Мария Брикер

Купель Офелии

Пролог

Октября 12-го, 1859 года

Милый мой друг, любимая княгинюшка Настасья Власовна!

Невозможно передать словами, как мне Вас не хватает. Каждую ночь, опуская голову на подушку, я закрываю глаза и вижу прелестное Ваше личико в обрамлении золота пшеничных волос. Просыпаюсь, и все мои мысли вновь устремляются к Вам. Как бы мне мечталось сию минуту припасть к Вашим коленям и поцеловать подол Вашего платья. Увы! Судьба-индейка бесчеловечно с нами поступила, расшвыряла в разные стороны и не дала шанса быть вместе.

С нежностью вспоминаю нашу встречу на Водах, куда волею судьбы нас зашвырнуло по надобности лечебных процедур. Кипарисы прели от жаркого солнца, раскалялись валуны и песок, а Ваша рука была прохладной… И, о, как смеялись Ваши синие глаза! Знал ли я тогда, при нашей первой встрече, что судьба окажется так жестока к нам и нашей любви. Сердце Ваше навеки отдано мне, но Вы не можете оставить мужа. Как это мучительно несправедливо.

Когда Вы, милая моя, родная Настенька, озвучили мне сей приговор, я был раздавлен и убит, но судить Вас не смею и благодарен Вам уже за то, что наградили меня несколькими мигами интимности в то жаркое кипарисовое лето. В минуты скорбной печали по Вам я буду воскрешать счастливые мгновенья нашей телесной любви в памяти и теплеть сердцем.

Простите меня великодушно, моя милая княгиня, что внезапно исчез. Скончался мой папенька, пришлось решать наследственные дела в родовом имении.

Долго думал я на досуге над несправедливостью нашего существования и понял, что вернуться не представляется мне правильным. Не хочу смущать Вас, милая моя, своим присутствием и любовью. Вижу, как неловко Вам делается, когда мы случайно встречаемся у общих знакомых, в Опере или театре, как розовеете Вы щеками и обескураженно отводите взгляд. А для меня мука смертная видеть Вас об руку с ним, с виду беззаботной и счастливой. Выбираю пожизненную ссылку. Будьте здоровы и счастливы, любовь моя Настасья Власовна.

Ваш верный слуга, граф Б.

– Занятно, – улыбнулась Донателла, отложила письмо на стол и потерла мизинцем переносицу. Движение это было так трогательно, что захотелось припасть губами к ее аккуратному носику и поцеловать мизинчик. – Досадно, что такая любовь в наше время невозможна, – продолжила она настолько рассудительно и сухо, что целовать ее расхотелось. – Романтика прошлых столетий канула в Лету. Единственное, что волнует сейчас мужиков, это как, не напрягаясь, залезть даме под юбку.

– В таком случае не стану уточнять, о чем мечтают современные женщины, – хмыкнул ее собеседник, манерно обмахнувшись пачкой пожелтевших от времени листков.

– Женщины, как и прежде, страстно мечтают о настоящей любви. Только где ее взять, если все нормальные мужики вымерли, как мамонты? Приходится компенсировать ее отсутствие…

– Неромантичными мужиками с бабками, – заключил он.

– Хотя бы и так. Или хорошим сексом, – мурлыкнула Донателла, поднялась, подошла вплотную и запустила руку в его шевелюру. Письма выскользнули из руки и рассыпались по паркету осенними листьями.

Мужчина притянул Дону к себе, ладонь скользнула по спине вниз, за ремень узких джинсов, соблазнительно облегающих ее бедра, пальцы наткнулись на шелковую полоску трусиков. Попытался угадать – красных или черных?

– Прекрати, – раздраженно отстранилась она. – Кристина дома. Застанет нас – взбесится. А в ее положении нервничать вредно.

– Она уехала кататься на новой тачке. – Мужчина снова притянул Донателлу к себе, пытаясь удержать.

Дона отпихнула его, подошла к окну, отодвинула занавеску, нервно постукивая ноготками по подоконнику.

– Невыносимая девица! Постоянно за мной шпионит, подслушивает, подглядывает. Я уже вздрагиваю от каждого шороха. Так недолго параноиком стать. Я устала от ее выходок! Поговори с ней, вправь мозги. Тебя Кристина уважает, а меня ненавидит.

– Ты преувеличиваешь, но я обязательно поговорю, – кивнул он.

– Глупо было дарить ей спортивную машину. Девчонка же совершенно без башки. Скорость не контролирует.

– Пусть проветрится, ей это не помешает.

– Кристине не помешает хорошая порка! Я до сих пор в шоке от последних известий. Как она могла залететь? Как такое могло случиться? Ей же всего восемнадцать! Кто папаша, в конце концов?

– Милая, ты меня начинаешь утомлять. Расслабься, это не должно тебя волновать. – Мужчина собрал письма с пола, сел, закинув ногу на ногу, и аккуратно сложил их в стопку.

– Ведешь себя, словно тебя это не касается, – не унималась Донателла.

– Да.

– Что – да?

– Не касается.

– Неужели ты уговорил Кристину сделать аборт? – Донателла приподняла красивую бровь.

Собеседник поморщился, словно проглотил горькую пилюлю, и сказал нехотя:

– Почти… Обещала подумать. – Вспоминать сегодняшнюю истерику девушки после их разговора на эту тему было утомительно. Криста вела себя как дикарка, чуть глаза ему не выцарапала. Он потер щеку, воспаленную от удара ее ладошки. Маленькая стерва!

Кристина никогда не сдерживала свои инстинкты, брала от жизни то, что хотела. Вот и результат. Сиюминутный порыв вылился в большую проблему, которую надлежало решить как можно быстрее. Мужчина нервно усмехнулся.

– Мы разговариваем, как супруги со стажем, – расхохоталась Дона.

Ей наконец-то надоело вести себя как сварливая жена, и она вернулась в прежний образ обворожительной светской львицы. Такой Доначка ему нравилась больше. Злость украшала ее только в постели, а в повседневности уродовала, лишая прелестное лицо волшебной ауры.

– Ладно, давай следующее письмо, – попросила Донателла. – Умираю от любопытства поскорее узнать, что за секрет они в себе таят. И, главное, каким образом письма могут решить все наши проблемы.

– О, дорогая! Ты даже представить себе не можешь, какой клад мы с тобой отрыли на руинах прошлых столетий, – подмигнул собеседник. – Если сделать все по уму, то мы окажемся в двойном наваре. И будем свободны от обязательств.

На столе завибрировал мобильный. Донателла отложила только что взятое в руки письмо и ответила на звонок.

– Что? – осипшим голосом переспросила она, выронила телефон и обернулась к мужчине. – Страшная авария на шоссе… Это ужасно!

– Говори! – заорал тот. – Что с Кристиной? Она жива?

– Кристина в реанимации, в очень тяжелом состоянии. Прогноз врачей неутешительный, – прошептала Донателла, всхлипнула и закрыла ладонями лицо.

Глава 1

ГОГОЛЬ И УТКИ

Семь месяцев спустя…

Закатное солнце лениво поплутало среди деревьев и, искупавшись в мутной воде Москвы-реки, растворилось в вечерней городской суете Воробьевых гор. Повеяло тиной и сыростью, вода в реке потемнела. Народ, неспешно прогуливающийся вдоль набережной, потянулся косяком к метро, засобирались с насиженных местечек любители выпить пива на природе.

Семен Лукин выпустил струйку дыма, швырнул в воду окурок и хмыкнул, наблюдая, как покачивающиеся на волнах утки метнулись к недокуренной сигарете, громко крякая и оттесняя друг друга от бычка жирными гузками.

– Во дуры! Гы-ы-ы! – захохотал Сеня.

Тут же получил ощутимый подзатыльник от своего спутника – товарища и однокурсника Николая Васильевича. Лукин в отместку пихнул Терехина кулаком в плечо – тот застонал, скорчил физиономию и картинно рухнул на траву, да еще сложил руки на груди. Семен издал невнятный гортанный звук, достал из кармана рубашки синюю пачку «Житан» и закурил новую сигарету.

По манере общения Лукин походил на легендарную Эллочку Людоедочку: напрягаться, формулируя недовольство в развернутом виде, Сене было в лом, он выражал свои мысли, ограничиваясь мимикой и утробными звуками.

– Не вздумай опять в реку кидать, по тыкве получишь, и сам туда же полетишь, – предупредил Николай Васильевич.

– Зеленый пис… – съязвил Лукин, настороженно косясь на товарища одним глазом и вцепившись рукой в серый гранит набережной для подстраховки – купаться Лукину не хотелось. Но Николай Васильевич жевал соломинку и медитировал, глядя в небо, и Семен расслабился.

Вообще-то по паспорту студента сценарного факультета четвертого курса ВГИКа Терехина звали Ванькой, но друзья и одногруппники давно об этом забыли и величали его исключительно Николаем Васильевичем. Прозвище прилипло к Ваньке еще на первом курсе из-за поразительного внешнего сходства с великим писателем Гоголем. Хотя образ был слегка подретуширован временем: к каре и усикам прибавились модная бородка-эспаньолка и элегантные очки. Одевался Николай Васильевич в стиле творческого андеграунда: зимой таскал американскую шинель, длинные шарфы грубой вязки, вельветовые джинсы, растянутые свитера, олимпийки и высокие сапоги; летом – портрет Че Гевары на груди, армейские ремни, круглые часы на цепочке, буквы «СССР» на спине и кеды. В общем, на Ваньку Ванька совсем не походил.

Как и подобает творческой натуре, Николай Васильевич нежно любил женщин и старательно поддерживал креативный имидж, маскируя под революционным обмундированием свое романтическое нутро. Терехин считал, что сантиментами в наше время привлечь к своей персоне можно лишь восторженных провинциальных дур, прибывших из какого-нибудь Задрипинска в Москву за принцами. Нет, провинциальные искательницы приключений Ваньку не воодушевляли. Накушался, хватит. Именно с них Николай Васильевич начал свою карьеру познания женской натуры, когда приехал покорять столицу из Нижнего Тагила. Вкусив все прелести иногородних раскрасавиц на пружинистых койках в заводских и пэтэушных общагах, посетив районный кожно-венерологический диспансер и вылечив неприличную болезнь, Терехин потянулся к более высоким материям – переключился на романы со студентками филологических факультетов, крутил лямуры с молоденькими художницами и поэтессами-графоманками.

Поэтесс Терехин особенно ценил за чувственность и перманентную готовность к любви. Найти стихоплеток было делом несложным. Он цеплял их в Интернете, на порталах со свободной публикацией произведений, виртуально обхаживал, пел словесные дифирамбы таланту и назначал встречу, чтобы прочесть Есенина под луной.

«Дай, Джим, на счастье лапу мне», – шептал он нежно на ушко девицам, и поэтессы оказывались в постели без особых усилий с его стороны. Таким нехитрым способом он «развиртуализировал» с дюжину прелестных девиц. Если бы еще поэтессы не мучили его собственными стихами, не ходили в лунные ночи по подоконникам с распущенными хаерами, изображая Маргариту перед полетом, не заставляли, вцепившись в его клешню, валяться на мокрых осенних листьях, глядя в хмурое небо и вдыхая полной грудью ароматы бархатных сумерек вперемешку с запахами потухших костров соседних помоек, а самое главное, не парили бы ему мозг угрозами о неминуемом самоубийстве после расставания – то в активе у Николая Васильевича остались бы только приятные воспоминания.

К счастью, до настоящего момента жертвы суицида в списке Терехина не наблюдались, была лишь одна неудачная попытка свести счеты с жизнью. Последняя его «любовь» – поэтесса Галина Воронина-Колченогова, ретродевица с огромными млечными глазами и тонкими щиколотками, учудила: несколько часов просидела на крыше пятиэтажки, свесив вниз оранжевые от ежедневного потребления морковного сока пятки. Целую ночь поэтесса рыдала на весь двор белугой, в перерывах декламируя уснувшему городу свои шедевры. Одно стихотворение Терехин даже запомнил.

Я миф,

Я жалкая подделка!

Я Млечный Путь,

Я девочка-сопелка.

Я ноль!

Я боль!

Порвусь и в небе растворюсь…

Читая свои опусы, Галочка так страстно пучила глаза, что Ванька всерьез решил – любовница в самом деле способна порваться на фиг от эмоционального накала чувств. К тому же в последних творениях Галочки суицидные наклонности прослеживались особенно ярко, и перспектива полета с пятого этажа казалась Ваньке вполне реальной. К рассвету вторая бутылка чилийского красного закончилась, он даже слегка струхнул и вызвал подмогу. Девица милостиво разрешила снять себя с крыши подоспевшим добрым санитарам, которые не позволили Галочке раствориться в небесах и размазаться по заплеванному асфальту ее поэтическим мозгам.

Скоро стихотворицу должны выписать из отделения нервных болезней одного небезызвестного медицинского учреждения. Выхода бывшей любовницы в реальный мир Николай Васильевич ждал с некоторым волнительным трепетом, во-первых, Галочка пока была не в курсе, что она бывшая, во-вторых, в «дурку»-то поэтесса загремела ведь не без его непосредственного участия. На всякий пожарный, в качестве откупного, он даже припас бутылку портвейна и три кило морковки, чтобы остудить гнев прежней подружки овощным нектаром и «кровью Христа». И все равно он слегка трусил. Галочка была так горяча, что Николай Васильевич не особенно надеялся на благостный исход встречи.

«Порвет, как Тузик грелку», – предположил он, с удивлением ловя себя на мысли, что соскучился по оранжевым пяткам сумасбродки. «Совсем одурел», – подумал Терехин и вздохнул, как Арамис.

Сейчас от бутылочки заныканного для Галочки красного он бы не отказался – весь вечер приходилось давиться дешевым баночным пивом из-за критического финансового положения. В кармане пылился лишь студенческий проездной на метро. Пожрать тоже не помешало бы, ведь с утра ничего не ел. Одна надежда на Пашку Хлебникова. Товарища общим собранием отправили за провизией к тетке-профессорше. Профессорша проживала в жилом корпусе главного здания МГУ, в получасе ходьбы рысью от места их парковки, но прошло уже около двух часов, а свинтус Хлебников святую миссию так и не выполнил: жратвы не приволок, сам бесследно испарился, предварительно вырубив, сволочь такая, мобильник.

Сверху, из открытого ресторана, тянуло жареной осетриной и шашлычком. Ванька сглотнул слюну и пригорюнился. Лукин тоже страдал, принюхивался к аппетитным запахам, шевеля ноздрями, как вампир перед укусом, и сплевывая в реку слюни. Страстно захотелось спихнуть сокурсника в воду, в эти самые слюни и окурки – пусть бы понял наконец-то, что плевать в собственный колодец грешно.

