Алексей Биргер

Тайна острова Буяна

Глава первая. Мы отплываем!

Привет!

Это опять я, Борис Болдин. На нынешние осенние каникулы с нами произошло такое, о чем, конечно, надо рассказать. История была!.. Впрочем, достаточно, если я скажу, что мы строили самые невероятные догадки и выдвигали самые невероятные версии, пытаясь увязать вместе все концы и разглядеть единую основу за всеми странными событиями, однако истина оказалась невероятней всего, что мы могли предположить. Если кто догадается за время моего рассказа, с чем мы столкнулись — честь и хвала ему. Мы разгадать так и не смогли — почти до самого последнего момента, я имею в виду, когда все наконец-то встало в наших башках на свои места.

Однако, не мешает, наверно, ещё раз представиться поподробней — и вообще, всех представить. Ведь, я думаю, не всем вам попадались в руки мои прошлые повести.

Кто читал о наших предыдущих приключениях, тот знает, что мы живем на острове Соленый Скит, находящемся на одном из озер системы Волго-Балта, соединяющей Волгу, Балтийское и Белое моря, и огромные белые туристские теплоходы проходят мимо наших мест и на Москву, и на Петербург, и ещё дальше, до самых Соловков на север и до Астрахани на юг. Остров находится на самой границе заповедника, крупнейшего в северо-западной части России, а мой отец, Леонид Семенович Болдин, начальник всего этого заповедника — и главный егерь, и главный смотритель, и глава (и, сейчас, единственный сотрудник) биостанции и научно-исследовательского центра при заповеднике, и все такое. Словом, чуть ли не главный человек в наших краях. Кроме меня и отца, наша семья состоит из мамы, моего младшего брата Ваньки и здорового пса, «кавказца» Топы (или, полностью, Генерала Топтыгина). Ну, и, еще, прибившегося к нам Брюса — сорочонка, которого мы выкормили, и который теперь вырос и стал здоровой красивой сорокой. Собственно, членом семьи его можно считать только условно, потому что он нас в грош не ставит и исчезает очень надолго, а когда появляется, то ведет себя так, как будто все просто обязаны дать ему жрать. Побудет денька два, поклюет из одной миски с Топой, позаманивает кошек поближе к его конуре, делая вид, будто у него крыло подбито (и ему, и Топе эта игра очень нравится), и — ф-юить! — опять поминай как звали. Но в тот день, в конце октября — в первый день осенних каникул — он объявился. Мы как раз вышли на резное крыльцо нашего огромного старинного дома (нашему дому сто пятьдесят с лишним лет, и до революции он принадлежал самому богатому мельнику и владельцу лесопилок в наших краях, а через восемьдесят лет после революции стал нашим, пережив до этого множество приключений — уж тогда строить умели, как вы понимаете, и его бревна в три охвата простоят ещё тысячу лет), собираясь отправиться в плавание…

Но здесь надо объяснить, откуда взялась сама идея большого плавания. Во время одного из наших летних приключений, которое я назвал «Тайна смотрителя маяка», мы — я, Ванька и Фантик (полностью — Фаина, но её все называли Фантиком), дочка родительских друзей — нашли на дальнем берегу старую лодку с пробитым днищем. Владельца у этой лодки не оказалось, и мы решили её «приватизировать», как сейчас говорят, починить и сделать нашим собственным средством передвижения — нашим флотом, если хотите. Конечно, наш остров связан с Городом пароходиком, челночно ходящим туда и сюда, навроде паромчика, и у отца имеется большая моторная лодка — катер, практически — но, согласитесь, иметь свою собственную лодку намного интересней. Сколько-то нам удалось отремонтировать её самостоятельно, сколько-то нам взрослые помогли — и Гришка-вор (то есть, он давно уже не вор, он «завязал», отсидев очередной срок, и стал замечательным столяром), и один из подчиненных Миши… Миша — это я опять перебиваю себя, чтобы дать очередное пояснение, это, полностью, Михаил Дмитриевич Зозулин, начальник местного отделения ФСБ, совсем молодой парень, назначенный к нам в начальники в виде «преддипломной практики», как он это нам популярно объяснил, да так здесь и оставленный. Так вот, один из его подчиненных, такой же молодой парень, оказался из семьи потомственных рыбаков и лодочных мастеров, и он помог нам сделать на лодке мачту с парусом и навес на корме, утяжелив при этом киль так, чтобы лодка и сохраняла устойчивость, и не слишком глубоко оседала в воду. Ну, и ещё кое-кто нам помог. Словом, получилась не лодка, а заглядение. Ванька внес свой вклад, укрепив на носу фигуру дракона: голова в профиль, выпиленная из широкой доски и раскрашенная самыми яркими красками, — и в тон дракону раскрасив всю лодку, и даже на парус перенеся изображение (водостойкой краской для ткани), которое в нашей книге по истории мореходства было на парусе корабля викингов. Он мечтал о настоящем боевом снаряжении викингов — и умудрился сделать себе довольно неплохие доспехи. Наша соседка, забившая двух коз, отдала нам козлиные шкуры. Одной шкурой Ванька обтянул круглое сиденье сломанного стула, пришпандорил кожаный ремень с внутренней стороны, вместо ручки, и получился довольно неплохой щит. Вторая шкура пошла на шлем и нагрудник. Ванька выпросил у мамы старую кастрюлю, с внутренней стороны проложил поролоном, и чтобы не жестко было, и чтобы кастрюля не была ему велика и плотно сидела на голове, снаружи обтянул мохнатой козьей шкурой, а в ручках кастрюли закрепил два кривых рога, вырезанных и выточенных (с помощью того же Гришки) из твердого как камень старого дуба. С нагрудником хлопот было меньше: Ванька просто нашил прямоугольник шкуры спереди на старую фуфайку, вставив между фуфайкой и шкурой прямоугольник фанеры. Оставшиеся обрезки двух шкур пошли на наколенники и на украшение ножен и колчана. Стрелы и лук Ванька мастерил сам, а с мечом ему помог отец: вырезал основу, по форме, из старой доски и обил тонкой жестью. С расстояния метра в полтора меч уже смотрелся как настоящий.

И в целом наряд викинга получился просто здорово — наверно, на любом маскараде взял бы первый приз. Этот наряд и голову дракона на носу Ванька считал основной частью лодки, потому что это, мол, главную красоту создает, и, как мне иногда казалось, немного свысока относился ко всей нашей возне с просчетами и прикидками устойчивости и ходкости.

Мы наметили отплытие на первый день каникул. Накануне к нам приехала Фантик со своими родителями — дядей Сережей и тетей Катей Егоровыми. Дядя Сережа был, как и отец, выпускником биофака, отцовским однокурсником он был, и занимался сейчас разведением пушных зверей. Егоровы часто гостили у нас — в заповеднике и на острове им очень нравилось. Они забрали Фантика прямо из школы, заранее все приготовив, и выехали к нам, и к вечеру уже были у нас. Тетя Катя была немного недовольна: обычно дорога занимала часов семь, но тут дядя Сережа гнал так, что уложился меньше, чем в пять часов, и тетя Катя ворчала, что лучше было приехать попозже, но не рисковать так на осенних дорогах.

Хотя, надо сказать, погода стояла на удивление ясная, и в последних числах октября ещё царила золотая осень, теплая и сухая, так что ни скользкой мороси и наледи на дорогах, ни тумана над ними нельзя было и в лупу разглядеть. Отец это тоже отметил, сказав:

— Не ворчи, Катенька, в такую погоду грех не проехаться с ветерком.

Как бы то ни было, Егоровы поспели к началу восьмого вечера, ровненько к ужину, и за ужином мы постановили, что завтра же отплываем, и уже с вечера приготовили все к отплытию.

За ужином возник разговор и о том, куда нам плыть. В обсуждении этой проблемы и взрослые приняли живейшее участие. Мы стояли на том, что хотим совершить путешествие не меньше чем в сутки, а то и вдвое, и взрослые поначалу сомневались, стоит ли нам это делать.

— Может, не стоит начинать слишком резко? — заметил дядя Сережа. Достаточно будет, если завтра вы совершите пробный поход, часа на четыре, на пять.

— Так мы и будем на воде часа четыре-пять! — сказал Ванька. — Но ведь нам где-то высадиться, поесть как следует. Отдохнуть на берегу. Вот и получается, что нам надо ехать с ночлегом, чтобы не нестись сломя голову туда и обратно! Ведь мы уже обкатывали лодку, и по два, и по три часа на ней ходили. Так для чего её проверять в сотый раз, когда и так ясно, что с ней все в порядке? Надо плыть по-настоящему — и вся недолга!

Под напором моего братца взрослые дрогнули. Итог дискуссии подвел отец — нашедший, как всегда, самый разумный выход.

— Хорошо, — сказал он. — Вы люди большие, самостоятельные, поэтому имеете полное право предпринять полнометражное, так сказать, плавание. Одно условие — заранее определитесь с маршрутом, чтобы, в крайнем случае, я мог быстро найти вас на катере.

Мы с Ванькой и Фантиком переглянулись.

— Можно мы немножко подумаем? — спросил я.

— Можно, — ответил отец. — Но учтите, времени на раздумья у вас совсем немного. Если завтра утром вы собираетесь отплывать, то сегодня перед сном вы должны твердо определиться. Иначе никуда не поплывете, честное слово даю!

И тут во дворе басовито залаял Топа — кому-то могло показаться, что он злится и готов на кусочки разорвать некоего нежданного гостя, но мы-то отлично различали на слух оттенки его лая. Топа лаял вполне добродушно, будто приветствуя, а заодно и немного предупреждая, по обязанности. Так он встречал людей, которых хорошо знал и к которым относился с полным доверием.

— Интересно, кто это? — удивился отец. И хлопнул себя по лбу. — Ах, да, это ж отец Василий! Он грозился, что как раз сегодня вечером заскочит насчет очередной делегации священников, которые хотят побывать у Трех Сестер.

Отец Василий — это наш местный священник. Высокий, худой, с резкими движениями, гоняет по округе на потрепанном УАЗике военного образца, занимаясь устройством всяких добрых дел. Эти дела он называет «моя партизанщина» — и вообще, в его облике есть что-то от партизанского вожака или от лихого военачальника. Он, как нам с Ванькой кажется, довольно сильно похож на Чапаева — если бы он сбрил бороду, оставив только усы, то сходство вообще было бы полным. «Моей партизанщиной» он называет свои действия ещё и потому, что все его затеи — устройство ежедневных бесплатных обедов при церкви для пенсионеров и прочее — это целиком его инициатива, и он во все времена, случалось, наживал из-за них неприятности. Я рассказывал в одной из предыдущих повестей (в «Тайне неудачного выстрела», если вы читали и если вы помните), как нам довелось узнать, что в советское время у отца Василия было достаточно много проблем из-за его «непокорства». Мало того, что он вел себя с партийными властями очень независимо, он ещё и отказывался писать так называемые «отчеты» о настроениях среди местного населения, которые (настроения, я имею в виду) были ему хорошо известны: ведь одних исповедей он выслушал на своем веку столько, что не сочтешь. Из-за этого его всячески зажимали и, когда встал вопрос — давным-давно это было, ещё до моего рождения, о том, чтобы перевести его в Москву или в другой крупный центр, поскольку его слава хорошего священника уже далеко разошлась, областные власти и областное управление КГБ встали на дыбы так, что церковное начальство не решилось им противоречить. Так отец Василий и остался в нашем озерном краю — о чем, кстати, он ни капельки не жалел. Он любил этот край, знал как никто его историю и культуру, собрал колоссальную библиотеку и колоссальный архив по истории нашего края, и даже несколько раз подсказывал археологам, где им стоит копнуть, чтобы вернее всего наткнуться на поселения древних славян. И его прогнозы всегда сбывались.

Потом, когда кончились гонения на церковь, он воспользовался этим, чтобы как можно больше людей приобщать к вере и как можно большему количеству людей помогать. Кроме бесплатных обедов, он организовал воскресную школу, наладил сбор старой одежды и игрушек для сирот и «сирот при живых родителях» — то есть, детей алкоголиков и преступников, сидящих по тюрьмам и лагерям, а и тех, и других в нашем краю было немало. Тут он стал получать по шапке с другой стороны: от церковного начальства. Ему несколько раз делали внушение, что, мол, слишком много средств у него уходит не на церковь, а на посторонние цели, и не худо бы ему было сдавать побольше выручки наверх. Тем более, наш Город — очень старый и красивый, мимо него пролегают основные туристские маршруты на север, и автобусные, и теплоходные, к Ладоге, Кижам, Карелии и, как я уже упоминал, до самых Соловков — а туристы такой народ, что всегда щедро кладут в ящики для пожертвований тех церквей, которые осматривают по пути. Но отец Василий, как и в прежние времена, упрямо гнул свою линию и заставил всех примириться со своей «партизанщиной».

С отцом они очень дружили, и отец, пользуясь всеми своими возможностями, весом и влиянием (а, как вы понимаете, хозяин крупнейшего заповедника, обступающего Город почти со всех сторон — это не последняя фигура в области), всячески ему помогал во всех его благих начинаниях, и отец Василий числил отца одним из лучших своих прихожан, хотя отец относился к религии довольно спокойно и в церкви бывал скорее из уважения к отцу Василию, чем из-за такой уж приверженности вере.

— Отец Василий — не из тех, кто кинулся напяливать рясу, когда выяснилось, что теперь церковь становится сытной кормушкой, — говаривал отец. — И такому священнику стыдно не помочь.

Очень часто отец Василий обращался к отцу и за помощью другого рода. Дело в том, что в глубине заповедника находится множество мест, очень почитаемых верующими людьми. И древние скиты святых (и частично потом канонизированных церковью) отшельников, и их могилы, и чудотворный источник, бьющий с такой силой, что даже зимой из него можно попить воды, если расколоть корку льда, и часовня, которую, по преданию, сложил монах-иконописец, когда ушел в леса, чтобы написать важнейшую свою икону рассказывают, он поселился в скиту, и работал над иконой больше двух лет, а для укрепления физических и духовных сил потихоньку ставил часовню, сам таская камни для фундамента, а потом валя бревна, ошкуривая их и складывая сруб. Одной из основных достопримечательностей считалась и поляна Трех Сестер — или просто Три Сестры, как это место часто называют в наших краях. В пятнадцатом, по-моему, веке там жили, удалившись от мира, три сестры-монахини, и холмики их могил до сих пор высятся рядком на поляне. Каждый год к нам наезжает множество паломников, чтобы посетить все эти места и поклониться им. Но, поскольку все эти достопримечательности находятся в самой глуши заповедника, среди волчьих, медвежьих и кабаньих логов и троп, то отправляться туда без опытного проводника просто небезопасно. Вот отец, когда к нему обращаются, и водит туда экскурсии, сам снося нашествия паломников «с истинным терпением святого мученика», как посмеивается мама.

Надо сказать, что отец Валентин не докучает отцу просьбами сопроводить тех или иных священников к святым местам, зная, как отец загружен, и если просит — то только за тех людей, в которых уверен. Видно, к новоприбывшей делегации паломников-священнослужителей он относился с большим почтением, раз решился побеспокоить отца.

— Мир дому сему! — провозгласил он, заходя на кухню и благословляя всех широким размашистым жестом.

— Спасибо, батюшка, — отозвалась мама. — Перекусите с нами?

— От чайку не откажусь, — улыбнулся отец Василий. Он говорил с такой энергией и напором, что даже крупные «О» нашего местного говора («От… не ОткОжусь» — приблизительно так, мы ведь «окаем», и за наше оканье нас, бывает, поддразнивают туристы и приезжие из других районов России) получались у него не округлыми, а какими-то полными острых углов, так и режущими воздух. Он потрепал Ваньку по голове. — А как поживают мои крестники?

Отец Василий крестил и меня, и Ваньку, и подарил нам образки-медальончики с изображением наших святых, которые мы постоянно носили на шее. Ну, я ведь рассказывал, в «Тайне наглой сороки», как мой образок спас нам жизнь.

— С крестниками беда, батюшка, — усмехнулся отец. — Вообразили себя взрослыми, парусную лодку соорудили и хотят отправиться в поход с ночевкой. Вот мы и прикидываем для них самый безопасный маршрут. Может, вы что посоветуете?

— Гм… — пробормотал отец Василий, усаживаясь за стол. — Да тут и думать долго нечего. — Я бы на вашем месте благословил их пройти до острова Коломак и обратно. Остров тихий, безлюдный, водный путь без подвохов, ходу под парусом часа три-четыре. Ну, назад, наверно, поболее, потому как против течения придется идти. Но устроиться там на ночлег можно со всеми удобствами, да и есть, что посмотреть. Одно архиерейское подворье чего стоит! Хоть и в развалинах оно, но ведь для ребят полазить по развалинам ещё интересней, чем по целехоньким постройкам…

— А откуда там взялось архиерейское подворье? — заинтересованно спросила Фантик.

— Тоже история занятная, — отец Василий усмехнулся в усы. — В шестнадцатом веке объезжал по воде всю свою епархию здешний архиепископ. И попал он в страшенную бурю — такую, какой сроду здесь не бывало. Вот и стал он молиться, и словно кто-то рукой взял его судно и перенес — протолкнул, точнее сказать — в тихую бухту острова Коломак. Архиепископ и его спутники выбрались на берег, сумели переждать бурю, а когда рассвело и пелена дождя спала, то увидели они, что сидят под валунами, над которыми высится чудо природы: камень, обточенный ветрами и непогодами в форму креста. Архиепископ принял это за Божье знамение — да так оно, сами понимаете, и было — и велел заложить на острове свое подворье, с церковью и со всеми службами, где он мог бы останавливаться во время разъездов по епархии. Выстроили там это чудесное подворье, поселились там и монахи, и управитель, и с тех пор, вплоть до начала нашего века, все архиепископы обязательно проводили в нем время по нескольку раз в год. Место там благодатное, хорошее, самое место чтобы беседовать с Богом вдали от суеты… Хотя, отец Василий хитро хмыкнул, — и там суета не миновала архиепископов, потому что после чудесного спасения остров стал местом богомолья, а уж когда сам архиепископ приезжал, народ толпой валил, от простолюдья до всяких купчих и дворянок, чтобы во время архиепископских служб к кресту приложиться. Потому как крест этот чудотворным почитался, от всех болезней излечивающим и, вообще, несчастья отгоняющим. И были достоверные случаи чудесных исцелений, были… А потом уж, после революции, управителя и всех монахов на Соловки вывезли — кого и расстреляли — а подворье разорили…

— Зачем же было разорять? — не выдержала тетя Катя. — Ведь это ж такое чудесное произведение архитектуры… Да ведь там можно было хоть туристский комплекс поставить!

— Ну, тогда не считались, произведение архитектуры или там не произведение архитектуры, — махнул рукой отец Василий. — А главное, слух пошел, что именно в этом подворье, по благословению архиепископа, монахи спрятали от большевиков главные церковные ценности со всей области. Вот комиссары, видимо, и искали тайники. Да не нашли ничего, ложным слух оказался. Может, поэтому, со злости и разочарования, и расстреляли на месте нескольких монахов, из остававшихся при службах подворья.

— А может, церковные сокровища все ещё там? — с надеждой вопросил мой братец.

— Вряд ли, — покачал головой отец Василий. — Я вам так скажу. Главное сокровище острова — это память. Уцелевшие свидетельства нашей истории. Вот к ним и приглядитесь повнимательней, стоит того. Может, что-нибудь важное для себя поймете.

— А откуда у острова такое странное название, вы не знаете, случайно? — вступил в разговор я.

Взрослые наблюдали с улыбками, как мы пытаем отца Василия.

— Как же, знаю, — ответил отец Василий, отхлебнув чаю и накладывая на блюдечко клубничное варенье из открытой мамой по случаю банки. — Это старое слово. В северных областях, от наших мест до самого Архангельска, «коломить», «коломыкать» означало «бедокурить», «баламутить», «сеять раздор», «буянить». Так что «коломак» или «коломыка» будут означать, в переводе на современный язык, «баламут», или, иначе…

Он выдержал паузу.

— Буян! — подскочил Ванька. — Остров Буян, да? Совсем как у Пушкина?

— Совершенно верно, — кивнул довольный его догадливостью отец Василий. — На нынешнем языке у этого острова получается название пушкинское, волшебное: Буян!

— Вот это да! — выдохнула Фантик. — Все, плывем только туда. Надо ж поглядеть настоящий пушкинский остров… да ещё с архиерейским подворьем!

Я мог только кивнуть в знак согласия.

— Интересно, откуда у острова взялось такое буйное название? — спросил дядя Сережа. — Вроде, для благодатного места, как вы его описали, оно не очень подходит…

— Ну, есть несколько версий, — ответил отец Василий. — Первая — что на этом острове находилась, так сказать, артель, производившая деготь и конопатившая струги, поистрепавшиеся в долгом плавании, где-то веках в двенадцатом-тринадцатом, и без дела эта артель ни дня не простаивала. А артельщики — они народ буйный, как отработают свое, так к вечеру не обойдутся без зелена вина, а тут уж и до выхода на кулачки недолго, хоть между собой, хоть с корабельщиками, с клиентами ихними. Да и корабельщики, небось, не прочь были поразмяться на привале, силу молодецкую показать… Вторая версия — что возле острова было в свое время бурное порожистое течение. Уже потом наши предки потрудились, русло расширили в другую сторону, земляную насыпь воздвигли, вроде плотины, чтобы пороги поглубже под водой скрылись и чтобы ладьи и струги могли со стороны плавного течения проходить. Адова, наверно, была работка, да без неё никуда было не деться, потому что главная была водная артерия для целой половины страны, а эти пороги все судоходство сковывали. Ну, и третья версия — что в незапамятные времена, ещё задолго до чудесного спасения архиепископа и возведения подворья, на этом острове обитала шайка разбойников, которая подстерегала проходящие суда и атаковала их на легких и вертких суденышках. Какую версию предпочесть — сами выбирайте.

— А вы к какой склоняетесь? — спросил отец.

— А мне вообще кажется, что истина совсем в другом, что правильной должна быть некая четвертая версия, — ответил отец Василий. — Я это, можно сказать, нутром чувствую, вот только доказать не могу.

— И плыли там, значит, корабли «Мимо острова Буяна В царство славного Салтана»… — задумчиво пробормотал Ванька.

— Вот-вот, — кивнул отец Василий.

— Что ж, — подытожил отец. — Путь туда действительно хороший, безопасный и недолгий, погода держится ясная, так что со спальными мешками и палаткой переночуете нормально, не замерзнете, и чудеса, на которые стоит поглядеть, имеются… Если ни у кого нет возражений — я за то, чтобы завтра отпустить ребят на остров Коломак. С тем, чтобы послезавтра они вернулись.

Дядя Сережа и тетя Катя переглянулись.

— У нас возражений нет, — сказал дядя Сережа.

Мама тоже кивнула.

— Ура! — всем хором закричали мы.

— Тихо вы! — урезонил нас отец. — Не вопите так, а то нас родимчик хватит. В общем, если хотите плыть, то приступайте к сборам. К завтрашнему утру вам надо подготовиться основательно, чтобы ничего не забыть. А нам с отцом Василием надо кой-какие дела обсудить.

Мы тут же встали из-за стола, распрощались с отцом Василием и, едва выйдя за дверь кухни, стремглав ринулись в наши комнаты.

Там мы принялись укладывать рюкзаки, потом извлекли из кладовки три теплых спальных мешка и сборную палатку, потом, сложив все в одном месте, стали составлять список необходимого и по списку сверять, что мы уже уложили, а что ещё нет.

— Спички! — говорил я.

— Есть! — откликалась Фантик.

— Тушенка!

— Есть! — отзывался Ванька. И тут же хлопал себя по лбу. — Тушенку берем, а про консервный нож забыли! Как же мы её откроем?

— Беги за консервным ножом, — приказывал я и, пока Ванька гонял за консервным ножом, мы с Фантиком продолжали проверять, нет ли других упущений.

В общем, мы возились до тех пор, пока взрослые не загнали нас по кроватям. Мы рухнули без сил — сборы в большой поход оказались делом очень утомительным. Уже когда мы засыпали, Ванька пробормотал:

— Ура! Завтра мы отплываем!

Да, завтра мы отплываем… блаженно подумал я. И уснул.

Глава вторая. Под парусом

Утром мы с Ванькой проснулись рано — практически одновременно подскочили в кроватях и обалдело поглядели друг на друга.

— Пора в путь! — сказал Ванька.

— Вот именно, — кивнул я. — Интересно, Фантик спит или нет?

И тут в нашу дверь раздался стук.

— Кто там? — крикнули мы.

— Это я, Фантик! Вы встаете?

— Да, конечно! Подожди секунду, мы сейчас выйдем.

Мы быстро оделись и вместе с Фантиком отправились на кухню. Странные существа родители — отпускают нас на сутки, поверив в нашу самостоятельность, но если б мы отказались завтракать, сказав, что позавтракаем на первом привале, нам бы ещё так выдали! Так что, делать нечего, надо было затратить полчаса на завтрак, хотя у нас ноги зудели поскорее отправиться в путь.

Отец уже встал, уже позавтракал и уже допивал кофе.

— Отправляешься к Трем Сестрам? — спросил я.

— Вот именно, — кивнул отец. — Поездка получится на целый день, так что вас провожу — и сам двинусь. Берите творог.

Мы набрали себе в тарелки деревенского творога из большой миски, стоявшей посреди стола, заправили сметаной — тоже от нашей островной молочницы, и принялись все это уплетать. Я ещё люблю заправлять творог клубничным вареньем и закусывать хлебом с медом, и Ванька тоже, а вот Фантик, к нашему удивлению, взяла ломоть ветчины из дикого кабана (кабанья ветчина у нас никогда не переводилась), порезала его на мелкие кубики, высыпала эти кубики в творог со сметаной и посолила, прежде чем перемешать.

— С каких это пор ты так ешь? — удивился Ванька.

— Прочла рецепт в энциклопедии для девочек, — ответила Фантик. Попробовала — и мне очень понравилось. Сюда бы ещё свежий помидор и горстку зелени, но ведь осенью всего этого не найдешь.

— Хм… — Ванька заинтересовался. — Надо попробовать. Все, я пошел одеваться.

— Ты же одет! — удивилась Фантик.

— Нет, — мой братец серьезно покачал головой. — Я должен надеть свои доспехи, иначе какое же это плавание.

А тут и родители Фантика подошли. Когда мы позавтракали, а Ванька облачился в свою амуницию, от шлема до наколенников, прицепив меч к поясу и повесив за спину щит, лук и колчан со стрелами, взрослые все вместе отправились провожать нас на берег, отец и дядя Сережа ещё помогли нам при этом перенести в лодку спальные мешки и палатку.

— Ничего не забыли? — спросил отец, когда мы стояли на нашем огромном резном крыльце.

Мы подумали секунду и почти хором ответили:

— Вроде, ничего.

Тут раздался звонкий стрекот — это наша сорока, Брюс, приветствовал нас из-под самой крыши. Он косил на нас своим нахальным и смышленым глазом и с явным самодовольством демонстрировал свой ослепительно красивый наряд белые бока и манишку, синюю, с радужным отливом, спину, зеленый хвост. Покрасовавшись, он опять стал устраиваться поглубже под самым коньком крыши.

— Странно, — отец покачал головой. — Есть такая народная примета: «Сорока лезет под стреху — к бурану». Но бураном и не пахнет… — он поглядел на яркое солнце — немыслимо ласковое и теплое для тридцать первого октября, на все ещё зеленую траву, потом перевел взгляд на градусник, висевший у входной двери. — Плюс девятнадцать. Я уж такого октября и не упомню! Ни облачка, ни единого намека на перемену погоды… И все-таки…

— Что? — обеспокоено спросил я, начиная всем сердцем ненавидеть Брюса: если из-за того, что ему втемяшилось, по какой-то своей придури, лезть под крышу, отец отменит наше плавание, я ему покажу!

— Я думаю, что в лодке вам стоит находиться только в спасательных жилетах, — сказал отец. — Я просто настаиваю на этом!

Что ж, это было наименьшее из ожидаемых нами зол, и мы охотно согласились.

— Я обещаю, что мы не будем снимать спасательные жилеты, пока не выйдем на берег! — сказал я. — Можешь не волноваться!

— Ладно, вперед! — отец легко вскинул на плечи чехол со сборной палаткой и рюкзак с консервами. — Топа, ты прогуляешься с нами?

Топа завилял хвостом, показывая, что всегда рад пройтись.

— А сам ты ничего не чувствуешь, Топа? — спросил отец. — Не надвигается перемена погоды?

Топа озабоченно склонил голову набок, как всегда делал, когда обдумывал заданный вопрос, потом вскочил и побежал по заливному лугу по направлению к нашей лодке — он двигался с такой легкостью, что невозможно было поверить, что он весит больше восьмидесяти с гаком килограмм.

— Ну, Топа — лучший барометр! — с облегчением вздохнул отец. Видно, поведение Брюса его все-таки обеспокоило — впрочем, мы все знали, что, если живешь посреди дикой природы, мелочей для тебя быть не должно. Как шутливо определяет это отец, «лучше перебдеть, чем недобдеть».

— Да наверно Брюс просто обалдел, увидев Ванькин наряд! — расхохотался я, и все остальные расхохотались вслед за мной. И действительно, это ведь было самое простое объяснение — и как оно раньше не пришло нам в голову? В своем косматом одеянии, со сверкающим мечом и с рогами, торчащими над шлемом, Ванька и впрямь выглядел убийственно. Издали, когда расстояние съедает размеры и не очень понятно, взрослый мужик идет или маленький мальчик, Ванька выглядел натуральным викингом, невесть как угодившим в наши времена, и наверно, мог бы довести слабонервных до сердечного приступа.

Взрослые и Топа проводили нас до самой лодки, помогли уложить вещи, рассредоточив их так, чтобы лодка не потеряла в устойчивости.

— А теперь — спасательные жилеты! — сказал я, не дожидаясь, когда отец нам подскажет.

Ванька озабоченно поглядел на свой нагрудник.

— Не знаю, как у меня получится его надеть… Об этом я и не подумал…

— А ты надень жилет под нагрудник, — с улыбкой предложил отец. — Так ты будешь выглядеть ещё внушительней.

Ванька согласился, снял нагрудник, одел жилет, а потом мы помогли ему опять затянуть ремни нагрудника на спине. После этого Ванька так раздался в плечах и в торсе, что стал похож то ли на гоблина, то ли на Тяжелее Земли помните, был такой персонаж в какой-то сказке, и отличался он и маленьким росточком и неимоверной силой?

— Да, в этом не очень-то легко двигаться, — сказал Ванька.

— Так все рыцари в тяжелых доспехах были очень неповоротливыми, напомнил дядя Сережа. — Хотя бы «Айвенго» перечти.

— Ладно, — сказал Ванька. — Зато теперь я ещё больше похож на викинга.

Мы забрались в лодку, отец и дядя Сережа помогли нам оттолкнуться от берега, я взялся за весла, Фантик присела на корме, а Ванька — на носу. По замыслу, он должен был управлять парусом, когда мы его поднимем.

Взрослые махали нам руками, мамы выкрикивали последние наставления, типа того, что «если промочите ноги, сразу сушите ботинки и надевайте теплые носки», Фантик и Ванька махали в ответ и кричали, что все будет просто замечательно, а я усердно греб.

