя на Городищи тех насилников и на Москву тымы часы всех спроводил… а иных бояр многых насилников на поруку владыке подавал до управе». Для проницательного псковича суть событий именно в суде и управе великого князя над насильниками, а не в том, что «владыке и посадникам и всему Нову городу кормом и даровы и всему сполу числа края нет, колко золота и серебра вывеже от них». Бесконечные пиры с подношениями даров не смогли внушить современникам иллюзии гостеприимства и доброжелательности новгородских бояр: эти пиры псковский летописец рассматривает как форму своего рода контрибуции с Новгорода, и прежде всего с руководителей республики. Примерно так же расценивает события осени 1475 г. и последующей зимы Типографская летопись: великий князь «дасть управу Великому Новугороду, приведе их во всю свою волю, лутчих посадников поимав, оковавши их на Москву посла», и при этом еще «много поимав богатьства»[12].

Итак, реальное, фактическое осуществление московской верховной юрисдикции в Новгородской земле, формально вытекавшее из условий Коростынского мира, — вот, по оценке современников, основной смысл «похода миром» и Городищенского стояния. С этой оценкой нельзя не согласиться[27].

Новгородская господа сделала еще одну попытку спасти своих лидеров. 31 марта 1476 г. в Москву прибыл архиепископ Феофил в сопровождении трех посадников и «мнози с инии от житьих людей» «бити челом о тех же пойманных». На следующий день депутация была на обеде у великого князя, а спустя шесть дней новгородцам был дан «пир отпускной». Пришлось уехать ни с чем: «тех пойманных не отпустил князь великий ни единого»[13]. Наказанию бояр, обвиненных в уголовных и политических преступлениях, великий князь придавал принципиальное значение. Суд и управа над новгородскими подданными из декларации перерастали в реальность.

23 февраля 1477 г. «прииде из Новгорода к великому князю посадник Захарья Овинов за приставом великого князя, со многими новгородци, иным отвечивати, коих обидел, а на иных искати». Московский летописец счел нужным сопроводить это известие комментарием: «Того не бывало от начала, как и земля их стала, и как великыи князи учали быти от Рюрика на Киеве и на Володимере и до сего великого князя Ивана Васильевича, но сеи в то приведе их»[14].

Действительно, если суд великого князя над новгородскими посадниками на Городище был неслыханной в новгородской истории мерой, то вызов посадников за приставами великого князя на суд в Москву означал полный разрыв со старой политической традицией, упорно подчеркивавшейся новгородцами в договорах с великими князьями на протяжении более двухсот лет. Это — реализация нового положения вещей, фактического включения Новгородской земли в состав Русского государства.

В то же «говение», т.е. в период до начала апреля 1477 г., «приидоша иные посадницы и мнози жития новгородцы, и поселяне, и черницы, и вдовы, и вси приобижении, многое их множество, о обидах искати и отвечивати». Холодной бесснежной зимой 1477 г. («того же году зима бысть вельми студена и безснежна… сия же осень суха была и студена… снегу не бывало… на пядь не бывало его во всю зиму сию»[15]) в столицу Русского государства потянулось волей и неволей на суд и управу великого князя множество жителей Новгородской земли. Вызов новгородцев на суд в Москву приобретал тем самым массовый характер и перерастал в постоянно действующий судебно-административный институт, полностью порывавший со старой традицией.

Суд и управа великого князя над новгородцами — важное историческое явление. Кроме своего непосредственного значения — реального осуществления судебно-административной власти московского правительства над Новгородом — суд над посадниками весной 1477 г. в Москве, как в предыдущем году на Городище, был актом определенной социальной политики. Суть этой политики кратко сформулирована Типографской летописью: «…и приехаша новгородцы на Москву к великому князю… многые жалобникы на посадников и на бояр. Князь же великий посла по них своих приставов с Москвы и начат их судити на Москве»[16] (разрядка моя. — Ю. А.). Суд на Москве — естественное, органическое продолжение суда на Городище, та же «управа обиденым», управа пострадавшим от боярского произвола в феодальной республике. В числе «преобиженных» летописец недаром называет рядом с традиционными вдовами и черницами — хрестоматийными объектами обид и притеснений — также «поселян» — представителей сельского населения, париев боярской республики, бесправных смердов. Великокняжеская власть тем самым посягает на один из фундаментальных устоев Великого Новгорода — на основной принцип аграрных отношений Новгородской земли, нащупывает ахиллесову пяту вечевого республиканского строя. Боярские «находы» и «наезды» на сограждан-уличан и аналогичные конфликты внутри Новгорода, вызывавшиеся самоуправством бояр, могли носить хоть и частый, но все же эпизодический характер. Однако власть боярско-вечевого города над массой сельского населения, его эксплуатация в интересах этого города — постоянно действующий фактор новгородской истории, основа всего могущества республики. Распространение «суда и управы» великого князя на эту сферу общественных отношений угрожает непосредственному существованию сложившегося в Новгороде политического строя. Мирное наступление Москвы достигает своей кульминации. Весной 1477 г. оставалось сделать только последний шаг.

Глава IX

«Троицкое стояние»

«Тое же зимы, марта, архиепископ Новугородцкий Феофил и весь Великий Новгород прислали к великому князю… и сыну его… послов своих, Назара Подвойского да Захарья дьяка вечного, бити челом и называти себе их государи». Это сенсационное сообщение московский летописец выразительно прокомментировал: «…а наперед того, как и земля их стала, того не бывало: никоторого великого князя государем не называли, но господином»[1].

Произошло действительно принципиально важное событие. Титул «господин», согласно принятой на Руси политической терминологии, означал признание приоритета, сюзеренитета, верховной власти. Термин «государь» имел гораздо более жесткое содержание, означая полное, безоговорочное и безусловное подчинение. Если первый из указанных терминов предполагал сохранение известной доли политической самостоятельности, то второй исключал ее полностью. Осторожные псковичи, давно признававшие сюзеренитет великого князя, в официальных обращениях к нему пытались комбинировать оба термина. «Господину государю…» — писали они, довольно точно отражая фактическое положение дел в московско-псковских отношениях и политический статус Пскова, сохранявшего относительную самостоятельность во внутренних делах. Официальное обращение новгородских властей к великому князю с просьбой называть себя их «государем» имело принципиальное значение и соответствовало формальному отречению от остатков своего суверенитета[28].

К инициативе новгородцев в Москве отнеслись с должным вниманием. 24 апреля в Новгород отправилась миссия в составе бояр Федора Давыдовича Хромого[29] и Ивана Борисовича Тучка Морозова в сопровождении дьяка Василия Долматова «покрепити того, какова хотят государства», «отчина» великого князя — Великий Новгород[2]. Обращение новгородцев к великому князю с предложением новой формы политических отношений требовало, по мнению московских властей, конкретной реализации и официального закрепления.

Послы прибыли в Новгород 18 мая, а «около них» пришли и «людей много и конив», которые стали на Городище. Основываясь на присланной в Москву новгородскими властями грамоте, в которой говорилось, «что его (великого князя. — Ю. А.) государем себя называли и за него есте ся задали», Федор Давыдович сформулировал на вече принципиальные положения нового политического устройства Новгорода: 1) «суду его (великого князя. — Ю. А.) в вас, в Великом Новгороде, быти»; 2) «по всем улицам седети князя великого тиунам»; 3) «Ярославле вам дворище великим князям очистити»; 4) «в великих князей суд не уступати»[3].

Эти положения сводились, таким образом, к ликвидации особого новгородского суда и, внутреннего (уличанского) управления. Они означали фактически уничтожение политической системы боярской республики (хотя в них не говорится прямо об упразднении веча и его институтов).

Однако новгородское вече категорически отказалось санкционировать инициативу, проявленную правившей в тот момент боярской верхушкой. В Новгороде начался острейший политический конфликт. По данным Московской летописи, во время пребывания великокняжеских послов «бысть мятеж в новогородцех». Они «створише вече» и учинили суд над боярами, подозреваемыми в сговоре с Москвой.

Первой жертвой пал Василий Никифоров. Его «приведоша на вече и въскричаша: переветник, был ты у великого князя, а целовал еси ему крест на нас». Объяснение Василия Никифорова, что он «целовал… крест к великому князю в том, что ми служити ему правдою и добра ми хотети ему, а не на государя своего Великого Новгорода, ни на вас, на свою господу и братию», не было принято во внимание: новгородцы «без милости убише его по обговору Захарьи Овина». Но и сам Овин не ушел от расправы: его с братом Кузьмою «убиша… у владыки на дворе». По словам московского летописца, в Новгороде началась анархия: «…от того часа възбеснеша, яко пьянии, ин инаа глаголаше, и к королю пакы въсхотеша»[4].

Псковский летописец также подробно описывает расправу новгородцев над посадниками и боярами, которые «без Великого Новгорода веданьа тую прелесть чинили» (т.е. посылали посольство в Москву). Он же (в отличие от Московской летописи) подробно излагает официальный ответ новгородцев московским послам. Суть его — категорический отказ от всех требований, предъявленных Москвой, дезавуирование посольства о титуле и апелляция к условиям Коростынского мира. В то же время новгородцы проявили полную лояльность по отношению к послам великого князя: «Держав… 6 недель, и чествовав, и с честью их к великим князем отпустили»[5]. Расходясь в степени подробности, деталях и акцентах (Псковская летопись ничего не сообщает о выступлениях сторонников литовской ориентации), оба наших основных источника в общих чертах рисуют единую картину, которая

Миссия в Москву с предложением титула «государя» была, очевидно, результатом деятельности части новгородской верхушки, стремившейся ценой полного подчинения власти великого князя сохранить свои политические позиции и экономическое могущество. События 1475—1477 гг. должны были убедить по крайней мере часть новгородского боярства в необходимости максимально возможных уступок великому князю — только таким путем можно было надеяться избежать участи осужденных на Городище. Характерно, что оба боярина, убитых на вече, фигурируют в числе тех, кто был непосредственно перед этим вызван в Москву на суд великого князя. Оба они, очевидно, были оправданы или отделались легким наказанием и вернулись в Новгород. Но их пребывание в Москве сопровождалось какими-то политическими переговорами, в конечном счете (по собственным словам Василия Никифорова) присягой великому князю «служити ему правдою и добра… хотети ему», т.е. своего рода феодальной коммендацией. Оставаясь членом новгородской господы, формально не порывая со своим городом, Василий Никифоров (как и, возможно, Захарий Овин) вступал в особые служебно-политические отношения с великим князем, превращался в его вассала. Разумеется, это было неслыханным дотоле нарушением новгородской политической традиции. Несомненно также, что со стороны московского правительства такой альянс был важным шагом на пути дезинтеграции новгородского боярства для привлечения на свою сторону хотя бы отдельных его представителей. Новгородское вече с полным основанием усмотрело в поведении Василия Никифорова «перевет» — государственную измену. Оказавшись перед необходимостью выбора: кому служить — Великому Новгороду или великому князю, новгородский боярин предпочел последнее. Трагизм его положения, как и других новгородских бояр, заключался именно в безнадежности такого выбора. Верность вековым новгородским традициям и коренным политическим интересам своей социальной группы в условиях распада и гибели феодальной республики, ее фактического включения в состав нового государства (в реальности чего весной 1477 г. не могло быть уже никаких сомнений) превращалась в государственную

Московское правительство разгадало стремление правящих кругов Новгорода сохранить свой политический статус ценой формального отказа от политического суверенитета. В Москве отдавали себе ясный отчет в том, что формальное принятие титула государя и установление только внешнего контроля над Новгородом — недостаточный противовес могущественной новгородской олигархии, стоящей во главе республики. Воспользовавшись челобитьем о титуле государя, Москва предъявила Новгороду достаточно жесткие требования, устанавливавшие статус, существенно отличавшийся от статуса Пскова, и фактически ликвидировавшие основные политические институты боярской

События на вече в мае 1477 г. наглядно продемонстрировали нереальность расчета инициаторов посольства о титуле. Эти события привели к дискредитации членов господы — сторонников компромисса с великим князем, «тамошних посадник, которые приатны ему», — и к бегству их из Новгорода («а разбегоша же ся вси»)[6]. На повестку дня встали иные, насильственные меры ликвидации феодальной республики.

Итак, ход событий в Новгороде в мае — июне 1477 г. и позже свидетельствует, во-первых, о наличии в составе новгородских правящих кругов определенной группировки, искавшей соглашения с великим князем; во-вторых, о том, что эта группировка «приатных» Москве бояр отнюдь не была ни многочисленной, ни влиятельной и (вопреки мнению В. Н. Бернадского и Л. В. Черепнина)[30] далеко не отражала настроения новгородского боярства в целом. Никакого «союза» великокняжеской власти с этим боярством ни в 1475-м, ни в 1477 г., ни позже не было и, по-видимому, быть не могло — слишком существенны были противоречия между ними. Именно этим объясняется принципиально разное отношение московского правительства к Новгороду, с одной стороны, и к Пскову — с другой. Если компромисс с относительно слабым псковским боярством, искавшим поддержки и защиты Москвы, был возможен и желателен для великого князя (облегчая задачу подчинения Пскова), то подобный компромисс с могущественной и амбициозной новгородской боярской олигархией исключался, по-видимому, с самого начала.

К началу лета 1477 г. московское правительство пришло к выводу, что единственным средством для окончательной ликвидации феодальной республики является новый военный поход.

По данным Московской летописи, походу, как и в 1471 г., предшествовало совещание («дума») с участием братьев великого князя, бояр, князей и воевод,[7] Как и в 1471 г., поход на Новгород рассматривался как важнейшая политическая акция, нуждавшаяся в соответствующем идеологическом обосновании. Таким обоснованием на этот раз было «преступление крестного целования» новгородцами, т.е. отказ от Коростынского мира.

Последовал призыв к союзникам и вассалам принять участие в походе и выставить свои войска. По сообщению Псковской летописи, 7 июня во Псков приехали посол из Москвы Иван Зиновьев и дьяк Григорий Волнин, «повествуя и веля и поднимая Псков на Великий Новъгород». Если учесть, что московское посольство во главе с Федором Давыдовичем Хромым прибыло в Новгород 18 мая и оставалось там (по псковским данным) шесть недель, т.е. до самого конца июня, то становится ясным, что решение о походе на Новгород было принято в Москве задолго до возвращения посольства — по первым же известиям о майских событиях на новгородском вече. Псковичи сделали попытку мирного посредничества. Новгородский посол Иван Поклончев привез ответ господы: она потребовала возобновления союза Пскова с Новгородом и отмены Коростынского договора («опречь Коростынского прикончания»), отказываясь в противном случае от каких-либо переговоров. Отсюда видно, что московское правительство верно оценило политику господы. Новгородские власти фактически поставили вопрос о пересмотре Коростынских соглашений, хотя послов великого князя во время их пребывания в Новгороде уверяли в обратном: «На чем мы есмя… на Коростыни мир кончали и крест целовали, по тому хотим… и жити доконцанию»[8]. Политическое руководство Новгорода, пришедшее к власти в результате майских событий, снова взяло курс на разрыв с Москвой.