«Вот же козлина некультурный!» – ругался про себя Николай Васильевич, примеряясь кедом к хребтине Лукина. Но на берегу было так тихо и благостно, что нарушить идиллическую картину Терехин не решился и вернулся к своим размышлениям о личном…

С художницами дела обстояли сложнее. Николай Васильевич Терехин находил их в парках, скверах, на территории монастырей и улочках около церквей. Амбициозные и сдержанные, погруженные в свой внутренний мир, колкие на язык, ленивые на эмоции, зацикленные на своем творчестве – они на контакт шли гораздо хуже, но все же, все же… Одним словом, опыт по завоеванию будущей творческой богемы получил приличный. Теперь можно смело приступать к штурму более серьезных бастионов.

Уже пару месяцев по ночам ему грезились сногсшибательные гламурные красотки модели, актрисы и успешные бизнес-феи, но пока представительницы этой категории женщин Терехину недоступны по причине его полной финансовой несостоятельности. Не то чтобы он был совсем нищ и гол как сокол. В свободное от учебы время Николай Васильевич трудился копирайтером, заполнял контент сайтов всякой ерундой вроде рекламных статеек и слоганов, провоцируя активность пользователей на пустынных форумах интернет-ресурсов, писал сценарии сетевых конкурсов и делал попытки пробиться на ТВ, сочиняя скетчи для юмористических передач. Озолотиться не вышло, заработка хватало лишь на пиво, киношку и мороженое для дам средней категории (так он называл художниц, филологинь и поэтесс). Ждать серьезной финансовой поддержки от родителей не приходилось. Ванька вырос в среднестатистической семье: отец – умеренно пьющий инженер, мама – тихая домохозяйка, уставшая от жизни и бытовых проблем. Зажиточных родственников у Николая Васильевича тоже не наблюдалось, поэтому Терехин решил разбогатеть собственными силами, придумав нечто эдакое, гениальное, что непременно вознесет его на гребень славы.

Трезвыми голодными вечерами мечталось Ваньке, что он уже богат и знаменит, вовсю вкушает горько-сладкий дурман популярности со всеми вытекающими прелестями… Однако пока придумать нечто эдакое, гениальное никак не получалось. Была, правда, одна идея, так сказать, для начала раскрутки, но родилась она не в его голове, а была оплотом коллективного разума друзей: самого Терехина, Лукина и Хлебникова.

В чью конкретно голову идея пришла раньше, друзья запамятовали по причине алкогольной амнезии после дегустации коктейля: серебряной текилы, разбавленной пивом, клюквенным морсом и теплой финской водкой – в равных долях. Задумка была тривиальной, но ее банальность Ваньку не огорчала. Все гениальное, как известно, просто, оптимистично рассуждал он. К тому же их совместный проект был всего лишь разгоном для более великих дел. В то хмельное утро друзья составили план действий, первым пунктом которого стоял поиск спонсора…

Над рекой расквасились сумерки. Терехин, прищурив один глаз, посмотрел на размытый акварелью облаков месяц. Отчего-то снова вспомнились Галочка, заныканная бутылка портвейна, оранжевые пятки, лицо с млечными глазами, и чумная мысль заплясала где-то на загривке Николая Васильевича, как чертенок. Может, ему на поэтессе жениться? И взять фамилию жены? Богатым брак его не сделает, счастливым тоже вряд ли, но хотя бы аристократом станет. Как не стать с такой фамилией? Кто он сейчас? Ванька Терехин. А будет – Иван Воронин-Колченогов. Это вам не хухры-мухры! Глядишь, с такой-то фамилией спонсор для их проекта быстрее найдется.

«Зря я в дурку эту сумасшедшую клюшку упек», – вдруг расстроился Ванька. Она хотя бы иногда пельменями подкармливала… с кошатиной, из соседней кулинарии. Борщ опять же однажды сварганила с сосисками. До того счастливого момента он и не подозревал, что бывает сосисочный борщ. Впрочем, не такая уж Галка и сумасшедшая. Можно сказать, совсем не сумасшедшая. Обычная среднестатистическая поэтесса. Ну с заскоками. А у кого их нет? Лукин, к примеру, как нажрется, всем втирает, что написал сценарий, отправил его в Голливуд и скоро сам Вуди Аллен начнет снимать по нему фильм. Идиот!

А Сеня действительно писал сценарий, правда, известный американский режиссер пока был не в курсе его стараний. Для будущей культовой картины Лукин взял за основу актуальные темы однополой любви и фашизма, решив с лету прибить двух зайцев разом. К работе он подошел с невероятным энтузиазмом, но вскоре дело застопорилось. Потому что в ночном клубе к Лукину неожиданно пристал с недвусмысленным предложением гей, выветрив из души Сени толерантность и вдохновение разом.

После стычки с гражданином нетрадиционной ориентации Лукин пришел домой и написал вместо запланированной любовной сцены кровавый эпизод расчленения однополых влюбленных неизвестным маньяком в черном плаще и маске. На этом этапе работа над сценарием культовой картины была вынужденно заморожена. Сеню смущало, что у него выходит примитивный сценарий детектива, а он-то планировал написать психологическую драму с глубоким философским смыслом.

Остыв от потрясения после произошедшего в общественном туалете клуба, Лукин отправил эпизод в корзину. Но неизвестный маньяк неожиданно переселился со страниц сценария к Сене в мозг и теперь частенько заявлялся к нему по ночам, дразнил, размахивая окровавленной секирой, и мешал Лукину продолжить работу над своим бессмертным творением.

«Кто, спрашивается, нормальный в этом мире?» – размышлял Ванька. Галочка Воронина-Колченогова, гуляющая морковными пятками по крышам кургузых пятиэтажек? Или Сеня Лукин со своим Вуди Алленом? Определенно Галочка! Однако поэтесса в дурке, а придурок Сеня – на берегу Москвы-реки… Сидит, понимаешь, уток дразнит. Какая несправедливость! – возмутился Ванька, разглядывая с высоты своего роста русые вихры на Сенькином затылке.

Внезапно Терехина потянуло на размышления о банальностях и сложностях человеческой натуры. Собственно, в том и заключалась суть их коллективной идеи: сделать не тупое реалити-шоу, которых по телику полно, а реалити с философской подоплекой, чтобы круче, чем у Гордона, и интересней, чем «Ледниковый период» и «Последний герой».

Семен, словно почувствовав взгляд товарища, обернулся. Походил Лукин в данный момент на дебильного Пьеро.

Удивительное свойство Сени асимметрично перекашивать физиономию Терехина всегда поражало. Еще Терехин подумал, что если бы Лукин умел разговаривать, а не мычать, то пользовался бы бешеным успехом у девчонок.

Романтизма в голубых глазах Семена было хоть отбавляй – настоящего, невыдуманного, трагического, беспросветного, именно такого, как любят представительницы прекрасной половины человечества. Внешностью Лукина тоже бог не обидел. Но когда Сеня открывал рот, ореол его обаяния таял, как эскимо в летней луже. Верно говорят, женщины любят ушами, а от Сенькиных «рулад» любое ухо вяло, как васильки на солнцепеке, не то что девичье.

Неуспех у женского населения планеты Сеню печалил. После нескольких неудач Лукин так оробел и оброс комплексами, что больше не предпринимал попыток завоевания девичьих сердец, с девушками вел себя вяло, словно замороженный минтай. Как и Ванька, он страстно мечтал о славе и деньгах, но на подвиги его толкали совершенно иные мотивы, слишком глубинные и сложные, чтобы можно было их сформулировать в двух словах.

Глава 2

ПРО ОТЦА-ГАДА И ШНОПАК РОЗЫ ЛЮКСЕМБУРГ

В Москве Лукины-старшие обосновались примерно за год до Сениного рождения. Родители перебрались в столицу из маленького провинциального городка на Волге, где их семейство считалось уважаемым. Мама – начинающая драматическая актриса, отец – руководитель местного экспериментального театра. Возможно, жизнь родителей сложилась бы иначе, если бы в их городок не занесло на гастроли столичную труппу во главе со знаменитым на всю страну режиссером Артуром Разумовским. Красавица Лидочка Лукина пленила сердце мэтра с первого взгляда, а когда Разумовский увидел ее игру, то окончательно потерял голову и позвал красавицу с собой в Москву, посулив молодой актрисе золотые горы.

Будучи девушкой высоконравственной, Лидия голову от щедрого предложения не потеряла, но и от перспективы стать столичной звездой отказываться побоялась. Она нахально предложила компромисс: дескать, согласна ехать в Москву, если и для ее супруга в театре найдется теплое местечко. Влюбленный по уши режиссер согласился, шустро организовал переезд для всего семейства скопом, пробил для Лукиных скромную квартирку при театре и принялся дальше опекать красавицу, сделав ее ведущей актрисой своих постановок.

Зрители новую звезду приняли с восторгом, однако поблистать на сцене Лукиной пришлось недолго. Лидочка неожиданно забеременела и поступила довольно легкомысленно для актрисы – решила рожать. Решение стоило ей дружбы и опеки Разумовского. Режиссер известие о беременности воспринял в штыки, бушевал, бросался бутафорией, требовал немедленно сделать аборт, слишком много сил он вложил в новую звезду, чтобы позволить ей потухнуть из-за собственной глупости. Причем орал так, что об интересном положении Лидочки узнал весь театр. Но актриса уперлась и делать аборт отказалась наотрез. Разумовский в бешенстве пообещал, что отныне для нее двери в театр закрыты.

Лукиной в тот момент было все равно. Она устала от интриг и пакостей завистников, от козней, которые строили коллеги по театру, от сплетен и недоброжелательности – Лидочка задыхалась в этой атмосфере, жила словно под колпаком ненависти. Беременность казалась ей освобождением, выходом из удушливой черноты и возможностью наладить отношения с мужем, которые серьезно испортились после переезда в Москву. Решив рожать, она пыталась доказать мужу свою любовь и преданность. К ее удивлению, Антон вовсе не обрадовался перспективе стать отцом, напротив, пришел в ярость и, как Разумовский, потребовал сделать аборт. Оказавшись меж двух огней, Лидочка впала в отчаяние, терзая себя вопросами. Неужели муж ревнует? Считает, что отец ребенка – Разумовский? Наслушался сплетен коллег-завистников, что, дескать, папашей может оказаться вовсе не он, а мэтр, и поверил в этот бред? Как он мог!

Через неделю Антон вдруг подобрел и извинился – жизнь вошла в свое русло. Лишь спустя время Лидочка поняла, что за ревность терзала супруга. Тот бесился из-за банального творческого неудовлетворения, злился, что супруга стала вдруг звездой. Злился, но терпел и не брезговал принимать подачки от покровителя жены. Когда Лидочка поругалась с мэтром и решила уйти из театра, Лукин банально испугался, что и его попрут вслед за супругой. Но случилась удивительная вещь! Неожиданно для всех Разумовский сделал его фаворитом и правой рукой.

Театр взорвало от эмоций. Народ пытался разгадать замысел мэтра и главную интригу. Ни для кого не являлось секретом, что особых талантов, за исключением смазливой физиономии, у Антона Лукина нет. Выдвигались версии одна нелепее другой. Кто-то поговаривал, что Разумовский поголубел на старости лет и увлекся мужем бывшей возлюбленной; другие уверяли, что пожилой режиссер вообразил себя благородным рыцарем и через мужа Лидочки поддерживает свою любовь. Никто и предположить не мог, что странный поступок режиссера – его изощренная месть Лидочке за неразделенную любовь. Мэтр все просчитал и срежиссировал свою самую гениальную постановку.

Лидочка, как и все остальные, понятия не имела о замысле режиссера. По правде говоря, ее теперь мало интересовал и сам Разумовский, и театральные интриги. Беременность протекала очень тяжело. Мучительный токсикоз, от которого не удалось избавиться все девять месяцев, превратил стройную яркую женщину в мумию. Ребенок словно высосал из нее всю красоту и привлекательность. Лида катастрофически похудела, ее фарфоровое личико с когда-то нежным абрикосовым румянцем покрылось бежевыми пигментными пятнами, синие глаза потухли.

А вот роды прошли легко. Когда же Лидочке показали сыночка, от ее депрессии не осталось и следа. В материнство женщина нырнула с головой, расцвела, округлилась, но… вскоре вновь оказалась в темной яме безнадежности. Муж не проявлял к ребенку никакого интереса и старательно игнорировал жену. Робкие попытки Лидочки оживить их прошлую любовь окончились неудачей. Она чувствовала, что раздражает супруга. «Пройдет, так бывает после родов», – уговаривала себя Лукина, списывая охлаждение мужа на усталость и загруженность работой. Она терпела, тихо плакала в подушку по ночам и утешалась у холодильника чем-нибудь вкусным. Вкусное щедро откладывалось на Лидочкиных бедрах и животе, но молодая мамочка была так поглощена заботами о малыше, что собственная внешность ее волновала в последнюю очередь. Она запланировала себе декретный отпуск до трех лет – раньше Сенечку в сад или ясли отдавать жалела. Родители Лидочки предлагали взять маленького Сенечку к себе, чтобы дочка могла вернуться в профессию, но та даже слышать об этом не хотела. Успеется, легкомысленно думала Лидочка. Да и они с Антоном сами в состоянии сынишку на ноги поднять. К тому же карьера супруга стремительно шла в гору. Его дебютный столичный спектакль произвел фурор, об Антоне Лукине заговорили серьезные критики, посыпались предложения из других театров, появились деньги.

Лидочка успехами мужа гордилась. Ей нравилось быть женой модного режиссера. Она надеялась, что теперь Антон перестанет ревновать ее к карьере, мучиться комплексами, и их брак снова станет счастливым, как раньше. Огорчало только, что супруг по-прежнему безразличен к маленькому Сенечке, ее все чаще оставляет одну, ложится спать на диване в кухне, а то и вовсе не приходит ночевать, рассказывая ей сказки о срочных репетициях.

Что за репетиции проводит Антон по ночам, Лидочка догадывалась, но на измены супруга смотрела сквозь пальцы. «Молодой, красивый, успешный мужчина, держать такого на привязи глупо. Пусть перебесится», – уговаривала она себя, стараясь быть мудрой женой и идеальной матерью. А по ночам по-прежнему ходила к холодильнику за вкусненьким, чтобы побороть глухую тоску и не сойти с ума от ревности и обиды.