— Когда мы поднимем парус? — спросила Фантик, когда мы отошли метров на сто.

— Как только обогнем остров и выйдем на большую воду, — сказал я. Осталось только вон тот мысок миновать.

Мы с Ванькой, естественно, как следует тренировались весь октябрь в умении управлять парусом, и у нас это уже получалось очень неплохо, но, все равно, мы ещё чувствовали себя недостаточно опытными и предпочитали, когда у нас было пространство для маневра.

Мысок мы обогнули минут через пятнадцать, Ванька послюнявил палец, выставил его под ветер и сказал:

— Вроде, ветерок попутный. И не очень сильный, в самый раз, чтобы скорость набрать, но при этом не напрягаться. Ну, как, благословясь?

— Благословясь! — ответил я.

Отец всегда говорил «ну, благословясь», когда брался за важное дело, и мы это выражение подцепили от него.

Ванька стал тянуть снасти, и через минуту парус развернулся во всю ширину и высоту, тут же затрепетал и стал надуваться. Лодка заскользила по воде намного легче и быстрей. Я поднял весла. Лодка не снижала скорости, она шла ровно и хорошо, и в нужном направлении, как раз вдоль берега, метрах в тридцати от него — было место для любого маневра, а большие туристские теплоходы проходили дальше к середине озер и каналов, поэтому нам не грозило столкновение с одним из них.

Город быстро проплывал мимо: набережная с аллеями для гуляния, исторический центр, пятиглавый храм Николая Святителя — красивый и грандиозный, настоящий собор, который городу и побольше нашего сделал бы честь. Его купола и кресты, отреставрированные два года назад, к крупному юбилею Города, сверкали на солнце.

— Действительно, благодать! — вздохнула Фантик, блаженно жмурясь. Ребята, мы ведь такие везучие как… как никто! Кто ещё сможет похвастаться таким путешествием во время каникул? И вообще, места замечательные… просто умереть!

— Подожди, то ли ещё будет, — сказал я.

Мы миновали город и пошли мимо лесистого берега.

— Смотрите! — заорал я.

На берег, из-под деревьев, вышла косуля — и удивленно смотрела на нас. К сожалению, мой крик её спугнул — она исчезла в мгновение ока.

Мы поаахали по поводу косули, а потом Ванька предупредил.

— Поворот приближается… Мне не справиться одному.

— Перебирайся на корму, к рулю, — сказал я. — А я буду управлять парусом.

Поворачивать при помощи паруса и руля до сих пор было для нас делом совсем не легким, требующим большого напряжения. Надо было изо всех сил тянуть нужные канаты и одновременно в нужную сторону поворачивать руль. Поскольку для того, чтобы вертеть руль, требовалось меньше физических усилий, мы договорились, что на поворотах и в сложных местах парусом буду править я, а Ванька — перебираться к рулю.

Пыхтя и обливаясь потом, Ванька стал переползать с носа на корму.

— Да сними ты пока свои доспехи! — не выдержала Фантик.

— Ни за что! — просипел мой братец.

Он нырнул под навес и взялся за ручку руля.

Поворот мы миновали на удивление лихо и плавно, редко когда у нас так здорово получалось. Фантик даже зааплодировала.

А за поворотом мы встретили первый туристский теплоход, огромный и ослепительно белый, с разноцветными флажками над палубами. Когда стемнеет, между этих флажков зажгутся цепочки разноцветных лампочек, и все иллюминаторы засияют золотым светом. Наша лодка вызвала бурный восторг и большое волнение среди модно одетого народа на палубах. Еще бы! Не часто встретишь большую парусную лодку, пестро раскрашенную, с драконьей головой на носу и с викингом на борту! Ванька махал туристам своим мечом и потрясал щитом, а на палубах теплохода вовсю защелкали фотоаппараты и застрекотали видеокамеры.

— Вот мы и увековечены, — сказала Фантик, когда теплоход остался позади.

— Так мы вообще можем выступать перед туристами и деньги лопатой грести! — воодушевился мой братец, осененный этой внезапной блестящей идеей.

— Какой же викинг выступает перед туристами? — подначил я. — Если ты викинг, ты должен нападать на все встречные суда, грабить их и сжигать, а пассажиров обращать в рабство.

— Я ещё этим займусь, — пообещал мой братец.

— Ребята, а до острова мы будем где-нибудь останавливаться на небольшой привал? — спросила Фантик. — Просто интересно поглядеть на незнакомые места.

— Обязательно остановимся, — пообещал Ванька. — Ведь викинги постоянно высаживались на сушу, для набегов на прибрежные деревни и крепости и пополнения припасов.

— Мы можем сделать остановку часа через два, — предложил я. — выберем местечко посимпатичнее и передохнем. А там до острова Коломак…

— До острова Буяна, — сурово поправил Ванька.

— …Ну да, до острова Буяна будет рукой подать. Времени у нас много. До острова мы дойдем не позже двух. Можем даже не сразу высаживаться, а обойти вокруг него, чтобы оглядеть со всех сторон и понять, где лучше причалить.

Ванька и Фантик одобрили этот план.

— Интересно, этот крест, созданный самой природой, он ещё цел? задумчиво проговорила Фантик.

— Все увидим и выясним, — сказал я.

Через широкую протоку мы вышли в другое озеро, поменьше нашего, оттуда в третье. Лодка шла так здорово, будто в ней самолюбие взыграло и она старалась показать Фантику все, на что способна, не желая позориться. Нам ещё никогда не удавалось управлять ей так легко и непринужденно. А может, наработанный навык наконец начал сказываться. И пейзажи разворачивались один прекрасней другого. В одной заводи мы даже увидели белые водяные лилии. Вы представляете, белые водяные лилии почти что поздней осенью?! Это ж уму непостижимо!

— Какая красота! — восхитилась Фантик. — Может, завернем туда и сорвем одну?

— Эти лилии занесены в Красную книгу, — предупредил я. — И штраф за один сорванный цветок — пятьсот рублей.

— Ага! — кивнул Ванька. — Мы это знаем, потому что отцу приходилось штрафовать всяких там горе-туристов, понятия не имевших, что эти цветы рвать нельзя, особенно в заповеднике.

— Но мы ведь не в заповеднике! — сказала Фантик. — Мы совсем в другой стороне. И их тут много. Ну, пожалуйста! Я вставлю лилию себе в волосы — и буду совсем как русалка! Ведь не может быть, чтобы их совсем никто никогда не рвал!

— Ну?.. — я поглядел на Ваньку.

Ванька пожал плечами.

— Я бы не связывался. Мы ведь, в конце концов, должны охранять природу…

Мой братец мог любую выходку отмочить, и драчун был ещё тот — в школе даже старшие ребята прятались, когда он впадал в ярость, а учителя волками от него выли — но во всем, что касалось охраны природы, и вообще всего живого, он был тверд как скала. Он ведь и к родителям Фантика относился с некоторым напрягом, из-за того, что они, разводя пушных зверей, должны были, естественно, их убивать, чтобы получить ценный мех на продажу. Когда я ему указывал, что ведь и отец убивает и кабанов, и диких гусей, и всякую другую дичь и птицу — которая почти целиком и составляла наш мясной стол он возражал, что это совсем другое. Отец, в общем-то, поддерживал в Ваньке этот настрой, хотя иногда говорил ему: «Только, надеюсь, благодаря воспитанию ты не вырастешь в одного из тех сумасшедших „зеленых“, которые берутся защищать природу, ничего в ней не понимая, и только вред приносят».

Вот такие дела, чтобы вы знали — или вспомнили, если вы читали предыдущие повести, где я уже об этом рассказывал.

Но вернемся к нашему плаванию.

— Аленький цветочек вообще был единственным на всей земле, и все-таки его сорвали, — сказала Фантик.

— Ага, и чем это кончилось? — насмешливо возразил Ванька. — Вон какие ужасы произошли!

— Никакие не ужасы! — заспорила Фантик. — Ведь, в результате всего, чудовище превратилось в прекрасного принца!

— Да о чем спорить? — сказал я. — Мы уже давно миновали это место!

— Ой, смотрите, ещё одна заводь с белыми лилиями! — воскликнула Фантик.

Я не выдержал.

— Вертай к заводи! — сказал я Ваньке.

— Ты что?! — Ванька, похоже, расстроился. — Неужели ты?..

— Раз ещё одна заводь — значит, это судьба! — сказал я. — Пусть Фантик побудет русалкой. Русалка и викинг в одной лодке — это вообще умереть… Только смотри, — предостерег я Фантика. — Сама за цветком не тянись. Надо сорвать его аккуратно, чтобы не раскачать лодку, так что предоставь это дело мне.

Разом просиявшая Фантик кивнула в знак согласия.

Мы вошли в заводь, остановились посреди цветов, и я, осторожно наклонившись, потянулся к ближайшему. Опустил руку под воду, нащупал его стебель. Вода была довольно холодной — градусов четырнадцать-пятнадцать, но не такой холодной, как ей положено быть в конце октября. Я подумал, что к вечеру можно будет и искупаться — особенно если на острове Буяне найдется тихая бухточка, их тех, которые солнце так хорошо прогревает за день.

Стебель оказался довольно мясистым и упругим, а я боялся дергать, чтобы не накренить лодку слишком сильно. Хоть она и обладала потрясающей устойчивостью — спасибо всем, кто на помог её наладить — но все-таки она была нагружена довольно основательно, а на воде рисковать никогда не стоит. Уж этот отцовский урок я заучил как надо! Слишком много печальных примеров успели мы повидать!

Стебель почти поддался, когда я ощутил между пальцами что-то тошнотворно склизкое. Я выдернул руку из воды — цветок оторвался как миленький и остался у меня в руке вместе с куском стебля — поглядел на пальцы и от ужаса и отвращения заорал так, как не орал, наверно, никогда в жизни!

Глава третья. Под прицелом

Ванька и Фантик чуть из лодки не вывалились от испуга, когда я, не обращая ни на что внимания и не думая о том, что мы можем перевернуться, запрыгал с дикими воплями. Мне в палец впиячилась (именно впиячилась, другого слова не подберешь) пиявка, пристроившаяся на стебле лилии. Она вцепилась в меня так, что оторвать её я не мог, и к тому же её тельце, похожее на узкий черный мешочек с какой-то гадостью, проскальзывало у меня между пальцев, и ухватить её у меня никак не получалось. А ощущение от этой твари, болтающейся на пальце было, говорю, самое мерзопакостное. Да ещё и учтите, насколько неожиданно все это произошло.

Наконец, мне удалось её кое-как оторвать и стряхнуть в воду, и я опустился на скамью под парусом, переводя дух.

Как ни странно, во время моих прыжков и метаний лилия нисколько не пострадала, и я протянул цветок Фантику.

— На… Держи…

Фантик глядела на меня округлившимися от ужаса глазами, её лицо побелело.

— Что это было? — пролепетала она.

— Пиявка, — ответил я. — Не обращайте внимания, просто сначала это было как-то… — меня передернуло. — А вообще пиявки ведь не опасные твари.

— Вот видишь, как Борька влип из-за твоего дурацкого желания заполучить этот цветок! — бухнул мой братец.

Фантик, которая в любом другом случае огрызнулась бы, наверно, в ответ, промолчала. Она и сама переживала и чувствовала себя виноватой.

И тут мы услышали треск кустов на берегу.

— Тихо! — сказал я. — Что там такое? Человек или зверь?

— А какой зверь может так трещать? — прошептала Фантик.

— Медведь… или лось, — таким же шепотом ответил ей Ванька.

Но это был не медведь и не лось. Из кустов на берег выломился здоровый мужик с отличной винтовкой — и с таким шалым взглядом, что нам сразу стало не по себе.

— Стоять! — крикнул — или, вернее, прорычал — он, направляя на нас винтовку. — На месте!

Мы замерли, боясь пошевелиться.

Мужик, держа нас на прицеле, приглядывался к нам.

— Кто такие? — спросил он. — Что здесь делаете?

— Просто… просто катаемся, — с трудом проговорил я.

— Одни? — осведомился он. — Без взрослых?

В самом этом вопросе была спасительная для нас подсказка.

— Как же без взрослых? — поуверенней ответил я. — Я ж говорю, нас отпустили покататься. А наши папы здесь охотятся… совсем неподалеку.

— Где — здесь? — резко спросил мужик.

Я махнул рукой в ту сторону, из которой мы приплыли.

— Вон там…

— Там? — мужик покосился туда, куда я махнул рукой. — И далеко они?

— Совсем недалеко! — быстро заверил я. — Как начнут стрелять, так вот увидите, выстрелы совсем рядом прозвучат!

Мужик приглядывался к нам, что-то соображая.

— Рядом, говорите? — проворчал он. — Что-то не верится. Слишком много барахла у вас в лодке. Что ж вы его не разгрузили, если вы уже выбрали место для стоянки? И что это вся лодка у вас размалевана, и вы сами в каком-то чудном маскараде?

— Мы репетируем, — ответил я. — Скоро День Города, вот мы и будем выступать в праздничном параде. Ведь через эти места проходил в древности один из главных торговых путей варягов, вот мы и будем изображать всяких северных воинов…

— Репетируете, пока папаши охотятся? — мужик не опускал нацеленного на нас ружья. — Гм… Как-то нескладно получается.

— Почему же нескладно? — откликнулся я. В голове у меня всплывали фразы, которые я невесть где вычитал: «Если вы оказались заложниками террориста, не делайте ничего, что может разозлить его или напугать, но при этом старайтесь завязать с ним разговор, на любые темы. Когда человек втягивается в разговор, он перестает относиться к собеседнику как к некоему безликому существу, и это становится дополнительной гарантией безопасности заложника…» Что ж, на данный момент нас вполне можно было считать заложниками террориста, верно? — Лодку мы подготовили к параду заранее, и…

— И ты хочешь сказать, что, кроме вас и груза, в этой лодке ещё спокойно размещаются двое взрослых со всем охотничьим снаряжением? хмыкнул мужик. — Вот что, хватит мне мозги пудрить! Говорите, куда вы плывете и зачем?

Мне показалось, что огоньки безумия в его глазах стали поярче. Вот подфартило нам нарваться на «психа-одиночку», как выразился бы мой братец! Да ещё психа с огнестрельным оружием!

Я поглядел на Ваньку и Фантика. Они сидели оцепенев, как воды в рот набрав, с белыми лицами. Все переговоры предстояло вести мне, потому что у меня единственного язык не окончательно отнялся от страха. Но говорить этому типу, куда мы плывем на самом деле, было ни в коем случае нельзя!

— Честное слово, мы не пудрим вам мозги! — сказал я. — Мы…

— Вы тут чудите и темните, и мне это не нравится! — перебил меня мужик. — Замрите и не двигайтесь! Никаких папаш с вами нет, и если я выстрелю в вас, никто этого не услышит!

Он вышел к самому берегу, и мы увидели, что на нем высокие болотные сапоги. Переложив ружье в левую руку, не отрывая от нас глаз и не опуская ствола, он стал шарить правой рукой в прибрежном тростнике, зайдя в воду почти по колено. Из тростника он вывел надувную лодку с подвешенным к ней моторчиком. Забравшись в лодку, он дернул шнур мотора, и тот затарахтел. Следя, чтобы мы не сделали ни одного лишнего движения, мужик подплыл к нам и кинул Ваньке, сидевшему на корме, канат.

— Держи! Привязывай, и берите меня на буксир. И смотрите, без фокусов. Я вам укажу, куда плыть.

У Ваньки так дрожали руки, что ему понадобилось немало времени, чтобы непослушными пальцами продеть конец каната в стальную скобу на корме и завязать крепкий узел. Я сидел, чувствуя, что с каждой секундой мне становится все более зябко — такой мороз продирал по коже, что вот-вот — и, казалось, начнет бить озноб. Я даже на небо поглядел. Нет, погода не изменилась, и солнце светило по-прежнему, так что дело было только во мне самом. Хотя… Бывают, знаете, такие моменты в природе, что-то дрогнет неуловимо — и становится совсем иным. Только потом соображаешь, что это край тучки по солнцу скользнул, отбросив на землю легчайшую тень — даже не тень, а так, полутень, будто в воздухе рябь пробегает. Или это вода в прозрачном затончике вдруг помутнела, будто пленкой подернулась, и холодком потянуло на долю секунды — и после этого уже не доверяешь теплоте воды… Словом, бывают вот такие мимолетные перемены, во время которых что-то ломается, и ты понимаешь, что вот сейчас погода бесповоротно пошла на спад, и приближается ненастье, что эта первая легкая весточка — она как малюсенький камушек, который, покатившись с вершины горы, тревожит камни крупнее и крупнее, и вот уже их целая лавина летит, сметая все на своем пути.

Я не знаю, толково ли я объясняю про эти моменты перелома, которые так отчетливо чувствуешь всей кожей и всем сердцем, а начнешь разбираться, что же ты почувствовал — и не можешь найти внятных слов. Да, мне кажется, это надо просто чувствовать, и тот, кто ходил в дальние походы или в ночную рыбалку, или вообще подолгу жил вдали от города — тот меня поймет. Ощущение было такое, будто природа нахмурилась на этого типа, взявшего нас в оборот, потому что ну очень он ей не понравился. И я как-то поспокойней стал. Я поглядел вокруг, на тихую воду, на берега, где на деревьях оставалось ещё много золотой листвы, хотя с некоторых деревьев она и облетела целиком, на буро-зеленые тростники, на все ещё свежую зелень травы — к самому берегу, кроме прочего, подступали кустики брусники, которые и зимой не вянут, остаются такими же глянцевито зелеными, и если копнуть снег, то натыкаешься на их упругий ковер, которому никакой мороз не страшен — услышал шелесты и шорохи, дальний-дальний крик диких гусей, и подумал, что все у нас будет хорошо. Хотя тревожное чувство не проходило, и связано оно было не с этим мужиком, а вот с этим изменением в природе — каким-то очень быстрым поворотом на холод, говорившим о том, что, как ни крути, а время золотой осени прошло и зима на подходе. Я вспомнил, как Брюс жался под крышу, и подумал: неужели он оказался самым чутким из всех нас? Нет, бурана я не боялся, но я знал, что, когда приходит срок, тучи могут набежать за несколько часов, и такой дождина зарядит, что ой-е-ей, а, согласитесь, ночевать на острове под проливным дождем — это совсем не в лом. В облом, скорее.

— Так куда плыть? — спросил я у мужика, берясь за веревки, управлявшие парусом.

— Прямо, вперед, — велел он. — И смотрите в оба, не появится ли на озере какая-нибудь лодка. Не успеете вовремя предупредить меня — я вас!..

Я кинул на него быстрый взгляд. Судя по тому, как он заговорил о других лодках, которые могут здесь блуждать — он сам чего-то боялся, и боялся довольно сильно. А Ванька и Фантик с удивлением поглядели на меня они не могли понять того спокойствия, с которым я стал разговаривать с этим жутким психом.

Тут, мне думается, можно предложить два объяснения этому спокойствию, которое во мне вдруг поселилось. Во-первых, когда страх слишком сильный, то быстро устаешь бояться — ну, знаете, сначала боишься, боишься, а потом становится все равно, будто откат происходит. Будто как все чувства притупляются. Во-вторых, до меня дошло то, что я должен был сообразить с самого начала, если бы не был так напуган: мужик-то, судя по его говору, не из местных! Да и кто бы из местных рискнул вот так взять нас на прицел? Отец отпустил нас абсолютно спокойно — в том смысле, что если и волновался, то боясь только подвохов со стороны природы, а не со стороны людей — потому что нас знали на много километров вокруг, и самая оголтелая шпана, наткнись мы на неё (что было очень маловероятно, учитывая, что в направлении острова Коломак местность довольно малолюдна) не рискнула бы портить нам наше путешествие. Были, конечно, отморозки, вроде обитавших на нашем острове Шашлыка и Мишки Чумова — но и они предпочитали избегать конфликтов с нами, после нескольких историй, о которых я рассказывал в предыдущих повестях.

То, что мужик не местный, можно было сообразить и по его снаряжению: новенькому и дорогому, от болотных сапог, куртки и ружья, до надувной лодки и мотора — на моторе аж смазка ещё жирно отблескивала, и не нашенского был производства этот лодочный мотор. То есть, получалось, этот псих недоделанный экипировался специально для затеянного им похода — а значит, должен был плохо ориентироваться в наших краях. Но мы-то ориентировались отменно, поэтому, я не сомневался, нам обязательно представится случай либо оторваться от него, либо позвать на помощь взрослых из одной их редких прибрежных деревенек, которые мы будем проплывать. И, кроме того, этот тип и сам сильно нервничал. Достаточно вспомнить, как он ломанул сквозь кусты на мой крик — и как он судорожно держал на прицеле нас — трех детей! боясь хоть на секунду оставить нас вне поля зрения, чтобы уразуметь: он сам чего-то безумно боялся, и поход, в который он отправился, был не просто туристской прогулочкой, не вылазкой ради того, чтобы последних уток пострелять.

И он ещё требует, чтобы мы следили, не появятся ли на озере какие-нибудь другие лодки, и заранее его об этом предупредили… Да, было о чем задуматься.

Но все эти мысли мне пришлось на время выкинуть из головы. Ветерок действительно крепчал, и прохладнее становилось. Нам-то, пока мы стояли в заводи, это было практически незаметно — разве что, говорю, возникло у меня вот это смутное ощущение перелома в погоде — а вот парус это сразу почувствовал. Стоило мне повернуть его по ветру, как он вздулся намного туже, чем раньше, и так это было внезапно, что он чуть не вырвал веревки управления из мох рук. Лодка устремилась вперед, словно птица — или, точнее, словно самолет, когда он набирает скорость настолько, что уже отрывается от земли — и управлять парусом сделалось намного труднее. Мне пришлось прилагать все силы, чтобы лодка ровно шла в нужном направлении, и через пять минут я взмок с головы до пят. Просто ужас, что было!

— Эй, вы! — заорал мужик. — Сбросьте скорость!

— Не могу! — сквозь зубы ответил я.

Моторчик надувной лодки психа работал вовсю, но, оказывается, против хорошего паруса, при сильном попутном ветре и удачной конструкции лодки, такой мини-моторчик не тянет. К тому же, надувную лодку начало качать ведь она шла по следу, который мы оставляли на воде.

— Медленней, я говорю! — мужик погрозил ружьем, и тут я понял: он не выстрелит. Если он чужой в этих краях, и если он кого-то боится — он не захочет звуком выстрела привлекать к себе внимание. Ведь над озерами эхо выстрела разносится очень далеко.

Однако, кто его знает… С шизанутыми не угадаешь.

Я наклонился к Ваньке с Фантиком и тихо сказал:

— Скоро мы выходим на поворот. Приготовьте большой нож и, как только я начну закладывать вправо, как можно быстрее режьте канат! На повороте мы от него уйдем!..

Ванька кивнул в знак согласия и незаметно извлек из бокового кармашка рюкзака большой охотничий нож. Фантик сидела, не шевелясь, растерянно сжимая в руках несчастную водяную лилию, с которой все и началось.

Мой братец все сделал, как надо. Только наша лодка пошла вправо, а надувную лодчонку мужика стало по инерции относить влево, Ванька с такой силой рубанул по туго натянутому канату, что перерубил его с одного удара. Мы ещё быстрее понеслись вперед, а лодку мужика так отшвырнуло назад, что она перевернулась, и он оказался в воде. Видно, у него палец дернулся на курке, потому что грянул оглушительный, далеко разнесшийся над водой, выстрел, и пуля ушла в небо. Вынырнув и цепляясь за борт перевернувшейся лодки, он заорал, чтобы мы остановились, но я дал парусу полную волю, и через две минуты мы были уже далеко, а психованный тип и его лодка превратились в темные пятнышки на серовато-синей воде.

— Он не утонет? — озабоченно спросила Фантик, оглядываясь назад.

— А хоть бы и утонул! — откликнулся мой братец. — Псих недорезанный! И как таких земля носит?.. А все из-за тебя! — напустился он на Фантика. Лилия, лилия! Сначала Борьку пиявка из-за этой лилии цапнула, а потом этот урод прицепился, из-за того, что Борька заорал! Столько бед из-за одного цветка, что…

— Цыц! — прикрикнул я на него. — Сейчас не время ссориться, так что помолчи!

— Да как же помолчать? — возмутился Ванька. — Я такого страху натерпелся из-за этой… из-за этой…

Он примолк, подбирая нужные слова.

— Я тоже, — сказала Фантик. — Никогда в жизни не была так напугана. Ребята, может сделаем остановку на берегу, чтобы дух перевести?

— Ни за что! — ответил я. — Этот тип может привести свою лодку в порядок и отправиться в погоню за нами. Правда, у него мотор залило… если мотор вообще не отцепился от лодки и не затонул, но рисковать все равно не стоит. Остановимся в какой-нибудь деревеньке, где есть народ. А если ни одной деревеньки не встретится, то без остановок дойдем до острова Буяна, я уже начал привыкать, что Коломак нужно называть только так, — и там высадимся. Там нас этот гад не найдет, даже если кинется в погоню!

— А может, лучше вернуться домой? — робко заикнулась Фантик.

— Ты что? — Ванька покрутил пальцем у виска. — Плыть назад мимо этого шизика? Обрати внимание, когда лодка переворачивалась, он успел поднять ружье над головой и не дать ему намокнуть — так что с тем, чтобы пристрелить нас, у него проблем не будет!

— Да, я об этом не подумала, — признала Фантик. — Но ведь завтра нам все равно плыть через то же место, разве нет?

— К завтрашнему дню этот шизик, — я использовал Ванькино словечко как самое точное, — будет далеко отсюда, спорить готов. Он нездешний, он чего-то боится… То есть, в этих местах ему делать нечего. Может, он и нас решил взять в заложники только для того, чтобы мы показали ему, как лучше всего выбраться отсюда?

— С чего ты взял, что он нездешний? — спросила Фантик.

— И что он чего-то боится? — добавил Ванька.

— Говор у него совсем не местный, — ответил я.

И поделился с ними всеми своими догадками и соображениями, периодически беря паузу, чтобы чуть повернуть парус и выровнять ход лодки.

— Все точно! — мои догадки произвели на Ваньку больше впечатление. Он дерганый, как этот, рыба об лед. Вот бы знать точно, чего он боится, каких людей! Насчет этого тебе ничего не приходило в голову?

Я пожал плечами.

— Если бы он не был так хорошо одет и экипирован, во все новенькое и импортное, и не так чисто выбрит, то я бы предположил, что это беглый заключенный. Но…

Ванька кивнул. Он понял, о чем я.

— Беглый заключенный? — Фантик и удивилась, и опять перепугалась.

— Ну да! — объяснил Ванька. — Они тут иногда бегают, как раз вон с той стороны, — он махнул рукой в северо-восточном направлении. — Там две или три большие лагерные зоны, понимаешь? Но их обычно ловят ещё до того, как они доберутся до наших мест. Только в прошлом году был случай, когда один заключенный не просто сбежал, а ещё и с автоматом, который он отнял у охранника. Ну, исхитрился пристукнуть охранника, забрал автомат и смылся, понимаешь? И он вышел на трассу, не так далеко от города, и попробовал тормознуть КАМАЗ, чтобы, значит, шофера взять в заложники, и чтобы шофер под дулом автомата увез его подальше отсюда. Ну, шофер, не будь дурак, сначала вроде как подчинился, ведь против автомата не попрешь, а потом, когда этот тип то ли отвернулся, то ли задремал в кабине, огрел его монтировкой, связал и сдал в милицию… У нас во всех местных газетах про этого шофера писали. Так что бывает… Слушай! — повернулся он ко мне. — А может, это и правда беглый заключенный? Уж слишком он нервный и пуганый. Явно боится человек, что его ищут, ведь так? А что у него все новенькое и хорошее — так это он набрел в лесах на какого-нибудь охотника, из этих, из пижонов богатеньких, убил его и ограбил…

— Ага! — возразил я. — И при этом чисто побрился? Я могу допустить, что беглый лагерник пришибет какого-нибудь растяпу охотника и переоденется в его шмотки — но фиг с два тебе он станет бриться! И потом, если бы этот мужик был беглым, мы бы просто так от него не отделались. Наша лодка намного лучше, чем его, и он, вместо того, чтобы заставлять нас брать его на буксир, просто выкинул бы нас из лодки и поплыл бы в ней сам! Еще хорошо, если б не прикончил бы — без всяких там выстрелов, тихо, ножичком по горлышкам, раз, два, три — и готово.

— Боря! — Фантика передернуло. — Какие ужасы ты говоришь! Перестань!

— Все правильно он говорит, — вмешался мой беспощадный братец. Лагерник именно так и поступил бы. И плавала бы ты сейчас в этой заводи лицом вниз среди твоих лилий, как эта, как её, Офелия, и вода вокруг тебя была бы красной-красной…

— Слушай! — Фантик подскочила так резко, что чуть не кувыркнулась из лодки. — Перестань!

— И правда, Ванька, — сказал я. — Прекрати. И без того тошно.

Фантик свесилась через борт и глядела на воду. Кажется, ей стало дурно. Протянув руку, она стала зачерпывать воду в ладошку и умывать лицо.

— Нет, он не лагерник, факт, — задумчиво сказал мой братец. — А все-таки у него есть какая-то тайна. Вот бы её разгадать!

— Прикажешь вернуться и следить за ним? — язвительно осведомился я. Что до меня, я хочу только одного: никогда больше его не видеть, и пусть он подавится всеми своими тайнами, из-за которых он начинает почем зря брать на прицел первых встречных!

— Ребята, — Фантик выпрямилась. Теперь, когда она умылась холодной водой, её лицо малость порозовело. — Но ведь родителям об этом обязательно надо будет рассказать, да?

— Ты, что, совсем с ума сошла? — возмутился Ванька.

— К сожалению, Фантик права, — вздохнул я. — Об этой истории обязательно придется доложить, даже если после этого нас перестанут пускать в самостоятельные плавания. Кто знает, вдруг этого психа надо обезвредить, пока он и в самом деле кого-нибудь не пристрелил? И если мы промолчим, то можем оказаться виноватыми в чьей-нибудь смерти…

— Угу, — мрачно кивнул мой братец. Эти доводы произвели на него воздействие, но рассказывать о нашем приключении родителям ему все равно до смерти не хотелось. — Ладно, у нас ещё сутки впереди. Вот будем домой возвращаться — тогда и решим, о чем рассказывать, а о чем нет.

— Заметано, — кивнул я. Ветер крепчал, и мне было все труднее справляться с парусом. — А пока иди лучше ко мне на помощь, а Фантика пусти к рулю. Кстати, вон и деревенька впереди. Но я предлагаю не делать остановку, а прямиком идти к острову. Кто за?

Ванька поднес ладонь козырьком к глазам.

— Вообще-то… Ты знаешь, там, в деревне, какая-то суета, по-моему. Давай подойдем и поглядим, в чем дело. Интересно ведь, а?

— Да, давайте высадимся, — поддержала его Фантик. — Так хочется ненадолго оказаться среди людей. Ну, чтобы уютней себя почувствовать, что ли.

— Воля ваша, — сказал я, направляя лодку к берегу. В конце концов, времени до темноты у нас было навалом, а мне тоже не мешало немного передохнуть. Где-то что-то мы не додумали. Ведь когда парус уже поймал ветер, управление им не требует больших физических усилий. Скорей всего, я сам ещё не до конца разобрался, как что делается. Если взять паузу, думалось мне, то я соображу, в чем мои ошибки.