Однако, сознавая свое военное бессилие, новгородские власти сделали попытку вступить в переговоры с великим князем и тем самым оттянуть начало войны. В Москву был послан Федор Калитин, староста Данславской улицы, просить об «опасе» для приезда архиепископа и новгородских послов «бити челом». По распоряжению великого князя новгородский гонец был задержан и Торжке наместником Василием Китаевым[9].

Война стала неизбежной. 15 сентября во Псков снова прибыл из Москвы Григорий Волнин с требованием немедленного («си часы») объявления войны Новгороду («грамоты вскинути»). Одновременно из Новгорода были изгнаны находящиеся там московские торговые люди «…много гостей прибегоша низовских и с товары из Новгорода во Псков, а инии поехали на Литву». Новгородцы фактически начали враждебные действия. 30 сентября Псков официально объявил войну Новгороду, «положиша на вечи» соответствующие «взметные» грамоты. В этот же день состоялось и официальное объявление войны Москвой: в Новгород была послана «складная грамота», которую вез подьячий Родион Богомолов[10].

В последнюю минуту новгородские власти изменили свою позицию и сами обратились к псковичам с просьбой о посредничестве: во Псков прибыл Подвойский Панкрат, «прося послов изо Пскова к великому князю, хотячи сами ехати и псковичи поднимая». Но разумеется, было уже поздно. Новгородский гонец, схваченный на вече послом великого князя, а затем освобожденный по просьбе псковичей, ни с чем был отпущен к Новгороду[11].

Поход московского войска начался в первых числах октября. Записи о нем сохранились в Московской летописи и представляют большой интерес с точки зрения состава и организации русского войска конца 70-х годов XV в., методов управления войсками, организации переговоров с Новгородом и т.п. В сочетании с независимым источником — Псковской летописью — эти записи дают редчайшую возможность подробно проследить ход одного из важнейших событий эпохи ликвидации боярской республики.

Оставив в Москве сына, великий князь выступил 9 октября вместе с братом Андреем Меньшим. Вперед была послана татарская конница царевича Данияра по маршруту Клин — Тверь — Торжок[12]. 14 октября великий князь был на Волоке у брата Бориса, где к нему прибыл «хидырщик» Михаила Тверского «отдавати кормы по отчине своей», т.е. организовывать снабжение войск при их движении через Тверскую землю в соответствии с московско-тверским докончанием. Далее маршрут шел на Торжок: у великого князя — через Микулин, а у Андрея Меньшого — через Старицу; 16 октября было получено известие о новой просьбе новгородцев

19 октября Иван III прибыл в Торжок. Здесь его встретили новгородские бояре Лука Дементьев с братом Иваном и «били челом… в службу». Это событие характерно. Перед лицом неизбежного поражения Новгорода на последнем этапе его борьбы с великим князем в среде новгородских бояр усиливаются тенденции к феодальной коммендации главе Русского государства. Они видят единственный путь спасения в непосредственном переходе к нему на службу, порывая тем самым со старыми вечевыми традициями и пытаясь найти себе место в рядах московской военно-служилой иерархии. По существу это означает расширение и углубление политической дезинтеграции новгородского боярства. «Поход миром» 1475 г. начался жалобами новгородцев на свою господу, начало похода 1477 г. ознаменовалось явными признаками распада самой господы. Политический кризис феодальной республики продолжал нарастать.

Находясь в Торжке, великий князь 21 октября «отпустил… князя Василия Васильевича Шуйского воеводою и наместником на Псков, а Пскову князем»[31]: во время похода не прерывалось управление русскими землями — решение важнейших вопросов оставалось в руках великого князя, несмотря на его отъезд из столицы.

23 октября Иван III выступил из Торжка, отдав подробные распоряжения о движении своих войск. Сам он двинулся на Вышний Волочек и дальше между Мстой и Яжелбицкой дорогой. Отряд царевича Данияра с воеводами Василием Образцом и Борисовичами Сучковыми должен был двигаться за Мстой (по ее правому берегу). Вместе с главной квартирой шел князь Даниил Холмский с частью двора, владимирцы, переяславский и костромичи, а также тверичи, дмитровцы и кашинцы, «которые служат великому князю», — во главе со вчерашними выходцами из Твери воеводами Бороздиными: кроме детей боярских

Правее колонны главных сил двигался князь Семен Иванович Ряполовский с суздальскими и Юрьевнами, а левее, из Торжка на Демон, — Андрей Меньшой и воевода великого князя Василий Федорович Сабуров с ростовцами, ярославскими, угличанами и лужичанами, а также воевода великой княгини Марии Ярославны Семен Федорович Мешок Сабуров с ее двором. Как видим, система непосредственных служебных отношений к великому князю пронизывает Углицкий и Бежецкий уезды — удел князя Андрея Большого.

Колонну, следовавшую между Демонской и Жестяницкой дорогами, составляли войска воевод князей Оболенских: Александра Васильевича (калужане, алексинцы, серпуховичи, хотуничи, москвичи, радонежцы, новоторжцы) и Бориса Михайловича Турени (можайцы, волочане, звенигородцы, ружане). Великокняжеский вассалитет проникает и в удел князя Бориса Волоцкого: среди его «волочан» и «ружан» есть дети боярские, непосредственно служащие великому князю.

В шестой колонне, двигавшейся по Яжелбицкой дороге, должен был следовать Федор Давыдович Хромой с частью двора великого князя и с коломничами, а также все прочие князья Оболенские во главе с Иваном Васильевичем Стригой. В походе, как видно, принимали участие и старые удельные князья со своими дворами, еще сохранившие остатки своих уделов (их дворы включались в отряды во главе с воеводами великого князя).

Итак, войско, двинутое на Новгород, было составлено из представителей чуть ли не всех частей Русской земли. Жители не менее двадцати шести уездов и городов шли в поход под знаменами великого князя — государя всея Руси. В своей основной массе войска состояли из конницы: детей боярских со своими боевыми послужильцами. Мобилизация и сосредоточение этих войск, организация их движения, снабжения, управления ими и связи между ними требовали непрерывной работы особого органа, оставившего видимые следы своей деятельности в записях, использованных летописцем. По сравнению с походом 1471 г. эти записи отличаются большей подробностью и точностью. Формы управления и делопроизводства развивались

Летописное известие от 23 октября 1477 г., содержащее подробную роспись служилых людей по отрядам во главе с перечисляемыми поименно воеводами, — фактически первая дошедшая до нас разрядная запись, не сохранившаяся, однако, в существующих разрядных книгах[32]. Из этой записи (как и из записей о походе 1469 г. судовой рати на Казань) видно, что первичная организационная единица русского войска — территориальный отряд (полк), состоявший из служилых людей одного уезда (города). По мере необходимости эти отряды сводились в более крупные тактические соединения во главе с воеводами великого князя. В отличие от территориальных полков двор великого князя не представляет собой отдельной организационной и тактической единицы: дети боярские от двора распределяются по разным отрядам. Видимо, эти наиболее близкие к великому князю, надежные в политическом отношении и, по всей вероятности, лучше всех вооруженные служилые люди придаются территориальным полкам для усиления их боевой устойчивости. Двор поставляет кадры для управления войсками и других ответственных функций.

27 октября великий князь прибыл в Волочек, где его встретил и бил челом в службу посадник Григорий Михайлович Тучин. На следующий день «приехалцарю всея Руси… своим государем, великим князем Рускым, царем отчина ваша добровольнии люди весь Псков челом бьем»[13] (разрядка моя. — Ю. А.). Государь всея Руси впервые назван «царем» в официальном документе — на 70 лет раньше, чем этот титул, так и не привившийся в XV в., был официально принят в Москве. Употребление этого титула в грамоте псковских властей не случайно: в представлении псковичей Русская земля уже не совокупность княжеств, а единое государство, глава которого нуждается в соответствующем особом обозначении.

4 ноября к великокняжескому войску присоединились тверские полки во главе с воеводой князем Михаилом Федоровичем Микулинским; они были поставлены во втором эшелоне вслед за полком великого князя. Наконец, 8 ноября «на стану в Еглине» великий князь принял новгородских гонцов об «опасе», которых от самого Торжка три недели возили за ним. В своем обращении к нему гонцы «назвали великого князя государем», что особенно подчеркивает московский летописец. И великий князь «пожаловал, опас дал и свою опасную грамоту», чтобы «владыце и послом Новгородским приехати к себе и бити челом и отъехати добровольно». Первый шаг для переговоров с новгородскими властями был сделан.

19 ноября «на стану» в Палинах великого князя встретили новгородские бояре Иван Васильевич Микифоров и Лука Клементьев. Московская летопись не говорит о целях их приезда — били ли они челом в службу, по примеру своих предшественников, или являлись[14]. Изготовленные к походу и бою войска были разделены на полки: Передовой, Правой руки, Левой руки и собственный великокняжеский (Большой). Во главе каждого полка были поставлены воеводы и перечислены первичные территориальные отряды (всего 27), причем впервые упомянуты новоторжцы — жители бывшей Новгородской волости. Эти первичные отряды по одному или группами объединялись под командой воевод, подчиненных соответствующим полковым воеводам. Перед нами трехступенчатая организация: территориальный отряд — группа их — полк. Созданные таким образом «полки» — высшие тактические единицы и одновременно основные составные части походно-боевого порядка русского войска.

Со стана в Палинах началось движение войск непосредственно под Новгород. Ближайшая задача, поставленная перед войсками, — «Городище и монастыри отнимати, чтобы не пожгли». По данным Псковской летописи, эта задача была возложена на конные татарские отряды царевича Данияра: московское командование учитывало опыт кампании 1471 г., когда новгородцы пожгли все посады вокруг своего города, в том числе Городище, Антоньев и Юрьев монастыри. На этот раз им этого сделать не удалось: «изгонная рать» захватила посады и монастыри, не дав их «ожечи».

Передовой полк Данилы Холмского, Федора Хромого и Ивана Стриги Оболенского, усиленный отрядами из полка Правой руки (дмитровцы и кашинцы во главе с Никитичами Бороздиными) и Большого полка (суздальцы и юрьевцы во главе с Семеном Ряполовским и отряд переяславцев, непосредственно подчиненный Холмскому), выдвигался к Бронничю (25 км от Новгорода), где должен был ожидать дальнейших распоряжений («ждати вести») великого князя. Другие воеводы были отправлены на Възвад и Ужин (южный берег Ильмени), «такоже вести ожидая»[15].

21 ноября ставка великого князя находилась в Тухоле (50 км от Новгорода, что примерно соответствует двум пешим переходам). Отсюда было послано приказание псковичам идти на Новгород «ратью с пушками, и с пищалями, и самострелы, с всею приправою, с чем к городу приступати». Псковичи должны были встать на устье Шелони, где ожидать дальнейших распоряжений. По данным Псковской летописи, князь Василий Васильевич Шуйский, только что назначенный во Псков, отправился в поход сразу после своего посажения на стол, во вторник 25 ноября, а вся псковская рать выступила в течение следующих двух дней. Гонец великого князя встретил псковичей 28 ноября уже на новгородском рубеже; 2 декабря они были на назначенном им месте на Ильмене[16].

Против боярского Новгорода стягивались силы всей Русской земли. Однако, располагая подавляющим военным превосходством, московское правительство не спешило развертывать боевые действия против самого города. Войска, двигавшиеся со всех сторон к Новгороду, были своего рода средством морального давления — грандиозной демонстрацией силы[33]. Они должны были обеспечить благоприятную обстановку для мирных переговоров с господой, заставить ее капитулировать, приняв условия великого князя. 23 ноября на восточном берегу озера, в Сытине, к великому князю явилась новгородская депутация во главе с архиепископом[17].

Начались мирные переговоры[18]. Выступая от имени всего новгородского духовенства (архимандриты, игумены и «вся седмь соборов») и называя великого князя «государем», архиепископ Феофил прежде всего обратился с просьбой о прекращении военных действий: «…мечь бы свой унял и огнь утолил, и кровь бы христианьская не лилась». Этой просьбе сопутствовала другая — об отпуске в Новгород бояр, осужденных во время прошлого приезда великого князя.

Посадники и житьи, приехавшие с владыкой, обратились с такой же просьбой от имени степенного посадника Фомы Андреевича и старых посадников,

Следуя своей тактике, великий князь не выказал враждебного отношения к новгородской депутации: он пригласил ее членов на обед, дав тем самым понять, что согласен на мирное разрешение конфликта.

На следующий день владыка «со всеми своими предреченными» был у Андрея Меньшого, дарил его «поминками» и просил «печаловаться» великому князю. В тот же день после повторного челобитья великому князю начались конкретные переговоры. Московскую сторону представляли посланные великим князем «на говорку» боярин князь Иван Юрьевич Патрикеев, а также Василий и Иван Борисовичи Тучковы Морозовы.

Члены новгородской делегации выступали по очереди, излагая свои условия. Посадник Яков Короб просил прекратить военные действия; посадник Феофилат Захарьин — выпустить осужденных бояр. Наиболее конкретные условия были выдвинуты в речах Луки и Якова Федоровых. Лука просил великого князя, чтобы он ездил в Новгород каждый четвертый год, взимая по 1000 рублей и «управливая» те «суды», которые «не возмогут управити» наместники и посадник, и не вызывал бы новгородцев на суд в Москву: «…позвы отложил, чтобы позвов на Москве не было». Яков Федоров обратился с просьбой, чтобы наместник великого князя не вмешивался во владычный суд и в суд посадника. Житьи люди выступили против практики, согласно которой москвичи предъявляли иски новгородцам в городе перед наместником и посадником, а сами на иски новгородцев отвечали только на Городище; они просили, чтобы в обоих случаях суд был в городе.

Как видим, основные требования новгородцев касаются вопросов суда — это прямая реакция на события 1475—1477 гг. Руководство феодальной республики верно оценило смертельную опасность, которую представлял для новгородских порядков непосредственный суд великого князя, и сделало попытку хотя бы ограничить сферу этого суда.