Как часто бывает, ее благородства Лукин не оценил. Все чаще он являлся домой под утро, нетрезвый, расслабленный, богемный, насквозь пропахший чужими духами. Ложился в постель, брезгливо отпихивая жену от себя, иногда отпускал неприятные шуточки по поводу ее располневшей фигуры и хохотал, называя Лидочку дойной коровой. Женщина в глубине души понимала – надо взять себя в руки, прийти в форму, и… запихивала в желудок очередной бутерброд.

Закончилось все довольно предсказуемо – Антон ушел из семьи.

Когда за мужем захлопнулась дверь, Лидочка вдруг поняла, что нисколько об этом не сожалеет. Напротив, даже счастлива. Сколько всего она передумала и пережила, а теперь – хватит с нее. Она устала чувствовать себя униженной и ненужной. Кончились три года мучений! Кончилась ее депрессия! Она давно не любит Антона, не переносит его одеколон, рубашки, джинсы, модные свитера, ненавидит стильную сумку через плечо из крокодиловой кожи, коллекцию раритетных виниловых пластинок, пыльные книги. Она ненавидит его!

Лидочка нарядилась в лучшее платье, достала из бара бутылку шампанского, включила музыку и закружилась в вальсе новой жизни.

В дверь позвонили.

Лидочка сделала магнитофон потише и выпорхнула в прихожую. На пороге стояла стройная брюнетка с горящим взором Розы Люксембург и выдающимся шнопаком. В руке брюнетка держала аккуратный чемоданчик, обклеенный на старинный манер фотографиями киноактрис и актеров.

– А я фотки внутри клею, – не удержалась от комментария Лидочка, разглядывая посетительницу и ее поклажу.

– С ума сойти! Неужели вы и есть та самая Лидия Лукина? – с ехидной ухмылкой спросила носатая незнакомка.

– Да, это я. Чему обязана? – смущенно улыбнулась Лидочка. И спохватилась: – Что же мы в дверях-то… Проходите, пожалуйста! – Хозяйка шире распахнула дверь, пропуская гостью в квартиру.

Девушка вошла в крохотную прихожую, грохнула чемодан на пол, стянула ярко-красные вязаные перчатки, распахнула пальтишко с капюшоном и села на пуфик, прислонившись к стене спиной.

– Невероятно… – продолжая пялиться на Лидочку, вздохнула незнакомка. – Поверить не могу, что вы – бывшая жена красавчика Лукина и фаворитка мэтра. А я думала, в театре от зависти на вас наговаривают.

– Наговаривают?

– Ну, говорят, что вы после рождения ребенка превратились в жирную жабу.

– Что – простите? – изумилась Лидочка и пошла красными пятнами. Она, конечно, все прекрасно слышала, но просто ошалела от хамства посетительницы. – Послушайте… Послушайте, вам лучше сейчас встать и уйти, – залепетала Лукина. – Иначе я за себя не ручаюсь. Иначе я…

– Вообще-то, наоборот, вам лучше сейчас уйти, – нахально ухмыльнулась гостья. – Иначе я позвоню Разумовскому, и он попросит кого-нибудь из своих помощников силой вышвырнуть вас отсюда вон. Теперь здесь жить буду я. Давайте решим дело полюбовно.

– А как же я? – окончательно растерялась Лидочка.

– Это ваши проблемы, – отчеканила носатая. – Запамятовали, что данная квартира числится за театром? Разумовский вам и Лукину ее во временное пользование выделил. Антон отсюда выписался, теперь и вам пора честь знать. Впрочем, я человек добрый, поэтому дам вам пару дней на сборы и поиски нового жилья. У вас ведь ребенок, кажется, маленький?

Сенечка сам ответил на вопрос, громко заплакав в своей кроватке. Лидочка метнулась к сыну, прижала малыша к себе и опустилась на диван, не понимая, что делать. Как быть? Куда идти с маленьким ребенком на руках? Переезжать ей было решительно некуда, а возвращаться домой, к родителям, – страшно неловко. Как она им в глаза посмотрит? Отец с матерью так старомодны, что не переживут развода дочери, со стыда умрут.

Ясно было, что носатая Роза Люксембург – новая муза мэтра. Наверняка уже побывала в его койке. Молодая, наглая и темпераментная. Когда-то и она, Лидочка, была горячей и живой, яркой и желанной для тысяч мужчин. А сейчас… Сейчас она действительно жаба. Толстая и безобразная жаба!

Всю ночь Лида рыдала, жалуясь подушке на свои горести. Утром привела себя в порядок и побежала в театр – разыскивать бывшего покровителя. Не стучась, ворвалась в его кабинет… Картина, которая открылась ее глазам, настолько поразила, что Лидочка напрочь забыла, зачем пришла. На диване сидела вовсе не Роза Люксембург. Там сидел ее бывший муж с приспущенными штанами и блаженной улыбкой на лице…

* * *

Думать о Сенькиных комплексах и вообще о смысле бытия Терехину надоело. Он облокотился на прохладные перила и прислушался – тишина и безлюдность. «Не поздно ведь еще. Куда же все подевались?» – удивлялся, поглядывая то на свои круглые ходики, то в сторону станции метро и на пустой фуникулер, доставляющий граждан наверх. Желающих прокатиться больше не было. На набережной не осталось ни души, и ощущение возникло, что сейчас должно случиться нечто особенное, судьбоносное, но пугающее.

Николай Васильевич нервно почесал руку, стряхнул с себя оцепенение и зашагал к одиноко сидевшему на траве Лукину, продолжая почесываться. Сумасшедшая Москва и поганая экология сделали его психом – стоило понервничать, как начиналась экзема. Странно, с какого перепуга сейчас-то началась? В душе, помимо ощущения приближающегося события, не было ни раздражения, ни злости. Разве что на друга Пашку. Обещал к восьми вернуться, но пропал. Пора и им с Сенькой валить отсюда. Обойдется поэтесса без портвейна, с вожделением подумал Терехин. «И без штампа в паспорте Галочка тоже обойдется!» – мстительно решил Ванька и зашагал выуживать из нирваны товарища.

Лукина возвращать из глубоких дум не пришлось, тот сам вернулся. Маска Пьеро с его морды сползла, теперь физиономия подозрительно сияла и лучилась восторгом. Терехин от растерянности слегка притормозил и криво улыбнулся Сене, словно провожая его в последний путь. Лишь подойдя ближе, Ванька сообразил, что сияет Лукин вовсе не для него – Николай Васильевич обернулся и присвистнул. Следом за ним шагало длинноволосое создание дивной красоты.

Девушка шла так тихо, что создавалась иллюзия – она не идет, а парит над землей. Нимфа, богиня, диво дивное! Шелк золотых волос, белое платьице на тонких бретелях, бронзовые плечи и ноги… Боже, какие ноги! Стройные, длинные, в серебряных греческих сандалиях. Под ремешками на щиколотке – татушка.

Богиня продефилировала мимо, даже не взглянув на окаменевших молодых людей. Ничего удивительного. Материальное положение и статус прелестного создания угадывались даже издали. Обычным смертным такая гламурная кралечка не светила, на ее красивом холеном лице ясно отражалось предназначение стать женой олигарха, дипломата или на худой конец иностранца.

Одно было непонятно: что такая нимфа делает на заплеванной набережной Воробьевых гор в этот час? Нимфа тем временем уселась на фуникулер и поплыла вверх, на небеса, где ей и было самое место.

– Бли-и-ин… – скуксился Семен, проводив красавицу трагичным взглядом.

– Ничего, будет и на нашей улице праздник! Вот увидишь, скоро все красавицы Москвы станут нам ботинки целовать и танец живота исполнять! – утешил товарища Ванька, отметив про себя, что вечно отмороженный Лукин впервые столь эмоционально отреагировал на представительницу прекрасной половины человечества. Впрочем, неудивительно – такая красота даже клинического импотента вряд ли оставит равнодушным.

– Угу. Ты тогда, как только, сразу скажи – я ботиночки начищу, – усмехнулся Семен, сотворив с мордой лица очередную метаморфозу, – теперь он походил на больного вшивого спаниеля.

– Я тебе сейчас говорю – станут! Спорим, что эта девочка-припевочка одной из первых бросится твои чеботы лобызать, когда мы озвездимся? – сказал Николай Васильевич и уставился на лукинские черные пыльные мокасины, страшные, как китайская промышленность. – Однажды весною, в час небывало жаркого заката… – неожиданно прошептал Терехин.

Сеня вздрогнул и посмотрел на него как-то необычно интеллигентно, что было не свойственно его натуре. Николай Васильевич поправил свои элегантные круглые очки и покашлял в кулачок. На Воробьевы горы они пришли, когда солнце еще не село, – похоже, он перегрелся.

– Весь вечер начало этого романа в башке крутится. И вдруг ты… того самого… – сделал квадратные глаза Сеня. – Я в натуре чумею. Вот как сейчас подгребет к нам какой-нибудь… гы-ы-ы..

– Не каркай! – шикнул Терехин. Похоже, они вдвоем перегрелись. Или с голодухи мозги расплющило. – Пошли. Хлебникова я уже упарился ждать. Хрен с ним. Небось ватрушками тетки-профессорши обожрался и теперь переваривает, как удав.

– Не хлебом единым! – выдал Сеня и, вытянув шею, как гусь, обрадованно ткнул пальцем в направлении станции метро. – Да вон он чапает, наш мальчик. Кажись, кулек с провизией прет. Счастье-то какое на ночь глядя!

Счастье, утянутое в белые льняные портки, в распахнутой на груди рубахе, неторопливо катилось по набережной и волокло пластиковый пакет. Слово «катилось» как нельзя кстати подходило Павлу Хлебникову: избыточный вес, невысокий рост, круглое, как смазанный маслом блин, лицо с маленьким носом-пипкой делали его похожим на колобка. Однако с легкой руки Терехина к нему прилипло другое прозвище.

Однажды после удачной сдачи экзамена, сидя у Терехина дома, Павлуша вдруг сильно разволновался из-за бедственного положения младенцев народов Африки. Ванька в свою очередь разволновался из-за неустойчивого эмоционального поведения друга. Подливая ему и себе пиво, он гладил коротко остриженный белобрысый ежик Паши и приговаривал: «Не грусти, мальчик мой. Анжелина Джоли позаботится о бедняжках». Хлебников кивал и на десять минут забывал о несчастных африканских детишках. Потом снова вспоминал и грустил, а Терехин опять его утешал. Так продолжалось всю ночь до утра, пока друзья не уснули.

Разбудил Ваньку телефонный звонок.

– Ну, как там наш мальчик? Все еще горюет о детишках Африки? – ехидно поинтересовался Лукин, который отбыл домой в середине ночи, одурев от их диалога с Павлом.

– Наш мальчик спит, – прошелестел Ванька и уронил голову обратно на стол, уставленный пустыми бутылками из-под «Балтики» № 9. С тех пор «Балтику» он не пил, а Павлушу величал нежно – Наш Мальчик…

В отличие от Лукина Хлебников комплексом неполноценности не страдал, лишний вес его не слишком беспокоил, он ни разу не предпринял попытки похудеть, кушал с аппетитом и никого не изводил нытьем по поводу несовершенства своей фигуры. Постоянной девушки у Павлуши не было, непостоянной тоже, трагедии из этого Хлебников не делал и списывал неудачи на личном фронте на внешние обстоятельства. Он полагал, что главный для мужчины орган (интеллект) у него исправно работает и способен удовлетворить даже самую привередливую даму. Теория с практикой пока расходились, но Паша Хлебников не печалился. Главный его орган подсказывал ему, что все непременно срастется, когда он приплюсует к интеллекту материальный достаток и успешность. Их совместная пьяная идея: сделать философское реалити-шоу о неправильных людях, по мнению Хлебникова, не отличалась пафосом и гениальностью, напротив, казалась приземленной и самой обыкновенной, но к реализации он приступил, как и друзья, с воодушевлением. Мало того, продвинулся дальше всех: почти нашел спонсора!

Глава 3

ТРАГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ КАЗИКА ХЛЕБНИКОВА, ИЛИ КАК СТАТЬ МИЛЛИОНЕРОМ

Павлуша Хлебников вырос в семье потомственных учителей: покойная бабуля была воспитательницей в детском садике, дед – заслуженный учитель СССР, мама – учитель химии в школе, папа – преподаватель физики в институте, тетя – профессорша. Возможно, если бы Павлуша родился в другой стране, то сейчас не жил бы в малогабаритной хрущевке, не носил шмотки из Лужи, не пил дешевое пиво, не подрабатывал разносчиком пиццы и зазывалой в кафе, не проводил бы лето в разухабистой деревеньке в Тверской области, где у семейства Хлебниковых родовое гнездо – сруб шесть на шесть квадратных метров в обрамлении покосившихся парников и старых яблонь. И, конечно, он не поступил бы во ВГИК, а выбрал бы престижную работу препода – если бы жил в Европе или Штатах.

Скупость к интеллигентам Павлуша родине не простил и помимо воли правильных до мозга костей предков пошел по скользкому и опасному пути сценариста. На Голливуд Хлебников не замахивался, ему просто страстно мечталось жить в достатке, отдыхать на Кипре, в Таиланде или на худой конец в Египте, кушать в дорогих ресторанах, ездить на иномарке, баловать французскими пирожными красивых девушек, а после тридцати жениться на дочке какого-нибудь известного режиссера, переехать из Текстильщиков на Арбат, в крайнем случае на Юго-Запад, поближе к Тётемоте (так ласково он называл сестру-близняшку матери, по паспорту Матильду Ивановну Звонареву). Вполне себе уместные желания для молодого человека, выросшего в интеллигентной нищей ростовской семье.

Моте в отличие от сестрицы Катерины подфартило в жизни больше. Будучи дамой стремительной и оборотистой, в юном возрасте она удачно вышла замуж за пожилого вдовца-профессора, преподавателя истории КПСС, который от избытка эротических впечатлений помер через восемь месяцев после свадьбы. К счастью, перед тем как уйти в мир иной, он успел прописать молодую жену-аспирантку в своей просторной трехкомнатной квартире в высотке МГУ. Тетка, однако, не барствовала – все движимое имущество (мебель, книги, антиквариат, золото, деньги и столовое серебро) после смерти профессора подчистила его дочка. К слову, в отсутствие Моти. Консьержка вывозу антикварной посуды, югославских мебелей и прочего профессорского барахла не препятствовала, а на возмущение Матильды сделала морду кирпичом и прикинулась валенком, дескать, ничего не видала, не слыхала.