А когда мы подошли поближе к деревне, то увидели, что там и впрямь происходит нечто странное.

Глава четвертая. Фальшивые деньги

Дома этой деревеньки, расположенной на высоком берегу, над самой полоской песчаного пляжа, расступались вокруг центральной площади так, что с воды было видно все, что на этой площади происходит. То есть, наверно, неправильно называть этот центр деревни «площадью», скорей этот утоптанный круг метров двенадцать-пятнадцать в диаметре, стоило бы назвать «площадкой» или «главным местом». Там размещались и колодец, и памятник погибшим на войне, и столб с чугунным брусом, подвешенным к нему на толстой проволоке, чтобы бить в набат в случае пожара, и лавочки для посиделок, и единственный на всю деревеньку уличный фонарь… Словом, это место было средоточием жизни. Так что буду называть его «площадью», из уважения к тому, что оно значило для деревни. Сюда же приезжала и продуктовая лавка — такой, знаете, наверно, фургончик, у которого боковые стенки откидываются, образуя высокие прилавки, и с которого торгуют и хлебом, и спичками, и сахаром, и вообще всем необходимым. Для многих окрестных деревень такие передвижные лавки или автомагазины, как их ещё называют — приезжающие два или три раза в неделю, были единственным способом приобрести все то, чего нельзя вырастить на своем огороде или получить в подсобном хозяйстве, потому что автобус до ближайшего населенного пункта, где есть нормальные магазины, проходит через такие деревеньки если не раз в неделю, то все равно редко, и поездка всегда превращается в большое путешествие. Да и денег у деревенских жителей очень часто нет даже на поездку на междугороднем автобусе.

Во всяком случае, такая передвижная лавка как раз стояла посреди площади, а рядом с ней стоял милицейский «газик», и милиция и продавщица объяснялись с жителями деревни, и взволнованный ропот даже до нас долетал.

— Интересно, что там такое стряслось? — вопросил Ванька.

Мне и Фантику это было не менее интересно, чем ему.

Лодка ткнулась носом в мягкий песок, на разгоне чуть-чуть проехала по нему, с шуршанием и скрежетом, и замерла. Мы вылезли на берег, вытянули лодку чуть повыше, чтобы её не унесло, и по крутой тропинке поднялись на три метра вверх — прямо на площадь.

Основные страсти бушевали, насколько мы могли понять, вокруг старухи, недоверчиво вертевшей в руках какую-то бумажку. И милиция, и продавщица объяснялись с ней, а другие жители деревни — около десяти человек — глазели на все это и перешептывались. Мы подошли поближе, и заняли, так сказать, места в первом ряду.

— Да пойми ты, Никитишна, — устало говорил один из двух милиционеров, — никто тебя ни в чем не обвиняет. Но нам важно знать, откуда к тебе попала эта банкнота.

— Так, может, и не моя эта банкнота вовсе, — с недоверием в голосе проговорила старуха.

— Да как же не твоя, Никитишна! — взвилась продавщица. — Только ты мне сторублевку и давала, единственная она у меня вчера была. А как стала в кассу деньги сдавать — так они и ахнули! Неправильная, говорят, сторублевка! И только от тебя она могла взяться, как ни крути.

— Ну, это ты так говоришь, а мне-то откуда знать? — упорствовала старуха «Никитишна». — Может, ты что напутала, и вместо моей сторублевки сторублевку из личных денег в кассу сдала. Ты бы это проверила.

— Да чего проверять, когда и так все ясно! — закипятилась продавщица.

— Спокойней, Лариса, спокойней, — ведший переговоры милиционер опять вздохнул, снял фуражку, вытер пот со лба и поглядел на второго милиционера. Тот еле заметно кивнул — видно, он был старше чином, и этим кивком показал, что одобряет действия подчиненного, и пусть тот и дальше гнет как гнул. Брось, Никитишна, толку нет переливать из пустого в порожнее. Вот и товарищ из УБЭП со мной согласен, — продолжил милиционер, и мы поняли что были правы, предположив, что второй милиционер выше званием. — Дело серьезное, так что кончай запираться, никому от этого лучше не будет.

— Недосдача-то какая крупная получается! — вставила продавщица. — Кто её гасить будет?

— Так, получается, мне по второму разу за все платить? — осведомилась Никитишна, подпустив скрипучую нотку в голос.

— Или платить — настоящими деньгами, — подчеркнув интонацией суть дела, подтвердил милиционер, — или товар возвращать.

— Да как же я его верну? — ахнула Никитишна. — Он у меня весь в дело пошел!

— Хочешь сказать, ты за день пять кило сахара извела? И три кило пшена? — язвительно вопросила продавщица.

— Ну, сахар извести нетрудно, ежели бражку под самогонку поставить, милиционер ехидно поглядел на Никитишну.

— Да как ты смеешь? — Никитишна задохнулась от возмущения. — Я в жизни не гнала!

— Знаю, что не гнала, — кивнул милиционер. — Но твой сарайчик проверить не мешало бы… Ладно, шутки в сторону. Не хочешь платить, и товар возвращать не хочешь — у тебя из пенсии вычтут.

— Как это — вычтут? — напряглась Никитишна.

— А вот так, — объяснил милиционер. — Почтальонша привезет тебе пенсию на сто рублей меньше обычного. А сто рублей спишут в счет долга магазину. Но это — дело десятое.

— Десятое? — голос Никитишны теперь все больше походил на визг несмазанных дверных петель. — Для меня это дело самое первое!

— Для тебя — да, — ответил милиционер. — Но не для нас. И ты пойми, что в твоей беде никто не виноват, кроме того человека, который тебе эту бумажку дал и такую свинью подложил. Что, нам охота с тобой препираться? Ларисе надо недосдачу гасить, нам надо это муторное дело расследовать. Никому радости нет, ни нам, ни тебе. И все из-за какого-то гада, который тебя, старуху, обманул. Вот и расскажи нам о нем, расплатись с красавчиком.

Никитишна призадумалась.

— И, кстати, — продолжил милиционер, — если у тебя не одна, а несколько таких бумажек, то не прикидывай сейчас в уме, как бы тебе в далекий город съездить и там от них избавиться, накупив всякой всячины. Сдай их нам, а то ведь погоришь хуже некуда. Охота тебе на старости лет под уголовную статью попадать?

Видно, он попал в самую точку, потому что Никитишна заметно смутилась и оглянулась на односельчан, ища их поддержки и взглядом спрашивая их совета. Но односельчане теперь примолкли и лишь смотрели во все глаза, с жадным любопытством ожидая, чем кончится дело.

Ее взгляд упал на Ваньку — и она поперхнулась. Мы-то уже привыкли к Ванькиной экипировке и перестали её замечать, а вот на посторонних она производила сногсшибательное действие. Милиционеры тоже поглядели в нашу сторону, интересуясь, что же так потрясло Никитишну.

— Эй! — вырвалось у милиционера старше чином. — А это что ещё такое? Откуда вы взялись?

Ванька гордо положил руку на меч и выпятил грудь.

— Мы викинги! — сообщил он. — Плаваем по морям и совершаем набеги на прибрежные крепости.

— Еще и викинги… — пробормотал милиционер. Теперь все пятнадцать человек, находившихся на площади, пялились на Ваньку почем зря, перенеся внимание с одного захватывающего зрелища на другое. — Ну и денек сегодня! Дурдом…

— Да, викинги, — подтвердил я. — Вон, наш струг на берегу. Кстати, насчет дурдома. У нас есть для вас одно сообщение…

— Что за сообщение?

— Нас пытался задержать какой-то тип, явно психанутый, — сообщил я. Угрожал нам ружьем, чтобы мы никуда не делись, и даже выстрелил один раз, когда мы от него оторвались.

Милиционеры посерьезнели, а жители деревни опять загудели, толкуя между собой и с новым интересом рассматривая нас.

— Время теперь такое, какие только психи ни водятся, — подал голос какой-то дед. — Еще странно, что нас всех не перестреляли.

Послышались и другие подобные реплики, ахи и охи.

Милиционеры переглянулись, и тот, который вел все переговоры с Никитишной — видимо, местный участковый — подошел к нам и, обняв за плечи, отвел в сторонку.

— Давайте подробней, — сказал он, — только потише, чтобы народ не будоражить. Заодно, — он оглянулся, — и Никитишне дадим время подумать, чтобы доперло до неё наконец, в какую историю она влипла. Итак, где теперь этот ваш псих?

— В воде барахтается, — сказал Ванька. — Хотя, наверно, уже вылез.

— Ну да, его надувная лодка перевернулась, когда мы от него отцеплялись, — объяснил я. — Он только и успел, что выстрелить. Но он уже летел кувырком, и пуля ушла в воздух.

— Та-ак… — милиционер почесал подбородок. — Давайте с самого начала, и во всех подробностях.

Я рассказал про все, что с нами произошло, тактично обойдя лишь то, что касалось водяных лилий. В моем изложении, мы подошли поближе к берегу, чтобы наломать торчащий из воды красивый камыш… Дальше я все излагал точнехонько, включая эпизод с пиявкой. Ванька и Фантик тоже периодически вставляли в рассказ красочные детали.

— Час от часу не легче, — вздохнул милиционер. — Действительно, какой-то псих ненормальный. Но, главное, очень опасный псих, так что придется этим заняться. А вы-то сами кто будете?

— Я — Борис Болдин, это — мой брат Иван Болдин, а это — наша подруга Фаина Егорова, — представил я.

— Болдины? — милиционер нахмурился. — Случайно, не дети Семеныча?

— Они самые! — гордо ответил Ванька.

— Тогда ясно, — кивнул милиционер. — Наслышан о ваших подвигах. А меня, значит, Александром Михайловичем зовут. Так что будем знакомы.

— Скажите, — полюбопытствовала Фантик. — А что это за бумажка была в руках у Никитишны, которую вы потом забрали? На сторублевку совсем непохоже.

— А, это… — Александр Михайлович усмехнулся. — Копия акта об изъятии фальшивой купюры. Ознакомили её по всей строгости, чтобы она поняла, что дело керосином пахнет… Что ж, сейчас обсудим с человеком из города, как лучше всего быть с вашим психом.

Он отошел ко второму милиционеру и тихо заговорил с ним, иногда кивая на нас. Лариса-продавщица тем временем открыла свой фургон и встала за прилавок, а деревенские жители — собравшиеся, видимо, на площади больше ради этого фургона, чем ради чего другого, хотя, конечно, и вся история вокруг Никитишны была для них ещё тем интересным спектаклем — стали неспешно приобретать всякие необходимые мелочи. Никитишна стояла и напряженно думала.

— Ну? — обратился к ней Александр Михайлович, закончив свой доклад о наших приключениях. — Додумалась до чего-нибудь путного? Пришла к правильному решению?

— Камешки он у меня купил, негодяй этот, — выпалила Никитишна. — Ну, городской, с придурью, совсем, видно, мозги в городе своротил, а камешки чего не продать? Я бы и бесплатно их ему отдала, а тут ещё и деньги предлагают, хорошие деньги.

— Что за камешки? — заинтриговано спросил второй милиционер — тот, что был из УБЭП.

— Да такие, которые в каникулы мой внук насобирал. Красивые такие, глянцевые, будто оплавленные. На вид — почти уголь, только в руке потяжелей, и не крошатся, а твердые-твердые. Ну, ребятишкам интересно все необычное, вот он и приволок. Не знаю уж, откуда взял, только не на нашем берегу. Мне таких на берегу не встречалось. Кажется, где-то подобрал, когда в ночь на рыбалку ходил, со старшим сыном моим, своим дядей. Ну, высаживались где-то, раскладывали костерок под утро, чтобы перекусить, понятное дело. А внук мой, Лешка, значит, он ими все время любовался, пока в конце августа в город не уехал, в школу. Два или три камешка с собой забрал, а остальные в рюкзак не влезали, тяжело уже было. А тут этот заглянул, вроде как дорогой интересовался или у кого можно молока взять, увидел эти камешки и прицепился. Продай да продай. А чего не продать, когда деньги предлагают? У нас этого добра навалом — небось, внучок приедет, ещё насобирает следующим летом, где-то на другом берегу, если ему ещё их захочется. Вот я и говорю этому охотнику…

— Охотнику? — милиционеры насторожились и внимательно поглядели на нас.

— Ну да, охотнику, модному всему такому, и с ружьем хорошим, и все на нем вроде как заграничное, в первый раз надетое — и сапоги болотные, и куртка с этими, с карманами и с оторочкой, светлой кожи…

— Вот что, бабка! — перебил её сотрудник УБЭП. — Пойдем-ка к тебе домой потолкуем. Насчет этого гостя нам надо подоскональней разобраться, в спокойствии… Да не напрягайте вы уши, — обратился он к односельчанам Никитишны, — она, небось, вам потом все расскажет — вечерком, на завалинке. А прилюдные разговоры закончены.

Милиционеры и Никитишна направились к её дому. Александр Михайлович оглянулся и поманил нас.

— И вы идите. Нам надо ещё кое о чем вас порасспросить.

Мы двинулись следом. Ванька и Фантик переглядывались — и взволнованно, и восторженно. Еще бы! В том, что псих, напавший на нас, и был таинственным фальшивомонетчиком, и при том чокнутым собирателем красивых камушков, у нас сомнений не было. Да, история закручивалась таким штопором, что дух захватывало!

Многие дома в деревне были брошены и заколочены — как, впрочем, во многих деревнях нашей области. Всего в деревне было, наверно, домов пятьдесят, но обитаемых среди них — не больше пятнадцати. Но это ещё ничего! Дальше, к северу, на реках и на островах, можно встретить вообще мертвые деревни, где не осталось ни одного жителя или где несколько стариков доживают свой век. Такие деревни обычно давно отключены от электричества, и без лодки от них вообще не доберешься до населенных мест. Туристы иногда пользуются ими для ночлега, вот и все.

Никитишна провела нас на свой двор, отворила дверь, мы поднялись на летнюю верандочку. Застекленная верандочка была забита всякой всячиной: стол, диван, а на столе, на диване и на полу стояли неисчислимые банки с домашними соленьями, под столом был рассыпан на газетке лук для просушки, а на другой газетке, в углу, высились две кучи не до конца перебранной моркови. Куча побольше — крепкая и хорошая, кучка поменьше — всякая мелочь или подпорченная.

— Ладно, Никитишна, спевай всю правду, — сказал Алексей Михайлович. Сколько всего уплатил тебе за камушки этот проходимец?

Никитишна потупилась, потом нехотя буркнула:

— Четыреста рублёв.

— Основательно! — усмехнулся Александр Михайлович. — И тебя не смутило, что он такие деньжищи тебе отваливает? Больше твоей пенсии, небось?

— Ну, малость побольше, — призналась Никитишна. — Я давно таких денег в руках не держала.

— Ладно, сдавай свою валюту, — сказал Александр Михайлович.

— Чего-чего? — переспросила Никитишна.

— Фальшивые купюры эти сдавай, говорю, на экспертизу.

— А вы мне расписку дадите? — встревожено спросила Никитишна. — А то вдруг они настоящие, а тут возьмут и сгинут…

— Не волнуйся, оформим документы как положено. Доставай, где они у тебя.

Старуха вздохнула и удалилась в глубь дома. Через некоторое время она вернулась, осторожно неся в вытянутой руке три бумажки, развернутые веером — за самый уголок, будто боялась обжечься о них.

— Вот…

— Эх, местечко бы на столе расчистить… — вздохнул Александр Михайлович, доставая из своего планшета шариковую ручку и листы бумаги с «шапками» бланков и с печатями.

— Так вы на кухню пройдите, — предложила Никитишна, — там посвободней.

Мы прошли на кухню, и Александр Михайлович, усевшись на табурет у стола, стал писать.

— Вот смотри, Никитишна, — проговорил он. — Я прописываю все подробно, по всей форме, в двух экземплярах. Я, Бутырцева Надежда Никитична, добровольно сдаю на экспертизу три купюры достоинством в сто рублей каждая, серии такие-то, номера такие-то… видишь, даже номера и серии тебе указал, чтобы путаницы не было… по подозрению в их недостоверности. Распишись вот здесь, и я распишусь… Хотя, — добавил Александр Михайлович, рассматривая одну из купюр на свет, — я и без всякой экспертизы могу сказать, что это фальшивки. Водяными знаками и не пахло. Как же ты не углядела, а?

— Так с виду ж они… — старуха развела руками. — То есть, абсолютно нормальными выглядели. И человек был солидный. Производящий впечатление. То есть, придурковатый малость, раз уж он на эти камешки запал, но придурковатые — они тем более всегда настоящими деньгами платят. И вообще, в наших краях отродясь такой гадости не водилось, я в жизни фальшивую деньгу в руках не держала. Откуда ж мне было знать?..

— Простите, Надежда Никитична, — прервал её излияния сотрудник УБЭП. Скажите, в этих камешках точно не было ничего особенного? Ну, что-то необычное, кроме того, что вы описали, не привлекало в них ваше внимание?

— Да нет… — растерянно ответила Никитишна. — Говорю, красивые они были, с металлическим таким отблеском, а больше, вроде, ничего такого… Ну, красивые, да. Детям, конечно, соблазнительно. Этот проходимец, он обрадовался им, словно дитя малое, ну не меньше моего внучка…

— Да, насчет вашего внучка, — сказал сотрудник УБЭП. — Вы сказали, он несколько камешков увез с собой в город. Вы не сообщите нам его адрес и телефон? Да, и, конечно, как его родителей полностью зовут, и так далее…

— Пишите, — вздохнула старуха.

Она продиктовала все данные внука и его родителей, УБЭПовец записал, а потом сказал:

— Что ж, теперь можно перейти к составлению словесного портрета этого «охотника». Какого приблизительно он был роста?

— Приблизительно вот такого, — показала Никитишна.

Милиционеры вопрошающе поглядели на нас. Мы закивали.

— Тик в тик сходится, — сказал я.

— Лицо?

— Ну… — тут мы говорили почти хором, наперебой с Никитишной. Округлое такое. Но не совсем круглое, а чуть вытянутое в длину.

— Нос?

— Прямой.

— Глаза? Губы?

После недолгой дискуссии, которая понадобилась, чтобы уточнить все до мелочей, мы сошлись на том, что глаза у него темно-серые, посаженные достаточно широко и неглубоко, но не навыкате, а губы узкие, хотя верхнюю можно назвать и чуть припухлой.

— Так что же это получается? — не выдержала Никитишна. — Мой шельмец это тот самый, кто сегодня ребят застращал?

— Выходит, так, — кивнул Александр Михайлович.

— Совсем, значит, свихнулся, болезный, — вздохнула старуха. — Я вот как это понимаю. Он уже был головкой слаб, когда на отдых уезжал. Ну, станет ли человек в своем разуме так на блестящие камушки кидаться? А перед этим ему крупную зарплату выдали и отпускные — и все, получается, фальшивками. Ну, может, не на работе выдали, может, мошенники какие ему деньги подменили, пока он в наши места ехал. А он после меня попробовал ещё с кем-то расплатиться этими фальшивыми бумажками — да только этот кто-то позорче моего оказался. И, значит, раскрыл бедолаге глаза. А тот, как понял, что у него ни гроша настоящего нет за душой — так совсем от расстройства свихнулся и стал на людей кидаться. Теперь его только ловить и в смирительную рубашку сажать, чтобы он, в своем умопомрачении, бед не натворил. Да, не повезло человеку.

— Что ж, Никитишна, — Александр Михайлович слегка улыбнулся. — Твоя версия не хуже всех других, которые будет отрабатывать следствие. Возможно, так оно все и было… Пойдемте, ребята, — кивнул он нам. — Мы проводим вас до лодки и ещё несколько вопросов зададим.

Когда мы распрощались с Никитишной и вышли на улицу, Александр Михайлович спросил у УБЭПовца:

— Ну, что, надо «водников» срочно поднимать?

— Разумеется, — кивнул тот. — Пусть ищут его по всем окрестным местам.

Служба, которую в просторечии у нас называют «водниками» — это нечто вроде водного ГАИ, водная инспекция, которая следит за порядком на всех судоходных путях и, в случае чего, может оштрафовать или даже арестовать судно или лишить капитана, штурмана или хозяина катера, гоняющего в опасной близости от теплоходов и барж, прав. Для управления моторным судном права нужны так же как для вождения машины и тем, у кого отбирают эти права на управление водным транспортом, приходится вставать на прикол. Только некоторые владельцы лодок с подвесным мотором — деревенские мужики, прежде всего — ездят без всяких прав, и то это считается неположенным и за это могут штрафануть. Ну, и делами посерьезнее эта служба занимается. Короче, она занимается обеспечением всей безопасности на водах.

УБЭПовец повернулся к нам:

— Так куда вы путь держите?

— На остров Коломак, — ответили мы. — Переночуем там в палатке, а утром — назад домой.

— Ну, Коломак — место тихое, хорошее, и в стороне от всей неразберихи, которая здесь может начаться, — заметил Александр Михайлович. — Так что вашему отдыху там ничто не помешает. И все-таки я попрошу «водников» проведать вас. И сегодня к вечеру, и завтра утром. Если к утру этого типа ещё не поймают, то пусть они проводят вас часть пути. Хотя, я думаю, поймаем мы его — дурной какой-то мужик, и ведет себя очень нелепо… А тебе не жарко во всех этих шкурах, которые ты на себя наворотил? — спросил он у Ваньки.

— Нет, — заносчиво ответил мой братец. — Викинги всегда ходили так, и зимой, и летом.

— Что ж, будь викингом… Так вот она какая, ваша лодка? Ну и разукрасили! — восхитился Александр Михайлович. — Да увидев этого дракона, и тебя на корме, в косматом шлеме с рогами, с щитом и мечом, от вас кто угодно драпанет!

— Странно, что наш «охотник» не драпанул, увидев такое зрелище! поддержал его УБЭПовец. — Наверно, у него и впрямь винтиков в башке не хватает, потому что любой нормальный человек трижды подумал бы, прежде чем тормозить такую пирогу!

— Это не пирога, это струг, — сурово поправил мой братец.

— Хорошо, струг… А может, ты и прав, что так вырядился, — УБЭПовец зябко поежился. — Как-то резко холодает, и тучи на солнце надвинулись. Будем надеяться, что это ненадолго. Ладно, ребятки, счастливого пути!

Милиционеры помогли нам спустить лодку на воду и махали, пока мы отплывали от берега.

— Ну, все! — сказал я, разворачивая парус. — Теперь прямиком к острову, без всяких остановок!

Глава пятая. Высадка на остров

Как вы сами понимаете, во время этого последнего отрезка пути к острову — а шли мы до Буяна где-то час — нам было о чем поговорить. Все мы были, конечно, потрясены тем, что наш псих оказался ещё и фальшивомонетчиком, и строили самые разные версии, что это может быть за человек, и что вообще с ним могло произойти. Особенно усердствовали Ванька и Фантик, выдвигавшие ну просто немыслимые и фантастические предположения, а я старался сосредоточиться на управлении парусом и на собственных размышлениях. Я не верил, что камушки, из-за которых разгорелся весь сыр-бор, не имели никакой ценности и наш охотник приобрел их — за огромные по местным меркам деньги, сам эти деньги предложив! — лишь «по блажи». Как не верил я и в версию Никитишны, будто он, несчастненький, не ведал, что расплачивается ненастоящими деньгами. Отлично он это знал — иначе не был бы таким щедрым!

И все это — и «глянцевые» камешки, и фальшивые сторублевки, и его желание прикрыться нами от кого-то (я припоминал его нервозность, его страх перед какими-то «другими лодками», и все больше укреплялся в мысли, что мы нужны ему были в качестве прикрытия, живого щита — видимо, рассчитывал на то, что какие-то крутые люди, охотящиеся за ним, стрелять по детям не станут и не станут сводить с ним счеты в присутствии детей) — скорей всего, прикрыться от тех, с кем он не поделил либо эти загадочные камешки, либо выручку от сбыта фальшивых денег — словом, все это, как и многое другое, должно быть как-то связано между собой, думал я, у всех этих ветвистых побегов множества странных событий должен быть один корень! И я просто обязан этот корень нащупать!

— Давайте рассуждать логически, — сказал я. — Этот тип — не псих, он себе на уме. Он изображает из себя охотника, а на самом деле забрался в глухие места, чтобы спрятаться от кого-то. И все равно он боится, что его найдут. Вопрос: от кого он прячется?

— От своих подельщиков, от кого же еще! — уверенно сказал Ванька. Они, небось, кучу времени трудились, чтобы наизготовлять прорву фальшивых денег и потом разбогатеть, меняя их на рынках — а он взял и кинул всех! Смылся с чемоданом фальшивок, чтобы только ему весь доход достался.

— Мы не видели при нем ни чемодана, ни какого-нибудь объемистого тюка, — напомнил я.

— Значит, он где-то спрятал весь запас фальшивок, чтобы потом за ними вернуться! — сказала Фантик.

— Конечно! — поддержал её Ванька. — Не стал бы он мотаться по лесам с чемоданом в руках или с мешком за плечами. Ведь ему надо охотника изображать! Вот он и устроил где-то тайник — скорей всего, рядом с тем местом, где мы на него нарвались.

— Кстати, мы ведь толком не сказали милиции, что этот тип явно кого-то боялся и от кого-то прятался! — спохватился Фантик.

— Ну, из наших рассказов это и так было вполне понятно, — успокоил я её. — Вы лучше задумайтесь над двумя другими вопросами. Первый — что это могут быть за камушки, которые в глазах деревенской старухи не имеют никакой ценности, и от которых прожженный мошенник так заторчал? И второй где он провел ночь? У Никитишны он побывал вчера, а мы его встретили сегодня — и он был этаким свежачком, чистым и выбритым, выглядящим так, будто ночевал он не в чулане и не в палатке, а в нормальных цивилизованных условиях. Где-нибудь в туркомплексе, скажем, или у частных хозяев.

— Тебе кажется таким важным выяснить, где он ночевал? — с сомнением спросила Фантик. — Он мог в любой деревне снять комнату на ночь. Надувная лодка и маленький моторчик вполне умещаются в рюкзак, поэтому к воде он не был привязан. Мог найти себе место в любом туркомплексе хоть за десять километров от воды.

— Не забывай, что его преследуют, — подчеркнул я. — То есть, абы где он бы останавливаться не стал. Он бы выбрал себе тихое надежное место, верно?

— Ну и что? — сразу возразил Ванька. — У нас таких тихих надежных мест — пруд пруди! Мы вовеки не найдем, где он останавливался, если только нам жутко не повезет? И даже если найдем — чем нам это поможет?

— Поможет тем, что мы яснее представим его маршрут, — сказал я. — И сможем выследить, где основная масса фальшивых денег. Я уверен, она спрятана где-то неподалеку! Но главное — это все-таки камешки с металлическим отливом! Очень похоже на экземпляры какой-то ценной руды — и на то, что наш «псих», — на сей раз я интонацией закавычил слово «псих», опознал эту руду!

— Точно! — подскочил Ванька. — Слушай, а ты не помнишь, как выглядит золотая или серебряная руда? Ведь мы читали про это в одном из томов нашей детской энциклопедии, и там даже картинки были!

— Ты хочешь сказать, в ваших местах может найтись золото или серебро? — спросила Фантик.

— В наших местах что угодно может найтись! — убежденно заявил Ванька.

— Я не очень помню, как они выглядят, эти образцы руды, — честно признался я. — Но, по описанию Никитишны, это больше похоже на другое. Приблизительно так в нашей детской энциклопедии изображен образец урановой руды!

— Уран? — Фантик просто остолбенела. — То, из чего делают атомные бомбы?

— Вот именно, — кивнул я.

— Ну… это ты… — Фантик повертела пальцами в воздухе, как бы обозначая, что у меня воображение слишком распорхалось. — Брось заливать! Такого быть не может!

— Почему же не может? — вступился за меня Ванька. — Очень даже может… И тогда этот охотник… Смотрите, ведь тогда получается, что он самый настоящий шпион! Ведь кто еще, кроме шпиона, станет гоняться за ураном, платить за все фальшивыми деньгами, даже в лесах быть прикинутым во все новенькое и аккуратное — и нефига не смыслить в здешней жизни, при каждом шаге делаясь слишком заметным, как там он ни пытайся слиться с фоном? И кто еще, кроме шпиона, стал бы пытаться захватить нашу лодку, угрожая ружьем? Слушайте, я знаю, почему мы были нужны ему как заложники! Чтобы, прикрываясь нами, перейти границу, и пограничники не смели его остановить, боясь нас поранить!

— До ближайшей границы здесь чуть ли не семьсот километров, — напомнил я.

— Ну и что? — Ванька все больше заводился. — Это ж несколько часов на машине! Слушайте, надо бы проверить эти камни, что остались у внука Никитишны, той штукой, которая щелкает, когда ей попадается что-нибудь радиоактивное, как она там называется…

— Счетчик Гейгера, — подсказал я.

— Вот-вот, этим самым счетчиком Гейгера… Эх, надо бы милицию предупредить, вдруг они не додумаются, а это очень важно! Может, назад повернем?

— Охолонь, — сказал я. — Мы уже подходим к острову. Если это и вправду урановая руда, то они и без нас докопаются в два счета. А если нет — то обидно будет, что мы столько времени потеряем зря и испортим себе все путешествие.

— Ребята! — Фантик показала вперед. — Что это там? Уже остров?

Я прищурился, вглядываясь. Впереди над водой виднелась темная масса, края которой казались зыбкими и расплывчатыми.

— Острову ещё рановато показываться… — пробормотал я. — Хотя, кто его знает. А впрочем… Батюшки! — я почувствовал, как у меня волосы дыбом встают. — Ребята, это не остров! Это такая туча с той стороны наползает!

— Верно, туча! — Ванька поглядел на темную массу, потом на воду вокруг нас, как-то испуганно притихшую и разом посеревшую до стального оттенка. Вообще-то, это называется затишьем перед бурей. Грянуть может так, что мало не покажется! Поэтому чем скорей мы дойдем до острова, тем лучше.

— Вперед! — воскликнул я, и запел, сам подбирая мотив:

Ветер на море гуляет

И кораблик подгоняет,

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах…

Фантик подхватила:

«Чем вы, гости, торг ведете

И куда теперь плывете?»

Корабельщики в ответ…

— …«Мы объехали весь свет!

— заорал Ванька.

— Торговали соболями,

Чернобурыми лисами;

А теперь нам вышел срок,

Едем прямо на восток,

Мимо острова Буяна

В царство славного Салтана…»

— Только мы не мимо острова едем, а прямо на него, — сказал я. — А так, правильно. Почти прямо на восток сейчас плывем. А тучи надвигаются с северо-запада, так что мы должны успеть, причалить до того, как они нас нагонят.

— А про «торговали соболями, чернобурыми лисами» — это прямо про Фантика, — сказал Ванька. — То есть, про её родителей, но ведь все равно очень точно, да?

— Верно! — обрадовано кивнула Фантик.