Начавшиеся переговоры не привели к приостановке движения московских войск. В день начала переговоров, 24 ноября, воеводам Передового полка, стоявшего на Бронниче, было послано приказание идти со своими войсками прямо к городу. К другой стороне Новгорода, к левому берегу Волхова, к Юрьеву и Аркажскому монастырям, были посланы отряды князя Семена Ряполовского и войска, выделенные из полков Левой руки и Большого. Все три отряда перешли по льду через Ильмень и вышли к городу одновременно, в ночь с 14 на 25 ноября («с понедельника на вторник»). Они заняли Городище и все пригородные монастыри. В результате этого маневра город был полностью окружен.

Тем временем переговоры продолжались. 25 ноября московская делегация дала ответ новгородцам. Изложив свою версию истории конфликта и подчеркнув «неисправление» новгородцев, которые «ложь положили на… своих государей» (отрекшись на вече в мае 1477 г. от своего посольства), московская сторона категорически отказалась освободить новгородских бояр, осужденных в 1475 г. за уголовные преступления. При этом великий князь (устами Ивана Борисовича Тучкова) напомнил членам новгородской делегации Луке Исакову Полинарьину и житьему Григорию Арзубьеву, что они сами в 1475 г. жаловались на этих бояр и что он (великий князь) не предал смерти виновных только по челобитью владыки и своей «отчины». Первый тур переговоров закончился заявлением главы московской делегации, передавшего многозначительные слова великого князя: «…они знают, отчина наша, как им нам, великим князем, бити челом». После этого новгородским делегатам оставалось только просить о приставе, чтобы проводил их обратно до города, что и было выполнено по распоряжению великого князя Иваном Руно.

27 ноября через Ильмень перешел сам великий князь и стал у Троицы на Паозерье, в бывшем селе Ивана Лошинского[19]. Началось Троицкое стояние — последний акт агонии феодальной республики. Новгород со всех сторон окружен московскими войсками: постепенно подтягиваясь к городу, они занимают все пригородные монастыри и посады согласно подробному расписанию, приведенному в Московской летописи.

30 ноября «князь великы велел всем воеводам по корм посылати людей половину, а другую у себя оставляти. А срок им по корм 10 дней, а в 11, четверток по Николин день, всем быти под городом, где бы хто ни был». Это важное известие представляет большой интерес. Оно раскрывает систему снабжения московского войска: стянутые под Новгород полки довольствовались кормами, собиравшимися с местного населения: служилые люди рассыпались по Новгородской земле, силой добывая себе пропитание и военную добычу. Эта система довольствования, общепринятая в средние века, с точки зрения местных жителей, являлась не более чем грабежом и могла в сильнейшей степени деморализовать войска. Учитывая это, московское командование следило за порядком в своем войске: половина личного состава оставалась в полной боевой готовности, а срок добывания «кормов» строго ограничивался. В тот же день с Севастьяном Кушелевым было послано повторное приказание псковичам, «чтобы пошли не мотчая и с пушками и со всею приправою по первому приказу». Это приказание псковичи получили, находясь уже в Сольцах на Шелони.

1 декабря к великому князю снова прибыла новгородская делегация (в том же составе) и начался второй тур переговоров. Он был недолгим.

Не предъявляя со своей стороны никаких требований, новгородцы просили только о прекращении военных действий, «да чтобы государь пожаловал, указал своей отчине, как Бог положит ему на сердце своя отчина жаловати». По-видимому, результат первых переговоров привел руководство Новгорода к мысли о необходимости полной капитуляции — это именно то, с чем приехали делегаты на Паозерье. Но московское руководство оставалось непреклонным: в ответ на свою просьбу о пощаде новгородцы после повторного исчисления своих вин снова услышали от московской делегации, в состав которой был включен дополнительно князь Иван Стрига Оболенский, ту же формулу: «…они знают, как бити челом». С этим делегация отбыла обратно в Новгород. 5 декабря переговоры возобновились.

На этот раз посланцы Новгорода «в том ся повинили, с чем послали Назара да Захара, да пред послы великого князя того запрелися»: стремясь к соглашению, новгородцы были готовы идти на все, принять

В тот же день к Новгороду подошла псковская рать «со всем, с чем им велел (великий князь. — Ю. А.) быти к себе». Она была размещена в пригородных монастырях и селах.

Новгород со своей стороны тоже готовился к упорной обороне. По словам псковского летописца, «новгородцы же, сбегшися, затворишася вси в осаде, устраивси собе по обе стороне Волхова рекы и чрес реку на судах стену древяную». Обороной города руководил новгородский князь Василий Гребенка Шуйский[20]. Положение в осажденном городе и во всей Новгородской земле становилось очень тяжелым. «Велми тогда притужно бяше Новгородской земле, паче первыя воине князя великого. В первую бо воину мнози крыяхуся в лесах и за водами, а в сию воину негде скрытися в лесах, убо от мраза умираху и от глада, а в домех от воин мнози и пленени быша, мужи, и жены, и дети, и животы. И все плененое на Москву сведоша» — так оценивал положение наблюдательный пскович, составитель Синодального списка Псковской II летописи[21]. Картина, нарисованная псковским летописцем, правдоподобна. Независимо от политических целей поход феодального войска повсюду в Европе был бедствием для мирного населения, он не мог не сопровождаться жестокостью, насилиями, разграблением и захватом в полон беззащитных жителей.

Тем не менее новгородцы, очевидно, надеялись, что московские войска не смогут долго держать осаду в условиях зимнего времени. «Дожидали, кое… от них сам прочь поидеть, или прикончает с ними по их старинам по прежним»[22] — так раскрывает псковский летописец суть расчетов новгородского руководства. Расчеты эти, однако, оказались несостоятельными.[23]. В строительстве моста принимали участие и псковские мастера: по сообщению их летописи, псковичи послали под Новгород «мостников» по слову великого князя. Мост имел важнейшее значение, так как открывал возможность маневра войсками по обеим сторонам Волхова вне зависимости от состояния погоды.

Принимались меры и для снабжения войск всем необходимым (помимо сбора «кормов» с местного населения). С этой целью во Псков был послан боярин великого князя, «чтобы псковичи ему еще и тем послужили, сколько муке пшеничной и рыбе и меду прислали пресного, а иное бы с всяким торгом купчи псковские там к нему в силу под Великий Новгород с всякым товаром сами ехали». Таким образом, делались попытки не только заготовки продовольствия во Пскове, но и организации продажи съестных припасов и всего необходимого в самих войсках. Попытки эти были, по-видимому, удачны: псковичи «хлеб и мед, и муку пшеничную, и калачи, и рыбы пресныа» послали в войска «своими из важнины», а многие купцы поехали под Новгород «с иным с товаром с различным с многим»[24]. Московское командование не помышляло о снятии осады и отступлении, намереваясь любой ценой добиться решения поставленной задачи.

7 декабря новгородская делегация в четвертый раз явилась пред лицо великого князя. Ее состав был расширен включением пяти «черных» людей, по одному от каждого из новгородских концов. Это свидетельствовало не только о попытках новгородской господы расширить свою социально-политическую опору на переговорах, но и о стремлении «черных» людей — основной массы жителей города — принять активное участие в решении судьбы республики. Видимо, это — реакция на требование полной ликвидации новгородских порядков, предъявленное московской стороной. Надо полагать, что 5—6 декабря в Новгороде происходили важные политические совещания среди господы и на вече, непосредственно связанные с обсуждением московских требований.

На переговорах 7 декабря посадник Яков Короб обратился с просьбой сохранить совместный суд наместника и посадника. Феофилат Захарьин предложил собирать ежегодную дань с новгородских земель — по полугривне новгородской с сохи. Лука Федоров соглашался назначать на новгородские пригороды наместников великого князя, но с тем, чтобы «суд бы по старине был». В речи Якова Федорова наряду со старой просьбой о «позвах» впервые были поставлены два принципиально важных вопроса: о том, чтобы не было «вывода» из Новгородской земли, «да и о вотчинах боярских и землях, чтобы государь не вступался». Кроме того, по свидетельству московского летописца, «все новгородцы» (т.е., очевидно, и «черные» люди — члены делегации) били челом, «чтобы в Низовскую землю к Берегу службы нам новгородцем не было», обещая оборонять рубежи самой Новгородской земли «по своих государех повелениа»[25].

Как видим, под влиянием непреклонных и жестких требований Москвы содержание новгородских предложений заметно изменилось по сравнению с их первым вариантом, изложенным на встрече 24 ноября. Новгородцы соглашались на введение постоянной ежегодной дани, на наместничье управление в пригородах, отказывались от попыток добиться освобождения осужденных в 1475 г. бояр. Однако они по-прежнему настаивали на сохранении «суда по старине» и протестовали против «позвов» в Москву. Видимо, эти пункты представлялись им наиболее существенными. Еще более важно, что на встрече 7 декабря возникали вопросы о «выводах» и вотчинах бояр; речь шла уже не только о политической власти господы, но и о самом существовании новгородского боярства как такового. Не менее характерна постановка вопроса о службе на Берегу — на наиболее важном, опасном и беспокойном для Русского государства южном рубеже. Если эвентуальная угроза боярским вотчинам — забота господы, то служба на Берегу затрагивала в принципе интересы основной массы новгородского населения (отсюда, видимо, и назначение «черных» людей в состав делегации).

Новгородские предложения вызвали отрицательную реакцию великого князя, усмотревшего в них посягательство на свой авторитет как главы государства. «Вы нынеча сами указываете мне, а чините урок, как[26].

Значение этого заявления трудно переоценить. Перед нами — программа установления московских порядков в Новгородской земле. Основной и исходный пункт этой программы — ликвидация вечевого строя, т.е. полная реконструкция политического устройства Новгорода. В представлении великого князя это и есть «государьство нам свое держати» — непосредственно управлять новгородской «отчиной». С первым пунктом тесно связан второй — создание материальной базы новой государственной власти в Новгородской земле путем организации великокняжеского земледелия («волостем быти, селом быти, как у нас в Низовской земле»). Создание этих владений мыслилось частично в форме «возвращения» новгородцами земель прежних великих князей.

По сравнению с этими конкретными требованиями уступки великого князя носили декларативный, в значительной мере формальный характер, хотя и касались принципиально важных для новгородцев вопросов. Это были обещания, выполнение которых зависело целиком от воли и усмотрения московского правительства: не делать «выводов», не вступаться в вотчины и сохранить старинный суд. Под последним пунктом, видимо, подразумевалось не делать «позвов» в Москву. Сравнение декларации 7 декабря с заявлением, сделанным на вече в мае 1477 г. боярином Федором Давыдовичем, показывает существенную

Неудивительно, что для обсуждения этого ультиматума новгородцам потребовалась целая неделя. Легко представить себе бурные прения в эти дни на заседаниях господы и на вечевых собраниях — речь шла о смертном приговоре республике. Только 14 декабря новгородские делегаты снова явились к великому князю. Находясь в безвыходном положении, Великий Новгород вынужден был принять основные требования великого князя: «Вече и колокол и посадника отложи, чтобы государь с сердца сложил и нелюбья отдал». Вместе с тем делегаты снова били челом о выводе, о землях, водах и животах, о «позвах» и службах.

Итак, роковой шаг был сделан. Новгородские власти согласились на отмену республиканских институтов, ценой чего надеялись сохранить свои вотчины и животы, добиться облегчения в службах[27]. С этого времени феодальная республика фактически прекращает свое существование — далее переговоры пойдут только о деталях хотя и важных, с точки зрения новгородского боярства, но не существенных для политических судеб города.

Получив согласие на удовлетворение своих просьб, новгородская делегация позволила себе обратиться с челобитьем, «чтобы государь дал крепость своей отчине Великому Новугороду, крест бы целовал». Это традиционное требование новгородцев, вытекавшее из их двусторонних договорных отношений с великими князьями, отражало безнадежную попытку новгородских властей сохранить хоть тень прежних порядков. Неудивительно, что оно было категорически отвергнуто великим князем: «…не быти моему целованию». Отвергнута была и просьба о целовании креста боярами. Самая последняя, минимальная просьба, отражавшая последнюю искорку, последний отблеск новгородской самостоятельности — «чтобы наместнику своему велел целовати, которому у них быти», — была

В Новгороде начался хаос. «Людям мятущимся в осаде в городе, иные хотящи битися с великим князем, а инии за великого князя хотяше задати, а тех болши, котори задатися хотять за великого князя» — в таких выражениях описывает события Псковская III летопись. По словам другого псковича, «сущим в граде от многого недостатка и стеснения многу скорбь имеаху, плач и рыдание». Этот летописец также подчеркивает обострение социально-политической борьбы в осажденном городе: «…и бяше в них непословица и многыа брани, мнози бо велможи и бояре перевет имеаху князю великому, и того ради не изволиша в единомыслии быти и въсташа чернь на бояр и бояри на чернь»[28].

Действительно, фактическое принятие ультиматума об упразднении вечевого строя создало в Новгороде принципиально новую политическую ситуацию и не могло не привести к взрыву антагонизма между боярами и «чернью». Думается, дело не в том, что отдельные (или даже многие) бояре подозревались в «перевете» к великому князю и были готовы перейти к нему на службу (что и проявилось уже в ноябре). Гораздо более важным было то, что новгородское руководство в принципе приняло решение о капитуляции в важнейшем вопросе о вечевом строе, но продолжало спорить с московской стороной по поводу своих собственных прав и привилегий, прежде всего о сохранении своих вотчин, затягивая тем самым осаду, всей своей тяжестью ложившуюся на плечи «черни».[34]. Феодальная присяга ставила его в ряды великокняжеских вассалов со всеми их правами и привилегиями[29]. Право «отъезда» — один из устоев системы русского феодального полицентризма — было использовано на этот раз целиком в интересах великокняжеской власти.