– Гадины! – ругалась Мотя на консьержку и дщерь профессора, но права качать не стала. Сидя на ворохе пыльных костюмов мужа, разглядывая потертые фолианты Маркса и Ленина, гнездившиеся на опустевших после нашествия падчерицы книжных полках, она упивалась одиночеством и ликовала, что снова свободна для любви.

Любовь захлестнула ее внезапно, когда не отличающаяся особой прытью сестрица-близняшка наконец-то сподобилась вступить в законный брак со своим единственным бледным ухажером. Так, по мнению Матильды, выглядел жених Кати – светловолосый худосочный очкарик с белесыми бровями и вечной «дыркой» в кармане.

Знакомство с суженым случилось на «комсомольской» свадьбе, популярной во времена «сухого» закона. Мотя, разгоряченная выпитым портвейном «Три семерки», купленным, как говорилось, из-под полы, отчаянно втрескалась в стильный белый костюм с брюками клеш, греческий профиль, аккуратные усики, баки, темную шевелюру и угольные глаза. Обладателем сих достоинств оказался младший брат жениха. Избранника звали заковыристым именем Казимир, и Матильда, смакуя на языке звучание двух имен, своего и его, решила, что они определенно созданы друг для друга. Чувство оказалось взаимным. Закрутился головокружительный роман. Первое время Мотя летала в облаках от счастья, но при ближайшем знакомстве оказалось, что Казимир работает поваром в общепите, не имеет высшего образования, не читает книг, а в компании больше молчит, не в состоянии поддержать разговор о высоком и вечном. «Зато добрый», – утешала себя Матильда, заглядывая в холодильник, где после знакомства с Казиком укоренились трехлитровые баночки с общепитовскими котлетками и винегретами.

Казимир комплексовал по поводу своего культурного несовершенства, поэтому не торопился делать Моте предложение.

В семействе Хлебниковых он был как бельмо на глазу. К ужасу предков, из школы Казика выперли после восьмого класса за неуспеваемость. Родители погоревали и решили пристроить Хлебникова-младшего в педучилище, но Казимир уперся рогом и подался в кулинарный техникум – получать профессию повара. Техникум он окончил с отличием, но сразу после обучения загремел в армию, где ему очень пригодились знания, полученные в учебном заведении. Все два года Казик отирался не на учебных полях сражений, а на кухне, сражаясь с тушенкой, перловкой и рыбой минтай. Вернулся Казимир не усохшим от физзарядки юношей, а розовощеким молодцом, устроился в ближайший общепит поваром второго разряда и начал таскать в дом продовольствие, подкармливая исхудавших от высокодуховности родственников котлетами по-киевски, пирожками с капустой и деликатесной нарезкой. Однако вместо похвалы получал от родни лишь моральные оплеухи и выслушивал нотации – близкие так и не смирились с его выбором.

Во время семейных посиделок Казик пару раз получал словесные «оплеухи» от Матильды, но если придирки родственников он принимал с сарказмом, то от любимой женщины – как удар под дых. Казимир сильно обижался и исчезал на несколько дней. Мотя, терзаемая угрызениями совести, его разыскивала, просила прощения, возвращала, и ее холодильник снова заполнялся до отказа общепитовским провиантом.

Однако окончательная размолвка Матильды с Казимиром случилась вовсе не из-за культурного неравенства. Просто Казик однажды, будучи слегка навеселе, перепутал попу Кати – жены брата, с задом своей возлюбленной Моти, чем сильно огорчил все семейство скопом. Инцидент случился в ванной комнате, где Катерина полоскала, низко склонившись, белье. Казимир подкрался сзади и нежно ухватил ее за ягодицы. Катерина завопила так, что на ее крики сбежался весь дом. Первой прибежала Матильда. Ошалевший Казик, узрев любимую в другом ракурсе, попытался оправдаться, но Мотя была непреклонна. Она влепила изменнику смачную пощечину и огорошила пламенной речью о настоящей любви: что, дескать, если чувство подлинное, то он обязан был ее узнать из тысячи тысяч. Потом на несчастного коршуном налетел брат, который, как оказалось, и раньше ревновал Казика к своей молодой супруге. Застигнув брата «на месте преступления», ослепнув от ярости, он сунул Казимиру в челюсть и потребовал, чтобы тот немедленно убирался вон из квартиры, где, к слову, оба проживали на законных основаниях. В довершение всего Катя наконец-то захлопнула рот и опустила на голову несчастному тазик с бельем.

Казимир ушел и больше в родительскую квартиру не вернулся, даже вещи не взял. Когда страсти улеглись, всем стало дико неловко. Кинулись Казимира разыскивать, но след его оборвался на Ленинградском вокзале, где Казик сел в поезд и укатил в город на Неве, в то время звавшийся Ленинградом. Потом выяснилось, Хлебников-младший завербовался помощником кока на торговое судно, курсирующее в страны развивающегося социализма.

Родился Паша. И вырос. Но даже не подозревал о том, что у него есть родной дядька. История была так некрасива, что близкие предпочли ее забыть, и имя Казимира в семейной хронике не упоминалось. Дольше всех горевала Матильда – ждала возвращения возлюбленного пару лет. Потом выскочила замуж за в меру пьющего интеллигентного мужчину приятной наружности, инженера-конструктора. Но семейная жизнь не сложилась – конструктор после свадьбы оказался сильно пьющим грубым мужланом. Мотя с ним развелась и больше попыток наладить личную жизнь не предпринимала.

Прошло много лет. И вот однажды Пашина тетушка получила письмо из Америки, куда были вложены открытки с видами Майами и фотосессия Хлебникова у бассейна на фоне белоснежного особняка. В письме Казимир просил простить его за побег и уверял, что всем, что имеет, – обязан Матильде и брату. Оказывается, плавая по морям-океанам, с тоски Казимир увлекся чтением умных книг и сошел на берег страны загнивающего капитализма образованным человеком. Вернув походке былую устойчивость, он поработал пару лет в американских питейных заведениях и решил открыть свой бизнес – небольшой рыбный ресторан. Дело пошло, вскоре у Казика появилась сеть дорогих модных сифуд-ресторанов, деньги и прочие блага. Одна беда – он по-прежнему был страшно одинок и смертельно скучал по семье и Моте, мечтал выписать все семейство в Майами. Само собой, за его счет.

Так Павлуша Хлебников вдруг обрел богатого американского дядюшку, а богатый американский дядюшка – племянника.

Собственно, сегодняшний визит Паши к Тётемоте имел двойную цель: разжиться пирогами и просканировать тетку на предмет возможного финансирования дядюшкой его с друзьями творческого начинания. В том смысле, чтобы тетушка просканировала дядюшку на сей предмет. Матильда в племяннике души не чаяла, относилась как к сыну, так как своих детей не нажила. Пашка рассчитывал, что тетя Мотя непременно ему поможет чуток растрясти бывшего возлюбленного, ведь отношения у них, пусть пока виртуальные, воспламенились с новой силой и развивались, как преждевременные роды, – скоро и бурно. Казик заваливал Мотю любовными посланиями по Интернету, изводил звонками, а та вдруг укоротила длинные юбки, откромсала слегка поседевшую косицу, которую прятала в тугой пучок, покрасила волосы в каштановый цвет, сходила в солярий, выщипала брови и каждое утро, напялив старый спортивный костюм и кроссовки «Адидас», выходила на стадион, где отчаянно нарезала круги по беговой дорожке.

За три недели Тётямотя сбросила десять килограммов, помолодела на пятнадцать лет, но была решительно настроена похудеть еще на десять, чтобы впихнуться в вечернее платье, которое надевала когда-то на свадьбу сестры. Именно в нем Мотя мечтала упасть в объятия бывшего жениха и полагала, что наряд, в коем она когда-то сразила Казимира Хлебникова наповал, и сейчас должен произвести фурор. (По мнению Павлуши, напяливать на себя рухлядь столетней давности, дабы произвести впечатление на состоятельного мужчину, было верхом кретинизма, но переубеждать тетку он не стал.)

– Облом! – запыхавшись, доложил сейчас Павлуша, его круглое лицо выражало досаду.

– Пирогов не дала?! – завопили в голос друзья, не сообразив, о чем говорит Павлуша.

– Дала, но не пирогов, а… – Хлебников хотел некрасиво выругаться, но передумал и поморщился. – По полной программе она мне дала, – доложил он трагичным тоном. – Обозвала меня меркантильным сукиным сыном и сказала, чтобы я больше о деньгах не заикался. Нет, вы прикиньте! Свою единоутробную сестрицу сукой обозвала! Строит из себя святую невинность, а сама…

– Какую еще сестрицу? Ты че мелешь, Ватрушкин? – взвыл Семен, плотоядно косясь на кулек в руках Хлебникова и принюхиваясь.

Ванька тоже подвигал носом и учуял: ватрушки с творогом, пирожки с капустой и бублик с маком.

– Сам ты Ватрушкин, Клюшкин, Вонючкин, Задрючкин! – не остался в долгу Хлебников, который терпеть не мог, когда его благородную фамилию коверкали столь примитивным образом.

– О, небеса! – театрально воздел глаза Николай Васильевич. – С кем я связался? С кем я собираюсь покорить вершины мира? Детсад, штаны на лямках! Сука – это мама Нашего Мальчика, Тётимотина сестра, – объяснил он Лукину.

– Да, моя мама! – с жаром подтвердил Павлуша, потряхивая пакетом.

Неожиданно он сделал резкий выпад вперед и рухнул на Лукина – пакет вылетел из руки, совершил в воздухе кульбит и спланировал в реку. Одновременно нечто темное просвистело мимо друзей с душераздирающим воем и кляксой растеклось на тротуаре в нескольких метрах от валяющихся на асфальте Хлебникова и Лукина.

– «Долго-долго крокодил море синее тушил и блинами, пирогами и ватрушками…» – прошептал Ванька, с тоской провожая взглядом уплывающие по течению Москвы-реки ватрушки и пирожки.

– «Пирогами, и блинами, и сушеными грибами», – машинально поправил Лукин, вспомнив всем известное стихотворение. Затем с трудом стряхнул с себя тело Павла, соскребся с асфальта и, разинув рот, уставился на кляксу на тротуаре. Вернее – на кучу мерцающих юбок.

Из тряпья торчала голова с выбритыми висками и синими, красными и черными дредами – с одной стороны, а с другой высовывались худые коленки, утянутые сетчатыми чулками. Голову создания украшала маленькая кожаная шляпка, словно прибитая к темечку гвоздем; тонкие руки были затянуты в атласные перчатки без пальцев; на шее красовалась гроздь черепушек; в ушах – кресты; в носу и губе – пирсинг. Синие глазищи в дикой черной обводке на фоне неестественно бледной физиономии казались инопланетными. Девица выглядела как пришелец из космоса или визитерша из прошлого, если бы не ролики – обычные, из спортивного магазина, с которых, собственно, она и кувыркнулась на тротуар, сбив с ног Павлушу, лишив друзей ужина.

– Чума какая-то, – выдохнул Лукин.

Хлебников тоже, кряхтя и постанывая, поднялся, оценил обстановку и задумчиво почесал бритый затылок.

– Чума… – после продолжительной паузы крякнул он, кажется, впервые согласившись с Лукиным.

– Ты это, в Ночном дозоре случайно не служишь? – гоготнул Сеня.

– Судя по шмоткам и выбритым вискам, девочка – банальнейший гот, – деловито заключил Терехин, который первым пришел в себя. Ванька подошел к девице, рывком поднял ту на ноги – и что-то большое, круглое, упругое уперлось ему в живот.

– Где она? – нервно спросила неудачливая роллерша.

– Кто? – переспросил Терехин, усиленно соображая, с какой целью странная девчонка носит под платьем внушительных размеров арбуз или футбольный мяч.

– Дылда узкожопая! – уточнила инопланетянка, озираясь по сторонам.

Набережная по-прежнему была пустынна.

– Нет тут никого, – доложил Ванька, тоже оглядываясь.

– Упустила! – сквозь зубы процедила девица.

Неожиданно она отпихнула Терехина от себя, потеряла равновесие и, размахивая руками в атласе, аки птица, стала снова заваливаться на асфальт. Ванька ухватился за первое, что подвернулось, – падение замедлилось, инопланетянка шмякнулась на мягкое место, а в руке Николая Васильевича осталась узкая кожаная полоска от лифа ее платья.

Некоторое время все дружно, с открытыми ртами, пялились на расшнурованный корсет девицы и ее глубокое декольте. Ванька опять отмер первым, наконец-то сообразив, что за арбуз прячется под пышными юбками девицы с дредами.

– Ты чего, дура?! Какого хрена ты ролики напялила, идиотка?

– Да, какого хрена, ты тут вообще… вообще ты тут… это самое… – подхватил Лукин за компанию.

– Полнейшее ку-ку, – покрутил у виска Павел.

Девица шмыгнула носом.

– «Упал! Упал! – опять кричали с барки»… – неожиданно взвыла она.

Друзья вздрогнули, переглянулись и снова уставились на инопланетянку. Та продолжила с выражением муки на физиономии:

Рабочий, ручку тачки отпустив,

Показывал рукой куда-то в воду,

И пестрая толпа рубах неслась

Туда, где на траве, в камнях булыжных,

На самом берегу – лежала сотка.

Один тащил багор.

А между свай,

Забитых возле набережной в воду,

Легко покачивался человек

В рубахе и в разорванных портках.

Некоторое время на набережной стояла тишина. Кажется, даже птицы заткнулись. Ванька шумно выдохнул – он знал многих странных девушек, но даже предположить не мог, что в природе существуют такие идиотки.

Глава 4

ИДИОТКА НА РОЛИКАХ

– Блока цитируем, господибожемой, – вздохнул Терехин. – Еще одна поэтесса на мою голову!

– Кулютурный, значит? – хмыкнула девушка. А затем обратила свой взор на Павлушу и Лукина. – Не слышу аплодисментов!

Запахнуться бесстыдница не посчитала нужным, так и сидела, с неприлично обнаженной грудью. Дама вообще стыдливостью явно не страдала, потому как задранные до неприличия юбки она тоже поправить не соизволила.

Грудь у девицы была красивой. Номер три, на глаз прикинул Терехин. Но плотоядных желаний молодая особа не вызывала. Кому придет в голову вожделеть беременного кузнечика в балетной пачке? Да еще на роликах? Ванька хмыкнул про себя и продолжал размышлять. Интересно, она всегда была такой или это проявление токсикоза? Говорят, во время беременности дамы дурнеют. Правда, как-то слабо верится, что можно настолько подурнеть. Скорее, беременность ее украсила. Надо же, кто-то ведь осмелился трахнуть такое чудовище… Теперь понятно, почему на Воробьевых горах сегодня малолюдно – чучело на роликах всех мирных граждан распугало в радиусе километра. В ее-то положении на ролики залезла… Да еще с такими ногами. Как она их не поломала только, цапля пузатая?