Я стиснул зубы, в очередной раз направляя парус по ветру. Ветер налетал нервными дергаными рывками, то с одной, то с другой стороны, а не дул ровно в одном — причем нужном нам — направлении, как ещё полчаса назад. Еще хорошо, что сейчас мы шли по течению, поэтому лавировать было легче. Что нас ждет завтра, если погода окончательно испортится, я старался не думать. И мне очень не нравилось, что теперь тучи забрезжили не только на западе, но и на севере, и на востоке — лишь на юге оставался небольшой просвет. Они буквально окружали нас со всех сторон. Они все ближе подбирались к солнцу — и наступил момент, когда вместо ясного солнечного света над землей, над всем окрестным пейзажем возник свет размытый и белесый, вроде света над стеклянным куполом крытого рынка, который всегда холодный и приглушенный, даже в ясную погоду. В этом свете, надо сказать, ярче заполыхали золотые рощицы и зеленые брусничные полянки по берегам может быть, по контрасту с побледневшим и хмурым небом.

— Дела!.. — Ванька покачал головой. — Знаете, что мне это напоминает?

— Что? — спросила Фантик.

— Как во «Властелине колец» мрак из черного царства Мордора расползается над всей землей. И особенно, как хоббиты пересекают границу Мордора — и сразу вокруг них наступает тьма, такая прозрачная дневная тьма, которая ещё пострашнее ночной.

— Да, может быть, — задумчиво согласилась Фантик.

Мне тоже подумалось, что Ванька прав. И холод вдруг начал сгущаться в воздухе — ледяной холод, особенно ощутимый и жуткий после стольких теплых и солнечных дней. Но до острова, слава Богу, было уже недалеко!

— А я сейчас и сам похож на хоббита, — продолжал Ванька. — Маленький, в доспехах… и ноги у меня пушистые, — добавил он, поглядев на свои наколенники и на оторочку ботинок, которую он сделал из остававшихся обрезков козьих шкур.

Он стал и дальше развивать свою тему сходства с хоббитом, но я слушал его вполуха, пристально вглядываясь вперед, в ожидании, когда же наш чудо-остров впервые покажется над краем воды.

— Вон он! — заорал я.

Да, это были уже не выползающие из-за горизонта густые тучи, а земля полоска земли, поросшая деревьями, остров Коломак, наш остров Буян!

Опять мысленно назвав остров пушкинским названием, я припомнил строки из «Сказки о царе Салтане», которые мы только что распевали. Что-то меня в них зацепило… Но что? Я был так сосредоточен на управлении парусом, что гнал все лишние мысли из головы. Иначе бы я, наверно, сразу ухватил.

Но сейчас было не время для попыток вспоминать какую-то мелочь, которая так ехидно ускользнула из моей памяти — и которая, как все ускользнувшее, мерещилась такой важной. Нам надо было причалить — и поудобней устроиться на ночлег.

— Если разразится сильное ненастье, то палатка нас от него не убережет, — сказал я, перебивая восторги Ваньки и Фантика. — Поэтому сразу по высадке предлагаю обследовать архиерейское подворье, выбрать наименее разрушенное здание, с самой целой крышей, и устроиться в нем. Может быть, внутри него поставить палатку, для большей защиты, если в крыше обнаружатся прорехи. И для лодки надо будет подобрать какую-нибудь самую укрытую бухту, в которой больших волн не будет даже при сильном волнении на озерах.

Ванька, пошарив в рюкзаке, вытащил полевой бинокль — «второй по качеству», как шутливо называл его отец, «первый по качеству» бинокль он нам никогда не давал — и поднес к глазам.

— Вижу! — сообщил он. — Вон то, краснокирпичное — это, наверно, архиерейское подворье. А прямо под ним имеется, по-моему, роскошная бухта, такое колечко с узким входом…

— Ты лучше не выпускай из рук руль, — сказал я. — А бинокль передай Фантику, пусть она подсказывает нам курс, чтобы мы прошли к архиерейскому подворью по прямой.

Ванька послушно отдал бинокль Фантику, и та, перебравшись на нос, сделалась нашим впередсмотрящим.

— Ага, вот оно! — радостно воскликнула она. — Ребята, возьмите чуть правее. Теперь точно! Просто до миллиметра точно идем!

Ветер опять сделался ровным и попутным, и мы летели к острову как на крыльях. Когда мы приблизились и смогли толком, без бинокля, разглядеть архиерейское подворье, мы ахнули от восторга. Да, редко встретишь такую красоту! Мы много слышали о нем, но никогда здесь не бывали — не доводилось до сих пор. Теперь мы поняли, как много мы потеряли.

Оно было обнесено высокой стеной с большими воротами, на стене красовались зубцы и изящные фигурные башенки. Такими же башенками были украшены и здания, верхняя часть которых виднелась из-за стен. Особенно хорошо было одно из них, с крытой галереей под самой крышей, край которой поддерживали широкие округлые арки галереи. Между арками на столбах виднелись обветренные и изъеденные временем, но все ещё потрясающе красивые резные каменные изображения диковинных зверей и птиц. А по углам этого вытянутого в длину здания возвышались четыре башенки, ещё красивее тех, что на стенах. Рядом со зданием из-за стен выглядывали пять изящных куполов-«луковок», центральный выше всех, а четыре других вокруг него, как четыре брата-близнеца. То есть, не совсем близнецы. Они были, вроде, одинаковы, но в каждом ощущалось что-то свое — может, из-за того, что голубец и позолота осыпались с них по-разному и в разной степени. Мне вспомнились стихи, которые отец любит цитировать: «Пришли четыре брата, несхожие лицом, В большой дворец-скворечник с высоким потолком…» Не знаю, о чем там дальше, отец никогда не дочитывал эту балладу (я ведь так понимаю, что это старинная баллада) до конца, и эти строки служат ему чем-то вроде присказки, когда мы являемся по уши в грязи или, например, когда Топа после дождя или прогулки по весенней распутице вдруг решает зайти в дом и наследить по свежевымытому полу. Но сейчас эти стихи приходились точь-в-точь. Архиерейское подворье на высоком берегу и впрямь казалось воздушным как скворечник, и потолки в нем были высокие, и четыре купола церкви как четыре брата окружали старшего, пятого, и его общее лицо, если можно так выразиться, было совсем не похоже на лица всех других старинных зданий и церквей, которые нам доводилось видеть.

Даже то, что кладка стен кое-где осыпалась — или была просто раздолбана — даже то, что на потрепанных непогодой куполах не было крестов, а в окнах не было стекол и лишь полугнилые рамы кое-где можно было различить, не мешало нашим восторгам. Но, несмотря на все восторги, мы не стали терять времени. Мы быстро вошли в бухточку под подворьем — и бухточка в самом деле оказалась очень удобной и тихой, и в ней сохранились остатки длинной пристани: видимо, той, к которой некогда в изобилии причаливали лодки паломников и баржи с запасами для живущих в подворье. Мы причалили к пристани почти у самого берега, привязали лодку за нос и за корму к двум торчащим у края настила столбам и выбрались на дощатый настил. Доски оказались шаткими, кое-где прогибающимися под ногой, но все-таки достаточно прочными.

— Давайте сразу вытащим наши вещи на берег, — предложил я, — а потом поднимемся в подворье и посмотрим, где там можно лучше всего устроиться. Если мы быстро устроимся, то у нас будет достаточно времени, чтобы погулять по всему острову. И, в любом случае, нам ведь надо будет собрать побольше сушняка для костра.

— И ещё нам надо обязательно найти это место, где стоял удивительный крест! — сказал Ванька.

— Да, мне тоже очень хочется его увидеть — хотя бы то, что от него осталось! — поддержала Фантик.

— Тогда за дело! — велел я, и, подавая всем пример, взялся за тюк со сборной палаткой.

Работа пошла весело и споро, и через десять минут мы уже выгрузили все на берег, сложив за нависающими над водой огромными валунами.

Ванька как раз нес последний рюкзак — с чайником, котелком, топориком и теплыми свитерами, когда вдруг остановился и удивленно обмахнул щеку.

— Что с тобой? — тоже удивились мы.

Ванька молча протянул нам руку. На его ладони таяла снежинка — самая настоящая снежинка, самая первая в этом году!

Глава шестая. Очаг и крест

— Этого ещё не хватало! — ахнула Фантик.

Я поглядел на небо. С небес плавно летели на землю редкие-редкие снежинки, большинство которых таяло высоко над землей, потому что и воздух, и земля так пропитались теплом за долгий теплый период, что теперь отдавали это тепло медленно и неохотно, изо всех сил сопротивляясь наступлению холодов. Ну, если не наступлению холодов, то, по крайней мере, пришествию первого холода.

— Пойдем в подворье! — сказал я. — Надо хорошенько подготовиться на тот случай, если нас ждет первая морозная ночь.

— А Брюс-то был не дурак! — сказал Ванька.

Я мог только молча кивнуть в знак согласия. Брюс оказался умнее всех нас. Никто не предвидел этой перемены погоды — ни Топа с его потрясающим чутьем, ни отец с его колоссальным опытом. Да ведь и все другие птицы и звери, которые при первом приближении ненастья, при первом запахе тревоги в воздухе, начинают прятаться или жаться поближе к жилью, вели себя как ни в чем не бывало. Нет, кроме Брюса, еще, пожалуй, дикие гуси. Они припозднились с отлетом в этом году — а сегодня мы за один день увидели несколько стай, поспешно отбывающих на юг. Выходит, и в них сработал встроенный в них природой барометр…

Что ж, оставалось только, как я и сказал Ваньке и Фантику, хорошенько подготовиться к любым неприятным неожиданностям.

Мы поднялись к воротам подворья, по дороге, в два поворота идущей вверх, вошли вовнутрь. Большой двор зарос травой, но вымощенные каменными плитами дорожки все-таки проглядывали. Одна из этих дорожек вела к так впечатлившему нас зданию с верхней галереей — вблизи, видимое целиком, оно было ещё больше похоже на сказочный терем, чем издали. На галерею вели две широкие каменные лестницы: одна — с внешней стороны здания, другая изнутри. Ее было видно в широкий дверной проем, потому что все двери давно были снесены, точно так же, как и окна высажены. И, кроме лестницы, виднелись наполовину провалившиеся полы и всякий мусор, их загромождавший. Напротив этого здания (которое, судя по всему, и было палатами самого архиепископа), у противоположной стены стояло другое здание. Оно было ниже стен, в два этажа, поэтому снаружи его, естественно, не было видно. Было оно сильно вытянутым в длину и, насколько мы могли понять, сравнивая с теми монастырями, превращенными в музеи, в которых нам доводилось бывать на экскурсиях, первый этаж почти наверняка был трапезной, а второй — жилыми кельями монахов и служителей подворья. Церковь стояла посередине, на самом главном и выигрышном месте, но в неё все входы были наглухо заколочены. Впрочем, у нас не было особого желания в неё проникать.

В дальних от нас углах мы разглядели колодец и небольшую хозяйственную постройку, типа каменного амбара.

— Интересно, в этом колодце есть вода? — сразу вопросил Ванька.

— Зачем нам вода из колодца, когда её в озере полно? — осведомился я. — Колодец, скорее всего, завален, а если и нет, то вода в нем будет затхлая. Кроме того, он, наверно, совсем ветхий — а полететь на десять метров вниз, если под тобой осыплется его кладка, едва ты на неё обопрешься, это, согласись, не великое удовольствие.

— Да, давайте держаться от колодца подальше! — поддержала меня Фантик. — А с чего мы вообще начнем осмотр? Я предлагаю начать вот с этого красивого терема с галереей!

— Что ж, давайте, — согласился я, хотя мне более перспективным в смысле устройства на ночлег представлялось здание трапезной с кельями.

Мы осторожно поднялись по перекосившимся и частично вросшим в землю ступенькам, вошли в архиерейские палаты. Захламлены они были здорово, но современного мусора — всяких там пластиковых бутылок и прочего — было на удивление мало. А так, в основном, битый кирпич, какие-то кованые изделия возможно, детали перил и ставней — осколки посуды. Сразу после входа находилось большое переднее помещение — холл, как сказали бы сейчас — от него шли двери в разные комнаты. То есть, были дверные проемы в разные комнаты, и судя по их величине, двери были двустворчатыми — когда они были. Налево, по всей видимости, была кухня — в ней находилась огромная печь-плита, на которой вполне можно было готовить достойные архиепископа и его гостей обеды. Чугунные дверцы топки и духовки, валялись рядом. То ли их выломали, то ли они сами отвалились. Единственно, что уцелело — это чугунная плита, положенная над топкой. На такой плите можно было вскипятить не чайник, а целый бак воды, и сварить обед на роту солдат.

— Смотрите! — показала Фантик на огромную открытую топку. — Теперь, когда дверцы нет, печка превратилась в камин. Или, вернее, в очаг, — она потопала ногой по полу. — Пол здесь каменный, поэтому вполне можно развести открытый огонь в очаге, загореться ничего не может. А на этой плите можно и воду вскипятить, и макароны сварить.

— Да, если здесь немного расчистить, то будет совсем неплохо, согласился Ванька. — Будем, как викинги или как хоббиты сидеть у очага и есть мясо!

— Ну, они-то ели мясо на вертеле, а не всякие консервы вроде тушенки, — пробормотал я. — Однако, здесь и правда можно удобно устроиться. Во-первых, над нами мощный второй этаж, так что протекать на нас не будет. Во-вторых, здесь всего одно окно, которое можно занавесить. И ни сквозняка тебе, ни брызгов дождя.

— А чем мы его занавесим? — спросила Фантик.

— Да хотя бы нашей палаткой. Я имею в виду, её брезентовым тентом. Ведь если мы остановимся здесь, то палатка нам не нужна. Приберемся — и будем спать в спальных мешках прямо на полу, время от времени подбрасывая дрова в очаг. Осталось только одно проверить…

Я достал спички, пошарил глазами, нашел какую-то старую газету в углу, зажег её и засунул в очаг.

— Что ты делаешь? — спросила Фантик.

— Проверяет, есть ли тяга в дымоходе, — объяснил Ванька, сразу понявший смысл моих действий. — Ведь если дымоход забит — осыпался, например, или птицы в нем свили гнезда — то пользоваться им нельзя. Весь дым повалит в комнату, и мы задохнемся.

К сожалению, судя по тому, что дым начал зависать и частично выползать в комнату, а не устремился в дымоход, дымоход и впрямь был забит.

— Какая жалость! — с горьким разочарованием вздохнул Ванька.

— Такая же печь должна быть в трапезной, — сказал я. — Будем надеяться, что там нам больше повезет. Пошли туда!

— Но давайте сначала осмотрим все архиерейское жилье, очень-очень быстро, а? — предложила Фантик.

Мы с Ванькой согласились, и пробежались по всем помещениям архиерейских палат. Особенно интересно было подниматься на второй этаж лестницы так причудливо извивались, такие возникали ходы и переходы, что, честное слово, целую вечность можно было бы там странствовать, если бы нас не поджимали неотложные дела. Под конец мы вышли на верхнюю галерею и оглядели все подворье сверху. Видно было далеко. Мы увидели и нашу лодку в бухточке, и дорогу к воротам, и часть берега. И само озеро просматривалось лучше некуда, довольно далеко.

— Вот, наверно, здорово было стоять здесь и смотреть, когда здесь кипела жизнь! — вздохнула Фантик.

А я заодно поглядел на крышу и трубы трапезной. Крыша, насколько я мог судить, была во вполне приличном состоянии, без больших прорех. То есть, возможно, мы даже на втором этаже сможем устроиться, если захотим. И трубы выглядели вполне нормально — во всяком случае, на обоих трубах не было ни одного отвалившегося кирпича, так что кирпичами дымоходы не забиты. Конечно, в них может быть и окаменевшая сажа, и птичьи гнезда — но тут уж не узнаешь, пока не проверишь тягу.

Тучи совсем закрыли солнце. «И наползала зловещая тьма на весь обитаемый мир…» — подумалось мне. Снежинки больше не кружились в воздухе, будто тучи копили силы. И, по моим ощущениям, с каждой минутой становилось все холодней.

Сумеречное такое было состояние вокруг, и казалось, что наступает вечер, а ведь было всего полтретьего дня.

— Пошли осматривать трапезную! — сказал я. — Кроме всего прочего, мне уже жрать хочется — просто жуть! Четыре часа на воде, управляя парусом это вам не хухры-мухры!

Насчет того, что пожрать следует, и как можно скорее, Ванька и Фантик охотно согласились со мной. Мы спустились с галереи по внешней лестнице, прошли в трапезную.

В трапезной нам повезло. В кухне при огромном зале высилась такая же печь, что и в архиерейских палатах — и тоже с оторванными дверцами. Топка у этой печи была чуть ли не метр на метр, чугунная плита поверх топки сохранилась в отличном состоянии, и пол был каменный, так что пожарная безопасность гарантировалась. И, более того, окно кухни было наглухо заколочено, и кухню освещал свет из дальнего окна зала в противоположной стене. Сквозь это окно до кухни не могли долететь никакие дождь и снег, при самом буйном ветре.

И в самом зале трапезной нас ждал приятный сюрприз. Часть длинных деревянных столов и скамей была поломана, чуть ли не в щепы изрублена, но один дубовый стол, метра в три длиной, уцелел, и одна из скамей при нем уцелела. Так что, если печка потянет, мы сможем сидеть за настоящим монашеским столом, за столом того типа, за которым сиживали и викинги, и рыцари Ричарда Львиное Сердце, и мушкетеры, и наши гардемарины… — ну, и хоббиты, конечно, вместе с королем-воином.

Что ж, оставалось только убедиться, что печка потянет. С содроганием сердца я зажег кусок бумаги, найденный в углу, и сунул его в топку, поднеся к самому отверстию дымохода…

Потянувшийся дымок тут же устремился в дымоход, не делая никаких попыток лениво расползтись по всех топке.

— Ура! — от всей души закричали мы.

— Значит, так, — я окончательно взял командование на себя. — Первым делом — собираем все куски изломанных скамей и столов, все дерево, которое подвернется под руку, и как следует раскочегариваем очаг. Потом начинаем носить вещи, и прежде всего достаем два котелка — для чаю и для макарон, зачерпываем в них воды, приносим и ставим на плиту. Вы понесете по котелку с водой, а я возьму рюкзак с продуктами. Потом Фантик будет готовить обед, а мы с тобой, Ванька, перетаскаем сюда с берега все остальное.

И работа закипела! Через пять минут в очаге плясал веселый огонь, ещё через десять оба котелка стояли на чугунной плите, начавшей раскаляться, а Фантик, следя за ними одним глазом, чтобы, когда они закипят, засыпать в один из них чайную заварку, а в другой — макароны, доставала из рюкзака бутерброды и закуски и расставляла их на столе. Мы с Ванькой тем временем таскали вещи, причем для этого Ваньке пришлось впервые за весь день расстаться с мечом, щитом и колчаном. Спасательный жилет, так стеснявший его движения, он, как и мы, снял, едва мы высадились на остров.

Вещей было немного, поэтому перетаскали мы их минут за пятнадцать-двадцать — как раз к тому моменту, когда закипели оба котелка, и Фантик, сняв один с плиты, заварила чай, а во второй засыпала макароны и отодвинула его к самому краю плиты, где чугун был раскален меньше и вода с макаронами не перекипала.

Дожидаясь, пока макароны сварятся и Фантик бухнет в них банку тушенки, мы с Ванькой собрали поближе к очагу весь деревянный хлам, который нам удалось найти в трапезной и в её подсобных помещениях. Гора получилась основательная — мы уложили штабель чуть не в полтора метра высотой. До вечера нам этого должно было хватить, даже если ещё сильнее похолодает. А может, и на все сутки хватило бы, но мы решили не рисковать, и, отдохнув после обеда, пополнить запасы дров. Беда очагов и каминов, в отличие от нормальных печек с дверцами и вьюшками, в том, что их нельзя однажды протопить, чтобы они долго потом держали тепло. Их надо топить непрестанно, иначе, едва дрова погаснут, все тепло вместе с дымом вылетит в трубу.

Когда мы кончили запасать дрова, Фантик уже полностью накрыла стол, поставила три миски и три кружки, положила три ложки, нарезала хлеб, красиво разложила бутерброды и расставила открытые баночки с солеными огурцами и помидорами, салатом из маринованных овощей и щучьей икрой домашнего засола. А к чаю у нас были банка клубничного варенья и банка меда.

Нам показалось, что мы в жизни не едали такого вкусного обеда! Макароны с тушенкой — это вообще такая еда, что все отдашь, а после плавания на свежем воздухе, у весело полыхающего очага, за монашеским столом они пошли у нас просто как пища богов. Да ещё со всеми закусками, с бутербродами с творогом и с копченой гусятиной!.. А после всего этого горячий чай с вареньем и медом. Когда мы наелись так, что в животы больше не влезало, я почувствовал, как у меня слипаются глаза и клонит в сон.

— Все, я готов! — сказал я. — Такой обед, после таких нагрузок… Ребята, я должен вздремнуть часок. Вы меня разбудите, если я засплюсь дольше, чем надо. Впрочем, может, и вам лучше было бы вздремнуть.

— Я — нет! — объявил Ванька. — Первым делом я хочу найти этот удивительный крест, о котором рассказывал отец Василий. Как ты думаешь, где его искать?

— Наверняка где-то возле подворья, — сказал я. — Ведь подворье-то было поставлено на месте чудесного спасения архиепископа. И, наверно, на одной из высших точек берега. Насколько я понял, крест был виден далеко.

— Сейчас же огляжу все взгорки вокруг подворья! — сказал Ванька.

— И я с тобой! — сказала Фантик. — Мне тоже безумно интересно найти этот крест, или хотя бы то, что от него осталось. А спать мне совсем не хочется.

— Ну, как хотите, — сказал я. — А я отпадаю.

Ванька и Фантик отправились искать остатки креста, а я развернул один из спальных мешков, подбросил побольше дров в очаг, чтобы он горел не меньше часа, забрался в мешок — и мне стало настолько уютно, тепло и хорошо, что я сразу отключился.

Спал я крепко, без сновидений, только под конец мне стало сниться что-то на темы Пушкина, вроде того, что «Пушки с пристани палят, Кораблю пристать велят», только не пушки стреляли, а этот псих палил из своего ружья с островной пристани, веля нам пристать… Я проснулся, увидел, что в очаге догорают последние дрова, подкинул штук семь толстенных ножек от сломанных скамей и опять уснул.

Теперь я совсем согрелся, так приятно было ощущать боком жар очага, поглубже зарываясь в мягкий и толстый спальный мешок. Наверно, я проспал бы до вечера, но меня разбудил яростный топот ног.

— Борька! — орали и Ванька, и Фантик. — Борька!

Я резко присел в испуге — что у них случилось? Они подбежали ко мне и некоторое время стояли совсем запыхавшиеся.

— Ну? — спросил я. — Что стряслось?

— Мы нашли крест! — сообщил Ванька.

— И стоило из-за этого так орать? — осведомился я.

— Ты не понимаешь! — выпалила Фантик. — Мы нашли крест, точнее, то, что от него осталось! И знаешь, из чего он был сделан? Вот, смотри, мы подсобрали мелкие осколки!

Ванька и Фантик одновременно протянули мне руки. На их ладонях поблескивали осколки креста — темные камни с глянцево-металлическим отливом!

Глава седьмая. Бесценный мусор

Я выскочил из спального мешка, сна как не бывало.

— Выходит, внук Никитишны рыбачил возле острова Буяна? И, выходит, где-то здесь, на острове, они сделали привал? И здесь он нашел «красивые камушки»? И то, что «охотник» купил у Никитишны — это обломки креста?

— Выходит, все так! — Ванька просто сиял. — Есть о чем поговорить! Но мы опять проголодались! Может, мы устроим перекусон — и за едой все обсудим?

— Да, есть хочется, — поддержала его Фантик. — Интересно, сколько мы ходили?

Я поглядел на часы, потом на уменьшившийся штабель дров.

— Чуть больше часа. Этот очаг дрова жрет — просто ужас! Надо будет сделать основательную вылазку по окрестностям, если мы не хотим остаться на ночь без дров. Но сначала, и правда, стоит перекусить.

Я поставил на плиту котелок, и на раскаленном докрасна чугуне он закипел в две минуты. Мы тем временем доставали бутерброды и другие быстрые закуски.

— Предлагаю поесть не за столом, а прямо перед очагом, расстелив скатерть, — предложила Фантик. — Чтобы ещё и греться. Снаружи холодает просто ужас!

— Да, — кивнул я. — Вон какая тяга в очаге. Известно ведь, что печи лучше тянут, когда холодает. По тому, как пашет наша печь — холод идет ещё тот!.. Но я согласен, давайте расстелим скатерть.

Среди прочего мы захватили и старую клеенчатую скатерть — рассчитывая, что мы будем есть на открытом воздухе. Хотелось устроиться с удобствами, не раскладываясь на голой земле, и клеенчатая скатерть подходила лучше всего, потому что она легко моется.

Мы расстелили эту скатерть прямо перед очагом, уселись за ней с трех сторон, на свернутых спальных мешках, и принялись закусывать и обсуждать потрясающее открытие Ваньки и Фантика.

— Хоть один утешительный вывод мы можем теперь сделать, — сказал я. Это не урановая руда. Да, крест был из странной породы камня — но, во всяком случае, не радиоактивной. Иначе бы ещё несколько веков назад обратили внимание, что люди, которые подолгу общаются с ним — или паломники, которые его целуют, как это принято — мрут как мухи. Но ведь массовой смертности не было. Наоборот, крест считался чудотворным, исцеляющим.

— По-твоему, он действительно исцелял? — спросила Фантик.

— В данном случае, я полагаюсь на мнение отца Василия. А вообще, почему бы ему не исцелять? Скорей всего, этот металлический блеск оттого, что в камне есть примесь металла, то есть, крест обладал магнитными свойствами. А ведь давно известно, что магниты лечат. Вон, сколько людей носит и магнитные браслеты, и магнитные обручи на лбу… Говорят, помогает не только от головной боли, но и от серьезных болезней.

— Ну да, выравнивание собственного магнитного биополя за счет воздействия слабых магнитных токов, помогающих устранить слабые места, — с важным видом проговорил Ванька — произнеся эту фразу так, как будто он понимал, о чем говорит. Я спорить был готов, что он вычитал эту фразу в газете — скорей всего, в одной из тех рекламных статей, где вам предлагают приобрести «известное древней китайской медицине и недавно пришедшее в Россию» чудо-средство, которое навеки избавит вас от всех болезней.

Фантик захлопала на него глазами, будто невесть что увидела, потом сказала:

— Как бы то ни было, версия про шпиона отпадает.

— Да, к сожалению, — вздохнул Ванька. — А такая была красивая версия!

— Она с самого начала была сомнительной, — попыталась успокоить его Фантик. — Ведь шпионов сейчас почти нет, не то, что раньше. Я как-то набрела на чердаке на старые детские книжки, ещё папины и мамины, а может даже, дедушкины и бабушкины, так там почти в каждой книжке дети шпионов ловят! Но папа сказал, что все это чушь, и очень вредная, и что книжки эти надо выкинуть, чтобы я не травилась ими так, как они с мамой травились в детстве. Что эти книжки воспитывают шпиономанию, а это очень вредно для психики. Я все-таки подумала, что, наверно, в прошлые времена шпионы водились, раз про них столько написано, а потом почти перевелись. Все эти шпионы в книжках — они из Англии и Германии, иногда из Америки, а у нас ведь с этими странами совсем другие отношения, чем раньше. Хорошие, а не плохие. Вот шпионы и перестали к нам ездить.

— Ну, это тебе только кажется! — убежденно заявил мой братец. Шпионов и сейчас хватает. И потом, сейчас ведь полно психов, которые мечтают украсть все атомные секреты, чтобы сделать собственную атомную бомбу и весь мир ей пугать. Всякие там арабские террористы и другие помешанные — вон сколько про них и в телевизоре говорят, и в газетах пишут! Так что вполне была нормальная версия, «для этой жизни», как говорят в рекламе.

— Но ведь она все равно не подтверждается, — напомнила Фантик.

— Конечно, не подтверждается, — сказал Ванька. — Так я ведь говорю только о том, что если бы она подтвердилась, в этом не было бы ничего удивительного… Передай мне, пожалуйста, бутерброд с форелью, ты ближе к ним сидишь.

Пока Ванька с Фантиком обсуждали эту захватывающую шпионскую тему, я напряженно думал, стараясь выстроить все, что нам известно, в аккуратном порядке. Кое-что вырисовывалось…

— Давайте рассортируем все, что у нас есть, — сказал я. — Во-первых, мы убеждены, что внук Никитишны подобрал именно осколки креста, и ничто иное. Согласны?

— Согласны! — хором ответили Ванька и Фантик.

— Во-вторых, наш псих и фальшивомонетчик приехал в наши края с какой-то определенной целью, прикинувшись охотником, чтобы об его истинной цели никто не догадался.

— Мы ведь считаем, что он прячется от кого-то… ну, от подельщиков своих, — сказал Ванька.

— Правильно! Но не исключено, что он, к тому же, что-то ищет. Увидев «красивые камешки», он так в них и вцепился! И ещё вопрос, почему он попросился в гости к единственной старухе на всю округу, у которой были эти камешки. Что это, совпадение? В такие совпадения как-то мало верится…

— Ну да, — кивнула Фантик. — Получается, человек прямиком идет за тем, что искал, к единственному человеку, у которого это есть.

— Вот именно! Поэтому просто логично допустить: он заранее знал, что у Никитишны есть эти камешки. Откуда он мог это знать? Учитывая, что он житель какого-то далекого города, в котором сам выговор слов сильно отличается от нашего, и что в наших краях он прежде не бывал, это и слепому ежику очевидно!

— Тогда, получается, — сказал Ванька, — узнать про эти камешки он мог только от внука Никитишны. Или от его родителей.

— Верно. Но тогда почему он не знал про крест? Что ему мешало приплыть сюда и набрать целый мешок этих камешков, все остатки креста расколоть и сложить в мешок, вместо того, чтобы выкупать у Никитишны крохотные кусочки за безумные деньги? То есть, за безумные — если бы они были настоящими? — я взвесил на ладони несколько камешков, принесенных Ванькой и Фантиком. Если считать, что у старухи было четыре камешка, и что он платил по сотне за штуку, то у нас их здесь на десятки тысяч, если не на миллион! Я имею в виду, если толкать их по одному!

Ванька и Фантик обалдело пялились на камешки, и вдруг Фантик расхохоталась.

— Так в том-то все и дело! По одному они стоят намного дороже, чем все вместе, понимаете? — она обвела нас взглядом. — Ну, сами посудите. Чем больше чего-то, тем меньше это стоит. Скажем, у нас в классе все родители скидываются и едут на какой-то склад или торговую базу всяких школьных принадлежностей, где все намного дешевле, чем в магазинах, но где все надо брать помногу. Тетрадок — не меньше ста, один и тот же учебник — не меньше пачки в двадцать штук и так далее. Ну, понятно, что одному человеку двадцать одинаковых учебников не нужно, а на класс как раз оказывается достаточно. И точно так же папа покупает сигареты блоками, в оптовом магазине, потому что блоком они выходят намного дешевле, чем брать по пачке! А вот потом, когда в магазинах все делят и выставляют в продажу по одному — один учебник, одна тетрадка, одна пачка — то цена сразу поднимается! И здесь было приблизительно то же самое! Я уверена, что у внука Никитишны этих камешков больше нет, и что, когда милиционеры приедут к нему, он им расскажет, что повстречался с каким-то «дурным дядькой», готовым уплатить безумные деньги за каждый камешек, и продал ему все камешки, и рассказал, что ещё несколько камешков есть у его бабки, но про остров умолчал, решив, что лучше он сам туда съездит, когда опять будет в гостях у бабки, и наберет ещё камешков на продажу этому «дурному дядьке», а вот если «дурной дядька» узнает про расколотый крест и съездит на остров сам, и наберет камешков, сколько ему надо, то внук Никитишны больше ничего не выручит! Обесценятся эти камешки, понимаете? Вот он и соврал мужику, будто нашел их на берегу возле деревни! Ну, а выведать у мальчика, в какой деревне живет его бабка и как её зовут — это для взрослого труда не составит! Может, внук Никитишны сам и рассказал все это «дурному дядьке» чтобы и бабка могла подзаработать! Вот!