Тем временем переговоры все еще тянулись. 19 декабря новгородская делегация снова (в шестой раз) была в ставке и повторно выслушала требование о предоставлении великому князю волостей и сел в Новгородской земле. Почта две недели понадобилось новгородской господе для ответа на это требование, кровно задевавшее ее интересы. Только 1 января 1478 г. «владыка с посадникы и з житьими» (но уже, по-видимому, без «черных» людей, представителей рядовых жителей новгородских концов) «явили» великому князю две волости — Луки Великие и Ржеву Пустую. Этот дар двух пограничных волостей, и без того находившихся под московским влиянием, больше походил

Отъезд князя Шуйского, знаменовавший развал в организации обороны города, и, вероятно, усиление выступлений «черни» заставили господу поторопиться пойти на новые уступки[35]. Уже 4 января, на восьмой встрече делегатов, владыка «с теми же прежереченными» «явил» великому князю десять волостей: четыре владычных, три — Юрьевского монастыря, по одной — Благовещенского и Антоньева монастырей, Тубас, «да чьи в Торжку земли владычных и боярских и монастырских и всех Новгородцев и (чьих) земли ни буди». В отношении торжковских земель это была опять примитивная попытка надувательства, стремление как можно дешевле отделаться от московских требований: Торжок уже давно принадлежал Москве, что признавали и сами новгородцы. Но московское правительство не попалось на такую уловку. В ответ на просьбу, «чтобы сам государь умыслил… колко ему волостей взяти», новгородские делегаты услышали категорическое требование: «Взяти ми половину всех волостей владычных да и монастырских, да новоторжскые, чьи ни буди». Великий князь вовсе не собирался считаться с имущественными интересами новгородских церковных магнатов и сохранять за ними огромные вотчины — основу их политического и экономического могущества. Новгородская господа просчиталась, надеясь купить мир ценою ничтожных материальных уступок. Однако выбора[36]. Не будет преувеличением считать, что общее число крестьянских участков (обеж), изъятых у новгородских магнатов, доходило до трех тысяч[30].

Потеряв почти половину церковных земель, но сохранив боярские вотчины, новгородские делегаты утратили живой интерес к дальнейшим переговорам и 8 января обратились с челобитьем, «чтобы государь пожаловал отчину свою, христианьства бы не гибло, понеже бо теснота бе во граде и мор на люди и глад». Характерно, что в составе делегации теперь снова появились «черные» люди — просьба о прекращении осады исходила действительно от всего Новгорода. Оставалось уладить вопрос о дани, который был тут же решен.

Великий князь согласился брать ежегодно по полугривне (7 денег) не с обжи, как хотел первоначально, а с трехобежной сохи, «на всяком, хто ни паши землю, и на ключникех, и на старостах, и на одерноватых»; не посылать своих писцов и даньщиков, а доверить сбор дани самим новгородцам. В этот день, 8 января 1478 г., на одиннадцатой встрече сторон, переговоры

Установление поземельной обежной дани — важная страница в истории русского налогового обложения. Впервые перед нами четкая фиксация платежей в пользу феодального государства. На новгородские земли были распространены принципы московского поземельного обложения. В основе этого обложения лежал учет поземельных тяглых единиц (в данном случае — обеж).

Еще более важно, что обежная дань распространялась на все земледельческое население Новгородской земли, в том числе и лично несвободное — на ключников, старост и одерноватых, т.е. полных холопов.

Со времен Русской Правды эти категории людей считались принадлежностью личного хозяйства господ и как таковые не являлись объектами фиска. Еще в 50-х годах XV в., давая «черный бор» великому князю Василию Васильевичу, новгородские власти специально оговаривали: «…а кто будет одерноватый, емлет месячину, на том не взяти»[31]. Распространение на них поземельного налога на общих основаниях — весьма симптоматичное юридическое явление. Оно отражает, во-первых, тот факт (очевидно, известный московскому правительству), что именно лично несвободные люди играли важную роль в хозяйстве новгородских вотчинников, поэтому исключение их из сферы фиска было бы материально невыгодным для великокняжеской казны. Во-вторых, и это еще более существенно: новый подход к холопству, сформулированный 8 января, означал, по-видимому, какие-то новые социально-экономические и правовые реалии общерусского масштаба. Один из древнейших устоев русского феодального общества — институт холопства, консервативный и весьма стойкий в своих принципиальных основах, не мог тем не менее не подвергаться эволюции в условиях социально-политического развития последних десятилетий XV в. В данном случае перед нами один из первых признаков модификации холопства и первых шагов его перестройки с целью подчинения этого института интересам нового централизованного государства. Говоря точнее, это

Если день 14 декабря 1477 г., когда новгородская сторона дала согласие на ликвидацию вечевого строя, знаменует конец феодальной республики как политического организма, то события на переговорах 4, 6 и 7 января 1478 г. имеют не только фундаментальное значение в социально-экономической истории Новгородской земли, но и означают важную веху во внутренней политике Русского государства в целом. Экономическому и политическому могуществу новгородской церковной иерархии — одному из важнейших устоев старого порядка — был нанесен сильнейший удар. На Новгородской земле впервые появились погосты, волости и села, изъятые из системы новгородского феодального землевладения и непосредственно подчиненные Москве. Московское правительство получило на новгородской территории солидный базис — материальную основу своей дальнейшей политики по отношению к новгородским порядкам.

Однако смысл этих событий отнюдь не исчерпывается их материальным эффектом. Еще большее значение имеет принципиальная, теоретическая сторона дела. Впервые в истории Руси с момента учреждения церкви государственная власть в широком масштабе открыто посягнула на монастырское имущество, порывая тем самым не только с новгородской, но и с общерусской церковной традицией, освященной правилами вселенских соборов, уставами древнерусских князей и вековой практикой, прочно запечатлевшейся в общественном сознании. Конфискация трех тысяч владычных и монастырских обеж действительно смелый, решительный шаг, положивший начало целому этапу в церковно-политических отношениях нового Русского государства. Вековой союз князя с верхами церковно-монастырской иерархии, один из основных идейно-политических устоев феодального общества древней и удельной Руси, впервые был подвергнут суровому испытанию. По форме и по существу — это первый принципиально важный внутриполитический акт правительства единого Русского государства, возводивший

10 января московская сторона потребовала от новгородцев очищения Ярославова двора — старинной резиденции князей, связанной с именем и авторитетом Ярослава Мудрого. В тот же день новгородским делегатам был предъявлен «список» — текст присяги, «на чем им к великым князем крест целовати, всему Великому Новгороду»[32]. «Список» был послан в город с подьячим Одинцом, чтобы «его явити Новугороду у владыки в палате», ибо речь шла в первую очередь о присяге новгородских властей. 12 января владыка и другие новгородские делегаты доложили об очищении Ярославова двора и о готовности целовать крест на московских условиях. По требованию великого князя текст присяги был подписан владыкой, приложившим свою печать вместе с печатями каждого из пяти концов: московское правительство ясно представляло себе основы политической структуры вечевого города — федерации пяти концов. Наконец, во вторник, 13 января, у Троицы на Паозерье, в великокняжеской ставке состоялось само целование — акт приведения к присяге бояр, житьих и купцов «многих», очевидно, руководства бывшей феодальной республики. Во время церемонии московские бояре сделали новгородцам несколько заявлений. Во-первых, они потребовали, чтобы новгородцы «не мстили никоторою хитростью по крестному целованию» псковичам, а также тем новгородцам, которые служат великому князю, в частности уже коммендировавшимся боярам и «детям боярским». Во-вторых, все новгородские пригороды, а также Двина и Заволочье должны были сложить целование Новгороду и присягнуть великому князю. Третье требование — защита интересов тех рядовых новгородцев, которые пострадали из-за своих связей с великим князем: это попы, которым не платили ругу несколько лет, — поп Иван, у которого отняли «остаток», и Сенька Князьской, у которого «взяли» двор и имущество. Разумеется, все эти требования были безоговорочно приняты.

Наступило 15 января, четверг последний день феодальной республики. В город отправляются князь И. Ю. Патрикеев, Ф Д. Хромой, князь И. В. Стрига Оболенский, В. Б. и И. Б. Тучковы «привести весь[33]. Едва ли не впервые в истории феодальной Руси к присяге были приведены формально несвободные слуги новгородских бояр. Как и распространение обежной дани на сельских холопов, старост и ключников, этот акт — свидетельство нового отношения к холопству, стремления в максимально возможной степени распространить на него влияние государства, включить в сферу государственных интересов и отношений. Распространившаяся вскоре после этого практика записи на службу великому князю боярских послужильцев — другое свидетельство той же самой политической линии.

18 января состоялся акт феодальной коммендации великому князю всех новгородских бояр, детей боярских и житьих. Для судеб новгородских феодалов это имело принципиальное значение. Новгородское боярство как таковое, как особая феодальная корпорация, официально перестало существовать. Вчерашние бояре и житьи Великого Новгорода превратились в служилых людей великого князя — государя всея Руси. Особые требования великого князя к его новым служилым людям были изложены в речи Ивана Федоровича Товаркова, обращенной к двенадцати новгородским боярам: «А что услышит хто у брата своего у новгородца о великих князех добра о лихе, и вам то сказати своим государем великим князем. А что учнут великие князи[34]. Первое положение этой формулы дословно совпадает с соответствующими текстами межкняжеских докончаний. Но если в них предполагалась (хотя бы теоретически) взаимность обязательства, то для служилых людей великого князя эти обязательства носят односторонний характер (как, разумеется, и все остальные их обязательства). Именно эта односторонность обязательств — важнейшее отличие службы великому князю от старого феодального вассалитета.

В тот же день, 18 января, по просьбе владыки были даны приставы в волости и села, «понеже христиане бежане не смеют из города идти», началась реэвакуация населения, сбежавшегося в город из окрестных мест.

20 января в Москву был отправлен (и 27-го прибыл) князь Иван Слых с известием, что великий князь «отчину свою Великы Новгород привел в всю свою волю и учинился на нем государем, как и на Москве». В терминах феодального права эта формула наиболее точно и лаконично вскрывает суть событий Троицкого стояния. Великий Новгород полностью утратил свой особый политический статус и стал одним из городов Русского государства — таким, как, например, Кострома, Переяславль или Нижний Новгород. «А новгородской старине никоторой не быти, ни вечю, ни суду, ни посаднику степенному, ни тысяцким», — прокомментировал этот факт псковский летописец[35].

22 января состоялось назначение наместников в Новгород — ими стали братья князья Иван Стрига и Ярослав Оболенские. В самом городе свирепствовал мор — очевидно, эпидемия, вызванная скученностью и голодом[37], поэтому въезд великого князя в город состоялся только 29 января, когда он с братьями и князем Василием Верейским «ударили челом святой Софье… да и обедни слушал у святые Софьи». Но и тогда

Как и два года назад, новгородская знать давала своему государю многие «поминки». Но как и тогда, это не имело ровно никакого политического значения и ни в какой мере не влияло на линию поведения московского правительства. Оно отдавало себе отчет в том, что вчерашние всевластные руководители боярской республики — ненадежная, шаткая опора новых порядков и что акт крестного целования не мог сам по себе превратить их в искренних сторонников политики централизации. Став подлинным, безоговорочным «государем» в своей «отчине», великий князь принял меры к обезвреживанию наиболее активных деятелей литовской партии. 1 февраля по его распоряжению «поимали» старосту купецкого Марка Памфильева. На следующий день та же участь постигла главных врагов Москвы — Марфу Исакову Борецкую и внука ее Василия Федорова, а 6 февраля — житьего Григория Киприанова Арзубьева.

С ликвидацией политического статуса феодальной республики была связана и ревизия новгородского правительственного архива — 3 февраля наместник-князь Иван Стрига «поимал» у новгородцев и доставил великому князю «грамоты докончания, что докончаниа ни было им с великим князи с Литовскими и с королем». Через два дня были назначены еще два наместника — Василий Китай и Иван Зиновьев(ич). Видимо, задачи организации принципиально нового управления огромным городом, еще вчера пользовавшимся полной внутренней автономией, потребовали создания административного аппарата более обширного, чем это предполагалось вначале. По данным Псковской летописи, Иван Стрига и его брат Ярослав были назначены наместниками на Купецкую (Торговую) сторону, а В. Китай и И. Зиновьев — на Владычную (Софийскую)[36].

Наместники должны были «всяки… дела судебныа и земскиа правити по великого князя пошлинам и старинам, а владыке новгородскому, опричь своего святительского суду… не вступатися ни во что же… ни послов слати нам к ним, посольства правити кому ниоткуду приехав с иноя земли, то к ним все правити, а не владыке, ни к Новугороду»[37]. Назначением наместников был положен первый камень в здание нового

7 февраля «поиманные» новгородцы были отправлены «к Москве». В числе их кроме уже упомянутых оказались Иван Кузьмин Савелков, Окинф с сыном Романом и Юрий Репехов. «Животы» пойманных были конфискованы и отписаны на великого князя, чем был сделан фактически первый реальный шаг к ликвидации земельного могущества новгородских магнатов.

Посетив город еще раз 8 февраля и приняв богатые «поминки», великий князь рано утром 17 февраля выехал из Новгорода, провожаемый до первого стана владыкой и новгородской знатью с очередными дарами, и 5 марта вернулся в Москву. «После себе велел князь велики из Новогорода и колокол их вечной привести на Москву… и вознесли его на колокольницю на площади и с прочими колоколы звонити»[38]. Как Новгород был приравнен к другим русским городам, так и его вечевой колокол, вековой символ боярской республики, был приравнен к другим колоколам, звонившим в положенное время на Кремлевской площади, в сердце Русской земли, превратившейся в единое государство.

Последний новгородский поход закончился. Как и в 1471 г., удалось избежать иностранной интервенции: ни Литва, ни Орден, ни Орда не смогли оказать эффективной помощи боярской республике. Однако, «егда же бе князь великий в Новгороде, прииде весть во Псков, яко немцы хотять изгонить Псков, и послаша к великому князю». Великий князь воевод с полками не послал, но «ослободи охочим людем идти на немцы». Поход «охочих людей» оказался удачным: «много повоеваша вой великого князя». Летописец пишет даже об успешном бое с войсками самого магистра: «многих избиша и полону много взяша, и отъидоша»[39].

Другая, значительно более серьезная попытка нападения на русские земли была предпринята казанским ханом. Он выступил зимой 1477/78 г., получив известие о поражении, якобы понесенном московскими войсками под стенами Новгорода. Поход казанцев на Вятку повлек за собой людские и материальные потери русских. Хан «много полону поймал, секл, и грабил через роту свою, а грады дашася за него», но «множество татар… от вятчан под городом избьено бысть».[40].

Но все это уже не имело отношения к основному факту: с боярской республикой было покончено.

В январе 1478 г. кончилось историческое бытие старой феодальной республики и началась история Великого Новгорода как одного из крупнейших городов молодого Русского государства. Падение вечевой боярской республики в январе 1478 г. — последний акт исторической драмы, суть которой — в решительной борьбе нового со старым, традиций единства Русской земли с традициями феодальной обособленности княжеств и городов. Новгородская республика — самый сильный оплот и яркий символ старых порядков. Ее ликвидация — решающий и наиболее осязаемый успех в борьбе за создание нового единого государства, наиболее чувствительный удар по старым традициям и их сторонникам на Руси и за ее пределами.