Ваньке неожиданно стало жалко сумасшедшую, он подобрел и улыбнулся.

– Руку давай, непутевая в разорванных портках! Сильно ушиблась? Живот не болит? Голова не кружится?

– Отвали! – отмахнулась девица и попыталась встать сама. Не вышло.

– Дай руку, говорю, идиотка несчастная! – ласково сказал Ванька. – Нельзя тебе на асфальте в твоем положении. Не себя, так ребенка угробишь.

– Все когда-нибудь умрем, – пожала плечами девушка.

Взгляд ее стал печальным и торжественным одновременно. Она словно тащилась от ощущения, что смерть гладит ее по дредам костлявой рукой. «Да, я не ошибся, – решил Ванька, – девка – готка». Про субкультуру готов он, конечно, слышал и видел пару раз на Чистых прудах сборища ряженых придурков с бледными физиономиями, но так близко никогда с ними не сталкивался. Смерть, прогулки по кладбищам, депрессивная музыка типа Лакримозы и литература типа Анны Райс – у девицы на физиономии написано, что она все это обожает. Только беременность и ролики в голове у Ваньки как-то не вязались с мировоззрением готов.

– Дура! – вздохнул Терехин.

– Дебил какой-то приставучий, – не осталась в долгу девица. – Отвали уже от меня! – Со второй попытки она неуклюже поднялась на ноги и с вызовом посмотрела на молодых людей.

– У тебя кровь из носа идет, – равнодушно заметил Ванька.

– Да? – удивилась девушка. Вытерла нос перчаткой, размазав кровь по бледной физиономии и став краше невесты графа Дракулы. Секунду стояла и разглядывала свои руки, потом внезапно посинела, закатила глаза и кулем осела обратно на тротуар.

Но Ванька и на сей раз успел подхватить ее в полете.

– Неваляшка, блин, какая-то… – прокряхтел он, с трудом укладывая куль из органзы и разноцветных дредов на асфальт – с каждым разом ловить это чучело огородное становилось тяжелее.

– Валяшка, – поправил друга Павел.

Терехин на шутку не обратил внимания – он во все глаза смотрел на девушку. Та не шевелилась, лежала, нелепо вывернув ногу, и была так бледна, что синева проступала даже сквозь слой побелки на лице.

– Эй! Эй, барышня, ты чего разлеглась? – Ванька потряс девушку за плечо – плечо было влажным и холодным. Терехина, напротив, бросило в жар – он вытер бисер пота со лба и снова вцепился в плечо девицы. – Блин, ты брось, вставай давай!

– Что с ней? – заплясал рядом Семен.

– Я чего тебе, доктор?! – заорал Ванька.

– Спокойно, Склифосовский, я же, это самое, просто спросил.

– А я просто ответил! – вспылил Терехин. – Без сознания она – не видишь! Не понимаю… Я совершенно точно ее поймал, она мягко упала. Похоже, что-то повредила, когда первый раз кувыркнулась. Может, головой шарахнулась об асфальт? Отек мозга ведь не сразу после удара по балде случается.

– Отек мозга? – икнул Сеня. – Ни хрена себе, сказал я себе!

– М-да, вечер перестает быть томным… – пролепетал Пашка. Светло-рыжие веснушки, щедро рассыпанные по его вечно розовым щекам, вдруг куда-то исчезли, словно их ластиком стерли вместе с румянцем.

Ванька стянул с себя олимпийку и подсунул под голову девушки, аккуратно поправил волосы и уложил руки вдоль тела. Что делать дальше, он не знал.

– Может, это самое, на газон ее перегрузим? – озираясь с опаской по сторонам, как нашкодивший ребенок, предложил Лукин. – Прохладно на асфальте лежать. Как бы не застудила… это самое.

– Физику в школе надо было лучше учить. Асфальт теплее, чем сырые трава и земля, – нравоучительно заметил Терехин. – Вообще лучше ее не трогать. Мы же точно не знаем, что с ней. – Ванька набрался смелости, взял девушку за запястье. – Пульс вроде есть. Но слабый.

– Врача бы ей… – робко предложил Пашка.

– Так чего ты стоишь? Давно бы уж позвонил! – нахмурился Терехин, немножко жалея, что здравая идея про врача пришла не в его голову. – Звони!

– Твою мать, я как чувствовал… – заныл Семен и закурил сигарету. – Чувствовал, это самое… Что, это самое, чего-нибудь случится…

– Успокойся! Ничего пока не случилось, ни это самое, ни то самое, – не удержался от колкости Ванька.

В данную минуту корявая манера Лукина выражать свои скудные мысли особенно бесила Терехина. Медлительность Хлебникова тоже – Павлуша судорожно шарил по карманам и кряхтел, лицо его снова стало красным и потным.

– Ну что ты возишься?! – не выдержал Ванька. – Звони в «Скорую»! Быстро звони, ё-мое!

– Если такой умный, сам бы и позвонил, – раздраженно пробурчал Павел. Наконец он выковырял из порток мобильник и хлопнул им себя по лбу. – Он же у меня сел! Еще у тетки дома!

– Тормоз! – одновременно воскликнули друзья, зашарив по своим карманам.

Ванька торопливо вытащил сотовый, но тут же сунул его обратно – Лукин уже деловито тыкал стилусом в свой коммуникатор. Друзья напряженно уставились на Семена. Лукин оторвался от дисплея и посмотрел на товарищей.

– Блин, я чего-то туплю. Как в «Скорую» звонить? Набираю 911, но меня…

– Господибожемой! Дай сюда, урод! – Ванька вырвал коммуникатор у Семена, но сразу выронил его, и сотовый шлепнулся на асфальт. Корпус разлетелся на части, в ладони остался лишь стилус.

– Сам урод! – заорал Лукин, присел на корточки, сгребая остатки телефона в кучку. – Такую вещь изувечил – ыыыыыыы! Сволочь!

– Только не плачь, завтра купим тебе мяч, – съязвил Ванька. – Блин, ты чего, телефон на вьетнамском рынке купил?

Семен набычился и медленно встал с колен. Намерения у него в глазах читались вполне определенные – съездить Ваньке по физиономии за смертельное оскорбление. Своим коммуникатором он очень гордился и всем втирал, что дивайс ему аж из самих Штатов притаранил родственник-дипломат. Хорошо хоть не Вуди Аллен. Да, Сеня любил чуток приврать, всем было известно, что никаких дипломатов среди родственников у Лукина не наблюдалось.

– Я свой сто раз ронял, и ничего, – попытался оправдаться Ванька. И для наглядности швырнул мобильник на асфальт. Сотовый с глухим стуком шмякнулся о тротуар, завертелся юлой, но выжил. – Вот! Царапина только на корпусе, и все, – гордо доложил Терехин, протягивая на ладони свою мобилу Семену.

Данное обстоятельство еще больше разозлило Лукина, он схватил Ванькин телефон и снова швырнул его на асфальт – аппаратик ударился о бордюр и со звоном разлетелся на части.

– Ну ты козел! – заорал Ванька и схватил Сеню за грудки.

Вспыхнувший конфликт потушил Пашка.

– А вдруг она рожает? – прошептал он загробным голосом.

Друзья вздрогнули и с ужасом уставились на живот девицы, задрапированный балетной пачкой, – принимать роды на набережной никому не хотелось.

– Рожают обычно громко, а эта тихо лежит, – авторитетно заметил Терехин. – Но вполне может. – Он собрал разлетевшиеся части мобильника и принялся остервенело давить на кнопки. – Работает, только блокировка не снимается. Заклинило на фиг. Свинтус психованный! Точно – урод! Связи нас лишил! Как мы теперь врача вызовем?

Лукин виновато топтался на месте, разглядывал свои мокасины и бурчал что-то невнятное себе под нос.

– Может, поискать телефон у дамы? – с надеждой спросил Пашка.

– Хоть один человек думает мозгом, а не задницей! – оживился Терехин и стал интеллигентно обыскивать девушку.

Надежды не оправдались – мобильника у инопланетянки не оказалось, только мп3-плеер.

– Она что, с луны свалилась? Как можно в наше время без телефона жить? – озадачился Ванька.

– Я же говорил – началось! – торжественно заключил Лукин.

– Типун тебе на язык дурной, оракул местного разлива, – буркнул Ванька.

– Что началось? – шепотом переспросил Пашка, с удивлением глядя на Лукина, который отчего-то не обиделся, а просиял, словно товарищ сказал ему комплимент.

– Так, не фиг время терять! – скомандовал Терехин. – Понесли ее в метро. Там вроде доктор должен быть. В крайнем случае менты вызовут. Давайте, ребятушки, дружно – взяли!

* * *

Хрупкая с виду девица оказалась тяжелой, как бегемот, поднять ее даже втроем оказалось непросто. И через несколько метров инопланетянка снова оказалась на асфальте.

– Блин, я в шоке! На фига, мы, это самое, прем то, что можно катить? – вытер пот со лба Сеня.

– Она тебе что, телега? – разозлился Терехин.

– Телега не телега, но у нее же колеса есть, – заступился за друга Пашка.

– Ладно, – смилостивился Ванька. – Дубль два! Паш, закидывай одну ее руку себе на шею, Лукин, ты бери ее под другую, а я… я буду сзади страховать.

Конструкция вышла не слишком устойчивая, давала крен то влево, то вправо, но все же катить беременную готку оказалось действительно легче, чем нести. Справились минут за десять, но уперлись в крутую лестницу – дальше пришлось поднимать девушку на руках.

Наверху, у дверей подземки, друзей ждал очередной сюрприз. Стало ясно, почему народ бодро усвистел с набережной, как только солнце стало клониться к закату. Никакой мистики – станция метро «Воробьевы горы» с некоторых пор по техническим обстоятельствам закрывала свои гостеприимные двери в восемнадцать ноль-ноль! Работал только вход с другой стороны метромоста, куда добраться с тяжелой ношей было практически нереально.

– Всё! – повалился на прохладный гранит Ванька. Вслед за ним, усадив у дверей метро готку, посыпались товарищи. – Блин, какие мы идиоты! Надо было кому-то одному метнуться за помощью наверх, а не тащить сюда девушку. И время потеряли, и силы.

– Давайте ее обратно отнесем и в фуникулер загрузим? – вяло предложил Хлебников, сдувая каплю пота с носа. – Привяжем чем-нибудь, и все дела.

– Гениально! – Лукин вскочил и запрыгал от восторга, как бешеный макак.

– Ага, очень умно, – скривился Трехин. – Мы ее так-то поднять с трудом можем, а ты предлагаешь в двигающийся подъемник закинуть. А вдруг она оттуда навернется? Кто ее с земли будет соскребать вместе с нерожденным младенцем? А как мы ее снимем с фуникулера? К тому же он не работает уже. Закрылся. Как раз после того, как длинноногая фея в сандалиях воспарила в небеса.

– Значит, она на фуникулере укатила? – послышался ехидный женский голос.

– Очухалась! – выдохнул Терехин и потер грудь в районе сердца.

Лукин дебильно гоготнул, Хлебников глупо улыбнулся.

– Фея, блин… Фу, пошлость какая. Меня сейчас стошнит! – Девица сплюнула себе на юбку и сморщилась. – Почему все мужики такие дебилы? Если хотите знать, феи выглядят не так. Они глазастые, носатые, сутулые и не бреют ноги. Волосы у них, как у младенцев, торчат ирокезом, а на затылке плешь. Это потому что без солнца с рождения живут, а без солнца рахит начинается.

– Я же говорил, что она башкой шарахнулась об асфальт! – радостно заключил Ванька. – Солнышко ясное, как чувствуешь себя? Головка сильно бо-бо?

– Прекрасно я себя чувствую. Крылья только побаливают. Не могли, что ли, аккуратнее меня волочь? Все подмышки растянули. А вообще прикольно так, попутешествовали, – хихикнула девица. – Давно я так не веселилась.

– Дура! – заорал Терехин, вскочив на ноги. – Ты что, сознание не теряла?

– На пару минут отъехала. У меня от вида крови крышу сносит. – Девушка стянула перчатки, испачканные кровью, смяла и выкинула в урну. – А потом я решила дать вам шанс спасти свою душу. Салфетка есть у кого-нибудь? Сумку в тачке оставила.

– Жесть! – Хлебников хрюкнул не то от радости, не то от возмущения.

– Да я тя щас урою, коза готическая! – возмутился Лукин. Сжал кулаки и, потрясая ими, двинулся на девушку. – Да я тя щас…

– Подумаешь, уж и пошутить нельзя. Я чуть от смеха не описалась, когда вы прикидывали, как меня на фуникулер грузить будете. Вот прикол! – Готка заливисто расхохоталась. – Ладно, пардон. Сама не знаю, что на меня нашло. Отвернитесь, плиз, до кустов я не дотяну.

Лукин с Терехиным, как по команде, развернулись к девице спиной. Пашка, который встать не успел, потому что не мог из-за одышки, развернулся, сидя на мягком месте.

– Блин, засада! – озадаченно сказала девушка. – Ролики помогите кто-нибудь снять, а… Пузо мешает. В них никак присесть не получается, а беременным женщинам терпеть вредно.

– Сама свои ролики снимай, я тебе не нанимался! – рявкнул Ванька. – И вообще вы как хотите, а я поехал домой. Гуд бай, май дарлинг.

Терехин махнул ручкой и зашагал вниз по ступенькам. Лукин припустил следом, одарив деву многозначительным взглядом.

– Да, сама справишься, – смущенно сказал Хлебников, который наконец-то сумел подняться. – Погодите, ребята! Я с вами! – заорал он во всю пасть. Оставаться наедине с сумасшедшей беременной готкой ему было страшно.

– Какие обидчивые все, боже ж мой… Ну и валите, без вас обойдусь! – закричала девчонка вслед. Но ее голос вдруг сорвался на фальцет: – Ой, мальчики! Мальчики! Мамочки!!!

– Чего это она так странно орет? – переглянулись друзья – ответ не заставил себя ждать.

– Рожаю!!! – разнеслось над набережной.

– Твою мать… – печально вздохнул Терехин.

Он побежал обратно вверх по лестнице, к метро. Лукин с Хлебниковым поскакали следом.