Выпалив все это на едином дыхании, со скоростью, которой и Брюс бы позавидовал, Фантик осела, словно сдутый воздушный шарик, и потянулась к чаю и бутербродам, чтобы накачать себя по новой, а мы с Ванькой восхищенно глядели на нее. Действительно, все было яснее ясного! Любой мальчишка, поняв, что обладает сокровищами, скрыл бы от всех то место, в котором он черпает эти сокровища — от покупателя сокровищ скрыл бы наверняка! И как мы сами до этого не додумались?

— Ты права, — сказал я. — Теперь осталось понять, как внук Никитишны пересекся с «охотником», и как у них дошло до купли-продажи камешков…

— Ну, ты, Борька, даешь! — возмутился Ванька. — Ты ведь всегда был самым умным из всех нас, так чего ж ты вдруг отупел, ни фига не соображаешь! Это ж яснее ясного — на толкучке они познакомились, вот где!

Да, конечно. На меня словно затмение нашло, а Ванька был прав. На наших толкучках продают все, что угодно — мы сами раза два видели выставленные на перевернутых ящиках, среди прочего хлама, кусочки кварца, горного хрусталя, мрамора или просто камней с красивыми прожилками, которые и симпатичным пресс-папье могут служить, и для украшения аквариума очень хороши, и ещё резчики по камню их берут — стачивают основание, чтобы оно было ровным, сверху делают овальное углубление, и получаются красивые маленькие пепельницы, которые продают в десять раз дороже необработанных камней. Если внуку Никитишны захотелось, например, жвачку или наклейки-«липучки», а в кармане шаром покати, то, разумеется, он бы первым делом поперся на толкучку, со своими «красивыми камушками».

— Тогда другой вопрос — зачем этот мужик вообще приехал в наши края? сказал я, подумав как следует. — Ведь не для того, чтобы побродить по толкучкам наших городков.

— Как зачем? — Ванька все больше изумлялся моей тупости. — Сбывать фальшивые деньги! Ведь их всегда сбывают подальше от тех мест, где они изготовлены!

И это тоже было правильно.

— Во всяком случае, с внуком Никитишны он расплатился настоящими деньгами, — сказал я. — Если бы он всучил ему фальшивки, то шум бы уже давно поднялся. Впрочем, понятно. Сколько надо на жвачку или на лейблы? Рублей десять…

— На десять рублей можно много чего поиметь, — заметил Ванька. — Вон, у нас вход в дискотеку — пять рублей.

Сами мы в дискотеке ещё ни разу не были, но проходили мимо неё почти каждый день, по пути в школу и из школы, поэтому все её афиши и объявления знали наизусть.

— Угу, — кивнул я. — Допустим даже, он отстегнул парню целых пятьдесят рублей или больше. Все равно он отсчитал их мелочью, ведь понятно, что у мальчишки сдачи с сотенной не будет. И потом, если бы «охотник» дал парню фальшивку, то путь к его бабке был бы «охотнику» заказан: парень уже погорел бы с этой фальшивкой, и его родители уже предупредили бы Никитишну, что, если явится такой-то человек, с ним никаких дел иметь нельзя. Возможно, его бы у Никитишны и милицейская засада уже ждала. А ему позарез надо было получить эти камешки! И вот следующий вопрос: зачем? Ведь наверняка он разглядел в них какую-то большую ценность, иначе бы не гонялся так за ними! А опытному жулику, фальшивомонетчику можно доверять, когда он чует большой навар!

— Эх! — вздохнул Ванька. — Вот бы нам сейчас тот том детской энциклопедии, где про строение земли рассказано и про все минералы! Глядишь бы, нашли, что нам надо. А так мы как без рук…

Да, минералы, в отличие от живой природы, мы знали плохо.

— И ещё один вопрос — почему он угрожал нам, — вставила Фантик. — Ведь спокойно можно было попросить: ребята, возьмите меня на буксир и довезите до такого-то места. Разве бы мы не взяли?

— Да и вообще этот мужик ведет себя так, как будто впервые в жизни попал за город! — сказал Ванька. — Ведет себя, как будто боевиков о погонях насмотрелся! Платит фальшивыми деньгами, угрожает ружьем там, где можно просто попросить — словом, я говорю, ведет себя как в кино, а не как в жизни. Знаете, что мне это напоминает? «Последний герой боевика» со Шварценеггером — ну, этот самый, где киногерой-супермен попал с экрана в настоящую жизнь и начал все время влипать хуже маленького, потому что реальная жизнь оказалась совсем не похожей на киношную!

Мы с Фантиком рассмеялись.

— Да, очень похоже, — сказал я. — Но давайте не будем терять времени. Покажите мне крест, а заодно подсоберем дровишек. А то скоро смеркаться начнет. И по пути, на свежем воздухе, ещё раз все обмозгуем.

— Пошли! — подскочил Ванька.

— Только я надену теплый свитер, — сказала Фантик. — На улице становится все холодней, и сейчас, после того, как мы отогрелись у очага, там можно будет совсем закоченеть.

Я тоже предпочел надеть свитер, прихватил топорик, самый большой рюкзак и крепкие веревки, и мы вышли на улицу.

Такое было ощущение, что начинается настоящий мороз. Щеки и кончик носа сразу защипало так, что у меня слезы на глаза навернулись. И землю уже подергивало инеем — не серебристым, а седым, того тусклого оттенка, которым иней отсвечивает перед ненастьем.

— Как хорошо, что у нас не просто палатка, а крепкие стены и крыша и жаркий очаг! — сказал я. — В палатке мы бы уже дуба давали.

Ванька и Фантик согласились со мной и повели меня за ворота, к неровному возвышению над берегом чуть поодаль подворья. Между взгорками имелась впадинка — или ложбинка, как хотите — и в этой впадинке высилось то, что оставалось от креста. По форме это было больше всего похоже на букву «Т» с одной наполовину обломанной перекладиной и с нахлобучкой вроде шляпки гриба над центром буквы.

И даже сейчас, когда от него было отколото множество кусков — да что там, целые части от него отбиты — он выглядел на удивление гладким, будто оплавленным. В каком-то смысле, он был похож на полупрогоревшую свечу, если вы можете представить себе черные свечи с металлическим отливом и с намеком на поперечную перекладину. Не знаю, как ещё это описать, мне трудно передать в словах, то грандиозное впечатление, которое он производил. Хотя, возможно, это только на нас он так действовал, потому что мы знали его историю.

— Вот это да! — я опустился на колени и стал тщательно осматривать землю вокруг креста, перебирая в руках его мелкие осколки. — Интересно, чем его так долбали? Ведь камень такой твердый, что просто так его не расколешь!

— Он, наверно, мощно гляделся, когда был целым, — сказала Фантик.

— Еще как мощно! — поддакнул Ванька. — И ещё интересно, откуда он тут взялся, если его, по преданию, не люди сделали.

— По-моему, его все-таки сделали люди, — сказал я. — Только в какие-то совсем незапамятные времена. Сделали, доставили сюда, откуда-то издалека, ведь таких пород здесь нет. На струге, наверно, везли. А потом прошло несколько веков, все забылось. И, когда архиепископ причалил к острову во время бури, то принял его за причудливое творение природы.

— Но и отец Василий убежден, что этот крест — творение природы, напомнила Фантик. — А он, надо полагать, осматривал его не раз, судя по тому, сколько времени он уделяет изучению местной истории.

— Выходит, надо будет у него расспросить, почему он так уверен, что этот крест не люди сделали, — заметил я. — Но это потом. Мне вот что интересно…

— Что? — в один голос спросили Ванька и Фантик, увидев, что я потянулся за чем-то, валявшимся неподалеку на земле.

— Смотрите! — я показал им пустую черную коробку из-под фотопленки один из этих, знаете ведь, маленьких цилиндриков. — Кто-то фотографировал крест. Интересно, когда? Пластмасса почти не поддается воздействию погоды и времени, но, все равно, я бы сказал, что это было достаточно недавно. Потому что если бы её выбросили до того, как прошел последний дождь — а это было месяца два назад — на ней бы остались грязные подтеки от воды, и внутрь неё немного земли намыло бы. А она абсолютно чистая изнутри, да и снаружи не слишком запачкана. То есть, её бросили здесь, вынув из неё новую пленку, чтобы вставить в фотоаппарат, не больше двух месяцев назад. И я бы рискнул сказать — в пределах месяца, если не последних двух недель!

— Вот теперь, кажется, у тебя мозги становятся на место, удовлетворенно сказал Ванька. — Но не понимаю, чем это нам может помочь. Вполне ясно, что крест — это достопримечательность, и, конечно, все туристы, попадающие на этот остров, просто должны его фотографировать!

— Я к тому, что, заодно с дровами, нам надо собирать мусор! — сказал я.

— То есть? — в один голос спросили Ванька и Фантик.

— Смотрите, каждый человек, попадающий на этот остров, оставляет после себя какой-то мусор, верно?

— Верно, — согласились они.

— И мусор может много рассказать о человеке. Скажем, если мы находим пустую бутылку из-под водки, то сразу можем сказать, что здесь расслаблялись здоровые мужики, а если порванную соску — что здесь был кто-то из тех заядлых байдарочников, которые путешествуют даже с грудными детьми, потому что год без байдарочного похода они считают прошедшим впустую. Верно?

— Верно, — опять закивали Ванька и Фантик.

— И ведь новый мусор от старого мы отличить сможем, так?

— Так, — подтвердили они дружным хором.

— И если мы соберем и рассортируем весь мусор нынешнего года — весь тот, который поновее — мы сможем определить, что за люди здесь побывали, как и кто исследовал крест, а следовательно, чем этот крест может быть интересен с точки зрения материала, из которого он состоит. Мусор может дать нам тысячу подсказок! Вполне возможно, мы найдем и тот мусор, который оставили внук и сын Никитишны, высаживаясь на остров. Погодите… — я задумался. — Попробую предсказать, каким этот мусор должен быть. Во-первых, он будет лежать вокруг кострища. Во-вторых, возле этого кострища должны оставаться нарубленные впрок и не до конца догоревшие ветки ольхи — ведь рыбаки обычно коптят рыбу на месте, особенно в жаркую погоду. В пять утра разводят костер, забрасывают его ветками ольхи с листьями и ждут, когда рыба будет готова. Они, конечно, перекусывали. Сейчас сообразим, что должно было остаться после их перекусона. Хвостики огурцов, это раз. Яичная скорлупа, это два. И… и, вполне возможно, один или два осколка креста, которые внук Никитишны обронил, рассовывая их по карманам. Ну, что, проверим, прав я или нет?

— Давай проверим! — Ваньку охватил охотничий азарт.

— Отлично! Тогда разбредаемся по берегу и вон к тому перелеску, собираем весь сушняк, который можно унести, если находите слишком крупную ветку, корягу или кусок ствола — зовете меня, чтобы я перерубил их топориком. И внимательно смотрите себе под ноги, запоминайте весь мусор, который увидите, а самое интересное тащите до кучи вместе с дровами.

Вот так сборка дров перестала быть для нас скучной обязанностью, а превратилась в увлекательнейшее дело. Примерно за час мы натаскали столько сушняка, что на ночь нам должно было хватить с лихвой. А рядом с огромной кучей сушняка потихоньку росла куча самого интересного мусора.

С гордостью должен сообщить, что мое предсказание насчет следов, оставленных родными Никитишны, сбылось полностью. На кострище у берега, рядом с которым лежал дополнительный запас нарезанных веток ольхи, наткнулась Фантик, и около этого кострища она нашла и огрызки огурцов, давно скуксившиеся, и яичную скорлупу, и три осколка от креста. С этого момента я вернул уважение Фантика и моего братца — ведь тупость, которая мной овладела после трудного перехода под парусом, заставила их усомниться, способен ли я ещё хоть на что-то.

Еще минут сорок мы перетаскивали всю нашу добычу в трапезную, в рюкзаке и вязанками, и загромоздили чуть не половину огромной кухни. Зато теперь мы были спокойны, что не умрем от холода. Кроме того, мы сложили дрова у заколоченного окна, полностью закрыв его поленницей, и сквозь щели между досками почти перестало сквозить, благодаря этому второму заслону. После этого мы подкинули дров в очаг и сели разбираться с нашим драгоценным мусором.

Вот полный список того, что нам показалось наиболее интересным, достойным того, чтобы взять с собой:

уже упоминавшаяся коробочка из-под фотопленки;

два пластиковых стаканчика и пенопластовые коробки из-под «мгновенной» лапши (найдено Фантиком на берегу неподалеку от креста);

кожаный футлярчик от карманного ножика (найдено там же);

красную бейсболку приблизительно на пятилетнего ребенка (найдена Ванькой в кустиках на краю перелеска, зацепившейся за колючую ветку малины);

три полностью выдавленных свинцовых тюбика от масляных красок, с этикетками «охра красная», «сиена жженая», «кобальт фиолетовый» (найдены мной, на взгорке чуть поодаль от берега, в центре треугольника, образуемого подворьем, крестом и первым перелеском);

слегка размякший от влаги коробок спичек, наполовину использованный (найден там же);

след от небольшого костра с наполовину сгоревшей белой тряпицей, испачканной разными красками (найдено там же);

медная проволока, аккуратно намотанная на ствол крепкой и прямой молодой сосенки, спиралью до самого верха, с петлей, возвышающейся над верхушкой сосенки — всего поднимающаяся метров на шесть от земли (найдено Ванькой в том месте, где перелесок выдается клинышком к самому берегу и где было больше всего поваленных бурями молодых деревьев, совсем сухих и не больше десяти сантиметров в диаметре, идеально рубившихся на дрова и легко перетаскивавшихся);

пачка из-под сигарет «Мальборо», краски на которой почти не успели выцвести (найдено там же);

восемь окурков от сигарет «Мальборо» (найдено там же);

две упаковки от датского печенья (этих, длинных цилиндриков, на которых викинг изображен) и бутылка из-под кока-колы (найдено Фантиком, за дальней стеной подворья, где эта стена поворачивает углом от берега в глубь острова);

складной ножик, весь металлический (и ручка из того же металла, что и лезвие, я имею в виду), слегка тронутый ржавчиной (найдено мной в конце поляны за той стеной, часть которой составляет архиерейский терем; на этом конце поляны мы обнаружили несколько группок лисичек, взошедших, из-за теплой погоды, аж в конце октября; лисички немного подвяли, но ещё были вполне крепкие, и мы с удовольствием собрали их на вечернее жаркое, получился почти полный целлофановый пакет; совершенно очевидно, что летом их там было видимо-невидимо, и кто-то, наткнувшись на них, сперва начал срезать их ножом, а потом забыл про ножик, окончательно увлекшись их собиранием);

старый разводной ключ и несколько гаек с сорванной резьбой (найдено Ванькой на берегу, рядом с кострищем, метрах в трехстах от подворья и, соответственно, метрах,2в двухстах от креста; возле кострища имелось довольно много крупных веток и толстых чурбаков, заготовленных, видимо, про запас, чурбаки были положены так, чтобы можно сидеть на них вокруг костра, мы переволокли в трапезную и ветки, и чурбаки, особенно радуясь чурбакам, потому что каждый такой чурбак горит не меньше часа);

две бутылки из-под водки «Смирновъ», четыре пластиковых стаканчика, четыре пластиковые тарелки в бурых и красных разводах, которые остаются от шашлыка, сдобренного кетчупом; то, что это был шашлык, доказывали и прилипшие кое-где к тарелкам кусочки маринованного лука (найдено там же);

три гильзы от ракетницы и несколько расстрелянных фейерверков и петард (найдено Фантиком дальше по берегу, за мыском, у другого кострища);

пачка из-под сигарет «Балканская звезда», пачка из-под сигарет «Салем», две бутылки от водки «Ярославская хлебная», три бутылки от вина «Лидия», пять упаковок из-под чешских сосисок, коробка из-под фасованного салата «оливье», несколько бумажных тарелок со следами жареных сосисок и салата, несколько бумажных стаканчиков, три полуторалитровых пластиковых бутылки из-под минеральной воды «Кстовская», несколько салфеток со следами губной помады (найдено там же);

женские часики, которые, как ни странно, пошли, когда мы их завели (найдено там же, под камнем у кострища).

Как видите, мы прошли совсем незначительную часть острова, и улов уже был совсем недурной. Оставалось только разобраться с ним. Я стал размышлять вслух, а Ванька и Фантик жадно меня слушали, иногда вставляя свои замечания. Конечно, наибольший интерес для нас представляла медная проволока, протянутая вдоль всего ствола сосны. Кто её вздумал намотать? Для какой цели? Одни загадки. А где загадки — там всегда маячит что-то интересное.

Глава восьмая. Буран

— Итак, прежде всего меня занимает эта проволока, — сказал я. — Если для всего остального находятся вполне нормальные и простые объяснения, и мы легко можем представить людей, оставивших после себя этот мусор, то, согласитесь, проволока — это нечто очень и очень странное. То, для чего простых объяснений не находится. Поэтому я предлагаю оставить разговор о ней напоследок. На закуску, так сказать. И пройтись по всем остальным предметам, которые мы нашли.

Восприняв молчание Ваньки и Фантика как знак согласия, я продолжил.

— С коробкой от фотопленки все ясно. Какой-то турист щелкал все достопримечательности острова, и, когда у него кончилась одна пленка, вставил другую. Интересно, что пленка кончилась у него тогда, когда он снимал крест. То есть, мы можем предположить, что он сделал несколько снимков костра, в разных ракурсах и с разных сторон. Так часто делают, ради уверенности, что хоть один снимок получится как надо.

— Точно так же все ясно и с коробочками от «мгновенной» лапши, стаканчиками и кожаным футляром от ножика. Это перекусывали какие-то туристы. Ножом они воспользовались либо для того, чтобы нарезать хлеб, либо для того, чтобы вскрыть герметичную упаковку лапши, положили футлярчик на землю — и забыли о нем. Такие футлярчики обычно делаются для хороших и дорогих швейцарских ножей. То есть, эти туристы были людьми достаточно состоятельными. Еще одно наблюдение. Они не грели воду, чтобы заварить лапшу — на том месте, где они сидели и перекусывали, нет ни единого признака хотя бы маленького костерка. И, поскольку лапшу надо заваривать горячей водой, никуда не денешься, мы можем смело предположить, что у них был термос. Возможно, из этого же термоса они заваривали и чайные пакетики в своих стаканчиках. Для того, чтобы воды хватило на всех, и чтобы эта вода сохраняла почти температуру кипятка, термос должен был быть большим, хорошим и удобным. То есть, тоже достаточно дорогим. Да и хороший чай в пакетиках недешево стоит. То есть, мы получаем состоятельных людей, путешествующих в свое удовольствие и предпочитающих не утруждать себя лишней готовкой. Да одно то, что они могли забыть футляр от ножика, показывает, что обладание хорошими и дорогими вещами — для них дело привычное. Если бы владелец ножика трясся над ним, зная, что второй раз такой ножик будет ему не по карману, он бы ни за что не забыл про футляр! В общем, они походили, осмотрели подворье и крест, перекусили перед тем, как завершить осмотр, и двинулись дальше, скорей всего, на яхте. Логично, дорогие Уотсоны?

— Валяй дальше, Шерлок Холмс, — кивнул Ванька. — Что ты думаешь насчет художника?

— Я думаю, мы можем достаточно точно установить, что именно художник рисовал, и в какое время. Смотрите, раз он до конца израсходовал эти три тюбика, извел и открыл новые, так? — значит именно этими красками он пользовался больше всего. Красная охра очень близка к цвету стен и построек подворья, фиолетовый кобальт близок по цвету к кресту с его металлическим отливом, а сиена жженая — это такой переходный цвет, которым можно писать и землю, и тени на подворье и кресте… Ну, сами, конечно, видите, по остаткам краски на тюбике. То есть, он рисовал лес на фоне подворья, а вода, небо и лес занимали на его картине довольно мало места. Смотрим на тряпку, которой он, разумеется, вытирал свои кисти. Кроме трех основных цветов, мы находим на ней следы синего, желтого и оранжевого, и почти не находим зеленого. То есть, мы можем сделать вывод, что он писал осенний лес. Не так давно побывал здесь, согласны? Пошли дальше. По тому, сколько краски он извел, мы можем сделать вывод, что картину он рисовал большую, которую в один день не сделаешь. Это подтверждается и его мусором, часть которого он сжег, а часть — вот эти тюбики — выкинул чуть в другой стороне. Если бы он закончил картину в один день, то, конечно, он сгреб бы весь мусор в кучу и весь вместе его поджег, и от тюбиков остались бы лишь расплавленные блямбы свинца. Я думаю, в первый день он просто кинул тюбики на землю, решив, что добавит их в костер, когда закончит работу, а потом просто забыл о них. Мусор он не сжег до конца. Похоже, затоптал костер, потому что начал спешить. Да и спички забыл, что тоже говорит о спешке. Почему? Логичное объяснение, по-моему, такое: он договорился с одним из местных мужиков, который подрабатывает тем, что возит туристов на своей лодке на остров, что этот мужик и доставит его, и заберет к такому-то часу. Под вечер, когда мужик приехал и стал его торопить, художник затоптал костер, чтобы оставленный без присмотра огонь не распространился по сухой траве. То есть, если мы решим, что этот художник мог что-то видеть за те дни, пока рисовал, и нам стоит расспросить его как свидетеля, мы легко его найдем, выяснив, кто из местных подрабатывает перевозом туристов и получив от мужика с лодкой все данные этого художника. Согласны с моими выводами?

— Ну, ты даешь! — восхищенно сказал Ванька.

— Пошли дальше. Насчет бейсбольной шапочки все, по-моему, ясно. Ребенок каких-то туристов собирал малину, пока его родители осматривали достопримечательности или отдыхали после их осмотра. Это сейчас, когда листья на кустах облетели, а часть сухих кустов полегла под ветром, шапочка была легко заметна. А в густой листве зацепившуюся за ветку шапочку почти невозможно было найти. Вот они и не нашли! Малина в этом году в основном шла во второй половине июля, хотя и в августе её ещё было немало. Поэтому мы можем предположить, что этот ребенок со своими родителями побывал здесь в конце июля — начале августа, а не во второй половине сентября — в октябре как художник.

— Просто классно все рассказываешь! — сказала Фантик. — Давай дальше.

— Дальше так… Упаковки из-под печенья и бутылка из-под кока-колы особенного интереса не представляют. Совершенно очевидно, что это какие-то туристы на ходу перекусили имевшимся под рукой, осматривая подворье и другие красоты острова. Точно так же все ясно и с ножиком. Его забыл какой-то обалдевший грибник, наткнувшись на тьму-тьмущую лисичек. Надо сказать, я вполне его понимаю! Что у нас дальше? Разводной ключ, гайки, бутылки от водки «Смирновъ» и следы «шашлычного» пиршества. Тут, по-моему, все тоже довольно очевидно. Разводной ключ и гайки доказывают, что мужики я говорю «мужики», потому что, согласитесь, мы имеем явные следы чисто мужской посиделки — приплыли на моторном катере, и с их катером что-то случилось. Скорей всего, катер не стал заводиться, когда они собрались ехать назад, потому что навалиться на неполадку с таким остервенением, чтобы сорвать резьбу нескольких гаек, да потом ещё разводной ключ забыть, могли только очень хорошо отдохнувшие мужики, которым в лом было долго возиться. Возможно, они переусердствовали — скажем, надо было всего лишь шланг продуть, а они наоткручивали лишнего. То, что у мужиков был хороший моторный катер, и то, что они пили достаточно дорогую водку, показывает, что они — люди состоятельные. И, скорей всего, выбрались на остров, чтобы денек отдохнуть и расслабиться от тяжелых трудов. Совсем другая компания оставила ярославскую водку, вино, петарды, салфетки с губной помадой и прочее. Они не делали шашлык, на который нужно хорошее дорогое мясо, а жарили сосиски. Но водку они пили качественную, и вино тоже — отец часто берет «Ярославскую хлебную», когда ждет гостей, а маме нравится «Лидия» то есть, народ был не опустившийся и следил за тем, чтобы голова на следующий день не болела от всякой гадости. И потом, мы видим две пачки сигарет, дешевую «Балканскую звезду» и дорогой «Салем». Скорей всего, поскольку денег было в обрез, мужики себе взяли что подешевле, а дам решили побаловать. Но при этом и себе купили сигареты с фильтром, а не «Приму», например. По всему, это отдыхала молодежная компания. Студенческая, скорее всего. Из тех, у кого денег кот наплакал, но свое достоинство блюдут. Да, и то, что они запускали разноцветные ракеты и петарды тоже свидетельствует в пользу молодежной компании. Обычно, такие компании отрываются на полную в День Молодежи, который отмечают где-то в конце июля. То есть, они здесь побывали практически в одно время с туристами с ребенком, потерявшим бейсболку. Да, и то, что они обильно запивали спиртное минералкой… Правда, оттянулись они достаточно хорошо, раз кто-то из них умудрился потерять часики. Достаточно дорогую вещь — тем более, для них. Вот, пожалуй, и все. Может, если подумать, мы и ещё о чем-нибудь догадаемся насчет этих людей — но пока это не так уж важно. А теперь переходим к самому главному — к этой проволоке. У кого какие идеи?

— Я считаю, что пачку из-под «Мальборо» и множество окурков оставил тот же человек, который намотал проволоку, — сказала Фантик.

— Это разумеется, — кивнул я. — И я уже отметил одну важную вещь, с этим связанную.

— Какую? — живо спросили Ванька и Фантик.

— А вы сами подумайте. Это очень просто.

Они задумались, нахмурясь от напряжения.

— Пустая пачка и окурки… — бормотал Ванька. — Пустая пачка и окурки…

— Получается, сидел он и курил, и курил… — сказала Фантик.

— Вот именно! — подскочил Ванька. — Восемь окурков — это значит, он просидел там очень долго! Как будто сперва намотал проволоку — а потом чего-то ждал! Или что-то подстерегал!

— Правильно? — повернулась ко мне Фантик.

— Правильно, — кивнул я. — Если считать, что он выкуривал одну сигарету в полчаса, то четыре часа получается. Если допустить, что он дымил без перерыва — то все равно меньше двух часов никак не выйдет. Но я думаю, он просидел ещё дольше, и выкуривал одну сигарету минут в сорок.

— То есть, практически весь день… или всю ночь? — уточнил Ванька.

— Совершенно верно. И вопрос в том, чего он хотел дождаться. Если бы петля на конце проволоки была затяжной, то можно было бы допустить, что он приманивал какую-то птицу, любящую садиться на верхушки сосен. Но петля-то ведь не затяжная! И вообще, табачный дым отпугнул бы птицу. И любого зверя отпугнул бы. То есть, мы можем сказать, что он подстерегал не что-нибудь живое. В смысле, не относящееся к дикой природе. Но тогда что?

— Эта проволока очень похожа на самодельную антенну, — задумчиво проговорила Фантик. — Папа однажды соорудил почти такую, когда мы решили переставить телевизор на кухню, куда телевизионный провод от большой антенны на доме не дотягивался. Недели две, пока мы не купили фирменную антенну, нашей антенной была всего-навсего длинная проволока с петлей на конце. В зависимости от того, какую программу мы хотели поглядеть, петлю приходилось немного поворачивать туда или сюда, чтобы изображение было получше. Для этого приходилось вставать на табуретку, потому что петля была укреплена над окном, чтобы сигнал лучше ловился.

— Здрасьте! — насмешливо сказал Ванька. — Ты ведь не хочешь сказать, что какой-то мужик специально приплыл на остров с телевизором — из тех маленьких, что могут работать от батареек или от аккумулятора — чтобы день напролет смотреть его?

— В принципе, такое возможно, — вмешался я, — если, например, этот мужик — ярый футбольный болельщик, и всех домашних достал своим футболом, а им, например, хочется смотреть «мыльные оперы». Вот он и оставил им большой телевизор, а с маленьким смылся сюда. Футбольный матч, вместе с перерывом и интервью до и после матча длится часа два. А если футбол был по двум программам — то и четыре часа футбола выходит! Или если он смотрел Лигу Чемпионов, которая идет блоком почти в четыре часа длиной. Как раз время, чтобы выкурить столько сигарет…

— Мужик, курящий «Мальборо» и имеющий телевизор, который пашет от батареек… Тоже состоятельный мужик получается, — заметила Фантик.

— Ага, — сказал я. — А таких мужиков здесь наперечет. Если он и впрямь сбежал от домашних, чтобы посмотреть любимые передачи, то живет он недалеко. Далеко от дома он уплывать не стал бы. Надо просто порасспрашивать местных жителей, кто из «новых русских», построивших дома в этих краях, является таким психованным футбольным фаном, что постоянно ссорится из-за этого с семьей. В два счета его найдем! Но, мне кажется, здесь что-то другое, не имеющее отношение ни к футболу, ни к телевизору.

— Да уж! — буркнул мой братец. — Смываться на такой остров, чтобы телевизор глазеть — это во-ощше какая-то чепуха получается!

— Но он мог и радио слушать, — предположила Фантик. — Если на острове неважно сигнал принимается, он мог вот так удлинить антенну своего транзистора. Ну, не представляет себе человек отдыха без музыки, и все тут!

— Но вполне очевидно, что он чего-то или кого-то ждал, — сказал я. Так что тут дело не в музыке…

— Знаю! — подскочил Ванька. — Он был шпионом и ждал времени, когда ему передадут очередное шифрованное задание! Для этого можно просидеть и четыре часа, и пять, и сколько хочешь! И тихое место для приема шифровки нужно, конечно, найти — вроде вот такого острова!

— Дались тебе эти шпионы!.. — в сердцах сказал я, но Фантик, в данном случае, поддержала моего братца:

— А мне эта идея нравится.

Ванька, ни слова не говоря, встал и направился к рюкзакам.

— Что ты ищешь? — спросил я, когда он стал рыться в одном из них.

— Наш транзистор, — ответил он. — Проверю, как он работает.

Мы захватили с собой совсем маленький и компактный походный транзистор, «Грюндиг», очень мощный и фурычивший как зверь, несмотря на то, что размером он был с книжку типа «Королевы Марго», и на то, что он был даже постарше меня: друзья подарили его родителям на свадьбу, а я родился на третий год их брака. Прихватили мы его так, на всякий случай: вдруг захочется музыку послушать или прогноз погоды. В нем, кроме радио, был и кассетный магнитофон, и две-три наши любимые кассеты мы тоже с собой взяли.

Теперь выяснялось, что этот транзистор может пригодиться нам самым неожиданным образом.

Ванька вытащил транзистор, выдвинул антенну на полную и включил его.