Упразднение старой политической структуры Господина Великого Новгорода — это не только отмена вечевого строя и всех его институтов (посадничества, должности тысяцкого и т.п.). Была ликвидирована вся система политических связей Новгорода с его пригородами и с землями, традиционно тянувшими к столице феодальной республики. Бывшие пригороды, занимавшие до этого подчиненное, неравноправное положение по отношению к главному городу, теперь уравнивались с ним в своих политических правах и обязанностях. Как и сам Новгород, они отныне подчинялись непосредственно правительству Русского государства. Уничтожение архаичной системы пригородов — принципиально важный шаг в развитии государственной централизации.

Существенное значение имеет и упразднение исключительного, приоритетного положения города по отношению к сельской местности, характерного для феодальной республики. Бесправные смерды, населявшие новгородские погосты и несшие повинности столице феодальной республики, гражданами которой они формально не являлись, становятся теперь подданными государя всея Руси и уравниваются тем самым в политических правах с горожанами — членами городской общины, потерявшей свои былые привилегии. Принципиальная перестройка всей системы отношений между городом и деревней в Новгородской земле давала московскому правительству реальную возможность проведения новой аграрной политики на новгородских землях. Можно сказать, что именно в январе 1478 г. проявились первые зародыши того коренного пересмотра аграрных отношений на Северо-Западе, который был осуществлен в два последующих десятилетия.

Не менее важное значение имеет организация системы нового административного управления. Назначение наместников и их аппарата, непосредственно подчиненного московскому правительству, создает возможность распространения на Новгородскую землю общерусских судебно-административных порядков, что практически и означает включение этой земли в состав единого государства. Одна из черт новой судебно-административной системы — резкое ограничение власти архиепископа, охватывавшей уже только собственно церковные вопросы. Эта черта, характерная вообще для церковной политики Ивана III, в условиях Новгорода имеет особое значение: ликвидация политической роли владыки — полный разрыв с вековой традицией бывшей республики. На смену старой новгородской традиции идет новая, московская, на смену феодальной анархии — феодальная централизация.

* * *

Итак, за два десятилетия XV в. произошли три существенно важных события, которые определили конец старого и начало нового этапа в истории средневековой Руси и отразились на всем дальнейшем ходе отечественной истории. Первым — и важнейшим — из этих событий является ликвидация основных очагов

Второе принципиально важное событие — переход к активной внешней политике против стран Джучиева улуса, приведший к первой крупной победе на восточных рубежах Русской земли. Как и политическое объединение страны, это — важнейшая предпосылка в грядущей борьбе за полное восстановление государственного суверенитета.

Наконец, третье важное событие относится к области русско-европейских отношений. Это ликвидация длительной культурно-политической изоляции Руси от Европы, выход ее на международную арену и установление дипломатических и культурных контактов с Италией наиболее передовой страной Европы эпохи Ренессанса. Этим создаются предпосылки для дальнейшего роста международного значения и авторитета молодого Русского государства, подготавливается почва для постановки новых задач внешней политики.

Наши предки примерно в семнадцатом-восемнадцатом коленах, жившие 500 лет назад, были свидетелями и участниками великих и грозных исторических событий, обозначивших необратимый процесс в развитии Руси и ее народов. До этого «великий князь всея Руси» был почти только номинальной фигурой, зависевшей от прихотей и расчетов страшного ордынского «царя» и его жадных «рядцев»: ордынские и казанские «царевичи» в любое время года вторгались в русские пределы, жгли города и деревни, уводили живой товар для продажи на восточных рынках. Гордые своей властью и несметным богатством, могущественные новгородские бояре бесконтрольно держали в своих руках половину Русской земли, торговались с русскими князьями, искали покровительства у польского короля и ливонского магистра, отдавали всю русскую морскую торговлю в руки ганзейских купцов. Отделенная долгими месяцами пути от передовых стран тогдашнего мира, окруженная со всех сторон мощными врагами, расколотая на множество враждующих между

Москва стала столицей всего Русского государства и политическим центром одной из крупнейших и сильнейших держав. Власть государя всея Руси, этого высшего представителя феодального порядка, в противовес отходившей в прошлое феодальной анархии распространилась от Дикого Поля до Северного океана, от Уральских гор до берегов Балтики. Грозный казанский хан вынужден был униженно просить мира, новгородские бояре стали подданными московского государя. Даже власть самого главного и беспощадного врага Руси — ордынского хана — стала таять, как снежная лавина под лучами солнца. Навсегда канули в Лету унизительные поездки в Орду за ярлыком к «царю» и безнаказанные разбойные походы наглых ордынских «царевичей». Время отсчитывало последние годы Джучиева улуса в Восточной Европе; хотя осенние дни на Угре, когда впервые над полем сражения загремели русские пушки, были еще впереди, в отношениях между Русью и Ордой уже началась новая эпоха[41].

Политической и культурной изоляции пришел конец. Установление дипломатических отношений с папским престолом и итальянскими государствами знаменовало собой начало возвращения нашей страны в семью европейских народов, от которой она была оторвана столетиями ордынского ига. Появление в Москве носителей традиций итальянского Возрождения было этапом в развитии культурных связей русского народа с его европейскими собратьями.

Разительные перемены, поражавшие воображение современников и потомков, происходили не сами собой: единое Русское государство строилось трудами и мужеством своих сыновей. Именно они распахивали лесную целину, возрождали старые и возводили новые города и деревни, с оружием в руках охраняли рубежи Русской земли на юге и востоке, на севере и западе. Они — наши безвестные предки — совершали труднейшие тысячекилометровые походы, погибали под ордынскими стрелами и под огнем ливонской

Исторический процесс не знает пауз и перерывов. На следующий день после победы над Новгородом перед молодым государством встали новые проблемы. Впереди была борьба за полное свержение ханского ига, за возвращение земель, захваченных врагами, за укрепление на морях, за безопасность границ. Русская земля, объединенная под знаменем Москвы, продолжала вести трудную жизнь, наполненную тревогами, борьбой и опасностями.

Историческая действительность не нуждается в лакировке. Феодальное централизованное государство строилось народным потом и кровью. Впереди были долгие века феодального развития, времена нарастания, господства, а затем мучительного отмирания крепостнических отношений. Тем не менее решительная и бесповоротная победа Москвы над Новгородом, великого князя над удельными князьями, общерусского дела над местническими интересами — подлинно великое и прогрессивное историческое событие. Этот важнейший шаг в становлении русской государственности и самосознания предопределил судьбы народов нашей страны.

Источники и литература

Введение (С. 3—6)

1 Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. М., 1948; Ч. 2. М., 1951; Он же. Образование Русского централизованного государства в XIV—XV вв.: Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV века. М., 1952; Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961.

2 Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства… С. 9 и сл.

3 Энгельс Ф. О разложении феодализма и возникновении национальных государств // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. М., 1961. С. 411.

4 Общую характеристику русского летописания этого времени см.: Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV—XV вв. Л., 1976.

5 См. дошедшие до наших дней летописи: Симеоновскую // Полное собрание русских летописей (далее: ПСРЛ). Т. 18. СПб., 1913; Московскую по Уваровскому списку // ПСРЛ. Т. 25. М., 1949; Вологодско-Пермскую // ПСРЛ. Т. 26. М., 1959.

6 См., напр., Софийско-Львовскую летопись // ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. СПб., 1910.

7 Так называемая Типографская летопись // ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921.

8 ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1—3. СПб.; Л., 1915—1929; Т. 16. СПб., 1889.

9 Псковские летописи (далее: ПЛ). Вып. 1. Л., 1941. Вып. 2. М.; Л., 1955.

10 Большое значение имеет Устюжская летопись // ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982.

11 Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей (далее: ДДГ). М., 1951.

12 Акты социально-экономических отношений Северо-Восточной Руси (далее: АСВР). Т. 1. М., 1952; Т. 2. М., 1958; Т. 3. М., 1964; Акты феодального землевладения и хозяйства (далее: АФЗХ). Ч. 1. М., 1951.

13 Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. 1. Ч. 1. М., 1977.

14 Посольские книги с Крымом сохранились с 1474 г. // Сборник Русского исторического общества (далее: РИО). Т. 41. СПб., 1884.

Глава I (С. 7—42)

1 ПСРЛ. Т. 25. М., 1949. С. 278.

2 ДДГ. М., 1951. № 12. С. 35.

3 ПСРЛ. Т. 25. С. 246.

4 О феодальной войне см. также: Зимин А. А. В борьбе за Москву (вторая четверть XV в.) // Вопросы истории. 1982. № 12. С. 75—90; Он же. Витязь на распутье. М., 1991.

5 ПСРЛ. Т. 25. С. 262—263.

6 ДДГ. № 61. С. 193—199.

7 ДДГ. № 12. С. 33—37.

8 ПСРЛ. Т. 25. С. 218.

9 ДДГ. № 22. С. 61.

10 ПСРЛ. Т. 25. С. 247.

11 ДДГ. № 1. С. 7—11.

12 ПСРЛ. Т. 25. С. 270—271.

13 О «куплях» Калиты см.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. М., 1948. С. 18; Копанев А. И. История землевладения Белозерского края XV—XVI вв. М.; Л., 1951. С. 21—24; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X—XIV вв. М., 1984. С. 252—256.

14 ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 86, 88—89.

15 ПСРЛ. Т. 25. С. 219—220, 240, 244.

16 ДДГ. № 40. С. 119—121; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 129—131.

17 ДДГ. № 17. С. 45—51.

18 ПСРЛ. Т. 25. С. 266—268, 275; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 153; Он же. Образование Русского централизованного государства в XIV—XV вв.: Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 814.

19 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. СПб., 1910. С. 350.

20 ПСРЛ. Т. 25. С. 273.

21 ДДГ. № 62. С. 199—201; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 339—340.

22 ПСРЛ. Т. 25. С. 277—278.

23 Цит. по: Памятники русского права. Вып. 2. М., 1953. С. 164.

24 ДДГ. № 55. С. 164—168.

25 ПСРЛ. Т. 25. С. 213, 231.

26 ДДГ. № 47. С. 142—149; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 149—150.

27 ПСРЛ. Т. 25. С. 275.

28 ПСРЛ. Т. 23. С. 156; Т. 25. С. 277.

29 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 264—269.

30 ПСРЛ. Т. 23. С. 156.

31 ДДГ. № 59. С. 186—192; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 154—155.

32 ДДГ. № 54. С. 163—164; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV века. М., 1952. С. 43.

33 ДДГ. № 53. С. 160—163; Базилевич К. В. Внешняя политика… С. 43—44.

34 Лихачев Н. П. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. СПб., 1908. С. 11, 12, 16.

35 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 303—313.

36 Грамоты Великого Новгорода и Пскова (далее: ГНП). № 22. С. 39—41.

37 ГНП. № 23. С. 41—43.

38 ГНП. № 76. С. 127—129; № 96. С. 151.

39 ПСРЛ. Т. 25. С. 276.

40 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 264.

41 ПСРЛ. Т. 23. С. 156.

42 Дмитриев Л. А. Житийные повести Русского Севера как памятники литературы XIII—XVII вв. Л., 1973. С. 25.

43 ПСРЛ. Т. 23. С. 155.

44 ПСРЛ Т. 16. Стб. 198, 202.

45 Ср., напр.: Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства… С. 821; Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961. С. 259.

46 ПСРЛ. Т. 25. С. 276.

47 ПЛ. Вып. 1. Л., 1941. С. 57—60; Вып. 2. М.; Л., 1955. С. 51, 145—148.

48 Временник Общества Истории и Древностей Российских (далее: ВОИДР). Вып. X. М., 1851. С. 82; ПСРЛ. Т. 16. Стб. 193—196; ПЛ. Вып. 1. С. 54; Вып. 2. С. 49, 143.

49 Судьбы старых удельных княжеств в процессе их постепенного превращения в обыкновенные феодальные вотчины прослежены в работах А. И. Копанева (История землевладения Белозерского края XV—XVI вв. С. 38—40, 157—169), В. А. Кучкина (Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X—XIV вв. М., 1984. С. 199—314), В. С. Шульгина (Ярославское княжество в системе Русского централизованного государства в конце XV — первой половине XVI в. // Научные доклады высшей школы: Исторические науки. № 4. 1958. С. 3—15). См. также: Зимин А. А. Княжеская знать и формирование состава Боярской думы во второй половине XV — первой трети XVI в. // ИЗ. Т. 103. М., 1979. С. 195—241; Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России (XV—XVI вв.). М., 1985. С, 49—68.

50 О «черных» землях существует обширная литература и высказываются различные мнения. Краткую сводку их см.: Алексеев Ю. Г., Копанев А. И. Развитие поместной системы в XVI в. // Дворянство и крепостной строй России XVI—XVIII вв. М., 1975. С. 62—69; Шапиро А. Л. Русское крестьянство перед закрепощением (XIV—XVI вв.). Л., 1987. С. 36—47.

Глава II (С. 43—72)

1 ПСРЛ. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 260.

2 ПСРЛ. Т. 25. С. 272; Т. 37. С. 45, 89.

3 ПСРЛ. Т. 25. С. 272—273.

4 Там же. С. 273—274.

5 ГНП. № 22—23. С. 39—43.

6 ПСРЛ. Т. 25. С. 275.

7 Там же. С. 275—276.

8 ДДГ. № 61. С. 198, 199.

9 ВОИДР. Т. X. С. 222; ПСРЛ. Т. 24. С. 232; Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 25. Ср.: Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988. С. 29.

10 ДДГ. № 21. С. 59; № 22. С. 62.

11 АСВР. Т. 1. № 57, С. 56—57.

12 ПСРЛ. Т. 25. С. 264, 277.

13 Там же. С. 273, 276.

14 АСВР. Т. 1. № 213. С. 149; № 262. С. 190.

15 ВОИДР. T X. С. 102; Веселовский С. Б. Исследования… С. 71, 74.

16 АСВР. Т. 1. № 277. С. 198.

17 ПСРЛ. Т. 23. С. 151, 155, 156; Т. 25. С. 266—268, 270, 272, 274—275; Зимин А. А. Формирование… С. 252—253.

18 ДДГ. № 57. С. 176; № 61. С. 199.

19 АСВР. Т. 1. № 203, 224, 240, 253; Т. 2. № 450; Т. 3. № 101, 492.