Готка довольно быстро спускалась им навстречу, босая и испуганная.

– Хотя вроде мне еще рано, но живот сильно болит, – пожаловалась девушка. Затем вручила Ваньке ролики и ключи с брелком «БМВ». – У меня около смотровой площадки машина припаркована. Там остались телефон и документы. Я торопилась и сумку забыла взять. Все равно ведь наверх намылились, если не в лом, проводите меня туда, пожалуйста, – хмуро попросила она. Вежливость явно давалась ей с трудом. – Не дрейфьте, сама дойду. Просто стремно одной лазить в темноте по горам. Рожу еще, как кошка, в кустах где-нибудь.

– Не в кустах, а на экологической тропе. Это ж круто! – пошутил Лукин, все еще злясь на идиотский розыгрыш.

– Рожать я собираюсь в воду, – доверительно сообщила готка.

– Да хоть в песок, как черепаха! – хмыкнул Терехин. И вздохнул: – Ладно, пойдем, юродивая. Замерзла? Не дождавшись ответа, он набросил девушке на плечи свою олимпийку и попытался взять ее под локоток. Готка нервно высвободила свою руку.

– Что за мода такая фуфельная? – скривилась девица, запахнулась плотнее и неуклюже засеменила по лестнице вниз.

Глава 5

КОГДА КАЖЕТСЯ, КРЕСТИТЬСЯ НАДО

На экологической тропе было так же пустынно, как на набережной. Ванька озадаченно озирался по сторонам. Удивляло, что в столь теплый летний вечер никто не гуляет с собаками, не пьет пиво на детских площадках и не обжимается на лавочках. А он-то надеялся взять у кого-нибудь мобилу и вызвать наконец-то «Скорую». Страстно хотелось поскорее избавиться от беременной идиотки и забыть о ней навсегда.

Готка шла впереди, немного прихрамывая. Иногда останавливалась, потирала поясницу, пыхтела, чуть слышно стонала и шла дальше. С каждой новой ее остановкой, вздохом, стоном у Терехина сердце сбивалось с ритма все сильнее, а мозг стекленел и выдавал такие пугающие миражи, что отказывали ноги. Ужас от перспективы стать акушером накатывал на Ваньку, как цунами, закручивал душу в пружину, морозил руки и колени, холодил лопатки.

«Сейчас она родит прямо тут, а ты будешь принимать роды», – пугал себя Терехин. Надежды на друзей никакой: Лукин слишком эмоционален, удерет с перепуга, Пашка – тормоз, будет стоять столбом, смотреть, как лезет младенец, и морщить единственную извилину мозга. Да он и сейчас отстал от процессии, плетется далеко позади, «цветочки нюхает». Семен, напротив, шел с прискоком, постоянно наступая своими чеботами Ваньке на пятки, чем бесил несусветно.

Лукин в очередной раз наступил Терехину на кед, Ванька обернулся, чтобы сказать Семену все, что он о нем думает, и… О, чудо! В их сторону бодро шагал мужик с собакой. Терехин оживился и, когда мужчина поравнялся с ними, открыл рот, чтобы выклянчить мобилу. Но готка его опередила:

– Не напрягайся, в больницу я не поеду. Рожать буду в ванной.

– Да хоть в туалете! – схохмил Ванька, с грустью проводив взглядом удаляющуюся фигуру с собакой.

Впереди их ждал новый аттракцион – крутой подъем по лестнице с бесчисленными ступенями. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они вскарабкались наверх и оказались на улице Косыгина.

Ванька, вдохнув полной грудью, наконец-то расслабился. Здесь, наверху, в нескольких метрах от смотровой площадки, кипела жизнь, все блестело от света фонарей, шуршали по асфальту машины, прогуливались люди, носились с ревом байкеры – цивилизация. С души словно камень свалился.

Доковыляли до «Олимпа» не все – по дороге где-то потерялся Павлуша. «Верно говорят: жрать много вредно», – мстительно подумал Ванька, протирая вспотевшие очки манжетой рубашки. Лукин завалился на траву и лежал, раскинув руки и высунув язык.

– Вот и пришли! – запоздало отреагировала готка.

Выглядела она довольно бодро, улыбалась и щурилась. Правда, смотреть на нее было страшно. Белила на ее физиономии смешались с подсохшей кровью из носа, помада размазалась, один глаз потек – ну, прямо недобитый босоногий Арлекин в балетной пачке и с пузом. Ванька нервно хихикнул, глядя на мрачно-пугающий вид девицы. Прохожие поглядывали на них с ужасом и ускоряли шаг, но Терехина это не смущало, а веселило. Его вообще все вокруг радовало.

– Я тачку бросила вон там. – Девушка указала рукой в направлении церкви, сняла олимпийку и вернула Ваньке, тот отдал ей ролики, пошутив:

– Надеюсь, в роддом ты их с собой не возьмешь?

– Я же сказала, что рожать буду в воду! Ребенок должен сразу попасть в естественную среду, чтобы стресса у него не было, – немного раздраженно пояснила девушка, разглядывая свои роликовые коньки, словно видела их впервые в жизни. – Ладно, мерси, что проводили. Я пойду? – Девица пытливо посмотрела в глаза Терехину, словно спрашивая у него поддержки.

– Иди, родная, иди! – разрешил Ванька и широко улыбнулся, вполне искренне. Освобождение от готки было так близко, что та перестала его бесить. Он даже поймал себя на мысли, что привык к ее «неотразимости».

– Аривидерче и счастливого разрешения от бремени! – подал голос с земли Сеня и заржал во всю пасть.

Готка на остроту не отреагировала, а все еще таращилась на Ваньку и уходить не торопилась.

– Здесь рожать собралась? – не выдержал Терехин. – Езжай уже, детка. Не испытывай судьбу.

– А уже все! – Готка погладила себя ладошками по пузу.

– Родила? Или все рассосалось? – заржал в очередной раз Лукин.

– Ложная тревога, – пожала плечами девушка. – Схватки не настоящие. Наверное, я слив объелась. Когда сливы ем, то…

– Милая, избавь нас, пожалуйста, от физиологических подробностей! – взмолился Ванька. – И иди уже! Иди!

Девушка сделала пару шагов и обернулась.

– Может, вас куда-нибудь подбросить? Так сказать, в качестве компенсации за моральный ущерб.

Ванька уже открыл рот, чтобы послать готку куда подальше в более понятных выражениях, но услышал за спиной шуршание кустов и радостный вопль: «Да!»

– О, Наш Мальчик нарисовался! – гоготнул Лукин и замер, глядя на товарища с изумлением.

Видок у Хлебникова был, мягко говоря, странный. Одежда грязная и мокрая, на лбу внушительная шишка, щеку украшают свежие царапины.

– Ты где шлялся, чудовище? – ошарашенно спросил Семен. – Что вообще с тобой такое?

– В ключ упал, – криво улыбнулся Хлебников.

– Угу, упал в ключ и шибко стукнулся головой о замок, – тяжко вздохнул Сеня. – В какой, на хрен, ключ ты упал?

– В родниковый, даун! – не остался в долгу Хлебников. – Под памятником. Там, где Герцен и Огарев клялись друг другу в вечной дружбе. Попить хотел.

– Они что, геями были? – заинтересовалась готка.

– Почему? – в один голос удивились друзья.

– Нормальные мужики разве будут клясться друг другу в дружбе ночью в лесу?

– Так… – Запас интеллигентности на сегодня исчерпался у Ваньки до дна, он набрал в легкие воздуха и в очередной раз собрался послать девицу лесом в ночь. Но та миролюбиво похлопала его по хребтине:

– Какие-то вы дебилы, правда. Ну совершенно шуток не понимаете. С чувством юмора у вас полный трендец! Нельзя так жить, ребята. Ладно, проехали и поехали. Кто со мной? Быстрее соображайте! Некогда мне! – рассердилась готка.

Предложение было заманчивым: денег на такси нет, до метро далеко, на автобусе от Воробьевых гор до Филей не доедешь. Но Ванька вдруг впал в ступор.

Пашка отреагировал первым – стряхнул со штанов прилипший одуванчик, оправил рубашку и встал по стойке «смирно».

– Лично вы как хотите, а я воспользуюсь любезным приглашением девушки. Меня в таком виде в общественный транспорт не пустят, а первый встречный мент в обезьянник упечет. Предки мой внешний вид тоже вряд ли одобрят, – жалостливо глядя на Ваньку, намекнул Хлебников. Ванька сделал вид, что намека не понял. – Николай Васильевич, может, к тебе? – тогда в лоб спросил Хлебников и сотворил на лице печаль. – Предки достанут до печенок вопросами и потом нотациями. Ты же знаешь, какие они у меня.

– Ладно, – сдался Терехин, скривив физиономию. – Все равно ведь собирались продолжить банкет.

– О, майн гот! Только я тут пригрелся… – Лукин со скрипом поднялся с травки, пожевывая сигарету и сухую травинку одновременно. – Как звать-то тебя, дитя ночи? – вздохнул он. – Меня Семеном. Грязный монстр – Пашка. А это…

– Николай Васильевич я, – вяло назвался Ванька. И смутился – странно было произносить вслух собственное прозвище.

– Кристина Руслановна, – хмыкнула готка и вразвалочку пошлепала к машине.

Со спины она походила на циркового пингвина, которого обрядили для представления. Занятно, наверное, пингвин в кожаной шапочке будет смотреться в «бэхе», решил Ванька, вспомнив брелок с буквами «BМW». Он пропустил друзей вперед и теперь плелся позади всех – из принципа.

Кристина, однако, подвела их вовсе не к черной бээмвухе, как думал Ванька, а к «Mini» – убогой любимице гламурных девиц. Правда, это была не обычная «Mini», и выглядела машинка вовсе не гламурно – ее черные полированные бока украшала странная аэрография.

Вокруг машины уже прыгали Лукин и Хлебников, разглядывая чудо со всех сторон.

– Пошлость какая, вампирш на тачках рисовать, – не удержался от комментария Ванька.

– А небритую морду кубинского революционера на груди таскать и отбирать олимпийки у спортсменов – не пошло? – не осталась в долгу Кристина. Затем достала из багажника армейские ботинки и уселась на переднее сиденье. – К слову, это не вампирша, а Персефона – богиня загробного царства, – доложила девушка, кряхтя и постанывая – обуваться ей мешало пузо.

Ванька рыпнулся было помочь, но в последний момент передумал. Хватит рыцарства на сегодня. Пусть сама ботинки свои шнурует, дура безбашенная. То ей ролики сними, то ботинки надень… Ужина лишила… Поприкалывалась над ними, как над лохами… Обойдется!

– А по мне, так очень даже здорово, – льстиво отозвался Пашка, который все еще бродил вокруг машины. – Гораздо лучше, чем акульи хари, пантеры, дельфины или, прости господи, цветочки. Тут недавно вообще видел страшилище – розовую «бэху» в горошек. – Меня чуть не стошнило.

– Ага, точно, тошнотная тачила. И владелица такая же коза безмозглая. Я ее знаю. Носит все розовое и блестящее. Бееее… – Кристина скорчила моську.

«Да она еще ребенок совсем! Лет девятнадцать от силы, – подумал Терехин, которому в мае стукнул двадцать один год. – Отсюда и безбашенность, дурачество и увлечение культурой готов». А девушка, вращая на пальце брелок, обиженно продолжила:

– Мою «бэху» после аварии родичи конфисковали, – скорость, видите ли, не умею контролировать. А ведь я была не виновата! Взамен купили мне эту хрень на колесах. Пришлось ее хоть как-то в божеский вид привести. Мой эскиз, кстати, – ненавязчиво сообщила Кристина и завела мотор.

Лукин воздержался от комментариев и молча впихнулся на заднее сиденье, хотя по роже было видно, что он под сильным впечатлением от аэрографии и тачкой восхищен.

Ванька почему-то сильно разозлился. Его вообще все достало! Если бы не Пашка, он пешком бы до дома дошел, лишь бы эта отмороженная Кристина со своим загробным миром, с пузом-арбузом и отсутствующим мозгом как можно быстрее навсегда исчезла из его жизни. Да и друзей хотелось послать вслед за Кристиной. Остаться бы наконец в одиночестве, залезть в горячую ванну и напиться. Слишком эмоционально-насыщенным вышел вечер, требовалась разрядка. С другой стороны, пить в одиночестве Терехин не любил. И повода выгнать товарищей у него не было. Все равно не уйдут. Вот если бы к нему на огонек заглянула какая-нибудь богиня, то предлог нашелся бы весьма уважительный…

Мелькнула мысль скинуть эсэмэску старой знакомой с намеком. Ванька уже полез за телефоном, но вспомнил, что сволочь Лукин раздолбал его мобилу. И этого хрюнделя он должен поить заныканным для Галочки портвейном? Терехин скрипнул зубами. Нет уж, дудки! Как только доберутся до места, отмоют Пашку, он отправит товарищей ко всем чертям.

В дороге раздражение усилилось. Машину сумасшедшая готка вела так, словно стремилась как можно быстрее попасть в царство той самой Персефоны, изображенной на ее коробке с колесами. Может, она туда активно стремилась, но у Ваньки были другие планы. Представить страшно, как она каталась на скоростной тачке. Неудивительно, что «БМВ» разгрохала. Дура! Идиотка несчастная! Зараза придурочная!

Благо ехать предстояло недолго, по ночной Москве от Воробьевых гор до Филей он обычно добирался на «извозчике» минут за пятнадцать. Сумасшедшая Кристина ухитрилась домчать их до места за семь.

Она припарковалась у подъезда и выбралась из тачки вместе с одуревшими молодыми людьми. Лукин пучил в ужасе глаза, Пашка часто моргал и странно пританцовывал, а Ванька забыл, что собирался послать Сеню с Павлушей домой.

Кристина величественно окинула взором притихших друзей и широко улыбнулась. Терехин вспотел и отпрянул от нее, как от чумы. Как же он сразу не заметил, что у девки во рту клыки?

– Круто! – отмер Семен, невежливо тыча пальцем девушке в рот.

– Спасибо, – обрадовалась готка. – Если хочешь, могу координаты отличного протезиста дать. Только, правда, он берет дорого. Ой, слушайте, ребята, можно, я к вам загляну? Мне в туалет надо. Зря я все-таки сливы жрала… – Кристина умоляюще посмотрела на Ваньку и затанцевала на месте.

Удивительная девушка, откровенна до неприличия.

– Беременным терпеть вредно, – напомнила она на всякий случай, уловив в глазах Терехина сомнение.