«Гррр…шкашши… чё те надо, чё те на… пшшш…» — сказал «Грюндиг».

Ванька стал крутить ручки настройки. Транзистор звучал то яснее, то смазанней, то опять яснее, но полной четкости добиться не удавалось.

— Предлагаю прогуляться к этой проволоке, присоединить антенну к ней и поглядеть, что будет, — предложил мой братец.

Проволоку нам снять не удалось, поэтому в отличие от многих вещей, которые мы приволокли с собой, чтобы разглядеть их попристальней и получше представить их прежних владельцев, мы оставили её на месте.

— Давай прогуляемся, — сказал я. — Только надо одеться потеплей. Такое ощущение, что на улице ещё больше похолодало.

Мы порылись в рюкзаках, извлекли самые теплые свитера, связанные из Топиной шерсти (у Фантика тоже был такой свитер, мы подарили ей на какой-то праздник, как её родители дарили нам меховые шапки, воротники и прочее), и поверх свитеров надели наши плотные ветровки, которые так здорово защищали нас на воде. Ванька, опять-таки, вместо ветровки надел свой мохнатый нагрудник, попросив меня потуже стянуть ремни на спине, водрузил на голову свой рогатый шлем, а потом тщательно осмотрел меч, перед тем, как прицепить к поясу ножны, не менее тщательно проверил лук и стрелы в колчане и, ехидно усмехнувшись, извлек из кармана несколько самодельных железных наконечников для стрел (он их сделал из крупных шурупов, спилив шляпки шурупов и заточив спилы; шурупы легко ввинчивались в древко стрелы по самый конец их резьбы, и такой наконечник с небольшого расстояния и при крепком тугом луке мог пробить доску в сантиметр толщиной). Отец запрещал ему ставить на стрелы металлические наконечники, ведь ими можно тяжело поранить, но мой братец, паршивец, всех обманул, выходит!

Теперь Ванька стал с самым деловым видом ввинчивать эти убойные штуковины в древки стрел.

— Эй, что ты делаешь? — обеспокоено спросил я.

— Готовлюсь к любым неожиданностям, — сурово ответил мой братец. — Сам понимаешь, если шпион пожаловал на остров один раз, чтобы принять или передать шифровку, то может пожаловать и еще. Ведь не зря он не убрал антенну, оставив её на месте. А ты сам знаешь, как нам везет на всякие приключения! Не удивлюсь, если шпион появится как раз в тот момент, когда мы будем проверять антенну. И сам подумай, что он с нами сделает, если мы не будем во всеоружии, в полной боевой готовности дать ему отпор!.. Ванька вздохнул. — Эх, зря я сделал лук, а не арбалет. Я хотел, чтобы все было в точности как у викингов, а ведь у викингов арбалетов ещё не было, но арбалет ведь бьет и помощнее и прицельней. С арбалетом я был бы совсем спокоен, что сразу подстрелю шпиона, если он появится, — он убрал стрелы с установленными на них железными наконечниками в колчан и ещё раз проверил тетиву лука, подергав её. — Ничего, натянута туго, и отдача как надо. Не подведет.

— Ребята! — сказала Фантик. — Но если тут действительно был шпион… то шпионом может быть только этот «охотник»! Мы ведь уже говорили, что со всеми его фальшивыми деньгами и попытками взять нас в заложники он вел себя ну в точности по-шпионски! И одет он был во все дорогое и иностранное, в точности как шпионы одеваются, верно?

— Если бы это был он, — возразил я, — то он знал бы о кресте и не гонялся бы как бешеный за любыми осколками от него. Он бы уже все карманы набил этими осколками! Хотя… — я задумался. — Послушайте, а мы ведь не обратили внимания, в какую сторону он заставил нас плыть, угрожая ружьем!

Ванька и Фантик переглянулись между собой, потом подскочили.

— В сторону острова Буяна! — заорали они.

— Вот-вот! — кивнул я. — Он погнал нас в том направлении, в котором мы и так плыли. И, если б мы не оторвались от него, то он бы заставил нас миновать без остановки деревню, в которой он так «засветился», и мы бы прямехонько уткнулись в остров!

— Но тогда, выходит, сегодня утром он уже знал о кресте! — сказала Фантик. Ванька вдруг заржал, и она удивленно повернулась к нему. — Что с тобой?

— Я представил, как он мог узнать о кресте! — давясь смехом, ответил мой братец. — Представляете, сегодня утречком заходит он в другую деревню, показывает свои драгоценные камешки первому попавшемуся мужику и говорит: «Слышь, мужик, не знаешь, где ещё можно найти такие? Щедро плачу за каждый!» А мужик, который оказывается из рыбаков и про местные острова знает все, лупает на него глазами, крутит пальцем у виска и бухает: «Да ты чего, парень? Нужны тебе такие камешки — поезжай на остров Коломак и хоть чемодан набери осколков и обломков от креста! Впрочем, если хочешь, и я могу тебе их приволочь, только плати!» Тут охотник понимает, как его кинули — и у него челюсть отваливается!

— Но при этом его утешает мысль, что и он ведь всех кинул, — заметил я. — Внуку Никитишны заплатил так, что для мальчишки, наверно, богатство, но для самого охотника тьфу без масла, а с ней самой рассчитался фальшивыми деньгами… Однако, если он уже знает о кресте, и если ему так нужна порода, из которой этот крест сделан, то он вполне может добраться до острова Буяна, если милиция его упустила! Больше того, он когти будет рвать, чтобы добраться сюда!

При мысли о возможности новой встречи с «охотником» наше настроение малость подкисло. А Ванька, после паузы, браво похлопал рукой по своему колчану.

— Теперь вы понимаете, как я был прав, приготовившись к бою? Даже если мы с ним столкнемся — он отлетит от нас так, что мало не покажется!

И, подтверждая слова делом, он повесил щит за спину, положил стрелу на лук и слегка натянул тетиву, проверяя, хорошо ли легла стрела на дугу лука.

— Я буду вас охранять! — сказал он. — И, если что, стреляю без предупреждения. А вы тоже смотрите в оба, чтобы вовремя засечь врага.

И он направился к выходу, держа свое грозное оружие наготове. Я взял транзистор, и мы с Фантиком последовали за моим братцем.

Снаружи сделалось совсем мрачно и хмуро. Свинцовые тучи закрывали все небо, и солнце практически зашло — только вода светилась слабым отраженным светом, а так на землю уже опустился темный осенний вечер.

— Ужас! — пробормотала Фантик.

— Да, — кивнул я. — И впрямь ощущение, будто мы в самом сердце черного царства Мордора… Правда, в царстве Мордора не было таких чудесных подворий, похожих на сказочные теремки.

Но даже эта перемена погоды не могла окончательно испортить нам настроение. Ведь мы были на острове Буяне, в трапезной архиерейского подворья пылал наш жаркий очаг, и вообще жизнь вокруг была полна чудес и тайн — пусть порой и жутковатых. Мы поднялись на взгорок, выдвинули антенну транзистора, прицепили к этой антенне нижний конец проволоки, включили транзистор.

Он и правда зазвучал намного яснее и чище.

— «…все это вас ждет в казино „Ройял“…» — сказал он и заиграл легкую музыку. После музыкальной заставки он отбибикал время и сообщил. — А сейчас, после краткого выпуска новостей, вы услышите любимые мелодии прошлых лет…

— Попробуй покрутить настройку на другие программы, — предложил Ванька, внимательно озиравшийся вокруг и продолжавший держать свое оружие наготове.

— Тихо! — сказал я. — Вы ничего не слышите?

Они стали прислушиваться вместе со мной.

В секундной паузе перед выпуском последних известий стал отчетливо различим посторонний сигнал.

— Бип-бип, — звучало через равные промежутки времени. — Бип-бип, бип-бип-бип, бип-бип, бип!

Когда диктор стал зачитывать новости про то, что делается в Думе и в стране, сигнал стал слышен не так явственно. Но совсем не исчез. Я покрутил настройку, голос диктора растворился и уплыл, а сигнал опять стал слышнее и звонче.

— Бип-бип, бип-бип-бип, бип! Бип-бип, бип-бип-бип, бип!

— Шпионская шифровка! — ахнул Ванька.

— Ребята, поглядите на небо! — завизжала Фантик в этот момент.

Мы поглядели — и у нас челюсти отвисли.

Пониже свинцовых туч шли другие, беспросветно черные. То есть, они не шли, а летели, стремительно смыкаясь над островом со всех сторон. Когда кольцо вокруг острова сомкнулось, мы разглядели сквозь тьму, что у этих черных туч странная белая подпушка. А ещё через секунду мы уже поняли, что это за подпушка: это был снег, густой снег, не просто падавший, а закручивавшийся в яростные вихри! Эти вихри обрушились на нас, и на мгновение мы ослепли. Я схватил транзистор и закричал:

— Беремся все за руки, чтобы не потеряться! В дом, скорей в дом!

Фантик тут же схватила меня за руку. Ванька немного замешкался — ведь в руках у него был лук со стрелой. А метель закрутила вокруг нас так, что у меня возникло чувство, будто сейчас нас оторвет от земли и понесет куда-то. Я не знал, сумеем ли мы добраться до трапезной, не сбившись с пути, хотя до ворот подворья было не более двухсот метров, а уж за его крепкими стенами заблудиться было невозможно. Но это был тот случай, когда не то, что каждый метр, а каждый сантиметр придется преодолевать с огромным трудом, и неизвестно, сколько времени и сил уйдет у нас на борьбу с бешеным ветром и слепящим снегом, впивавшимся в нас как иголки.

Это был такой буран, какого мы не видели никогда — и, наверно, ещё очень не скоро увидим вновь!

Глава девятая. Зловещие незнакомцы

— Ванька! — прокричал я. Вернее не прокричал, а прохрипел, потому что рот и горло забивало снегом, стоило открыть рот. — Скорей, дай мне руку!

Но он не отвечал — он смотрел куда-то в сторону. Я проследил за направлением его взгляда — и остолбенел от ужаса.

Из перелеска на нас надвигалась темная фигура. Разумеется, во всех подробностях мы её разглядеть не могли, но было очевидно, что это здоровый взрослый мужик.

— Стой! — взвыл Ванька. — Стой, стрелять буду!

Мужик остановился. Он приглядывался к нам, держась за ствол соседней сосны. Похоже было, по тому, как он вздрогнул, что он и сквозь буран различил Ванькин наряд, хотя бы в общих очертаниях — косматый рогатый шлем, косматый нагрудник, надетый поверх мохнатого свитера волчьего цвета — в темноте и в буране этот свитер выглядел вполне как кольчуга, надетая на фуфайку из волчьей шерсти — сверкающий меч у пояса, который теперь и с расстояния в полметра выглядел настоящим и грозным, щит, висящий на ремне за плечами, лук наизготове… Достаточно, чтобы самого нормального и трезвомыслящего человека свести с ума. Ну, представьте: из бурана перед вами возникает фигура древнего викинга и грозит вам смертью. Да ещё этот викинг то ли странно маленького роста, то ли кажется таким из-за сбивающих восприятие снежных вихрей…

Мужика покачнуло. Но, кажется, он быстро оправился. Оттолкнувшись от сосны, он сделал ещё один шаг к нам.

— Ага! — услышали мы его голос, звучавший с каким-то злым торжеством. — Вас-то я и искал!

Его голос был настолько подсевшим и сиплым, что мы не могли понять, голос это «охотника» или нет. Как и лица его не могли разобрать… Но у нас было полное впечатление, что это «охотник». Во-первых, рост соответствовал. Во-вторых, где он мог так простудиться, посадив голос, как не в холодной воде, благодаря купанию, которое мы ему устроили? И в-третьих, почему он так быстро оправился от испуга? Вид у Ваньки был сейчас устрашающий, и любой, кто не встречался с ним прежде и не знал, что это девятилетний мальчик в маскарадном наряде, обязательно дал бы деру. Но «охотник»-то ведь знал, что «викинг» — всего лишь маленький мальчик!

То есть, это мысли, которые промелькнули у меня в голове. А Ванька, по-моему, вообще ни о чем не думал — у него просто сдали нервы. Издав странный звук — наполовину вой, наполовину мяуканье — он отпустил тетиву. Мужик взвыл и провалился куда-то в буран, опрокинувшись на спину. Насколько я мог судить, стрела попала ему в бок. Тут я схватил Ваньку за руку и потащил его и Фантика за собой. Фантик держала меня за ту руку, в которой был транзистор, крепко вцепившись в мое запястье.

Не знаю, сколько времени мы спускались с пригорка и добирались до подворья. Потом, когда мы сверяли и прикидывали по часам, выходило, что не больше десяти минут, но нам показалось, что это длилось целую вечность. Мы спотыкались, падали, с трудом поднимались на ноги — и чем больше спешили, тем труднее было устоять под бешеным ветром.

Внутри подворья ветер бушевал не так, хотя снег валил на всю. Но густой снег — это уже были пустяки. Мы дотопали до трапезной, не оглядываясь на снегопад добежали до очага и лишь возле огня — в который мы сразу подкинули несколько хороших поленьев — перевели дух.

— Прежде всего ставим чай! — сказал я. — И сразу же переодеваемся и сушим все мокрое. У меня полные кроссовки снега.

— У меня тоже, — сказала Фантик.

А Ванька лишь пыхтел, беззвучно развевая рот — как рыба, вытащенная из воды.

— Как ты думаешь, я его подстрелил? — спросил он наконец.

— Подстрелил, — уверенно ответил я. — А теперь переодевайся.

В итоге, оказалось, что Ванька пострадал меньше нас, потому что шлем защищал от снега лучше, чем капюшоны наших ветровок, и хотя бы его голова осталась сухой. Ванька не преминул с гордостью это отметить.

— Я всегда знаю, что делаю! — заявил он, натягивая сухие шерстяные носки. — И, согласитесь, без меня вы бы уже попали в лапы этого типа.

Мы, естественно, согласились, а потом возник другой вопрос. Нам было тепло только возле самого очага, потому что через открытый без дверей, дверной проем кухни и выбитые окна воздух гулял на улицу и обратно. Стены подворья сколько-то преграждали путь лютому ветру, но, все равно, поддувало достаточно, чтобы нам хотелось устроиться поуютней.

— Предлагаю перенести сюда лавку и использовать её как стол, — сказал я. — Если мы будем сидеть на свернутых спальных мешках, то лавка придется нам по грудь, как раз нужная высота. А стол, если его поставить стоймя на узкую сторону, как раз закроет дверной проем.

Ванька и Фантик одобрили эту идею и мы, перетащив лавку в кухню и накрыв её нашей скатертью, стали ворочать стол. Очень быстро мы поняли, что погорячились, посчитав само собой разумеющимся, что наших силенок хватит на то, чтобы перетащить и развернуть дубовый стол длиной в три метра и шириной где-то метр двадцать. Тяжесть оказалась неимоверная — как мы могли бы спокойно допереть, если бы хоть секунду подумали. Но, видно, из-за всех приключений мы периодически лишались способности просекать самые простые вещи.

Как следует попыхтев и сдвинув стол на полметра максимум, мы решили вернуться к идее, которая у нас уже возникала: занавесить дверной проем полотном палатки. Ведь главное, чтобы образовалось закрытое пространство, где могло бы циркулировать тепло (мне очень нравится слово «циркулировать», и вообще такие красивые слова, тем более, что за этим словом мне сразу видится циркуль, который проводит ровную-ровную окружность — такую чистую и точную, что глаз радуется). И вообще, полотно палатки, висящее как полог, получалось намного удобней приваленного стола, ведь сквозь него можно было спокойно входить и выходить, просто его отогнув, а со столом всякий раз пришлось бы корячиться.

Когда мы развернули полотно палатки и занавесили им дверной проем, в нашем помещении сразу стало намного теплее. И, кстати, тут снег оказался нашим союзником: он замел все остававшиеся щели в досках, которыми было заколочено окно, и получилось такая плотная изоляция, что мы могли забыть о сквозняках.

К тому времени чай уже был заварен, и мы с удовольствием выпили горячего чаю и съели по куску хлеба с вареньем.

— Представляю, как завтра придется чистить нашу лодку от снега, сказала Фантик.

— Это ещё ничего! — отозвался Ванька. — Главное, чтоб «мыло» не пошло.

— «Мыло»? — не поняла Фантик.

— Лед мелкими кусочками, который чем-то вроде кашицы закрывает поверхность воды, пока не сменится на крепкий сплошной лед, — объяснил я. По «мылу» ни пешком не пройти, ни на лодке не проехать. Пешком — это все равно, что пытаться по воде ходить, а лодка сразу вязнет в этом ледяном крошеве. Оно смыкается так, что даже моторные катера не пускает. Единственный выход — это кому-нибудь стоять на носу с багром или веслом и разгонять «мыло». Разогнал на метр, лодка этот метр прошла, и опять разгоняешь. В таком случае, мы будем ползти медленней черепахи, и единственное, что мы сможем сделать — это часа за три-четыре доползти до самого близкого берега, а там идти искать людей. Или попутную машину, чтобы довезла нас до Города, или деревню покрупнее, с телефоном, чтобы позвонить нашим, сказать, что мы живы-здоровы, и пусть они не волнуются.

— Понятно… — задумчиво кивнула Фантик. — А если и до берега не дойдем?

— Родители забьют тревогу, — сказал я. — Спорить готов, тогда отец позвонит в спасательную службу, они вышлют вертолет и заберут нас на вертолете. Но лодку придется бросить — и надеяться, что она достоит в целости и сохранности до чистой воды. То есть, до весны, если после этого безобразия опять не потеплеет.

— Как же, достоит она! — с досадой отозвался Ванька. — Ее обязательно кто-нибудь приватизирует, и тут даже не поспоришь, потому что брошенные лодки имеет право забирать первый, кто найдет. Жалко! Столько труда в неё вгрохали. И вообще, это лучшая лодка в мире. Как она сегодня шла!

— Можно предупредить в окрестных деревнях, что лодка наша, и чтобы её не брали, — сказал я. — Народ обычно с уважением относится к таким предупреждениям, ведь все знают, как много значит лодка в наших краях.

Ванька только с сомнением покачал головой.

— Но кто бы ждал, что ни с того ни с сего обрушится такой снежный ураган? — вопросила Фантик.

— Брюс ждал! — ответил Ванька. — Надо было ему поверить! Но как поверишь, когда даже Топа, который чует любую перемену погоды, дал понять нам, что паника Брюса — это чепуха? А вообще, жрать хочется. У меня от этого бутерброда только аппетит разыгрался. Давайте, что ль, ужин готовить, а?

— Я только «за»! — сказал я. — А ты, Фантик?

— Я тоже «за»! Давайте я пожарю лисички и смешаю их с макаронами. Получится — пальчики оближешь!

Мы предоставили Фантику жарить лисички на маленькой походной сковородке (у нас и сковородка была с собой, экипировались мы основательно!), а мы с Ванькой стали расставлять на столе миски и раскладывать закуски. Ванька опять вернулся к размышлениям о мужике, вынырнувшем на нас возле сосны. Впрочем, мы все время об этом думали, даже когда говорили о другом.

— Я ведь попал в него, — сказал он. — Интересно, насколько сильно я его ранил?

— Думаю, ровно настолько, чтобы он от нас отклеился, — сказал я.

— Я не о том, — Ванька вздохнул и покачал головой. — Вдруг ему нужна медицинская помощь? А? Как ты думаешь?

— Думаю, нет, — ответил я. — Судя по всему, это был наш «охотники». Вспомни, какая на нем была плотная кожаная куртка с цигейковой подкладкой, когда мы его встретили в заводи, да ещё под неё свитер одет. Ты попал ему куда-то вбок — из-за снежного вихря трудно было разобрать, куда именно. Думаю, его роскошную куртку ты ему попортил, факт. Но если даже твоя стрела в итоге и проткнула ему кожу — я имею в виду не кожу куртки, а его собственную — то это так, пустяк, царапина. Впрочем, если ты волнуешься за него, можем организовать спасательную экспедицию и поискать, где он отлеживается.

— Ни за что! — перепугался Ванька. Течение его мыслей сразу повернуло на сто восемьдесят градусов. Если секунду назад он готов был пожалеть раненого, и вообще ему была неприятна мысль, что он стрелял в человека, то теперь он побледнел и пробормотал. — Слушайте, но если его рана — не больше, чем царапина, то он может отправиться искать нас, забинтовав её или заклеив пластырем! И теперь ружье будет при нем, наготове! Все входы здесь открыты, ни одной двери, и он спокойненько доберется до нас!

— Говорю я тебе, после твоего выстрела он отлипнет от нас как миленький! — сказал я. — Он понял, что мы можем за себя постоять!

— Ну, не знаю… — Фантик помешала вилкой лисички и повернулась к нам. — Во-первых, я не уверена, что это был «охотник»…

— Я тоже не могу сказать на все сто, — заметил я. — В том смысле, что мы видели его очень нечетко. Но в смысле внутреннего убеждения — я уверен, что это был он!

— …Ну, тогда… — Фантик зябко передернула плечами. — Он ведь псих ненормальный, а во всех этих триллерах и боевиках все эти психи и маньяки очень живучие и настырные. Кажется, в них уже десяток пуль всадили, и со скалы столкнули, и чего только ни делали, а в следующей сцене он опять начинает шевелиться, встает с окровавленной мордой и идет с огромным ножом убивать героя или героиню! Так ведь и этот попрет… легкая рана его только разозлит и раззадорит, как кабана!

После того, как мы на прошлые зимние каникулы столкнулись с кабаном, во время одного из наших приключений, Фантик отлично усвоила очень многое про повадки кабанов.

— Ты побольше триллеров смотри! — фыркнул я. — Вообще начнешь по ночам голову под подушку прятать!

— И потом, он не псих и не маньяк, — вмешался Ванька. — Он шпион!

Мой братец готов был до конца отстаивать эту теорию, на которой его заклинило. Перехватив мой взгляд и, видимо, разглядев в нем недоверие, он сказал:

— Чего сомневаешься? Все доказано, разве нет? Мы и шифровку его перехватили, и его самого видели…

— Тогда он тем более постарается нас убрать! — заявила Фантик. — Как свидетелей! Мы слишком много знаем!

Я покачал головой. Я ещё мог понять, зачем шпиону распространять фальшивые деньги — шпионы часто этим занимаются, чтобы подорвать экономику страны. Но чего ради шпиону собирать осколки и обломки креста? Говорить вслух я ничего не стал, потому что с моим братцем бессмысленно спорить, когда он упрется. Кой-какой резон в их рассуждениях был. Чтобы не трястись от страха всю ночь, не мешало бы обеспечить какую-то систему защиты. И я, кажется, придумал…

— Единственный вход в подворье — через ворота, — сказал я. — То есть, если мы перекроем ворота, то нам ничего не страшно.

— Как мы их перекроем? — спросил Ванька. — Кирпичом заложим? Или новые створки из досок сделаем?

— Вовсе нет, — ответил я. — Мы поставим сигнализацию.

— Сигнализацию?..

— Ну да. Тут полно пустых бутылок и жестянок из-под тушенки. Все это вяжем на одну веревку, поближе друг к другу, бутылки подвешиваем за горлышки, жестянки — как зацепится. Натягиваем эту веревку в воротах, поближе к земле, но все-таки так, чтобы бутылки и жестянки болтались в воздухе. Человек, знающий, что в воротах препятствий нет, не заметит их и наверняка заденет ногой. И они поднимут такой трезвон, что только держись! Скорей всего, он сбежит после этого и больше не появится. А если и полезет в подворье — мы уже будем начеку и встретим его как надо! Его ружье ему не поможет, потому что мы будем стрелять из укрытия, из-за двери или выбитого окна. И кто-то будет стоять у двери трапезной, чтобы двинуть его кирпичом по затылку, если он все-таки добежит через двор и войдет!

— Классная идея! — восхитился Ванька.

— Ребята, а вы уверены, что у нас все это получится, если он и в самом деле полезет? — робко спросила Фантик.

— Не сомневайся! — самоуверенно ответил мой братец. — После того, как он в этих гремящих бутылках запутается, мы его в два счета одолеем! Давай делать сигнализацию!

И вот, пока Фантик заканчивала готовить ужин, мы с Ванькой навязали на крепкую веревку (веревок у нас был большой запас, ведь веревки — это такая вещь, которая в путешествии может понадобиться по самым разным случаям), как можно ближе друг к другу, все стеклянные бутылки и консервные банки, которые смогли найти (вот когда мы ещё раз порадовались, что столько мусора унесли к себе — ведь одних бутылок из-под водки и из-под вина у нас получилось семь штук, и ещё кое-что мы насобирали по углам трапезной), и направились к воротам, держа веревку аккуратно растянутой, чтобы бутылки как можно меньше звякали друг о друга.

Снаружи была красотища! Буран утих, все было покрыто белым-белым снегом, и небо начало очищаться — в нескольких просветах между тучами виднелись звезды, такие яркие, какими они бывают только в мороз. Снег мерцал и отсвечивал, и поэтому видно было хорошо. Словом, мы увидели не вечер, а сказку!

Мы прошли к воротам и натянули веревку, завязав её концы на вбитых в арку ворот железных штырях — нижних петлях давно снятых подвесных створок. Как раз на нужном расстоянии от земли они повисли, сантиметрах в тридцати-сорока, а тень от арки полностью их скрывала. Человек, не знающий, что в воротах стоит сигнализация, влетит в них как пить дать! Я легонько качнул одну бутылку пальцем, и по всей длине веревки прокатился тихий перезвон.

— Нормально! — сказал я. — Представляешь, что будет, если кто-нибудь врежется в них со всей дури?

Успокоенные, мы вернулись к очагу. Фантик как раз сняла с плиты лисички с макаронами и готовилась раскладывать их по тарелкам.

— Слушай, на улице такой кайф, что обалдеть можно! — сообщил ей Ванька. — Предлагаю после ужина вылезти погулять.

— И нарваться на этого типа? — Фантик содрогнулась.

— Не обязательно вылезать за ворота. Можно просто поиграть в снежки во дворе или полазить по галерее. Ты только выгляни — сама не захочешь торчать под крышей!

— Обязательно выгляну, — сказала Фантик. — Но давайте сначала поедим.

Здорово было есть возле жаркого очага, при его свете — да, в кухне было темновато, но все-таки очаг светил не хуже, скажем, настольной лампы и странно было думать, что вот эти лисички, которые мы едим, мы собрали лишь несколько часов назад, а теперь за стенами настоящая зима!

Меня больше всего волновала судьба лодки, поскольку я не сомневался, что с острова нас так или иначе благополучно извлекут. Вообще-то, чтобы пошло ледяное «мыло», надо, чтобы мороз держался не меньше трех-четырех дней, но природа настолько спятила с ума, что я не удивился бы, увидев уже утром ледяное крошево повсюду на воде — то крошево, плыть сквозь которое безумно трудно.

А Ваньку и Фантика интересовало другое.

— Эх, вот если бы у нас была с собой рыболовная сеть! — говорил Ванька. — Мы бы установили ее там же, в воротах, чтобы можно было опускать ее сверху, как только зазвенят бутылки. Из рыболовной сети он бы уже не выбрался. Интересно, а нет других способов поймать его и связать?…И допросить, — мечтательно добавил он, — чтобы он выдал свой шифр и мы могли расшифровать все эти послания по радио. Интересно, о чем они?

— Может быть, где забрать следующую партию фальшивых денег? — предположила Фантик.

— Точно! — Ванька чуть, не поперхнулся от восторга. — Но при чем здесь крест? Борька, у тебя нет никаких идей?

— С этим крестом вообще сплошная путаница, — сказал я. — Смотри, покупать осколки креста за безумные деньги этот тип мог только в том случае, если он никогда не бывал в наших краях, не говоря уж о том, чтобы бывать на острове и не знать про крест. Но если он передавал и принимал здесь свои шифровки, то он не мог не знать про крест! И покупать кусочки креста для него не имело никакого смысла. Разве не так?

Ванька ненадолго задумался, потом просиял:

— Я знаю! Все очень просто! Шпионов было двое!

Мы с Фантиком вытаращили на него глаза.

— Ну, знаешь… У тебя шпионы множатся как грибы…

— Вы не понимаете! — стал с жаром объяснять Ванька. — Смотрите! Сперва здесь был один шпион — тот, что и установил антенну-проволоку и передавал и принимал радиограммы, а потом его шпионский срок закончился, и он уехал домой. Совсем-совсем недавно, понимаете? А вместо него приехал работать другой, который знал только одно: надо добраться до острова Буяна — до Коломака, как они его знают, — потому что оттуда удобней всего выходить на связь. Естественно, он ничего не знал о кресте! Вот этот шпион, еще зеленый и необстрелянный, и прется в наши края и, естественно, влипает на каждом шагу и совершает глупости, после которых его хорошо запоминают, ведь он еще в нашей жизни не разобрался. Например, не знал, что у жителей деревень, по которым разъезжает автомагазин, редко бывает сотенная на руках, поэтому всякий раз, когда кто-то платит за покупку сотенной, это событие, и, естественно, если сотенная окажется фальшивой, ее путь сразу же проследят! Не то что в городе!.. Эх, не надоумил его старый шпион… — чуть ли не с сожалением вздохнул мой братец. — Остается вопрос: что такого ценного он углядел в кусочках креста? Я не верю, что для настоящего шпиона собирательство этих кусочков было придурью или блажью. Ну? Что вы об этом думаете? — Погоди… — начал я. Среди сплошной, как мне казалось, белиберды Ванька мимоходом высказал очень здравую мысль — довольно простую, но которая прежде нам в голову не приходила. С этой мыслью довольно многое вставало по местам — мне надо было ее только додумать, чтобы она нарисовалась во всей красе, но тут…

Как раз тут мы и услышали жуткий звон и грохот — сработала наша сигнализация!

— Все по местам! — подскочил я. — Ванька, к окну! Мы с Фантиком — к двери!

Ванька, схватив лук и стрелы, помчался в трапезную, к самому удобному из оконных проемов, глядевших на двор и на ворота, а мы с Фантиком заняли места у дверного проема. Я приладил у двери чурбак, забрался на него, а в руки взял увесистый кирпич. Если кто войдет в дверь, он получит от меня так, что больше ему ловить будет нечего, кроме звездочек из глаз, разумеется!

Звон и грохот продолжались. Мы услышали приглушенную ругань.

— Эй! — тихо окликнул нас Ванька. — А их, кажется, двое! Я ж говорил, что шпионов — два! Вот теперь старый шпион приехал на помощь молодому! Фантик выглянула из двери.

— Да, точно! — сообщила она. — Вон, две тени у ворот. Кажется, они выпутались и теперь размышляют, что делать дальше. Ой, ребята, что теперь будет? — У нее губы дрожали от страха.

Я тоже выглянул: У ворот маячили две мрачные тени здоровых мужиков. После недолгого совещания зловещие незнакомцы двинулись к центру двора, то и дело оглядываясь и прислушиваясь.

— Эй, вы! — прозвенел в полной тишине Ванькин голос. — Стоять на месте и не двигаться! Иначе стреляю без предупреждения! Не верите — сделайте хоть шаг!

Ванькин голос сам вибрировал, как туго натянутая тетива лука.

Незнакомцы — два черных силуэта на белом снегу — замерли.

Наступила томительная пауза. Затаив дыхание, мы ждали, что будет.

Глава десятая. Мы не хотим отступать!