20 ВОИДР. Т. X. С. 102; Веселовский С. Б. Исследования… С. 61, 74 и др.; Зимин А. А. Формирование… С. 172; ПСРЛ. Т. 16. Стб. 206—207; Т. 25. С. 252; АСВР. Т. 1. № 201. С. 144; Т. 3. № 99. С. 136.

21 ВОИДР. Т. X. С. 89; ПСРЛ. Т. 26. С. 210; Веселовский С. Б. Исследования… С. 442—446; Зимин А. А. Формирование… С. 270—272.

22 РК. Ч. 1. С. 83—84.

23 ВОИДР. Т. X. С. 102; Веселовский С. Б. Исследования… С. 55 и сл.; Зимин А. А. Формирование… С. 166.

24 ВОИДР. Т. X. С. 95; Веселовский С. Б. Исследования… С. 349 и сл.; Зимин А. А. Формирование… С. 224—227.

25 ВОИДР. Т. X. С. 98; ПСРЛ. Т. 25. С. 268—269.

26 ПСРЛ. Т. 25. С. 263—264.

27 Веселовский С. Б. Исследования… С. 430; ПСРЛ. Т. 25. С. 269.

28 Веселовский С. Б. Исследования… С. 71, 163, 171; ПСРЛ. Т. 25. С. 269; ВОИДР. Т. X. С. 93; ДРВ. Т. XX. С. 2.

29 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 206—207; Т. 25. С. 219; ВОИДР. Т. X. С. 97—98; ДДГ. № 12. С. 37; Веселовский С. Б. Исследования… С. 287, 292.

30 ВОИДР. Т. X. С. 88; ПСРЛ. Т. 25. С. 271.

31 ПСРЛ. Т. 25. С. 267; ВОИДР. Т. X. С. 180.

32 ВОИДР. Т. X. С. 121; ПСРЛ. Т. 23. С. 151; Т. 25. С. 267; Зимин А. А. Формирование… С. 214—217.

33 ВОИДР. Т. X. С. 46; ПСРЛ. Т. 25. С. 252.

34 ПСРЛ. Т. 25. С. 264, 270.

35 Там же. С. 268, 272.

36 ПСРЛ. Т. 25. С. 267, 270, 274; ПЛ. Вып. 2. С. 147, 164, 187; Зимин А. А. Формирование… С. 48—49.

37 ПСРЛ. Т. 25. С. 271 («убоявся, вернуся назад»); ПЛ. Вып. 1. С. 65. 72.

38 ПСРЛ. Т. 25. С. 248.

39 ПЛ. Вып. 1. С. 61.

40 Веселовский С. Б. Исследования… С. 499.

41 ПСРЛ. Т. 25. С. 216.

42 Зимин А. А. Формирование… С. 28.

43 ДДГ. № 1, 4, 8, 12.

44 ДДГ. № 21, 22.

45 ПСРЛ. Т. 23. С. 150.

46 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 206—207; Т. 23. С. 155.

47 ПСРЛ. Т. 25. С. 273.

48 ДДГ. № 61.

49 ПСРЛ. Т. 23. С. 158.

50 АСВР. Т. 2. № 364. С. 358.

51 ДДГ. № 63. С. 201—207.

52 ДДГ. № 64. С. 207—212; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. М., 1948. С. 162—163.

53 ПСРЛ. Т. 25. С. 278.

54 ПСРЛ. Т. 24. С. 186.

55 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 276—278.

56 ВОИДР. Ч. X. С. 54—55.

57 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 260.

58 ДДГ. № 57, 61.

59 ПСРЛ. Т. 24. С. 185.

60 ПСРЛ. Т. 23. С. 158; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 826—828.

61 См.: Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 53 и сл.

62 АСВР. Т. 1. № 338. С. 245.

63 См., напр.: Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства… С. 249, 829—830.

64 Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 51—53.

65 ПСРЛ. Т. 25. С. 278.

66 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 263, 271; ДДГ. № 57.

67 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 277.

68 Ключевский В. О. Псковские споры // Соч. Т. VII. М., 1959. С. 42.

69 Ср.: Борисов Н. С. Русская церковь в политической борьбе XIV—XV веков. М., 1986. С. 163—164.

70 ПСРЛ. Т. 25. С. 278—279.

71 ПСРЛ. Т. 24. С. 185.

72 ПСРЛ. Т. 25. С. 279.

73 ПСРЛ. Т. 24. С. 279.

74 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 277.

75 Зимин А. А. Формирование… С. 271.

76 ПСРЛ. Т. 25. С. 279.

Глава III (С. 73—96)

1 Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. Казань, 1923. С. 19, 25.

2 См.: Вельяминов-Зернов В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. V. СПб., 1863. С. 33 и др.

3 ПСРЛ. Т. 25. С. 277.

4 ПСРЛ. Т. 37. С. 90.

5 Воинские повести Древней Руси. Л., 1985. С. 208—209.

6 ПСРЛ. Т. 37. С. 90.

7 Там же. С. 91.

8 Там же.

9 Там же.

10 ПСРЛ. Т. 25. С. 279.

11 ПСРЛ. Т. 37. С. 91.

12 ПСРЛ. Т. 24. С. 187; Т. 25. С. 279.

13 ПСРЛ. Т. 24. С. 187.

14 ПСРЛ. T. 25. С. 280.

15 ВОИДР. Т. X. С. 55—56; АСВР. Т. 3. № 199. С. 210; Шульгин В. С. Ярославское княжество в системе Русского централизованного государства в конце XV — первой половине XVI в. // Научные доклады высшей школы: Исторические нации. 1958. № 4. С. 7; Зимин А. А. Княжеская знать и формирование состава Боярской думы // ИЗ. Т. 103. М., 1979. С. 219; Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 55.

16 ПСРЛ. Т. 25. С. 280.

17 ПСРЛ. Т. 24. С. 187.

18 ПСРЛ. Т. 24. С. 187; Т. 37. С. 91.

19 ПСРЛ. Т. 25. С. 280.

20 Там же. С. 280—281.

21 Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. М., 1961. С. 116.

22 ПСРЛ. Т. 25. С. 280.

23 ПСРЛ. Т. 24. С. 187.

24 ВОИДР. Т. X. С. 51.

25 ПСРЛ. Т. 24. С. 187.

26 ПСРЛ. Т. 25. С. 281.

27 Там же.

28 ДДГ. № 11. С. 32.

29 ПСРЛ. Т. 25. С. 281—282.

30 ВОИДР. Т. X. С. 56; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 55; Шульгин В. С. Ярославское княжество… С. 8—9.

31 ВОИДР. Т. X. С. 95—96, 98, 108, 173—174; ПСРЛ. Т. 23. С. 155; Т. 25. С. 303; Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 205, 254—255, 350—351, 364—365.

32 ПСРЛ. Т. 25. С. 282.

33 Худяков М. Г. Очерки… С. 36.

34 ПСРЛ. Т. 25. С. 282—283.

35 Там же. С. 283.

36 ПСРЛ. Т. 24. С. 188.

37 ПСРЛ. Т. 37. С. 91; То же известие в Сокращенных сводах // ПСРЛ. Т. 27. С. 277, 351.

38 ПСРЛ. Т. 25. С. 282.

39 ПСРЛ. Т. 24. С. 188.

40 ПСРЛ. Т. 23. С. 159.

41 ВОИДР. Т. X. С. 43; ДДГ. № 74. С. 277; Копанев А. И. История землевладения Белозерского края XV-—XVI вв. М.; Л., 1951. С. 165—167.

42 ПСРЛ. Т. 37. С. 46, 92.

43 ПСРЛ. Т. 23. С. 159; Т. 24. С. 188; Т. 27. С. 277, 351; Т. 37. С. 47.

44 Эту новую страницу военной организации верно подметил и оценил В. В. Каргалов // Каргалов В. В. Конец ордынского ига. М., 1980. С. 138—140 и сл.

Глава IV (С. 97—124)

1 См.: Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962.

2 Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 340 и др.; Алексеев Ю. Г. «Черные люди» Новгорода и Пскова (к вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины) // Ист. записки. Т. 103. М., 1979. С. 254—263.

3 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 206—207.

4 Там же. Стб. 198.

5 Там же. Стб. 204—205.

6 Там же. Стб. 210.

7 Там же. Стб. 211—212.

8 ПЛ. Вып. 1. С. 53.

9 Ср.: Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961. С. 265—266.

10 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 213.

11 ПЛ. Вып. 1. С. 63; Вып. 2. С. 52, 151, 154.

12 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 213.

13 ПЛ. Вып. 1. С. 71; Вып. 2. С. 160.

14 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 214.

15 Там же. Стб. 214.

16 Там же. Стб. 215, 218.

17 ПЛ. Вып. 2. С. 158—159.

18 ПЛ. Вып. 1. С. 69, 70; Вып. 2. С. 157, 158.

19 ПЛ. Вып. 2. С. 158—159.

20 ПЛ. Вып. 1. С 71; Вып. 2. С. 160.

21 ПЛ. Вып. 2. С. 161—162.

22 ПСРЛ. Т. 16. Стб. 218—219.

23 Там же. Стб. 222—223.

24 Там же. Стб. 223.

25 ПЛ. Вып. 2. С. 166—167.

26 Там же. С. 165.

27 Там же. С. 166—169.

28 Там же. С. 168—169.

29 Марасинова Л. М. Новые псковские грамоты XIV—XV вв. М., 1966; Алексеев Ю. Г. Псковская Судная грамота и ее время. Л., 1980.

30 ПЛ. Вып. 1. С. 61. См. также: Масленникова Н. Н. Присоединение Пскова к Русскому централизованному государству. Л., 1955. С. 57; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 833—834.

31 ПЛ. Вып. 1. С. 61; Вып. 2. С. 161.

32 ПЛ. Вып. 1. С. 61.

33 ВОИДР. Т. X. С. 39. См. также: Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 60—64; Семенченко Г. В. Присоединение Ростовского княжества к Москве // Вопросы истории. 1986. № 7. С. 171—175.

34 ПЛ. Вып. 2. С. 149.

35 ПЛ. Вып. 1. С. 62.

36 Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 839.

37 ПЛ. Вып. 1. С. 63; Вып. 2. С. 151.

38 ПЛ. Вып. 2. С. 153.

39 ПЛ. Вып. 2. С. 151—153. См. также: Казакова Н. А. Русско-литовские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975. С. 133 и сл.

40 ПЛ. Вып. 2. С. 154.

41 ВОИДР. Т. X. С. 44; ДДГ. № 40. С. 119—121; ПСРЛ. Т. 25.

42 ПЛ. Вып. 1. С. 66; Вып. 2. С. 154—155.

43 ПЛ. Вып. 1. С. 67; Вып. 2. С. 156.

44 ПЛ. Вып 1. С. 72; Вып. 2. С. 151, 159, 161, 162.

45 ПЛ. Вып 2. С. 164.

46 Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 846.

47 ПЛ. Вып 2. С. 164—165.

48 Там же. С. 165—166.

49 Там же. С. 169, 171—172.

Глава V (С. 125—143)

1 Лурье Я. С. Общерусские летописи. XIV—XV вв. Л., 1976. С. 147—149.

2 ПСРЛ. Т. 25. С. 284.

3 ВОИДР. Т. X. С. 82; ПСРЛ. Т. 6. С. 142.

4 ПСРЛ. Т. 25. С. 268.

5 Близость Олельковича к Ивану III, отсутствие соглашения с Казимиром подчеркивают К. В. Базилевич (Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV в. М., 1952. С. 94) и А. Л. Хорошкевич (Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. М., 1980. С. 78). Напротив, И. Б. Греков считает Олельковича прямым ставленником Казимира (Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV — XVI вв. М., 1963. С. 175). Эта последняя трактовка больше соответствует нашим источникам.

6 ПСРЛ. Т. 25. С. 232.

7 Там же. С. 274.

8 Там же. С. 212.

9 См.: Никитский А. И. Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде. СПб., 1879. С. 118—119.

10 Полный текст грамоты от 22 марта 1471 г. см.: РИБ. Т. VI. Стб. 722—732.

11 ВОИДР. Т. X. С. 104; Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 73.

12 Ср.: Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. М., 1969. С. 254.

13 ПЛ. Вып. 2. С. 172.

14 Там же. С. 173.

15 См.: Арбузов Л. А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912. С. 108.

16 ПЛ. Вып. 2. С. 174—175.

17 Там же. С. 179—180.

18 Там же. С. 175.

19 Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 346—349.

20 ГНП. № 77. С. 129—132.

21 ГНП. №70. С. 115—116.

22 Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения: Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975. С. 146.

23 Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 346.

Глава VI (С. 144—172)

1 ПСРЛ. Т. 25. С. 286. См.: Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI — XVII вв. М., 1978. С. 62.

2 ПСРЛ. Т. 25. С. 395.

3 Там же. С. 286.

4 ПСРЛ. Т. 15. С. 497; ВОИДР. Т. X. С. 51.

5 ВОИДР. Т. X. С. 115—116.

6 ПСРЛ. Т. 25. С. 286.

7 ПСРЛ. Т. 25. С. 286; ВОИДР. Т. X. С. 97—98; Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 287—330; Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988. С. 214 и сл.

8 ПСРЛ. Т. 25. С. 286; Т. 24. С. 189.

9 ВОИДР. Т. X. С. 102; Веселовский С. Б. Исследования… С. 34; Зимин А. А. Формирование… С. 165.

10 ПСРЛ. Т. 23. С. 159; ВОИДР. Т. X. С. 91; Веселовский С. Б. Исследования… С. 228; Зимин А. А. Формирование… С. 157.

11 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 282.

12 ПСРЛ. Т. 24. С. 189.

13 ПСРЛ. Т. 25. С. 289.

14 ПСРЛ. Т. 25. С. 289; ВОИДР. Т. X. С. 102—105; Веселовский С. Б. Исследования… С. 54; Зимин А. А. Формирование… С. 167.

15 ДДГ. № 17. С. 50; Веселовский С. Б. Исследования… С. 422—429.

16 ПЛ. Вып. 2. С. 55, 181—182.

17 ПСРЛ. Т. 25. С. 289.

18 ПЛ. Вып. 2. С. 55.

19 ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 446—447.

20 ПСРЛ. Т. 25. С. 289.

21 ПСРЛ. Т. 25. С. 290; Т. 23. С. 159.

22 ПЛ. Вып. 2. С. 55.

23 ПСРЛ. Т. 25. С. 289.

24 ПСРЛ. Т. 25. С. 290; Т. 37. С. 93; Т. 23. С. 159.

25 ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 447.

26 Там же. С. 447—448.