– Ладно, пойдем, – обреченно кивнул Ванька. – Умоешься заодно.

Кристина выудила из багажника винтажный кожаный саквояж и направилась к подъезду.

Жить, что ли, у меня собралась? – рассеянно подумал Ванька. И поплелся вслед за некультурной девицей.

Настроение окончательно испортилось.

Глава 6

ОТДЕЛЬНАЯ ЖИЛПЛОЩАДЬ

В отличие от своих друзей, не имевших собственного угла, Николай Васильевич был счастливчиком – он владел отдельной московской жилплощадью. Поэтому все попойки, тусовки и гулянки происходили у него.

Однокомнатная квартира досталась Терехину в наследство от троюродной бабки Софьи Никитичны Бурмистровой. Случилось сие радостное и одновременно скорбное событие год назад, но до сих пор Николай Васильевич не мог поверить своему счастью, которое нежданно-негаданно свалилось на его голову.

Нрав старушка имела прескверный и на склоне лет ухитрилась переругаться в пух и прах со всеми своими близкими – с дочерью, братом, зятем и двумя племянниками, а потому прозябала в гордом одиночестве, отягощенном манией преследования. Софья Никитична полагала, что родственники хотят бедняжку прибить, дабы завладеть ее жилплощадью. И в отместку негодяям решила отписать квартиру не им, а единственному человеку, которому доверяла, – доброму и порядочному мэру Лужкову лично, в благодарность за надбавку к пенсии и заботу о столичных дорогах. Настроена старушенция была весьма решительно, но, так как опасалась выходить на улицу и никого не впускала в квартиру, за исключением соседки, снабжавшей ее продуктами, и почтальонши с пенсией, завещание на дядюшку-мэра она так и не оформила.

Знакомство Терехина с Софьей Никитичной случилось четыре года назад. Ванька только прибыл в Москву и явился к родственнице выразить ей свое почтение. Старуха его даже на порог не пустила и, не смущаясь, обозвала несчастного парня голожопым оборванцем. В общем, при жизни Бурмистрова не отличалась мягкосердечием и распивать с ней чаи у Терехина желания после не возникало.

В тот судьбоносный вечер, год с небольшим назад, Николай Васильевич появился у дома на Филях случайно, но очень вовремя. Что подвигло его на столь сомнительное мероприятие, Терехин помнил смутно. С трех часов пополудни он пил с друзьями в кафе с загадочным названием «Бегония». Кафе располагалось неподалеку от дома Софьи Никитичны, что очень сильно действовало Терехину на нервы. После пятой пол-литровой кружки пива нервы у Николая Васильевича окончательно расстроились, и его понесло на подвиги. В груди Ваньки клокотало колкое чувство прошлой обиды, вот он и спер в кафе кактус с подоконника, а затем и явился к дальней родственнице, дабы торжественно его вручить.

Дверь никто не открыл. Терехин потоптался на лестничной клетке, в отместку напрудонил на бабкин половичок и с чувством выполненного долга собирался отчалить. В этот момент из квартиры послышались старческое кряхтение и стоны. Николай Васильевич слегка протрезвел, вызвал «Скорую» и спасателей.

Вскрыли дверь, бабку в тяжелом состоянии транспортировали в больницу с диагнозом перелом бедра, двух ребер и ключицы – несчастная поправляла карниз и грохнулась со стремянки. Умирать Софья Никитична, однако, не планировала, мириться с родственниками тоже. Испытав к Ваньке внезапное благоговение, как к спасителю и мессии, она предложила сделку: Терехин станет ее сиделкой, а в благодарность она отпишет ему квартиру. Ванька пригорюнился. Предложение казалось заманчивым – слоняться по чужим углам и общагам надоело до зубовного скрежета, но ухаживать за лежачей больной, к тому же за столь вредной старухой, дело хлопотное и опасное. Опасное, потому как Ваньке отчаянно не хотелось брать на душу грех. Он успел тесно пообщаться с бабкой от силы неделю, а внутри все звенело от раздражения. Терехин опасался сорваться и бабку прибить. В мозгу Николая Васильевича то и дело воскресали трагедии Шекспира. Софья Никитична живописно представлялась ему в ролях мертвых Офелии и Дездемоны. Не дай бог, нервы сдадут после очередного закидона подопечной. Что тогда? Размышляя о последствиях, Николай Васильевич переключал воображение с Шекспира на Достоевского.

Переживаниями Терехин терзался неделю, пока мамуля не помогла принять решение, насев на сына нехилым стопятидесятикилограммовым авторитетом и внушив, что другой перспективы обзавестись собственным жильем в столице ему никогда не представится. Мамуля также пообещала в случае чего приехать на помощь. И Ванька сдался, настроился на патронаж. Но ухаживать за старушенцией не пришлось: буквально на следующий день после того, как в больнице побывал нотариус и была оформлена сделка, Софья Никитична скончалась от сердечной недостаточности. Это было так странно! От ощущения, которое Ванька испытал в тот миг, когда узнал о кончине бабки, ему до сих пор делалось не по себе. Радость была настолько сильна и неуправляема, что, опомнившись, Терехин расплакался от омерзения. Человек умер, а он испытывает облегчение и счастье только потому, что не пришлось выносить горшки, менять грязное белье и смазывать мазями пролежни. Человек умер! Человек! Как страшен этот мир…

Человек умер, и Ванька стал законным владельцем просторной однокомнатной квартиры на Филях – с потолками в три метра, окошком между кухней и ванной, газовой колонкой, унитазом со сливом на цепочке и старомодными, выкрашенными белой масляной краской встроенными шкафами в прихожей. Разглядывая свои владения, Терехин кожей чувствовал, как переполняет его счастье. Однако он даже представить не мог, что ждет его впереди.

Узнав о завещании, родственники пришли в ярость и чуть не закопали несчастного парня по соседству со старухой. Угрозы, судебные тяжбы, клевета… Они пытались доказать незаконность сделки, невменяемость старухи на момент оформления завещания, даже обвиняли Терехина в убийстве Софьи Никитичны. С другой стороны его обрабатывала мама – чтобы не вздумал отказаться от квартиры. Поначалу Ванька чувствовал себя виноватым, что захапал чужое. Особенно было жалко дочь Софьи Никитичны. Немолодая, нервная, усохшая от жизненной безнадеги дама ютилась с мужем и детьми в малогабаритной хрущевке где-то на окраине города. Однако, прожив год, как в аду, познакомившись короче с близкими родственниками усопшей, Ванька так люто возненавидел все ее семейство, что перестал терзаться и успокоился. За квартиру он заплатил сполна испорченной кровушкой и нервами. К счастью, его наконец оставили в покое. Лишь изредка наведывался престарелый братец Софьи Никитичны. Визит происходил по одному сценарию: дед колошматил кулаками по дерматиновой обивке двери и обзывал Ваньку гадкими словами. Побузив минут десять, утихал и робко просил рублик на лекарство. Терехин выдавал ему пузырек медицинского спирта. Засим враждующие стороны мирно прощались.

Денег на ремонт у Ваньки не было, и в его апартаментах преобладала такая же революционная аскетичность, как и в собственном гардеробе. Старухину мебелишку Терехин почти всю выкинул, оставил лишь матерчатый торшер цвета фуксии, круглый стол с бархатной зеленой скатертью, пару потертых колченогих стульев да шкаф, вопящий мартовским котом в момент открытия дверцы. Особой гордостью Николая Васильевича была кровать с пружинным матрасом и кованой спинкой. Он выдвинул ложе на середину комнаты, как декорацию к авангардистской пьесе, под кровать для прикола поставил утку, прикупил кумачовое белье и не без успеха ронял на него офигевших от подобного креатива девушек. Обои в жилище Терехина тоже были авангардные: стены он обклеил старыми пожелтевшими газетами «Известия», «Правда», «Вечерка» и листками из журнала «Крокодил», кои нашлись во встроенном шкафу.

Шкаф был поистине волшебным. Помимо газет в нем Терехин обнаружил стратегический продуктовый запас на случай военных действий: заплесневелые крупы, мешок окаменевшей соли, отсыревшие спички, консервы и сухие пайки с пометкой «USA Army». Как у российской пенсионерки оказались пайки, которыми кормили американских солдат, для Ваньки навсегда осталось загадкой. По слухам, их, как помощь малоимущим, распределяли социальные службы еще в 90-х годах. Другие источники утверждали, что агитаторы одного из депутатов в Госдуму перед выборами пытались подкупить штатовскими консервами пенсионеров и малоимущих граждан. Выходило, ржал Терехин, что бывшая рьяная коммунистка Софья Никитична Бурмистрова продалась врагу, давясь макаронами с просроченной американской тушенкой. Он частенько представлял, как позже, когда станет богат и знаменит, расскажет журналистам светской хроники о своей романтической голодной молодости…

– Где? – сквозь зубы спросила Кристина, озираясь по сторонам, словно у него было десять комнат. И, прежде чем Терехин ответил, швырнула сумку на пол и бесцеремонно распахнула встроенный шкаф.

– Тебе не сюда! – Ванька за шкирку вытянул Кристину из встроенного шкафа в прихожей, взял под локоток и проводил к двери, расположенной рядом с кухней.

Готка вломилась в туалетную комнату и заперлась изнутри. Из-за двери послышались охи, вздохи и стоны.

– Бедняжка, – хмыкнул Терехин и поплелся в комнату.

Он включил музыку, чтобы не смущать девушку и самому не смущаться, достал со шкафа доисторический чемодан, обитый дерматином, и выудил из него заначку.

В комнату влетели Лукин – с румянцем от предвкушения скорой попойки, а за ним Хлебников – бледный и потный от хотения по нужде. Сеня завалился на Терехинскую кумачовую кровать, закинув ноги на высокую спинку, Пашка, пританцовывая, закружил вокруг.

– Ты, что ли, тоже слив объелся? – пошутил Лукин.

– Пирогов он объелся, сволочь прожорливая, – уточнил Ванька.

Затем сбегал на кухню за стаканами, штопором и американской просроченной тушенкой, той, что сохранилась еще от бывшей хозяйки дома. Он элегантно вскрыл банку, раздал всем вилки. Откупорили бутылку и разлили вино по стаканам. Молча выпили. Ванька снова разлил. Выпили.

Прошло пять минут.

Перекусили.

Прожорливый Хлебников тушенкой тоже не побрезговал, но после еды ему стало совсем лихо.

Прошло десять минут.

– Ну скоро она там? – ныл Пашка и продолжал жрать и пить. Услышав шум воды, сливающейся в унитаз, Хлебников расцвел и унесся к туалету.

Прошло еще пять минут.

В комнату вернулся Пашка, совсем бледный и несчастный.

– Она, кажется, помыться решила, прикиньте! – раздраженно доложил он и снова убежал на пост. – Кристина, имей совесть, ты тут не одна! – завопил он на всю квартиру и опять вернулся.

От Пашкиной суеты у Терехина голова пошла кругом. Лукин, размякший было от портвейна, тоже напрягся.

– Слушай, Пашутка, шел бы ты со своими, блин, проблемами, на хрен отсюда. Оставь девушку в покое, скотина некультурная.

– Она уже полчаса там торчит! – возмутился Пашка.

– Потому что ты ее дергаешь все время, – промурлыкал Ванька. – Когда кто-то под дверью торчит, сосредоточиться на процессе сложно. Правда, Паш, иди уже во двор, что ли. Ночь и кусты – друзья наши. Как ребенок, в самом деле. Или тебе утку дать? – хихикнул он, кивнув в сторону кровати.

– Какой на фиг процесс? Она ванну принимает! – заорал Хлебников. – Это нормально по-вашему?

– Че она делает? – насторожился Лукин.

– Твою мать! – Ванька зажмурился. Он вдруг понял, для чего Кристина напросилась в гости. Ей не туалет был нужен, а ванная! От приятного опьянения не осталось и следа.

Лукин тоже понял, сполз с кровати на пол, беспомощно глядя то на Терехина, то на Пашку, который, одурев от нетерпения, слонялся из угла в угол и стонал.

Из ванной комнаты тоже раздались стоны. На этот раз зажмурился Лукин. Далее последовал длинный монолог из народного фольклора. Хлебников замер.

– Пашенька, иди во двор, – ласково сказал Ванька. – Туалет тебе в ближайшие часов двадцать не светит.

– Почему?

– Потому что она там рожает! – заорал Ванька. – Она рожает! Блин! Блииин!!! У меня в ванне! В моей квартире! Нет, я не хочу! Не хочу! Че делать, ребзы? Че делать? – Не дождавшись от обалдевших товарищей совета, Терехин бросился вон из комнаты и забарабанил в дверь ванной кулаками. – Кристина! Ты не имеешь права! Вылазь немедленно! Вылазь, выла… и… и… – Ванька старательно открывал рот и напрягал горло, но слова оттуда почему-то не выходили, а падали за грудину, вязли в легких и мешали дышать. Кристина, напротив, прочищала легкие громко и выразительно. С каждой минутой ее крики становились все пронзительней.

– «Скорая»? У нас, это самое, девушка в ванне рожает! – Лукин взял инициативу на себя и позвонил по городскому телефону «03» – Говорю же, у нас в ванне. Как зовут? Кого, меня? А… Кристина Руслановна ее зовут. Приезжайте скорее! Не знаю я фамилию! Я ее первый раз вообще вижу. Воды? С водами у нее все в порядке, полная ванна. Отошли? Никуда они не отходили! Девушка, вы чего какие-то тупые вопросы задаете? Я ж вам говорю, рожает она! Приезжайте срочно! Срочно! Откуда я знаю, когда у нее схватки начались и какой интервал? На Воробьевых горах, наверное, когда она с роликов упала, начались. Она там каталась и споткнулась о Хлебникова. Мы ее, это самое, подняли и отнесли к метро, потому что фуникулер был закрыт, а телефоны у всех сломались. Метро было закрыто. Мы ее спустили и проводили наверх. А потом она нас отвезла к Терехину и пошла в туалет. Тогда, наверное, все и случилось. Вернее, начало случаться. Она в ванну залезла, дверь закрыла и там орет без всяких интервалов. Сколько лет? Понятия не имею! Это что, так важно? Говорю же – девушка! Де-вуш-ка ро-жа-ет! Откуда я знаю, какая у нее неделька? Я ее трусы не разглядывал! Адрес, адрес запишите, тупые курицы! – Лукин швырнул трубку на рычаг. – Что-то они странные какие-то, – смущенно доложил он. – Вопросы глупые задают про трусы, адрес забыли записать.

– Жесть! – охнул Хлебников. – Она что, и правда там рожает? У нее чего, своей ванной нет?