И в этой напряженной тишине вдруг прозвучал так хорошо знакомый голос:

— Ванька, паршивец! Ты что, поставил на стрелы стальные наконечники? Я ведь тебе это запретил!

— Отец!.. — заорали мы с Ванькой в один голос.

Да, это был отец, а с ним — папа Фантика, дядя Сережа. Теперь они без опаски шли к нам, а мы выбежали им навстречу.

— Папа! — Фантик кинулась в объятия к дяде Сереже. — Как же мы перепугались!

— Да уж, представляю, — сказал дядя Сережа. — Мы кое о чем наслышаны.

— Как вы здесь оказались? — спросил Ванька у отца.

— Взяли и поплыли, вот так и оказались, — усмехнулся отец. — Ведь не могли мы ждать до утра, когда такой буран прошелся. Матери и так извелись от страха за вас. Да еще о ваших подвигах дошли слухи. Алексей Николаевич звонил, а ему отзвонили из соседнего района…

Алексей Николаевич был начальником отделения милиции, в ведении которого находились и наш остров, и городские предместья вплоть до заповедника. «Нашим участковым», как запросто называл его отец.

— Ему позвонили из-за этого фальшивомонетчика? — спросил я.

— Вот именно, — кивнул отец. — Хорошо, я уже вернулся и взял трубку, а то бы мама в обморок грохнулась, услышав, что этот фальшивомонетчик вас чуть не убил. И где вы только вечно находите приключения на свою голову?

— Кстати, этот фальшивомонетчик сейчас, кажется, на острове, — сообщил я.

— Так это вы против него воздвигли охранную сигнализацию? — нахмурился отец.

— Против него! — радостно сообщил Ванька. — Мы ж не знали, что вы в нее попадетесь! И вообще, это не фальшивомонетчик, а шпион! А я его подстрелил, когда он попытался опять напасть на нас!

— Стоп-стоп-стоп! — сказал отец. — Не все сразу. Ты его ранил?

— Похоже, да, — ответил я за Ваньку. — Он полез на нас в тот момент, когда самый буран разбушевался и мы ничего толком разглядеть не могли. Но стрела попала ему в бок, факт, и после этого он отвалился и больше не возникал.

— Надо бы ружья из катера забрать, — обеспокоенно сказал отцу дядя Сережа. Во время этого разговора он молча обнимал крепко прижавшуюся к нему Фантика и поглаживал ее по голове.

— Вы оставили ружья без присмотра?! — поразился я.

— Издеваешься? — хмыкнул отец. — Мы ж не знали, с чем можем столкнуться после этих известий о фальшивомонетчике, у которого явно не все дома…

— Он не фальшивомонетчик, он шпион, — упрямо ввернул Ванька.

— Ну пусть шпион, вам лучше знать. В общем, я прихватил с собой Гришку-вора. Он сейчас в катере, сторожит и катер, и ружья. Его, как ты знаешь, вокруг пальца не обведешь!

Как я уже упоминал в самом начале, Григорий Торбышев, он же Гришка-вор, давно был не вором, некогда самым ловким и знаменитым на всю округу, а замечательным столяром-краснодеревщиком, к которому заказы уже сыпались и из других областей, так широко разошлась его новая слава. Но все так и называли его по-старому— «Гришка-вор». Для отца он готов был на что угодно, потому что это отец помог ему завязать с прежней жизнью. После очередной отсидки Гришка обратился к отцу: мол, хочет начать жить честным трудом, но никто на работу его не берет из-за репутации, а милиция, чуть произойдет какая кража на двадцать километров вокруг, тут же едет к нему с обыском, и это тоже всех отпугивает. Отец устроил Гришку в хорошую бригаду шабашников, бригадир которой в скором времени доверил Гришке столярные работы, убедившись в ловкости Тришкиных рук и его умении «чувствовать дерево», и дело пошло. Заодно отец и с Алексеем Николаевичем переговорил, попросил, чтобы милиция Гришку не трогала и не наводила зря тень на плетень — мол, он ручается за Гришку и если что, будет лично отвечать перед Алексеем Николаевичем. Алексей Николаевич просьбу отца уважил, как вообще охотно откликался на его просьбы, и, конечно, Гришка не забыл всего, что сделал для него отец. В нашем доме многое было сделано Гришкой — и точеные балясины для балкона, обалденно красивые, и такие же красивые резные перила лестниц на второй этаж, и двери комнат с узорными, резными и точеными филенками. Я знал от Гришки по секрету, что к Новому году он делает для нас ширму для камина из резного мореного дуба, взяв за исходные образцы ширмы из английского альбома по истории мебели и домашнего интерьера, ведь англичане испокон веку славились своими ширмами и стенными панелями из резного дуба. Но естественно, я молчал об этом в тряпочку, даже Ваньке не говорил.

В общем, если Гришка сторожит катер, то можно быть спокойными: никто подозрительный к нему и близко не подойдет!

— Как ты думаешь, стоит попробовать разыскать этого типа? — спросил я у отца.

— Думаю, стоит, — ответил он. — Во-первых, он может быть ранен, во-вторых, он человек нездешний, мог окоченеть в буране так, что его ледорубом вырубать придется… И, в-третьих, чем скорей мы его обезвредим, тем лучше, потому что вполне очевидно, насколько он опасен. Так что отправим вас домой — и займемся его розыском.

— Домой?! — в один голос возмущенно воскликнули мы все втроем.

— Вот именно, домой, — сурово подтвердил отец. — Гришка отвезет вас на катере, взяв вашу лодку на буксир, и вернется за нами. А мы тем временем найдем голубчика и повяжем его.

— Вот уж нет! — заявил Ванька. — Мы тут столько всего нарыли, что без нас вы не обойдетесь!

— И потом, мы так хорошо устроились, — сказала Фантик. — Обидно будет, если мы здесь хотя бы одну ночь не проведем!

— А мне еще надо проверить мое открытие, — сказал я.

— Какое открытие? — опередив всех, спросил Ванька.

— Все узнаете. Мне как раз пришла в голову одна идея, но я рассказать вам не успел, потому что вся эта суматоха началась.

Я не стал говорить, что по большому счету это открытие можно проверить и у нас дома.

— Гм… — отец призадумался, глядя на нас. — Не хотите отступать, да? Что ж, Сергей, тогда сходи, возьми два ружья, третье оставь Григорию и предупреди его, чтобы был начеку. И что мы снимем его с дозора, как только разберемся с этим типом, который блуждает по острову.

Дядя Сережа кивнул и удалился за ружьями, а отец сказал:

— Что ж, ведите, показывайте свое обиталище.

Мы провели отца в трапезную и оттуда в кухню, к очагу. Я заспешил вперед всех, чтобы подкинуть в очаг дров и чтобы очаг горел ярче. Отец, войдя, ахнул:

— Да, действительно, недурно устроились!

Он выдержал секундную паузу, а потом продекламировал, подняв руку так, как это делают актеры:

Когда суровая зима,

Как бодрый вождь, ведет сама

На нас косматые дружины

Своих морозов и снегов,

Навстречу ей трещат камины

И весел зимний жар пиров!..

Мы засмеялись и зааплодировали.

— Один к одному, да? — усмехнулся отец.

— Все точно! — сказала Фантик. — А вы хотите нас отсюда увезти!

— Да вы представляете… — начал отец, но тут дядя Сережа с ружьями подоспел.

— Я предупредил Григория, что на острове болтается какой-то странный тип, — сообщил он. — И Григорий, взяв ружье, поднялся на взгорок над пристанью, с которого видны и лодки, и ворота подворья. На белом снегу он издалека заметит любое движение, так что мы можем быть спокойны… Надо сказать, здесь очень славно! — добавил он, перебив сам себя.

— Да уж, ребятки постарались, — сказал отец. — Вот только нам эта лавочка будет в качестве стола маловата. Я думаю, нам с тобой стоит перетащить стол из трапезной и поставить его к стене напротив очага, чтобы он не заполнял пространство посреди комнаты, если уж мы тут остаемся.

— Мы пробовали его перетащить, и у нас ничего не вышло, — предупредил я.

— Ничего, всем миром навалимся, одолеем, — отозвался отец. — Если что, и Григория призовем. Но это потом… А пока рассказывайте — желательно, сжато и толково — что у вас тут произошло и что вы «нарыли», по выражению Ивана, Леонидовича. И почему этот тип обязательно должен быть шпионом?

Мы наперебой стали рассказывать: и про то, что было до нашего прибытия на остров, и про проволоку-антенну, и про явление из бурана, и про наши догадки. Отец и дядя Сережа внимательно слушали, иногда посмеиваясь, иногда кивая. Потом отец сказал:

— Ну-ну! Что называется, отпустили на денек в самое безопасное место!.. И я даже не могу осуждать Ивана Леонидовича за то, что он пустил в ход стальные наконечники для стрел, хотя в другой ситуации я бы ему всыпал по первое! В общем, нам надо как можно скорей поймать этого бешеного «охотника», чтобы разобраться в смысле всего происходящего.

— Можно, я поделюсь одной догадкой? — спросил я.

— Поделись, конечно! — сказал отец, весело переглянувшись с дядей Сережей.

Я повернулся к Ваньке. — Помнишь, как раз перед тем, как сработала наша система сигнализации, ты сказал нечто вроде того, что «остров был для них — для шпионов, или кого там, в смысле — самым удобным местом для приема и передачи шифровок»?

— Ну? — утвердительно вопросил мой братец, если так можно выразиться, — то есть вопросил с интонацией согласия.

— И у меня возник вопрос: а почему остров Буян был для них самым удобным местом?

— Потому что он тихий и безлюдный, — сказал Ванька.

— И это тоже. Но мало ли тихих и безлюдных островов? Почему они выбрали именно этот?

— Ну, так им захотелось, — пожал плечами мой братец.

— Только ли захотелось? Может, они нашли здесь какие-то особенно удобные условия?

— Ладно, не томи душу, — сказал отец. — Какие особенно удобные условия?

— Крест, — сказал я.

— Крест?! — переспросили все в один голос.

— Ну да. Вспомните, что мы говорили о нем. И что он блестит из-за присутствия в нем металла, и что, возможно, целебными свойствами он обладает из-за того, что является слабым магнитом. Потому что железо есть в его породе, так? А раз в нем есть намагниченный металл, значит, он может быть отличным усилителем сигнала! И даже самая фиговенькая антенна, вроде этой проволоки на сосне, рядом с ним будет принимать намного лучше, потому что он ей будет помогать! Крест — это естественный усилитель сигнала, понимаете? И если хотите, мы можем хоть сейчас поставить небольшой опыт.

— Что за опыт? — поинтересовался отец.

— Не бойся, ничего страшного и взрывоопасного, — сказал я. — Вот смотрите. Берем транзистор и включаем. Слышите, как он шумит и как звук плывет? А теперь… — я отошел к моей ветровке, сохнувшей на конструкции из жердей сбоку от очага вместе с другой мокрой одеждой, порылся в ее кармане и достал обломок креста покрупнее. — Давайте положим этот обломок совсем рядом с транзистором или прямо на транзистор, чтобы он антенны касался, и поглядим, что будет.

Все с любопытством наблюдали за моими действиями. Я пристроил черный продолговатый с металлическим отливом осколок на транзистор и поднял руку, призывая к тишине.

— «Осень!.. Разлетаются листья с облаками!..» — очень ясно пропел транзистор хрипатым голосом Юрия Шевчука. — «Осень, я давно с тобою не был!..»

И вдруг звук исчез в тресках и шорохах, а сквозь трески и шорохи отчетливо выплыло то, что мы уже слышали перед бураном:

— Бип-бип, бип-бип-бип, бип!..

— Шпион опять вышел на связь!.. — подскочил Ванька.

— Гм… — дядя Сережа почесал подбородок. — Насколько я помню «Семнадцать мгновений весны», даже в те годы радиосвязь должна была длиться не больше десяти минут, чтобы тебя не запеленговали. А ваш шпион, получается, передает часами напролет, и ни одна спецслужба до сих пор не засекла посторонние сигналы. И вообще…

— Что «вообще»? — жадно спросила Фантик.

— И вообще, такой большой кусок породы, содержащий намагниченный металл, должен не только усиливать сигнал, но иногда и экранировать его. Этим и объясняется треск, который вдруг прорезался. А все эти «бип-бип» — это не шпионские послания, это магнитный фон металла, содержащегося в породе креста. Я, может, не совсем правильно выражаюсь с точки зрения физики — все-таки сколько лет прошло с тех пор, как мы ее сдавали! — но по сути я прав. Как ты думаешь, Леонид? Отец кивнул.

— Думаю, да, ты прав. Крест фонит, и этим все объясняется.

— Как же, «все»? — вскинулся Ванька. — А эта проволока-антенна? А эти фальшивые деньги, которые только шпион мог разбрасывать? А… — он запнулся. — А вообще куча всего?

— Вот чтобы ответить на эти вопросы, нам и надо поймать вашего «шпиона», — усмехнулся отец. — А вам лучше всего отбыть с острова вместе с Григорием. Если это действительно такой отчаянный тип, то нам с Сергеем спокойней будет, если вы окажетесь далеко.

Мы с Ванькой и Фантиком переглянулись.

— Вот уж нет! — сказал я. — Мы столько всего нарыли и нашли, что будет просто нечестно нас отсылать! Мы отступать не собираемся!…

— Нисколечки не собираемся! — подтвердил Ванька. — И потом, ведь должна подъехать эта самая водная милиция. Нам ведь сказали, что проведают, как мы там, то есть здесь, на острове! Я предлагаю дождаться ее, и всем вместе ловить шпиона — тогда он точно не ускользнет!

Теперь переглянулись отец и дядя Сережа.

— «Водная милиция» не приедет, — сообщил отец. — Я не сказал вам за всей суматохой, что мы встретили их по пути. Они как раз ехали выяснить, как вы там обретаетесь, и забрать вас, если после бурана вы даете упаковочку. Я им сказал, что мы сами обо всем позаботимся, и они со спокойной душой повернули назад. Они теперь ищут этого фальшивомонетчика выше, к северу. Так что, если мы поймаем его на острове, мы будем знать, где их найти и сдать его — в надежные руки, так сказать.

— В любом случае мы не отступим и не сбежим! — заявила Фантик, обращаясь к своему отцу.

А я опять задумался, опять, понимаете, передо мной замелькали ускользающие нити, которые очень важно ухватить, и я думал и думал, пытаясь припомнить, что же мне такое померещилось на миг.

— Ладно! — сказал отец. — Обсудили все, что возможно, а теперь пора искать нашего «шпиона». Если он замерзает в снегу, то ему же будет лучше, если мы его скорее найдем.

— Ухватил! — воскликнул я, когда отец и дядя Сережа уже вскинули ружья на плечи и приготовились выходить. — Где там наш мусор?

— Да вон он, — показал Ванька, несколько удивленно, но, скорее, в предвкушении моих блестящих открытий, которыми я утру нос взрослым.

Я кинулся к куче в углу, вытащил бутылки минералки и стал внимательно рассматривать маркировку на их этикетках.

Все молча ждали. Они поняли, что я наткнулся на что-то необычное — на то необычное, но | вместе с тем настолько простое, настолько перед глазами, что его не сразу замечаешь.

— Вот смотрите, — сказал я. — Все три бутылки выпущены с линии двадцать пятого июля. То есть купили их где-то в начале августа. И детская шапочка была потеряна в начале августа. И вот здесь, на упаковках печенья и мгновенной лапши, остались маркировки с датами выпуска и годности. Лапша выпущена пятнадцатого июля, а печенье — в мае. Но печенье — импортное, поэтому до наших мест должно было доехать опять-таки где-то в июле, а купили его, скорее всего, в начале августа. Берем бутылку кока колы… Все точно! Выпущена с линии двадцать восьмого июля. То есть купить ее могли не раньше первых чисел августа.

— То есть ты хочешь сказать, все компании | собирались здесь приблизительно в одно и то же время, в начале августа, — подытожил отец. — Но почему ты так уверен, что детская шапочка была потеряна приблизительно тогда же, а не,' скажем, в июне или в июле?

— Ребенок собирал малину, — ответил я. — В июне малины вообще не было, а в июле, наоборот, ее было навалом, и ему не было надобности соваться в глубь колючих и цеплючих кустов, чтобы набрать полный кузовок или наесться до отвала. А вот в августе, когда малина начала сходить, ему, естественно, не хватило тех ягод, которые висели на крайних кустах, и он полез в самую гущу. Понимаете?

— Понимаем, — кивнул отец, улыбаясь. — Но к чему все это? Почему так важно, что практически все компании туристов съехались на остров приблизительно в одно и то же время в начале августа? И как ты даешь нам понять, в один день, так? Ведь ты к этому клонишь?

— К этому, — подтвердил я. — К тому, что самые разные люди съехались на остров в один день в первой половине августа.

— Ну и что? — спросил дядя Сережа. — Я понимаю, ты вкладываешь в это какой-то важный смысл, но объясни, ради Бога, какой.

— Я думаю, — медленно проговорил я, — что все эти люди съехались на остров в день солнечного затмения.

— Точно! — Ванька хлопнул себя по лбу. — Мы ведь и сами так ждали этого затмения, так ждали! И сколько народу покупали поездки в Венгрию, потому что там затмение выглядело полным! Потом по телевизору говорили, что на озере Балатон от народу было не протолкнуться и что любой пятачок пляжа, где можно было поставить палатку или приткнуть спальный мешок, стоил в этот день бешеные деньги! Но и у нас затмение выглядело ничего, хоть и всего краешек солнца затмился и длилось это всего несколько минут!

— Но как это связано со всей нашей историей? — спросила Фантик.

— А вам не кажется удивительным, что столько самых разных людей собираются в день солнечного затмения именно на этот остров? — осведомился я. — На остров с особенным крестом, который непонятно откуда взялся и который обладает загадочной целительной силой, если верить преданиям и словам отца Василия?

— В день затмения многие выезжали на природу, — возразил отец. — Хотя ты прав, то, что на острове имеется созданный природой крест, обладающий магнитными свойствами, могло привлечь сюда людей «продвинутых». Но я не вижу прямой связи.

— Я тоже ее не вижу, — признался я. — Но я ее чувствую!

— Тихо! — сказал вдруг Ванька. Мы все повернулись к нему.

— Послушайте! — сказал он. — Бибиканье изменилось!

И действительно, транзистор теперь попискивал совсем в другом ритме и другой тональности. Приблизительно так:

— Бииип! Би-бииип! Би-би-биип! Бииип!

— Что бы это значило? — недоуменно проговорил дядя Сережа.

И я вдруг понял!

— Бегом на улицу! — воскликнул я. — Не знаю, что мы увидим, но что-то очень интересное! Я понял, зачем эта проволока-антенна! И вообще…

Я не договорил. И подавая пример всем другим, я устремился наружу.

Глава одиннадцатая. Просто фантастика!

Я промчался через двор, выбежал из ворот, не оглядываясь, поспевают ли за мной другие. Над взгорком, под которым дорога от пристани к воротам подворья делала петлю, виднелся темный силуэт. Это Гришка-вор стоял на страже.

Заметив меня, он, сидевший на камне, подскочил в тревоге.

— Эй!.. Борька, это ты!.. Что случилось?.. Куда ты так бежишь?.. Где остальные?..

— Догоняют… — сообщил я, поднимаясь к нему на взгорок. — Сейчас появятся…

Я сделал такой рывок, что дыхание сбилось и было трудно говорить.

— Да что все-таки произошло? — допытывался Гришка.

— Ничего… — ответил я. — Это я всех перебудоражил. Будем надеяться, что не зря. Смотри туда!

Я указал ему на ложбинку, в которой располагался крест. Со взгорка ее было очень хорошо видно. И сам крест отчетливо выделялся на фоне белого снега.

А тут и остальные подоспели и остановились на взгорке позади меня и Гришки.

— Ну? — сказал отец. — Долго нам ждать твоего чуда? Может, ты объяснишь, какая идея тебя осенила?

— Идея очень простая, — сказал я. — Крест — это упавший метеорит. Точнее, то, что осталось от метеорита при столкновении с атмосферой Земли и с самой землей… — я оглянулся. Отец кивал мне, улыбаясь. Он явно одобрял мою идею. У Ваньки и Фантика глаза были круглыми от изумления и восторга. А дядя Сережа был весь внимание.

— Мне продолжать? — спросил я.

— Продолжай, коли начал, — сказал отец.

— Ведь это объясняет все! — сказал я. — И то, что крест вдруг взял и появился сам по себе, причем вокруг него образовалась ложбинка, будто он не только вонзился в землю, но и вокруг ее примяло ударной волной. И то, что он состоит из такой породы, которой нигде вокруг больше нет. И то, что буря была при его появлении. Ведь падение крупных метеоритов иногда вызывает волнение, так сказать, в атмосфере. И то, что в нем много металла — причем, думаю, не одного, а разных, в том числе, возможно, очень редких на земле. Магнитные свойства у него от железа, но целебные свойства могут быть и от какого-нибудь там иридия или платины… Тут я пас, про состав метеоритов есть в детской энциклопедии, но я эти статьи просматривал очень бегло. Я думаю, если бы кто-нибудь из ученых, физиков или астрономов взял кусочек креста на анализ, то сразу бы обнаружилось, что его состав — внепланетный. Но кто-то об этом догадался и, возможно, анализы сделал! А внеземное вещество стоит очень дорого. Ведь совсем недавно в какой-то газете была заметка о том, что стартовая цена кусочка лунного грунта составила десять тысяч долларов, а во время аукциона эта цена вообще взлетела до небес. Метеоритного вещества на земле, конечно, больше, чем лунного грунта, образчики которого привезли астронавты, но все равно любой кусочек метеорита должен быть достаточно ценным и дорогим. Вот почему этот «охотник» старался собрать все до последнего кусочка! Он отлично понимал, что, уплатив сто рублей, может выручить тысячу, если не десять тысяч! Но и это еще не все. Кто-то из этих, которые ищут следы внеземных цивилизаций…

— Уфологов, — подсказал отец. — Вот-вот, уфологов… обратил внимание на фон, который создает крест. И протянул эту проволоку. Не для того, чтобы «помочь» кресту усиливать радиосигналы и обеспечивать чистоту шпионских посланий, для того, чтобы, находясь далеко от острова, все равно иметь возможность слушать бибиканье самого креста! Проволока-антенна усиливала сигналы и позволяла ему слушать бибиканье на его приемнике, который находится за двадцать или за сорок километров отсюда! Он верил, конечно, что это не просто метеорит, что это радиомаяк, оставленный инопланетянами, чтобы их корабли не сбивались с курса. И что в конце концов инопланетяне по явятся, хотя бы для того, чтобы, так сказать, подчистить и подремонтировать свой радиомаяк, провести его профилактику. И я спорить готов, все собравшиеся на острове в день солнечного затмения так или иначе увлекаются уфологией — и они очень надеялись, что солнечное затмение как-то повлияет на работу этого маяка или даже что появятся его хозяева, чтобы исправить в нем те сбои, которые после солнечного затмения очень могут возникнуть! Ведь солнечное затмение — это такое явление природы, которое влияет на все!

— А что дальше? — спросил отец. — Почему ты уверен, будто что-то должно произойти?

Он улыбался, но не ехидно, а по-доброму.

— Крест появился в бурю, невиданную в здешних краях, — объяснил я. — Такую бурю, равной которой по силе не было во все последующие века. И сейчас разразилась невиданная буря! Ведь, согласитесь, такая перемена погоды, с таким ураганом и снегом после ясных и теплых солнечных дней, грянувшая буквально в несколько минут, бывает раз в триста лет, если не во все пятьсот. И фон креста после этого взял и изменился. Вот мне и кажется: все это неспроста, все это взаимосвязано и что-то сейчас должно произойти…

— Смотрите! — завизжала Фантик. — Смотрите!..

Она указывала пальцем на небо.

На небе творилось что-то фантастическое. Прямо над островом снежные тучи разомкнулись, и на их месте появились другие: грузные, вздувшиеся, синевато-фиолетовые, со вспыхивающими в них тут и там изумрудно-зелеными проблесками, с сухими зарницами, на мгновение озарявшими изнанку туч желто-багровыми вспышками и тут же пропадавшими: будто узенькая огненная змея быстро проползла над нами, извиваясь, и шмыгнула в нору. Да, это были настоящие грозовые тучи, особенно неожиданные после снежного бурана, и все они скоплялись над островом.

— Охренеть… — прошептал Гришка, опуская ружье прикладом на землю.

Воздух из влажного сделался сухим, и в нем, как часто при близости грозы, попахивало то ли перекаленным электрическим проводом, то ли карамелью, и почему-то от этого запаха становилось намного легче дышать. Зарницы сверкали все чаще и быстрее, грозовая туча раздувалась над островом как огромный воздушный шар, переливающийся, как темная радуга, она уже казалась не тучей, а живым существом…

А потом нас ослепило и заложило уши! Умом мы понимали, что это была всего-навсего молния, но одно дело понимать и совсем другое видеть прямо перед глазами. Это была всем молниям молния! Казалось, весь мир взорвался и остался только этот огромный огненный зигзаг, и мы повалились на землю — то ли от грома такой силы, какого я в жизни не слыхивал, то ли от того, что весь остров содрогнулся от прямого попадания этого миллионноваттного чудовища.

После грохота, ослепительного блеска и дрожи земли под ногами наступила полная тьма. Мы робко приподняли головы. Паленым пахло еще резче, но, вроде, и остров был на месте, и мы все живы.

— Молния посреди снегопада… — пробормотал отец. — Ну и ну…

— Она попала в крест! — заверещал Ванька. — Я точно видел, она попала в крест!

Мы медленно поднимались со снега и отряхивались. Не знаю, как у других, а у меня все плыло и вращалось перед глазами, и вообще было такое смутное чувство, будто я — это не я. Как мерещится иногда, если крепко треснешься головой.

— Естественно, она попала в крест, — сказал дядя Сережа. — Ведь сколько в нем металла, да еще намагниченного… Вот он ее и притянул…

Фантик вдруг всхлипнула раз, другой, героически попыталась сдержать слезы — и разревелась в три ручья. Дядя Сережа ласково ее обнял.

— Ну… Ну… Не переживай, не пугайся… Все позади…

Отец понимающе кивнул:

— От такого шока и взрослому дурно сделается.

— Пойдемте, поглядим, что с крестом! — рванулся Ванька.

— Погоди! — отец положил руку ему на плечо. — Что там такое?

На лугу между крестом и ближним перелеском мы увидели темную фигуру. Человек двигался в направлении креста, торопливо и неловко, то и дело спотыкаясь, падая, поднимаясь и продолжая ковылять в свежем снегу до следующей припорошенной снегом ямки или кочки, за которые зацеплялась его нога. В темноте его невозможно было опознать, но мы были уверены, что знаем, кто это.

— Смотри, наш «охотник» вылез из укрытия! — Ванька толкнул Фантика, а она при этом известии перестала плакать и стала вглядываться вдаль. — Видно, и его эта молния шуганула так, что он теперь родную маму не вспомнит! Во чешет!

Бегущий, заметив нас на взгорке, стал размахивать руками и кричать что-то. Вид у него был настолько комичный, что мы только дивились: неужели это он так нас напугал?

Отец на всякий случай поднял ружье и закричал:

— Стоять на месте! Спокойно! Не двигаться! Мужик застыл как вкопанный, но кричать не перестал:

— Вы видели?.. Видели?.. Это было оно!.. Оно!..

— Идите сюда!.. Без резких движений!.. Не пытайтесь ускользнуть!.. — закричал в ответ отец.

Мужик медленно и осторожно пошел в нашу сторону. Когда он приблизился, у нас отпали последние сомнения: да, это был он, «охотник».

— Добро пожаловать, господин фальшивомонетчик, — сказал отец.

— Погодите!.. Погодите!.. — взмолился «охотник». — Я вам все объясню!

— Григорий, — попросил отец, — свяжи ему руки за спиной, чтобы он чего-нибудь не учудил.

«Охотник» покорно дал связать себе руки, но при этом не переставал восклицать:

— Да вы не понимаете!.. Не понимаете!.. Вы стали свидетелями… свидетелями небывалого! Это же эпохальная точка, поворот в истории человечества!..

— И с поворотами разберемся, — сказал отец. — Веди его, Григорий. И сам погреешься — больше тебе дозор нести незачем.

Мы доставили пленника к нашему очагу, и отец жестом велел ему сесть на лавку. Тот присел.

— Во-первых, как вас зовут? — спросил отец.

— Ипатьев Ярослав Филаретович, — представился, тот. — Я…, — он запнулся.

— Вы помешаны на поисках контактов с внеземными цивилизациями, это мы уже поняли, — кивнул отец. — А кто вы по профессии? Точнее, кем вы были по профессии до того, как стали фальшивомонетчиком?

— Я… — наш пленный задергался. — Я клянусь, что я не фальшивомонетчик… все это — ошибка, накладка, чудовищная накладка…

— А угрожать детям ружьем — это тоже накладка? — сурово вмешался в допрос дядя Сережа.

— Честное слово… — если бы руки «охотника» не были связаны, он прижал бы их к груди. — Я вам все объясню… Я действовал так для их же блага… Ситуация была экстремальная и не только для меня…

— Кстати, насчет детей, — сказал отец. — Вас сильно ранило стрелой?

— Ну… — наш пленник поморщился. — Довольно болезненно.

Отец кивнул.

— Тогда первым делом мне нужно осмотреть вашу рану и, если что, обработать ее. Это будет вполне в духе Женевской конвенции, запрещающей жестокое обращение с пленными.

Наш пленник с сомнением покосился на отца, не зная, шутит он или говорит серьезно. Отец тем временем расстегнул куртку «охотника», продырявленную стрелой, задрал его толстый свитер и обнажил довольно приличную на вид рану в боку.

— Кажется, вам повезло, — сказал отец. — Задало по касательной и только кожу разрезало. Наверно, и толстые одежки сколько-то выручили. Вы чем рану обрабатывали?

— Я снег прикладывал, чтобы кровь перестала идти, — ответил пленник.

— И походной аптечки с собой, конечно, не было?

— Не было, — грустно признался тот.

— Ну, деятель… — отец покачал головой и повернулся к Гришке. — Григорий, не в службу, а в дружбу, принеси из катера аптечку. И заодно прихвати баул со жратвой.

— В один момент! — весело откликнулся Гришка и исчез.

— Вы и еду с собой взяли? — удивилась Фантик.

— Разумеется, — ответил дядя Сережа. — Мы ведь не исключали, что нам придется остаться на острове до утра. И знали, что ваших съестных припасов хватит только на вас самих.