27 ПСРЛ. Т. 25. С. 291.

28 Военно-исторический обзор кампании 1471 г. на основном — Новгородском — направлении сделал в свое время А. К. Баиов (Баиов А. К. Шелонская операция царя Иоанна III Васильевича и Шелонская битва в 1471 году 14 июля. Пг., 1915).

29 ПСРЛ. Т. 23. С. 159; Баиов А. К. Шелонская операция… С. 13—14.

30 ПСРЛ. Т. 23. С. 159.

31 ГНП. № 26—27. С. 45—51; Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 433—436; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. М., 1948. С. 369—373; Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961. С. 282—286.

32 Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля. С. 283.

33 В. Н. Бернадский и Л. В. Черепнин считали, что включение этой чисто практической статьи «было подсказано челобитьем псковичей в 1464 г.» (Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля. С. 284; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 372). Во всяком случае, свободный пропуск послов через Новгородскую и Псковскую земли — одно из необходимых условий функционирования складывавшегося централизованного государства.

34 Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 372, 395—396; Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля. С. 284.

35 ГНП. № 38. С. 154.

36 Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля. С. 289.

37 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 283.

38 ПСРЛ. Т. 25. С. 292.

Глава VII (С. 173—204)

1 ПСРЛ. Т. 25. М; Л., 1949. С. 292; Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 377, 380.

2 ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Л., 1925. С. 448.

3 ПСРЛ. Т. 25. С. 297.

4 ПСРЛ. Т. 20. СПб., 1910. Ч. 1. С. 297.

5 Там же.

6 ПСРЛ. Т. 25. С. 294.

7 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 298.

8 ПСРЛ. Т. 25. С. 291.

9 ПСРЛ. Т. 25. С. 291; Т. 37. С. 293.

10 ПСРЛ. Т. 25. С. 297.

11 Там же.

12 ПЛ. Вып. 1. М; Л., 1955. С. 179.

13 Подробнее о кампании 1472 г. см.: Алексеев Ю. Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989. С. 64—77.

14 ПСРЛ. Т. 25. С. 298.

15 ДДГ. № 68. С. 221—224.

16 ПСРЛ. Т. 24. С. 194.

17 ДДГ. № 69. С. 225—232; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 166—169.

18 ДДГ. № 70. С. 232—249.

19 ДДГ. № 58. С. 179.

20 ПСРЛ. Т. 24. С. 194.

21 ПЛ. Вып. 2. С. 186—187.

22 Там же. С. 188.

23 Там же. С. 192.

24 Там же. С. 193, 194.

25 Там же. С. 194.

26 Там же. С. 195—198.

27 Там же. С. 199.

28 См.: Алексеев Ю. Г. Псковская Судная грамота и ее время. Л., 1980. С. 12—41; Законодательство Древней Руси. Т. 1. М., 1984. С. 331—342.

29 Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 417—419; Он же. Социально-политическая борьба в Псковской феодальной республике в конце 70-х — нач. 80-х гг. XV в.: Из истории образования Русского централизованного государства // История СССР. 1958. № 3. С. 145.

30 ПСРЛ. Т. 25. С. 308.

31 Barbieri G. Milano е Mosca della politica del Rinascimento. Bari., 1957. C. 16, 19—25, 70. За помощь в ознакомлении с текстом сердечно благодарю А. X. Горфункеля.

32 Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912. С. 169.

33 ПСРЛ. Т. 25. С. 281.

34 «Византийский брак» Ивана III — одна из излюбленных тем русской дворянской и буржуазной историографии. Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский и большинство других исследователей придавали этому браку чрезвычайно большое значение для внешней и внутренней политики России. Наибольшую роль «византийскому браку» приписывал иезуит П. Пирлинг (Пирлинг П. Россия и папский престол. С. 174 и сл.). Но уже В. И. Савва, специально изучавший эту проблему, пришел к противоположному мнению (Савва В. Московские цари и византийские василевсы. Харьков, 1901. С. 19 и сл.). В советской историографии аналогичное мнение обстоятельно аргументировал К. В. Базилевич (Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV в. М., 1952. С. 72—88).

35 ПСРЛ. Т. 25. С. 292; Пирлинг П. Россия и папский престол. С. 176—178.

36 ПСРЛ. Т. 25. С. 293.

37 ПСРЛ. Т. 25. С. 298; Пирлинг П. Россия и папский престол. С. 181 и сл.

38 ПЛ. Вып. 2. С. 189—192.

39 ПСРЛ. Т. 25. С. 298.

40 Там же. С. 219.

41 ПСРЛ. Т. 25. С. 299; Т. 20. Ч. 1. С. 299.

42 Пирлинг П. Россия и папский престол. С. 194—195.

43 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 299.

44 ПСРЛ. Т. 25. С. 299—300; Т. 20. Ч. 1. С. 299.

45 ПСРЛ. Т. 25. С. 300.

46 ПСРЛ. Т. 25. С. 300—301. Ср.: Борисов Н. С. Русская церковь в политической борьбе XIV — XV веков. М., 1986. С. 164. Вопреки Н. С. Борисову не нахожу оснований считать митрополита Филиппа посредственным и ограниченным человеком.

47 ПСРЛ Т. 25. С. 301.

48 ПСРЛ. Т. 25. С 302; Т. 20. Ч. 1. С. 304.

49 ПСРЛ. Т. 25. С. 303—304.

50 Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 366—367.

51 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 301. Оценку рассказа Толбузина об Аристотеле см. в кн.: Земцов С. М., Глазычев В. Л. Аристотель Фьораванти. М., 1985. С. 79—81.

52 ПСРЛ. Т. 25. С. 303; Т. 20. Ч. 1. С. 302.

53 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 302.

54 ПСРЛ. Т. 25. С. 280, 281.

55 ПСРЛ. Т. 25. С. 293, 301—302.

56 Лихачев. Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 345; Лурье Я. С. Из истории русского летописания конца XV в. // ТОДРЛ. Т. 11. М.; Л., 1955. С. 175; Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности XV — XVI вв. Л., 1980. С. 99—100.

57 В литературе высказаны разные мнения о времени образования Посольского приказа как отдельного учреждения (см., напр.: Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. Изд. 2. М., 1883. С. 171—172; Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. СПб., 1888. С. 66—69; Белокуров С. А. О Посольском приказе. М., 1906; Савва В. И. О Посольском приказе в XVI в. Харьков, 1917; Зимин А. А. Образование приказной системы на Руси // Доклады и сообщения Института истории. Вып. III. М., 1954. С. 169 и др.; Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. М., 1961. С. 136—151). Исследователи относят его оформление то к концу XV — началу XVI в., то к середине XVI в. Думается, однако, что 70-е годы XV в. являются важнейшей ступенью в зарождении Посольского ведомства — именно в это время оформляется посольская документация.

58 Древнейшие из сохранившихся посольских книг освещают дипломатические отношения с Германской («Священной Римской») империей с 1488 г., с Литвой — с 1487 г., с Крымом — с 1474 г. // Памятники дипломатических сношений с империею Римскою. СПб., 1851; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским // Сб. Русского Ист. Общества. Т. 35. СПб., 1882; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымом, Ногайской ордой и Турцией // Сб. Русского Ист. общества. Т. 41. СПб., 1884.

59 Буганов В. И. Разрядные книги последней четверти XV — нач. XVII в. М., 1962; Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. 1. Ч. 1. М., 1977.

Глава VIII (С. 205—218)

1 ПСРЛ. Т. 25. С. 304.

2 Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 864.

3 ПЛ. Вып. 2. С. 200.

4 Энгельс Ф. О разложении феодализма и образовании национальных государств // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 411.

5 ПЛ. Вып. 2. С. 200.

6 Новгородская Судная грамота. Ст. 10, 11 // Законодательство Древней Руси. Т. 1. С. 305.

7 ПЛ. Вып. 2. С. 199—200.

8 ПСРЛ. Т. 25. С. 305.

9 Там же.

10 Там же. С. 306.

11 ПЛ. Вып. 2. С. 201.

12 ПЛ. Вып. 2. С. 202; ПСРЛ. Т. 24. С. 195.

13 ПСРЛ. Т. 25. С. 308.

14 Там же. С. 309.

15 ПСРЛ. Т. 24. С. 195; Т. 25. С. 309.

16 ПСРЛ. Т. 24. С. 195.

Глава IX (С. 219—256)

1 ПСРЛ. Т. 25. С. 309.

2 Там же.

3 ПЛ. Вып. 2. С. 209.

4 ПСРЛ. Т. 25. С. 310.

5 ПЛ. Вып. 2. С. 209.

6 ПСРЛ. Т. 25. С. 310.

7 Там же. С. 310—311.

8 ПЛ. Вып. 2. С. 209—210.

9 ПСРЛ. Т. 25. С. 311.

10 ПЛ. Вып. 2. С. 211; ПСРЛ. Т. 25. С. 311.

11 ПЛ. Вып. 2. С. 211.

12 ПСРЛ. Т. 25. С. 311.

13 Там же. С. 312.

14 РК. Т. 1. С. 21.

15 ПСРЛ. Т. 25. С. 313.

16 ПЛ. Вып. 2. С. 212—213.

17 ПСРЛ. Т. 25. С. 313.

18 Об этих переговорах см.: Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1966. С. 303—307; Лепко И. В. Социально-политическая борьба в Великом Новгороде в 1477—1478 гг. // Уч. зап. Вологодского гос. пед. ин-та. Т. 9. Вологда, 1951. С. 3—57; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 871—874.

19 ПЛ. Вып. 2. С. 213.

20 Там же.

21 Там же. С. 27.

22 Там же. С. 214.

23 ПСРЛ. Т. 25. С. 317.

24 ПЛ. Вып. 2. С. 214.

25 ПСРЛ. Т. 25. С. 317.

26 Там же. С. 317—318.

27 Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 304.

28 ПЛ. Вып. 2. С. 57, 214.

29 ПСРЛ. Т. 25. С. 318—319; ПЛ. Вып. 2. С. 214.

30 Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. С. 318.

31 ГНП. № 21. С. 39.

32 ПСРЛ. Т. 25. С. 320.

33 ПСРЛ. Т. 24. С. 196.

34 ПСРЛ. Т. 25. С. 322.

35 ПЛ. Вып. 2. С. 215.

36 Там же. С. 58, 216.

37 Там же. С. 216—217.

38 ПСРЛ. Т. 24. С. 196.

39 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 334; Т. 24. С. 196; ПЛ. Вып. 2. С. 217.

40 ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 335; Т. 24. С. 196; Т. 25. С. 323; Т. 37. С. 48, 94.

41 См.: Алексеев Ю. Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989.

Примечания

1

Л. В. Черепнин по этому поводу писал: «Крепнувшей великокняжеской власти, опиравшейся на служилое боярство, формирующееся дворянство, поддерживаемой горожанами, удалось подавить сопротивление удельно-княжеской и боярской оппозиции, шедшей из феодальных центров, которые отстаивали свою независимость» (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV XV вв.: Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 743).

2

Можно только присоединиться к словам выдающегося советского историка: «Василий Темный не раз терпел поражения и скорее был несчастлив, чем удачлив, в своих военных предприятиях, но он обладал несомненной личной храбростью, своеобразными рыцарскими чертами, которые напрасно отнимаются у московских князей В. О. Ключевским, нарисовавшим мастерский, но далекий от истины портрет московских князей, якобы серых и скопидомных» (Тихомиров М. Н. Средневековая Москва. М., 1957. С. 285).

3

Опальный князь был все же погребен в Москве, в Архангельском соборе — родовой усыпальнице потомков Калиты.

4

Показательно, что если создатель московской Ермолинской летописи, содрогаясь от жестокости казни, не отрицал в то же время вину казненных (ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. С. 157), то новгородский летописец выражал явное сочувствие заговорщикам (ПСРЛ. Т. 16. СПб., 1889. Стб. 207—208): правящие круги Новгорода отнюдь не были противниками феодального раздробления страны.

5

Другая версия, приводимая Воскресенской летописью, согласно которой за Юрия Патрикеевича была выдана не сестра, а дочь великого князя Василия Дмитриевича (ПСРЛ. Т. 7. С. 254), не верна: Анна Васильевна с 1411 г. — жена византийского царевича, впоследствии императора Иоанна VIII Палеолога (ПСРЛ. Т. 25. С. 240).

6

«Можно с уверенностью сказать, что великий князь приглашал быть послухами у своих духовных далеко не всех бояр, и с большим основанием утверждать, что приглашенные были действительно самые близкие и влиятельные бояре», — справедливо отмечал С. Б. Веселовский (Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служивых землевладельцев. М., 1969. С. 493).

7

Дмитрий Бобр получил жалованную грамоту этого князя на свое село в Вышгороде (АСВР. Т. 1. № 325. С. 235); Григорий Криворот был послухом в земельном акте этого князя (АСВР. Т. 1. № 293. С. 209) и его кредитором (ДДГ. № 68. С. 221—222); Иван Ощера был одним из бояр — свидетелей при духовной князя Юрия (Там же. С. 224).

8

В архиве Троицкого монастыря сохранился акт, в котором Степан именует Марию Ярославну своей «государыней» и покупает ей село на Клязьме (АСВР. Т. 1. № 386. С. 280). В 1471 г. великий князь Иван, чтобы взять его в Новгородский поход, должен был получить согласие своей матери.

9

«Сравнение организации этого похода с военными предприятиями Василия Темного показывает, какие выдающиеся успехи были достигнуты в этой области» (Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV века. М., 1952. С. 67).

10

Хотя «псковичи много им бише челом, они же челобития псковского не приняша» (ПЛ. Вып. I. С. 68; Вып. 2. С. 157).

11

Белозерского князя с таким именем родословцы не упоминают. (Возможно, здесь имеется в виду Иван Иванович Ухтомский, выходец из Белозерских князей (ВОИДР. Т. X. С. 43)).

12

По словам Погодинского списка Псковской I летописи, великий князь, «подумав со своим отцом митрополитом», отказал псковичам на том основании, что «искони не бывало, а не стол во Пскове», и несколько неожиданно «подариша посла верблудом» (ПЛ. Т. 1. Вып. 1. С. 71).

13

Имя Пимена впервые упоминается летом 1463 г., в период наибольшего обострения новгородско-московских отношений. Тогда его «повелением и тщанием» расписывалась церковь Св. Николы на Островке, но «неуспеша написать зимы ради» (ПСРЛ. Т. 16, Стб. 213—214).

14

Князь Федор Юрьевич и его родичи — наглядный пример эволюции удельного княжья в десятилетия, которые предшествовали образованию централизованного Русского государства. В конце XIV в. дед Федора Василий Дмитриевич Кирдяпа, родной брат жены Дмитрия Донского Евдокии, — вполне самостоятельный суздальский князь, пытавшийся лавировать между Москвой и Ордой и даже ходивший на Москву с Тохтамышем. В начале XV в. сын и внук Кирдяпы уже ждали покровительства Москвы, и великий князь Василий Дмитриевич выдал за Александра Ивановича Брюхатого Кирдяпина свою дочь Василису. Это не помешало суздальским князьям в годы феодальной войны попытаться восстановить свою независимость — внуки Кирдяпы Василий и Федор Юрьевичи заключили в 1445 г. союзный договор с Шемякой. Однако победа в феодальной войне осталась за силами централизации, и через двадцать лет после договора с Шемякой мы видим Федора Юрьевича воеводой великого князя Московского и «всеа Руси»[41].

15

По мнению ряда исследователей (Н. Н. Мурзакевич, П. Н. Мрочек-Дроздовский, А. И. Никитский и др.), с реформой 1467 г. связано утверждение на вече Псковской Судной грамоты — кодекса права феодальной республики, хотя причинно-следственные связи между этими событиями уловить трудно (см.: Алексеев Ю. Г.Вопросы истории текста Псковской Судной грамоты // ВИД. Т. XI. Л., 1979. С. 49—50).

16

Вопрос об отношениях Новгорода с киевским митрополитом-униатом стоял уже давно. Еще митрополиты Иона и Феодосий обращались к Новгороду с призывом не признавать литовского ставленника Григория и не иметь с ним сношений. Этому же вопросу было посвящено послание великого князя Ивана архиепископу Ионе (РИБ Т. VI. № 86, 95, 100).

17

Нелегко согласиться с мнением Л. В. Черепнина, что на стороне этих кругов «активно действующей силой на вече выступал народ» (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 857): в изображении наших источников мы видим только «наймитов». Да и трудно представить, что идея отпадения от Русской земли могла быть популярной в широких массах новгородцев (как и показали дальнейшие события).

18

Н. А. Казакова относила эти посольства ко времени после Шелонской битвы (Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л., 1975. С. 145). Однако ссылка на подготовку Новгорода к войне с Москвой заставляет датировать их временем более ранним — до начала этой войны.

19

Подобные соглашения были распространены когда-то повсюду в Европе (см.: Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988. С. 110).

20

Здесь и далее разрядка моя. — Ю. А.

21

Условная разбивка текста на статьи сделана мною. — Ю. А.

22

В новейшей литературе высказывалось мнение (основанное, по-видимому, на тексте митрополичьей летописи), что митрополит Филипп решил «в одиночку, без участия великого князя, начать строительство нового кафедрального собора» — в этом проявилась «реакция церкви» на твердый политический курс Ивана III (Борисов Н. С. Русская церковь в политической борьбе XIV—XV веков. М., 1986. С. 166—167). В более осторожной форме та же мысль высказана авторами содержательной монографии об Аристотеле Фьораванти (Земцов С. М., Глазычев В. Л. Аристотель Фьораванти. М., 1985. С. 83—84). Однако в великокняжеском летописном своде подчеркивается, что новый храм возводился не только «хотением и многим желанием» митрополита, но и «с благословением же и с повелением» великого князя (ПСРЛ. Т. 25. С. 293). Невозможно себе представить, чтобы в начале 70-х годов XV в. важнейшее решение о возведении главного в стране храма принималось митрополитом «в одиночку, без участия великого князя», да еще и в пику ему — не таков был стиль отношений между светской властью и церковью в Русском государстве, весьма далеком от идеи независимой церкви. Да и в моральном авторитете столицы великий князь был заинтересован ничуть не меньше, чем митрополит.

23

Л. В. Черепнин полагал, что это черновой проект, не утвержденный в Москве именно из-за того, что в нем не говорилось о судьбе удела (Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. М., 1948. С. 195—196). Но думается, ближе к истине А. Е. Пресняков, считавший, что удел как таковой «не подлежал завещательному распоряжению» (Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 422).

24

Из этого свидетельства видно, что в состав свиты царевны входили и поляки.

25

Оценку русской дипломатической документации этого времени дал П. Пирлинг: «С палеографической точки зрения, равно как и в смысле изящества и чистоты техники памятники дипломатических сношений XV в. стоят значительно выше таких же документов XVI столетия… с точки зрения стиля и формы наказы Ивана III менее многословны, но более ясны и точны, нежели инструкция Грозного. В последних слишком часто в чрезмерном обилии слов теряется связность мысли» (Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912. С. 235, 236).

26

Взятие под стражу шести крупнейших представителей новгородского боярства не дает возможности согласиться ни с мнением В. Н. Бернадского, что поддержка великим князем «антибоярской оппозиции» только «вспомогательное средство, используемое для давления на новгородских феодалов, а главная цель великокняжеской политики — создать среди влиятельных новгородских феодалов группу сторонников Москвы» (Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 295), ни с мнением Л. В. Черепнина, что великий князь «поддерживает союз с местными боярами, опираясь на них» (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 865).

27

В. Н. Бернадский считал, что во время Городищенского стояния великий князь, «ограничивая круг крамольников немногими упрямыми противниками… стремился договориться с остальными новгородскими великими боярами, пируя в их дворах, принимая от них щедрые дары и давая ответные пиры». Результат этой деятельности он видел в том, что «группа приятных» великому князю бояр в эти месяцы расширилась, а некоторые из них, надо думать, связали себя новым крестным целованием и грамотою с Иваном III. По мнению В. Н. Бернадского, круг этих «приятных» бояр может быть определен на основе известия от января 1478 г., когда московский боярин Иван Товарков обратился от имени великого князя к группе виднейших новгородских бояр с призывом служить великому князю по крестной грамоте. В этом призыве В. Н. Бернадский видел напоминание «о прежней крестной грамоте». К боярам, перечисленным в известии января 1478 г., он добавлял еще пятерых, бивших челом о службе великому князю в 1477 г., и приходил к выводу, что в 1475-1476 гг. сложилась «весьма значительная количественно и весьма влиятельная по ее составу группа сторонников московской ориентации» (Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 297). Еще дальше пошел Л. В. Черепнин, который считал (и на тех же основаниях), что во время Городищенского стояния, «по-видимому, Иван III привел новгородское боярство к присяге» (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 866). Если названные исследователи правы, то перед нами факт действительно очень большого политического значения. Принимая феодальную присягу великому князю, виднейшие новгородские бояре переходили к нему на службу и тем совершали акт измены по отношению к Господину Великому Новгороду. Это означает, что уже в 1475 г. правящие верхи феодальной республики фактически предают ее, причем делают это тайно, продолжая быть руководителями Господина Великого Новгорода. Обратимся, однако, к тексту, на который ссылаются оба исследователя: «Генваря 18 в неделю, били челом великому князю в службу бояре новогородстии все и дети боярьские и житии, да приказався вышли от него. И князь великы выслал за ними Ивана Товаркова к Казимеру, да к брату его к Коробу да Фефилату Захарьину, к Луке и к Якову Федоровым, да к Ивану Кузмину, да к Ивану Захарьину сыну Григорьева, да к Мите Есипову, да к Михаилу Берденеву, да Василью Есипову, да Федору Телятеву, да к Родиону Норову. А велел им князь велики говорити: «На которой грамоте великым князем крест целовали есте, по той бы грамоте государем своим и правили есте по тому крестному целованию…» И те боаре все на том молвили, на чем к ним к своим государем великым князем крест целовали» (ПСРЛ. Т. 25. С. 321—322). Итак, Иван Товарков действительно обращался к перечисленным боярам с призывом, чтобы они «правили по грамоте… по… крестному целованию». Но о какой «грамоте» и о каком «целовании» шла речь? Из слов Товаркова, приводимых летописью, вовсе не вытекает, что имелась в виду какая-то старая грамота, составленная задолго до этого, и какое-то старое целование. Напротив, наиболее естественно предположить, что великий князь устами Товаркова призывал бояр блюсти именно то целование, которое они только что совершили. Никаких намеков на какие-то прежние отношения слова Товаркова не содержат. Но если так, то нет оснований видеть в боярах, к которым обращался Товарков, лиц, изменивших Новгороду еще в 1475 г. и тайно перешедших на службу к великому князю во время Городищенского стояния. Следовательно, концепция В. Н. Бернадского и Л. В. Черепнина о «союзе» великого князя с верхами новгородского боярства (или со значительной частью этих верхов) лишается своей главной фактической опоры.

28

По мнению В. Н. Бернадского, посылка о «государстве» представляла собой «заговор сторонников великого князя», которые, считая, что пришло время для установления московского «государства», пытались произвести государственный переворот (Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.; Л., 1961. С. 298). Л. В. Черепнин видел в этом посольстве признак того, что великий князь «не отказывается… от линии союза с основной частью новгородского боярства». Само посольство, считал Л. В. Черепнин, «демонстрировало… признание Новгородом верховной власти Московского великого князя при сохранении существующего новгородского политического строя», но великий князь «пожелал истолковать… титул «государь» как знак полного ему подчинения» (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960. С. 867—868). Основываясь на том, что во фрагментах свода, доведенного до мая 1477 г. (сохранившихся в составе Прилуцкой и Уваровской летописей), не упоминается посольство «о титуле», Я. С. Лурье высказал мысль, что во время переговоров в Москве этот вопрос вообще не возникал и что версия о титуле была впервые выдвинута московским посольством в Новгород в поисках повода к войне (Лурье Я. С. К истории присоединения Новгорода в 1477—1479 гг. // Исследования по социально-политической истории России. Л., 1971. С. 91—95). С этим утверждением, однако, едва ли можно согласиться. Сам Я. С. Лурье привлекает (и с достаточным основанием) Устюжскую летопись, видя в ней фрагмент новгородского летописания (Там же. С. 93—94). Из сообщения же Устюжской летописи вытекает, что новгородское вече не отрицало самого факта посольства о титуле, а только отмежевывалось от этого посольства: «Мы с тем не посылывали, что посылали бояре» (ПСРЛ. Т. 37. С. 94). Таким образом, нет достаточных оснований сомневаться в реальности посольства. Дело только в том, что оно представляло не «весь Новгород», а только его правящую верхушку и не имело полномочий от веча.

29

Федор Давыдович в указателе к т. 25 ПСРЛ почему-то назван Стародубским. Очевидно, спутан с князем Ф. Д. Пестрым-Стародубским. Эта ошибка проникла и в литературу.

30

События в Новгороде в мае 1477 г. подтверждают скорее концепцию Бернадского — Черепнина, чем мнение Я. С. Лурье. Если посольство о титуле было исключительно плодом изобретательности — «лжею» — московского правительства, искавшего повод к войне, то чем объяснить ярость новгородского веча, обрушившуюся на «приятных» Москве бояр?

31

Новый псковский князь по прозвищу Бледный был племянником князя Федора Юрьевича и дальним родственником своего полного тезки, новгородского князя Гребенки (см.: Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988. С. 68).

32

Мнения исследователей о времени оформления Разрядного приказа — центрального военного ведомства Русского государства — расходятся. Н. П. Лихачев, автор первой монографии по этому вопросу, относил возникновение Разрядного приказа к концу XV — началу XVI в. (Лихачев Н. П. Разрядные дьяки. М., 1888. С. 93 и др.); А. А. Зимин к середине XVI в. (Зимин А. А. О сложении приказной системы на Руси // Доклады и сообщения Института истории. Вып. III. М., 1954. С 169); А. К. Леонтьев к 30-м годам XVI в. (Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. М., 1961 С. 85). Однако возникновение систематического разрядного делопроизводства (записей) с 70-х годов XV в. — факт, имеющий принципиально важное значение для истории Разрядного ведомства. Он говорит о наличии «дьяков, опытных в составлении воинских разрядов» (Леонтьев А. К. Образование приказной системы. С. 77—78). В. И. Буганов установил, что дошедшие до нас первые разрядные книги представляют собой «своеобразный конспект, выборку из… подлинных документов Разрядного приказа» начиная с последней четверти XV в. — следовательно, разрядные ведомства в это время уже функционируют (Буганов Б. И. Разрядные книги последней четверти XV начала XVII в. М., 1962. С. 5).

33

В. Н. Бернадский справедливо заметил: «Сообщение о движении московских отрядов подводит к выводу не только об огромных военных силах… но и о единстве командования, продуманно руководившего движением войск» (Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 302).

34

По свидетельству Типографской летописи, Василий Гребенка Шуйский получил в управление «Новгород Нижний со всем» (ПСРЛ. Т. 24. С. 196).

35

Л. В. Черепнин считал, что «политика бояр, склонившихся к мысли о передаче Новгорода Ивану III… вызвала народное волнение. А народное волнение побудило бояр скорее спешить с передачей города» (Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 874). Получается, что «народное волнение» было вызвано желанием продолжать оборону, мучительную агонию десятков тысяч человек, зажатых в новгородские стены, а бояре, напротив, хотели поскорее сдать город. Несмотря на свою кажущуюся простоту, эта схема достаточно неясна и противоречива. Как согласовать ее с наблюдением псковского летописца, что «тех больше, котори задатися хотят за великого князя»? Почему бояре целый месяц медлили со сдачей города и пошли на капитуляцию, только добившись известных гарантий для своих вотчин? Думается, что расстановка социальных сил была далеко не столь однозначной и что основная масса рядовых граждан Новгорода и окрестных мест не так уж стремилась затянуть свое пребывание в кольце осады, обеспечивая господе возможность торговаться с великим князем о судьбе боярских вотчин.

36

Окладная единица в лесных местностях.

37

«Мряхут бо старые мужи и жены, и молодые детки, велику роють яму, ино в тую яму 2 и 3 и 10 человек в одну яму», — сообщает псковский летописец (ПЛ. Вып. 2. С. 217). Жертвой эпидемии стал, возможно, и сам наместник, знаменитый князь Иван Стрига, умерший той же весной в Новгороде и погребенный «по его велению» в Суздальском Спасо-Евфимьевом монастыре (ПСРЛ. Т. 25. С. 323).

Content

Алексеев Юрий Георгиевич Под знаменами Москвы

Введение

Глава I Великое княжение Владимирское

Глава II Великий князь и его советники

Глава III Первая победа

Глава IV Тучи на Северо-Западе

Глава V Перед грозой

Глава VI Последняя феодальная война

Глава VII На новых рубежах

Глава VIII «Поход миром»

Глава IX «Троицкое стояние»

Источники и литература

Примечания