Отец опять посмотрел на рану в боку нашего пленника и покачал головой. Мне было заметно, что он в легкой растерянности — очень редкий для него случай. С одной стороны, Ванька нарушил его категорический запрет и заменил наконечники стрел на «боевые», и к тому же стрелял в человека, а отец взвивался под потолок, когда мы даже в шутку в кого-то целились. Когда в раннем дошкольном детстве мы выскакивали на родителей или знакомых с пластмассовыми ружьями и автоматами и кричали «пиф-паф!» или; «Стой, стреляю!», отец тут же конфисковывал у нас оружие. Как он говорил: «Чтобы у вас в мозгах даже мысли не откладывалось, что можно, целиться в человека». Я как-то спросил его: «Но ведь бывают случаи, когда приходится обороняться, да? И милиция, бывает, стреляет в преступников, и, вообще, хорошим людям иногда приходится стрелять в других не только в кино, но и в жизни, разве нет?» Отец тогда ответил, стараясь подбирать слова как можно точнее и аккуратней: «Видишь ли, в жизни действительно случается всякое. Мой отец, твой дед, был на фронте, где ему, конечно, приходилось стрелять и убивать. Я как-то спросил его об этом, и он ответил мне, что это запретная тема, он никогда и никому не будет об этом рассказывать. Что просто это было очень страшно… Да и в мирной жизни бывают ситуации… Например, когда освободить заложников можно только перебив террористов… Но при этом нормальный человек всегда знает, что оружие — это последнее средство решения проблемы, и выбор в пользу оружия делает только в самом крайнем случае, всегда помня, что стрелять-то придется по живым людям, ему подобным, какими бы плохими они ни были. Скажу честно, что и мне приходилось стрелять, когда раза два я наталкивался на оголтелых браконьеров из тех „отморозков“, которые лучше убьют лесника, чем сдадутся, чтобы отвечать по закону. В обоих случаях я метил или в руку, или в ногу, но держал в уме, что, ее та положение станет критическим и мне придется убивать, чтобы спасти свою жизнь, — и по закону я буду прав — никто меня не осудит. В обоих случаях Бог — миловал, как говорится, не пришлось отнимать чужую жизнь. Поэтому я не отрицаю, что в жизни может случиться все, что угодно. Я лишь против того, чтобы человек с детства привыкал, что в людей можно целиться и стрелять, пусть даже в шутку или в игре, чтобы где-то в глубине сознания для него это становилось нормой. Это не норма — вот это вы и должны усвоить. И помнить об этом, если вам когда-нибудь придется стрелять, защищая себя или Родину. Будем надеяться, такого никогда не случится».

Вот такое длинное и серьезное объяснение закатил нам отец. И теперь, сами понимаете, он должен был решить, что делать. Да, Ванька провинился, нарушив его запреты. Но с другой стороны, если бы Ванька их не нарушил и не выстрелил в этого типа, который явно был с мощным задвигом и что угодно мог выкинуть, то еще неизвестно, как дело бы для нас обернулось, поэтому Ваньку никак нельзя было осуждать.

Чтобы разрядить обстановку, я подбросил в огонь еще несколько полешков. Они затрещали, пламя заплясало ярче и веселее, и все как-то расслабились, и дышать стало легче.

А тут и Гришка вернулся с пластиковым чемоданчиком походной аптечки и с баулом со съестным. Отец промыл рану нашего пленника перекисью водорода, и, когда он снял запекшуюся кровь, рана и впрямь оказалась достаточно пустяковым разрезом. Потом он замазал разрез йодом и заклеил бактерицидным лейкопластырем. Пленник постанывал и поскуливал, пока отец занимался его лечением.

— Спокойно, — сказал отец. — Это пустяки, самое неприятное будет сейчас.

Он достал одноразовый шприц и стал его распечатывать.

— Что это? — пролепетал пленник. — Зачем?

— Противостолбнячный укол, — сурово ответил отец. — Неизвестно, какую грязь занесло в вашу ранку и с наконечника стрелы, и с вашей одежды… и когда вы снег прикладывали. А такими вещами не шутят!

Он так быстро и ловко сделал нашему пленнику укол, что тот испуганно вскрикнул лишь задним числом — и скорей от испуга, чем от боли.

— А теперь, — сказал отец, — согласно Женевской конвенции мы будем пленных кормить. А заодно и сами подзаправимся. Я вас развяжу, но смотрите, ни-ни, ни единого лишнего движения! Григорий, сядь так, чтобы ружья были позади тебя и мимо тебя никто не мог до них дотянуться. А вы, — обратился он к пленнику, — сядете между мной и Сергеем и за ужином расскажете нам все, подробно и без утайки!

— Да я только с радостью!.. — возопил тот.

— Вот и хорошо, — сказал отец. — Ребята, расстегивайте баул и накрывайте на стол!

Мы живо взялись за дело и стали расставлять на столе одноразовые тарелки, вилки и ложки, бутыли с клюквенным морсом и с напитками покрепче для взрослых, заранее нарезанную на ломтики и завернутую в фольгу кабанью ветчину, тушеного гуся с картошкой в трехлитровой стеклянной банке — надо было только вытряхнуть жаркое из банки в котелок и в две секунды подогреть на плите — соленые огурцы и помидоры, банку со сметаной и банку с домашним маслом и много всякого разного… Отец любил основательность во всем. Мы старались ни секунды не_ терять, так нам хотелось поскорее услышать рассказ нашего пленника. Мы не сомневались, что рассказ этот должен быть очень интересным.

И мы не обманулись в своих ожиданиях.

Глава двенадцатая. Чудеса продолжаются

Здесь мне хочется перепрыгнуть на два дня вперед. Дело в том, что нам пришлось подробно пересказывать весь рассказ пленника отцу Василию, а потом услышать от отца Василия несколько очень ценных объяснений и добавлений. Вот я и не хочу, условно говоря, разрываться на части. Ну не рассказывать обо всем сначала вам, а потом отцу Василию, а как бы пригласить вас присоединиться к нам в его доме, чтобы вы все услышали одновременно с ним и могли свежим глазом увидеть его реакции.

Мы рассказывали отцу Василию о наших приключениях немного наперебой, но я уберу все лишние охи и ахи и выровняю все шероховатости, которые у нас встречались. Сделаю вид, будто мы рассказывали гладко, плавно и логично, от и до. А то, что в жизни это было не совсем так, вы мне простите. Ведь вам же легче будет читать.

В общем, мы сидели в трапезной при церкви отца Василия — то есть не совсем в трапезной, а в его личном кабинетике при ней — и рассказывали.

— Значит, так, — рассказывали мы. — Этот Ипатьев Ярослав Филаретович оказался учителем физики, преподававшим как раз в той школе, где учился внук Никитишны. Как выяснилось, парня зовут Лешка Хлебников. Похоже, Ипатьев был одним из тех, кого отец называет «тихими городскими сумасшедшими». И сумасшествие которых иногда прорывается наружу. В общем, он давно увлекался проблемой внеземных цивилизаций и отчаянно верил в их существование. Даже писал статейки про НЛО и прочие чудеса космоса в областное издание по этим проблемам — в эту самую «Третью реальность» или как оно там называется? Про крест он слышал уже давно, хотя у него все время не складывалось добраться на остров Буян и поглядеть крест воочию, но он все равно был уверен, что этот крест — след внеземной цивилизации и скорей всего радиомаяк. Заодно он делал всякие свои расчеты. Он был уверен, что невиданная буря, в которую попал архиепископ, возникла оттого, что шел спуск на землю этого радиомаяка и его окончательная регулировка и монтировка, а перенос через, это самое, «подпространство» или «сверхпространство», как он выражался, такой мощной техники, рассылающей такие электромагнитные волны, мог какую хочешь бучу с погодой на земле вызвать! И что инопланетяне вообще выбрали остров как свою перевалочную базу — чем-то он им очень подходил — а поскольку при их взлетах и посадках над островом разражались бури и вихри, разлетавшиеся по округе, хотя, естественно, не все такие сильные, как та, в которую угодил архиепископ, то люди очень заметили и дали острову название Коломак — буян, бузотер по-современному. И, разумеется, как многие люди, повернутые на этих идеях, Ипатьев верил во всеобщую космическую взаимосвязь и в то, следовательно, что в год солнечного затмения все объекты инопланетян на земле должны повести себя как-то иначе, чем всегда. Прошло солнечное затмение, которое он пытался наблюдать дома, в городе, у него не было денег никуда поехать, потому что ему только-только выплатили зарплату за апрель, а летние отпускные обещали погасить в октябре — прошла часть осени, а ничего особенного не происходило. И тут появляется его ученик, Лешка Хлебников, который показывает ему «очень интересные» камешки и спрашивает, может ли он определить их состав и почему они обладают магнитными свойствами. Ну интересно было парню, понимаете, вот он и решил посоветоваться с тем, кто, по его мнению, знает в этом толк. Ипатьев если не с первого взгляда, то со второго определил, что эти «камешки» — метеоритная порода, и у него сердце зашлось. Он выпросил у Хлебникова все камешки на анализ и обследование, а заодно выяснил, что часть «камешков» находится у его бабки. И тогда же он узнал, что эти камешки — осколки и обломки креста. Он обратил внимание на то, как они «фонят», и опять засел за свои расчеты. По его расчетам — отец считает, что он подогнал все эти расчеты под свои идеи, но тут мы своего мнения иметь не можем, ничего в этом не смыслим — во всяком случае, по его расчетам выходило, что, после того как радиомаяк был поврежден и разбит в двадцатые годы, поскольку его считали символом религиозного культа и ничем больше, инопланетяне должны вернуться где-то на рубеже веков, чтобы заново его отремонтировать и отладить. Он исходил из того, что если корабли инопланетян перемещаются с околосветовой скоростью, то в пересчете на земное время им как раз надо лет семьдесят-восемьдесят, чтобы получить сигнал о повреждении радиомаяка и чтобы «ремонтная бригада» добралась до земли. И скорей всего, по его убеждению, это должно случиться в год большого солнечного затмения — мол, в такой год открываются межпространственные каналы, по которым можно переместиться даже быстрей скорости света. Он исходил из теории, что пространство Вселенной — это как гроздь виноградин, часть которых растет внутри друг друга… Но тут мы не очень поняли его объяснения. Как бы то ни было, ему пришла в голову жуткая мысль: для ремонта инопланетянам могут понадобиться все кусочки «креста» (это не мы закавычиваем слово «крест», это он закавычивал его своей интонацией), и поэтому они постараются собрать их все до единого, определяя их местонахождение по радиомагнитному фону, и поэтому, следовательно, все люди, взявшие себе кусочки креста, находятся в жуткой опасности. Ведь если, например, инопланетяне начнут собирать свой радиомаяк воедино при помощи сильного тока, образующего магнитное поле и притягивающего нужные кусочки за сотни километров, то разряд этого тока запросто может убить тех, у кого этих кусочков креста слишком много, ведь чем их больше, тем больший заряд влетит в квартиру или в дом! Ну может, мы не совсем правильно все излагаем, но уж как запомнили. Кроме того, он стал сопоставлять данные грандиозной бури, застигнувшей архиепископа, с другими данными. И у него получилось, что буря грянула как раз в тот день, когда на небе впервые появилась «крестообразная комета», пророчившая, по убеждению всей Руси, смерть Ивана Грозного! Ну тут отец говорит, что комета появилась не совсем тогда и что этот Ипатьев подогнал свои расчеты под свои идеи. Как бы то ни было, Ипатьев пришел к выводу, что и в наш год грянет великая буря, скорей всего, через три-четыре месяца после солнечного затмения, на этом солнечном затмении он был совсем задвинут, потому что именно три-четыре месяца понадобится инопланетянам, чтобы, используя выброс энергии в результате солнечного затмения, войти в атмосферу земли и подчалить к маяку…

— Ну насчет бури он оказался, можно сказать, провидцем, — усмехнулся отец Василий, взявшись сначала поглаживать свою бороду, а потом оставив бороду в покое и залихватски подкрутив длинный ус.

— Получается так, — согласились мы. — В общем, он решил, что пора начинать действовать. И собрать все самые большие куски креста, разошедшиеся по рукам, и оказаться на острове в тот момент, когда инопланетяне прилетят ремонтировать свой радиомаяк. Но для того чтобы действовать, ему нужны были деньги — а у него было шаром покати, буквально на хлеб не хватало! И он решился на отчаянный шаг. Довольно давно, когда жизнь была спокойной и у него водились деньги, он приобрел себе очень хороший телескоп. Откладывал на него лет пять. Сейчас, даже в наших краях, где все намного дешевле, чем в Москве и Санкт-Петербурге, такой телескоп стоит не меньше полутора тысяч долларов. Из-за одной его оптики, которую можно использовать для самых разных приборов, если не хочешь звезды наблюдать. Ипатьев трясся над этим телескопом, пылинки с него сдувал… Словом, можете представить, как сильно он уверовал в близкое появление инопланетян, если этим своим единственным сокровищем решился пожертвовать! По газетным объявлениям Ипатьев нашел покупателя, и тот выложил ему сорок тысяч рублей — то есть даже немного побольше полутора тысяч долларов. Если считать по курсу. Четыре пачки сотенных банкнот, понимаете? Причем с двумя первыми пачками все было в порядке. Ипатьев истратил их на охотничью амуницию, на обзаведение охотничьим билетом и на покупку ружья. Беда в том, что он не очень представлял себе нынешнюю жизнь, ведь для него-то все дни проходили между уроками в школе и поиском внеземных цивилизаций и писанием заметок по вечерам. В общем, он решил, что лучше всего будет замаскироваться «новым русским», выехавшим на охоту. И подавшись в наши края, он первым делом навестил остров Буян, все там осмотрел, а вторым делом наведался к Никитишне и выкупил у нее ту часть обломков креста, которую внук оставил у бабки. С Никитишной он расплачивался деньгами из третьей пачки. И от нее же узнал адрес одного мужичка, из рыбаков, который тоже привез себе несколько крупных кусков креста. Про то, что она направила Ипатьева к этому мужичку, Никитишна ничего рассказывать милиции не стала, боясь, как бы у мужичка неприятностей не было. В общем, мужичок оказался глазастей Никитишны. Отдав Ипатьеву камешки и получив от него деньги, он поглядел эти деньги на свет и заорал: «Эй, ты, ты чего мне фальшивки суешь?..» Ипатьев сначала глазами захлопал, потом чуть в обморок не упал и стал поспешно проглядывать на свет все оставшиеся банкноты. И понял, что половину суммы ему дали фальшивками!

— Ну так ведь по жизни он был лох, весь в своих космических идеях сидел, поэтому его только ленивый не кинул бы! — ввернул Ванька.

— Мужичок, увидев состояние Ипатьева, понял, что тот не нарочно пытался пихнуть ему фальшаки и что Ипатьева самого надули. Он пообещал не выдавать Ипатьева и даже отдал ему все куски креста без всяких денег: мол, чего там, барахла-то, надо будет, еще наберу, а заведутся у тебя настоящие деньги, так заедешь, подкинешь на водочку… Но Ипатьев все равно был в полном ужасе. Он живо представил, что Никитишна уже заплатила где-то одной из фальшивых сотенных, что ее уже схватили за руку и она, естественно, тут же показала на него, а значит, сейчас его должны ловить по всей округе и на воде разъезжать патрули в его поисках, так что ему не только заказан вход в любой населенный пункт, ему заказано и открытое перемещение по воде! Но ведь ему надо было добраться до креста! И тут мы ему подвернулись. Увидев нас, он сразу решил, что мы плывем на остров Буян — по тому, как наша лодка была разукрашена, и пб Ванькиному маскараду. Он, так сказать, из неправильных предпосылок сделал правильные выводы. Дело в том, что, как он знал, всякие любители необычного частенько проводят на острове свои сборища. В этой «Третьей реальности» и других изданиях, с которыми он сотрудничал и которые покупал, ему встречались упоминания и даже небольшие очерки о съездах толкиенистов — ну поклонников «Властелина колец» — которые разыгрывают в лицах поход в царство Мордора, выбирая для этого подходящие по обстановке места. Скажем, Царицыно в Москве, с его полуразрушенным замком. А в наших краях остров с таинственным крестом и заброшенным архиерейским подворьем тоже подходил бы тютелька в тютельку. Ипатьев, как он объясняет, и испугался, и обрадовался. Испугался, потому что мало ли что может стрястись с теми, кто всей толпой окажется на острове во время визита инопланетян. А обрадовался, потому что решил, что нас можно использовать, чтобы под нашим прикрытием добраться до острова. Он решил, что, если погрозит нам ружьем, мы домчим его на буксире, куда ему надо, и при этом он будет надежно прикрыт нами от тех, кто ищет фальшивомонетчика: взрослый, сопровождающий детей, не вызовет подозрений, а мы, мол, не рискнем, конечно, позвать на помощь или выдать его, если нас тормознет патруль…

— Я ж говорю, псих ненормальный, — прокомментировал Ванька. — Да его первый же патруль сцапал бы, если бы нам встретился, потому что по всему было видно, что он удерживает нас силой! Да еще он твердил, что, мол, сразу бы отпустил бы нас, едва мы добрались бы до острова, чтобы не подвергать наши жизни опасности! Он что, не понимал, что мы помчимся в милицию, едва он нас отпустит?

— Как бы то ни было, — вмешался я, — мы от него избавились да еще как следует искупали в холодной воде. Мы ж всю жизнь на природе, а он не фига не смыслил, как надо вести себя в таких условиях, городской совсем, понимаете, вот и попался на первый же наш приемчик с поворотом лодки. Он кое-как добрался до берега, держась за свою надувную лодку, отошел немножко в глубь леса, развел костер, просушил одежду и сам согрелся и обсох и только после этого решился двигаться дальше. До острова он добрался уже к началу бурана, поэтому причалил не у пристани, а где вообще получилось пристать. Привязав лодку, он двинулся со своим грузом камней в сторону креста и наткнулся на нас. Как он уверяет, он кинулся к нам, чтобы уговорить побыстрее убраться с острова или где ни будь спрятаться, если уплыть уже невозможно, потому что, мол, такой внезапный буран — это явное предвестие появления инопланетян, а с ними шутки плохи!

— Не верю я ему! — добавила тут Фантик. — Это он сейчас так говорит, а на самом деле он мог что угодно с нами сделать. Он же совсем тронутый!

— Но что бы он ни хотел, дело кончилось тем, что он получил стрелу в бок, — подытожил Ванька.

— Мы смылись, — подхватил я, — а он, выдернув стрелу и остановив кровотечение холодным снегом, добрался-таки до креста и свалил там все добытые им камни. Ведь это ему представлялось самым важным. После этого он убрался в перелесок, где намотана эта проволока-антенна, и стал ждать, что будет. Там он и просидел до самого удара молнии. А потом выскочил и побежал к кресту поглядеть, что с ним сталось… Он до сих пор уверен, что эта особенная туча была не тучей, а кораблем инопланетян и что инопланетяне мощным разрядом электричества перезарядили свой радиомаяк!

— Ну-ну… — добродушно покачал головой отец Василий. — И действительно произошли какие-то изменения?

— Самое чудесное и удивительное, что произошли! — сказал я. — Когда утром, с первым светом, мы вышли поглядеть на крест, то оказалось, что после прямого попадания молнии он сильно изменился — его как бы переплавило, и он стал выглядеть совсем крестом, вот таким — я пальцем начертил в воздухе фигуру + — и перестал выглядеть как перекореженная буква «Т». То есть можно сказать, он стал как новенький.

— Этот Ипатьев совсем обалдел и окончательно уверовал в своих инопланетян, — сообщила Фантик.

— Надо думать, надо думать, — пробормотал отец Валентин. — Ведь получилось и впрямь очень любопытно, а?

— Отец пожимает плечами и говорит, что было бы странно, если бы предмет, в котором столько намагниченного металла, не притянул молнию к себе, — сообщил Ванька. — А то, что удар молнии такой силы мог переплавить его как угодно — это тоже естественно… И в принципе мы с отцом согласны. Но все равно получилось удивительно, прямо чудо какое-то!

— А вы что об этом думаете? — спросил я у отца Василия.

— Еще поговорим. Доскажите мне, что случилось с Ипатьевым.

— Ночь он провел вместе с нами, на острове, — стал досказывать я. — Когда он лег спать, его опять связали, на всякий случай, хотя уложили нормально, в его собственный спальный мешок, за которым прогулялись на противоположный от подворья берег острова — туда, где он высадился и где оставил свою лодку и все вещи, кроме мешка с камнями…

— Вот лопух, а? — прокомментировал Ванька. — Оставлять ружье без присмотра на несколько часов, а если б кто проплывал мимо?.. Ну из тех мужиков, которые глазом не моргнув приватизируют все, что плохо лежит… Ипатьев бы тогда в жизни каши не расхлебал!

— Все его вещи мы перетащили в подворье, — вмешалась Фантик. — Его уложили связанным в спальный мешок, поближе к очагу. Да мы все там неплохо устроились и очень славно переночевали! Утром мы отправились посмотреть на крест, еще до завтрака. Ипатьев тоже пошел. Его развязали, взяв с него слово, что он никуда не сбежит. Да по нему было видно, что он и не попытается бежать! А увидев, как изменился крест, он вообще отвалился! И сказал, что теперь готов хоть в тюрьму идти, хоть куда, свою задачу он выполнил.

— Он и плясал, и смеялся, и плакал, — ввернул Ванька.

Отец Василий неожиданно расхохотался — и так же неожиданно для его сана процитировал:

Он то плакал, то смеялся,

То щетинился, как еж,

Он над нами издевался, —

Сумасшедший, что возьмешь!

— Его забрали в катер вместе с его пожитками, — в очередной раз попробовал я завершить рассказ. — А нас взяли на буксир, так что нам не пришлось самим выплывать против течения. По пути Ипатьева сдали милиции. У него отобрали ружье, сняли с него показания и, решив, что он безвреден, отпустили под подписку о невыезде, но при этом обязали пройти психиатрическую экспертизу. Последние новости о нем сообщил сегодня утром Алексей Николаевич. Ипатьев сохранил газету с объявлением, по которому продал телескоп. По указанному в объявлении телефону оперативники вычислили адрес и навестили квартиру. Как выяснилось, хозяйка сдавала одну из комнат какому-то приезжему, который прожил у нее неделю и бесследно исчез в тот же день, когда приобрел телескоп. Кстати, за постой он тоже рассчитался фальшивыми деньгами — эти банкноты до сих пор не засветились, потому что хозяйка убрала всю сумму «про запас», решив пока не тратить. Можете представить, что с ней было, когда ей объяснили, что ее бумажки ничего не стоят и годятся только как вещественные доказательства по уголовному делу! Словом, стало ясно, что Ипатьев говорил правду, что он — тоже жертва. Милиция считает, что преступник уже не первый раз действует по такой схеме: приезжает в небольшой городок, выясняет, что в нем самое ценное можно купить с рук, и рассчитывается с хозяевами, сверху кладя настоящие банкноты — на случай, если они возьмут и две-три бумажки поглядят на свет. Предупреждение о человеке, который таким путем реализует фальшивые банкноты, разослано повсюду. Милиция составила его словесный портрет и разослала ориентировки. Будем надеяться, они быстро поймают голубчика. Тогда Ипатьеву вообще ничего не будет грозить, ведь, кроме сбыта фальшивых денег, никакого другого криминала он не совершил.

— А нападение на вас? — усмехаясь в усы, осведомился отец Василий.

— Мы отказались предъявлять обвинение! — торжественно сообщил Ванька.

— Вот так эта история пока и завершилась, — сказала Фантик.

— И ведь обо всем мы могли догадаться намного быстрее! — с досадой сказал я. — Услышав про «камешки с металлическим отливом», за которые платят большие деньги, мы сразу должны были предположить в числе прочих версий, что это могут быть кусочки метеорита! А уж увидев впадинку вокруг креста и то, как он будто воткнулся в землю, должны были догадаться окончательно! Так нет, мы еще телились и блуждали в потемках! И с этой антенной тоже… И потом… Это как бы ненаучно и нелогично, но надо было поверить подсказкам Пушкина!

— Каким подсказкам? — живо поинтересовался отец Василий.

— Очень многим, они прямо-таки рассыпаны в «Сказке о царе Салтане». Ну во-первых, у Пушкина ведь прямо сказано, что остров Буян — это остров чудес. Во-вторых, ведь корабельщики, когда их в последний раз спрашивают: «Чем вы, гости, торг ведете?» — отвечают: «Торговали мы недаром Неуказанным товаром». Отец всегда смеется и говорит: «Вот Пушкин, вот хитрец! Где угодно дошутить умеет — ведь это означает по большому счету, что корабельщики контрабанду везут!» Но ведь у слов «неуказанный товар» вообще получается много значений, если подумать. Например, «такой товар, указания на который ни в одном торговом справочнике не сыщешь», что-то особенное, по-своему чудесное, понимаете? То есть надо отбросить все предрассудки, все «этого не может быть», любое неверие, чтобы догадаться, что это за товар. Почему эти камешки могут столько стоить? У меня эта мысль мелькнула в голове, когда мы плыли на остров Буян и вспоминали наизусть «Сказку о царе Салтане», и как-то быстро упорхнула и больше не возвращалась. И вообще, там столько подсказок, что сейчас, перечитывая сказку, я поражался, как же мне в голову не пришло на них опереться!

— А князь Гвидон стрелял, как и я, из лука — и «злого коршуна убил»! — тут же добавил Ванька. — Тоже ведь подсказка, да?

— Ну… — мне показалось, что отец Василий с трудом сдерживает смех. — Ты ведь подстрелил не «злого коршуна», а несчастного бедолагу, которому и без того досталось… Впрочем, кто ж знал… И досталось-то ему, признать приходится, за его собственные завиральные идеи. За лжемудрость, приведшую его ко многой печали, — с торжественностью, не лишенной, как нам показалось, лукавства, — добавил он.

— Так вы не верите в инопланетян? — сразу спросила Фантик.

— Вопрос не в том, верю я или не верю… — несколько туманно ответил отец Василий. — Но в целом для вас все загадки разрешились?

— Не совсем, — ответил я. — Осталось две или три. Во-первых, интересно было бы узнать, что это за художник, который недавно побывал на острове и нарисовал свой пейзаж. Во-вторых, в связи с этой антенной-проволокой… Мы ведь рассказали вам, что нашли там восемь окурков «Мальборо»! Так Ипатьев — он некурящий, так что это не он прилаживал антенну и не он просидел возле нее несколько часов. И кроме того, мы ведь сказали вам, что пачка «почти не выцвела», но именно «почти», краски на ней чуть побледнели — так, как при нынешней сухой осени должны были побледнеть недели за две, за три. Так кто он был, этот другой человек, тоже помешанный на НЛО?

— Думаю, со временем выяснится так или иначе… Судя по тому, что антенну он поставил не очень высокую, он должен жить где-то поблизости. Так что встретитесь вы с ним так или иначе, если продолжите изучение острова, — сказал отец Василий. — Да, кстати, а вы не пытались проверить на транзисторе, как изменился сивнал, идущий от креста, после удара молнии?

— Пытались, — ответили мы. — Но в транзисторе напрочь сели батарейки. Видно, как раз из-за этого жуткого удара и разрядились. А теперь погода испортилась, на остров не очень-то сплаваешь. Остается либо ждать зимы, чтобы по крепкому льду сгонять на остров на «Буране», либо откладывать все до весны, чтобы опять сплавать на нашей ладье викингов.

— Что ж, и это вполне естественно, вполне естественно, — закивал отец Василий. — Было бы странно, если бы батарейки не сели после такого разряда атмосферного электричества… Но вы ешьте, ешьте… — была среда, и отец Василий угощал нас постной пищей: чем-то вроде винегрета, только не просто заправленного маслом, а еще чуть-чуть тушеного в этом масле, рисовыми шариками, запеченными в русской печи, и яблочным вареньем. Почему-то у него все эти постные блюда получались очень вкусными, и мой братец, который дома нос воротил от винегрета и рисовых котлеток, когда мама их делала, у отца Василия наворачивал за милую душу. — А насчет художника никакой загадки нет. Он вообще-то иконописец и реставратор икон. Живет в основном в Псковской области, но бывает наездами в наших краях, и мы с ним давно знакомы. Это по моей просьбе он согласился написать «светский» пейзаж, чего уже давно не делает — я объяснил ему, как важно, чтобы крест был запечатлен именно живым взглядом художника, который может подметить и подчеркнуть то, что фотопленка не выявит. Впрочем, он на всякий случай и несколько фотографий сделал. Это, наверно, оброненный им футлярчик от фотопленки вы и нашли.

— Так вы… вы тоже чего-то ждали? — спросил я. — Каких-то чудесных изменений креста?.. И вы давно знали, что крест — это метеорит?

— Не то чтобы ждал… — отец Василий слегка пожал плечами. — Мне казалось важным запечатлеть крест в его нынешнем виде, потому что мало ли что может случиться… А насчет того, что крест — это метеорит… Это многие знали. Я не стал вам ничего говорить, потому что мне было интересно: догадаетесь вы сами о природе креста или нет? Догадались… Я вообще предпочитаю помалкивать на эту тему, потому что наверху, — он ткнул пальцем в потолок, — до сих пор споры идут. Некоторые утверждают, что, признав, что крест — это метеорит, научно объяснимое явление природы, а не чудесное творение Божие, мы сколько-то поставим под сомнение чудо, случившееся с архиепископом, а это… ну как бы нехорошо. А некоторые, наоборот, говорят, что раз во время путешествия архиепископа прямо перед ним слетело с небес тело, обретшее форму креста, то только Божьей рукой это тело и могло быть направлено, и научное доказательство того, что это метеорит, станет одновременно доказательством чуда.

— Мне кажется, вторые больше правы, — сказал Ванька.

— Возможно, — улыбнулся отец Василий. — А я помалкиваю, чтобы лишний раз по шапке не получить. Да, чудес на свете много… Но я вот что хочу вам сказать. Увлекаясь чудесами, которые далеко, не забывайте о чудесах, которые рядом.

— Как это? — спросили мы.

— Помните «Белый клык» Джека Лондона? — спросил отец Василий. — Я имею в виду тот эпизод, когда человек, окруженный волками и не знающий, спасется он от волков или нет, впервые обращает внимание на собственные руки. Он разглядывает их при свете костра и думает о том, как же дивно они устроены, как совершенно пригнаны все суставы и сухожилия, чтобы пальцы могли сгибаться и разгибаться так, как надо, с одинаковой ловкостью брать тяжеленный камень и удерживать легчайшую пылинку, выполнять любую работу… И герой Джека Лондона думает: как же удалось создать такое удивительное чудо, такое совершенство, кому? Джек Лондон говорит, что природе путем долгого естественного отбора, а я говорю, что Богу. Но мы с ним оба любуемся этим чудом — одинаково любуемся. Вот это и надо понимать: что нет чуда выше чуда существования самых простых и привычных вещей. Наших пальцев, наших глаз, которые видят, наших ушей, которые слышат. Или вот… — он показал рукой за окно. На небольшой клумбе до сих пор цвели георгины и хризантемы, но теперь они были присыпаны снегом, и это зрелище, зелень листьев и самые разные цветы — белые с желто-золотистым оттенком, лиловые, алые — стоящие под шапками нежнейшего и чистейшего снега, действительно было феерическим. — Разве это не чудо? Сколько я ни живу, сколько ни смотрю на мир, а не перестаю восхищаться такими обыкновенными чудесами. Которые будут вечно продолжаться.

И он, подняв руки, стал задумчиво сгибать и разгибать свои пальцы, как бы внове приглядываясь к ним.

Content

Алексей Биргер
Тайна острова Буяна

Глава первая. Мы отплываем!

Глава вторая. Под парусом

Глава третья. Под прицелом

Глава четвертая. Фальшивые деньги

Глава пятая. Высадка на остров

Глава шестая. Очаг и крест

Глава седьмая. Бесценный мусор

Глава восьмая. Буран

Глава девятая. Зловещие незнакомцы

Глава десятая. Мы не хотим отступать!

Глава одиннадцатая. Просто фантастика!

Глава двенадцатая. Чудеса продолжаются