– Иди в сад! – завопил Ванька, у которого наконец прорезался голос.

– Больше не хочу. – Павлуша виновато пожал плечами. – Рассосалось все, кажется.

– Ага, у нее на Воробьевых тоже рассосалось, да, видно, не до конца, – гоготнул Лукин. – Смотри, как бы у тебя, это самое, конфуза не вышло.

– Это у твоей мамы конфуз вышел, когда она тебя родила! – обиделся Пашка и тактично постучался в дверь, за которой голосила готка. – Кристина, мне кажется, ты выбрала не лучшее место для родов. У Терехина кругом бардак. Он не мыл пол уже месяца полтора. На кухне грязная посуда, тараканы и просроченная тушенка. Давай мы тебя домой отвезем, раз ты не хочешь ехать в родильный дом…

– Нет, ну вы только подумайте, какая хитрая сволочь… – пробурчал Ванька. – Она специально нас подвезти предложила – ей ванная нужна была. Все ясно: девка – психическая идиотка.

– Клиническая, – поправил Лукин и икнул. – Так чего, в «Скорую» звонить опять?

– Я сам!

Ванька вырвал трубку у Семена, но из-за волнения никак не мог попасть пальцем по нужным кнопкам. Лукин отобрал телефон обратно.

– Здгавствуйте, – прокартавил он в трубку. – Моя сестра Хлеболукова Иванна Семеновна двадцати лет от роду рожает. Ребенок уже на подходе. Схватки ее регулярно посещают, очень часто, потому как полчаса орет, практически не переставая. – Лукин для убедительности вытянул руку с трубкой в сторону ванной комнаты, откуда в очередной раз послышались душераздирающие вопли.

Неизвестно, что растопило сердце строгого диспетчера: внушающий уважение картавый голос Лукина или вопль Кристины, но второй звонок оказался более плодотворным.

– Доктор скоро будет! – доложил Сеня, тяжело вздохнул и осел обратно на ковер, потирая трубкой лоб.

– Гениально! – с восторгом глядя на товарища, сказал Пашка. – Беру свои слова обратно по поводу конфуза.

Сеня величественно кивнул, а Терехин подумал, что Лукину с его талантом перевоплощения и красотой надо было в актеры, а не в сценаристы подаваться. Быстрее бы папашу своего «сделал».

Кристина истошно закричала. Пашка подпрыгнул, Сеня вжался в кровать. Ванька побелел.

– Она чего-то хочет, – прилип ухом к двери Хлебников, отклячив толстый зад, утянутый в белые льняные портки.

– Родить у меня в ванной она хочет, – съязвил Терехин и тоже прислонил ухо к двери.

В перерывах между криками девушка что-то лепетала, но шум воды глушил слова, только стоны вырывались наружу.

– С кем-то по телефону говорит и матюгается. А сейчас вина просит и соль, – Павлуша покрутил пальцем у виска. – И еще говорит… – Хлебников оторвался от прослушки, выпрямился и обернулся к Ваньке с выражением недоумения на лице. – Она говорит, что сильно хочет в туалет. И я, кажется, тоже опять хочу…

– Это капец, ребзы! – заныл Ванька, схватившись за голову. – Из нее лезет ребенок!

– Ясное дело, что из нее лезет, а не обратно, гы-гы-ы, – философски заметил Лукин, часто моргая, как паралитик.

– Да заткнись ты уже! Потуги у нее начались! – рявкнул Терехин. И заорал: – Кристина! Потерпи, не рожай пока! Врачи уже едут! Они тебе помогут! Слушайте, – обернулся он к товарищам, – а что, если «Скорая» не приедет? Вдруг вместо нее приедет психушка, чтобы Лукина забрать в дурку?

– За что? – ошарашенно поинтересовался Сеня.

– За идиотизм твой! У нас девушка в ванной рожает в трусах неделька… – передразнил Ванька и на секунду задумался. – Надо ее родственников вызвать срочно! Пусть приедут и заберут придурочную.

Терехин оживился и бросился в прихожую. Расстегнул саквояж готки, порылся внутри, но вспомнил, что сотовый Кристина забрала с собой и выругался.

– Документы ее глянь, паспорт. Сейчас в Инете определим номер телефона по адресу. – Лукин уселся за кухонный стол, распахнул Ванькин ноутбук и защелкал мышкой.

– Йе-с! – Терехин радостно продемонстрировал паспорт. Но в Инете ничего искать не пришлось – номер домашнего телефона готки обнаружился в медицинских документах Кристины. Там же лежал страховой полис и контракт на роды в одном из роддомов Москвы.

Терехин набрал домашний номер девицы и пролистал контракт. Оказывается, ей полагалась персональная «Скорая», сопровождение личной акушерки, бригада врачей, отдельный родильный зал, комфортабельная палата и еще куча всяких благ. Количество нолей на чеке впечатляло.

– Вот коза! Сволочь готическая! У нее все проплачено, а она тут рожает! – выругался он. И откашлялся, услышав голос в трубке. – Здрасьте, мне срочно нужен кто-то из близких Кристины. Да, отчим подойдет. Но лучше мать… Вашу мать, да не орите вы так! Ничего с вашей девочкой не случилось. Пока не случилось… Она в данный момент рожает у меня в ванной комнате. Оно мне надо, спрашивается! Я? Я, собственно… Да какая разница, кто я! Почему не в роддоме? Спросите у нее сами. Я не виноват, что ваша Кристина идиотка. Ей, видите ли, в воду приспичило рожать. Короче, приезжайте и забирайте ее на фиг! Быстрее, иначе я… я за себя не ручаюсь! – на высокой ноте выдал Терехин, удивившись собственному визгливому голосу.

В отличие от диспетчера «Скорой» отчим Кристины много вопросов задавать не стал, уточнил адрес и отключился.

– Отлично! Сейчас приедет ее отчим! – доложил Ванька друзьям. Пусть он с ней и разбирается. Дело сделано. Все, я умываю руки. – Терехин потер ладони и станцевал танец маленьких утят.

– Все-е-е-е-е!!! – как эхо, донеслось из ванной, и стало тихо.

– Господи… – перекрестился Пашка. – Чего это она заглохла?

– Неужто, утопла?! – охнул Лукин.

– Типун тебе на твой поганый язык! – рявкнул Ванька.

Он бросился в кухню, залез на стремянку и заглянул через окошко в ванную.

– Ребята, плохо дело! Готка в отключке, вода у носа. Опять накаркал, пророк пустоголовый! – всхлипнул Ванька, с трудом удерживаясь на лестнице. – Дверь ломайте. Быстрее! А то утонет! Господибожемой, за что мне все это? То Галка сумасшедшая по крышам гуляет, теперь вообще беременная чума в ванной рожает… Кошмар какой-то! Я сам сейчас рожу или с крыши прыгну.

Пашка навалился плечом на дверь, забыв, что она открывается наружу. Терехин соскочил со стремянки и, отпихнув Хлебникова, потянул ручку на себя. Раздался треск – и ручка осталась в ладони у Ваньки. Он некоторое время с изумлением смотрел на раритет, отшвырнул его и кинулся обратно в кухню, снова забрался на стремянку. Следом прибежал Хлебников, вышвырнул из-под раковины пустые бутылки и пакет с мусором, схватил вантуз и протянул Терехину. Тот отбросил его в сторону.

– Окно трухлявое, эта хрень вдавит стекло внутрь. Нож дай или отвертку! – скомандовал Ванька, пытаясь пальцами разогнуть ржавые гвозди, на которых держалось оконное стекло. Шляпки впивались в пальцы, резали их в кровь, но Ванька настойчиво продолжал ковырять крепления, оставляя бордовые следы на раме. С другой стороны, возле двери, орудовал Лукин, пытаясь войти в ванную комнату с помощью подручных средств: штопора и открывалки.

Ворвались одновременно – Ванька через окно, Лукин через раскуроченную инструментами дверь. Вода не успела доползти до носа девушки, но увиденное парализовало спасателей. Кристина, одетая в короткий прозрачный пеньюар, выглядела, как покойница, которую из гроба сунули в ванну, – тушь и подводка расплылись под глазами, помада размазалась, словно у девушки порвался рот до ушей, над водой, как гладкий валун, возвышался обнаженный живот с пупком. Зрелище было ужасным. Последним приплелся Павлуша, глянул в ванну, позеленел, рухнул на колени и обнял унитаз. Звуки, рвущиеся из его утробы, привели друзей в чувство.

– Что делать? – пролепетал Лукин.

Ванька трясущейся рукой пощупал шею Кристины, нашел сонную артерию.

– Живая! Видно, от боли отъехала.

Он открыл шкафчик и, расшвыривая шампуни, старые бритвы, мыльницы и прочий хлам, выхватил с верхней полки потрепанную автомобильную аптечку, выудил из вороха таблеток и мазей мутный флакончик, сбрызнул нашатырем вату, помазал Кристине виски, провел под носом. Девушка закашлялась и приоткрыла глаза, лицо ее мгновенно исказила боль.

– На хрена ты это сделал, твою мать? – прошептала она потрескавшимися губами. – Лучше сдохнуть, чем такую боль терпеть. Хочу умереть! Не могу больше! Не могу! Что-то неправильно идет. Нам на курсах говорили, что рожать в воду совсем не больно.

– Потерпи, мы врачей вызвали. Сейчас приедут и обезболивающее тебе вколют. Они помогут. Дурочка, как ты могла так безответственно отнестись к своему здоровью?

– Еще один нравоучитель… Достали! Пошел вон отсюда!

– Вообще-то я у себя дома, – напомнил Ванька. Но готка не обратила на его уточнение внимания:

– Все идет не так! Все плохо! Акушерка меня кинула. Я ей звоню, а она – в Крыму, вернется только послезавтра. Дайте вина, собаки жадные! Прошу, прошу вас… Мне нужно красное вино и соль. У меня в сумке… Рожать надо в соленую воду… – Кристина снова скорчилась и закричала: – Хочу умереть! Отвалите все отсюда! Оставьте меня в покое!

– Успеешь еще умереть, дурочка, – ласково сказал Ванька, погладил Кристину по мокрым разноцветным дредам и подхватил девушку на руки. Кристина была так слаба, что не сопротивлялась, лишь бурчала себе под нос проклятья, клянчила вино и всхлипывала, что отдала кучу денег акушерке, а та бросила ее на произвол судьбы.

Из смутной речи готки Терехин понял, акушерка была из частного центра, где пропагандируют естественные роды в воду. Кристина ходила туда на курсы. Похоже, там дурочку и зомбировали. Родители были против, поэтому, когда девчонка поняла, что пришло время рожать, она оказалась у него в гостях.

Терехин опустил девушку на кровать и поправил подушки, радуясь, что постельное белье поменял накануне. Осталось дождаться врачей и родственников.

Прикатился Хлебников, смущенно прикрыл Кристину полотенцем, сверху полотенца зачем-то набросил Ванькин халат. Готка вцепилась в халат зубами, снова скорчилась и пронзительно закричала.

– Дыши! Дыши! – влез с советами Лукин и сам задышал, как паровоз.

– Да пошел ты… Вина дайте, сволочи! В сумке… – простонала Кристина.

Сеня бросился к бутылке, которая стояла на журнальном столике, налил полный стакан портвейна и встал по стойке «смирно» возле роженицы. Рука его тряслась, вино расплескивалось по полу бордовыми кляксами.

– Одурел? Нельзя ей пить, она же беременная! – возразил Ванька.

– Дык, желание дамы закон, – крякнул Семен и чуток отпил из стакана. – К тому же она уже почти не беременная.

Кристина резко села, вырвала стакан у Лукина, жадными глотками осушила его до дна и рухнула на подушки – щеки ее мгновенно порозовели.

– Мне акушерка разрешила. Она говорила, что вино хорошо расслабляет и обезболивает.

– Тогда, может, еще налить? – спросил Семен, плотоядно глядя на сумку готки.

– Поздно! – торжественно провозгласила Кристина.

Лукин замер.

– Нам выйти? – тактично уточнил Павлуша, пятясь задом к двери из комнаты.

– Стоять! – рявкнул Ванька. – Простыни чистые из шкафа достань. Если найдешь. Если не найдешь – рубашки. Лукин, а ты воду вскипяти. Таз и спиртягу притащи, во встроенном шкафу бутыль. Еще понадобятся ножницы – пуповину резать. Они в ванной. Пластырь там же. Зеленка. Йод. Короче, всю аптечку тащи сюда. И это… – Терехин почесал затылок. – Чем-то надо слизь отсасывать и перетягивать пупок.

– Слизь? – Павлуша привалился к шкафу спиной и вытер ладонью пот со лба.

– Ты что, не знаешь, что младенцы рождаются со слизью во рту и носу? Чтобы ребенок задышал, ее надо отсосать чем-нибудь. Можно ртом, но… Звук упавшего тела заглушил последнюю фразу Ваньки. Павлуша валялся на ковре, раскинув руки и ноги, как парашютист в свободном полете. Лукин, напротив, отмер и развил бурную деятельность, с кухни и из ванной доносились грохот и матюги.

– Клизма, это самое, подойдет, вашу маму? – проорал он. – Такая, типа груши с пипкой на конце…

Пока Ванька соображал, подойдет ли клизма и что вообще такое с пипкой на конце предлагает ему Сеня, Кристина вцепилась в его руку, присела, наклонила голову и натужилась. Ванька тоже натужился и почувствовал, что сейчас черепушка треснет, как скорлупа.

– Не надо клизму, – прошептала готка. – Ничего не надо. В чемодане все есть. Зажимы для пуповины. Стерильные медицинские ножницы, зубная нить, аспиратор. И пеленки одноразовые тоже там. Еще трава. Мне обязательно нужно потом траву.

– Понял, не волнуйся, – крякнул Ванька, затравленно озираясь по сторонам. Офигеть, траву ей надо… Она еще и наркоманка. Впрочем, ему тоже надо, причем не потом, а сейчас. Немедленно! Пыхнуть и уехать подальше отсюда…

Происходящее казалось дурным сном, бредом, миражем, насмешкой. Сейчас девчонка поднатужится в очередной раз и… Придется ей как-то помогать! Как? Из теории он кое-что знал – модерировал один бабский сайт и начитался с тоски про беременность и роды. Еще фильм какой-то мельком видел: сначала рождается голова, а потом все остальное. Но голову младенца надо, кажется, прокрутить, чтобы туловище легче вылезло. Сама роженица не в состоянии это сделать, ей помогают врачи и акушеры. А когда нет врачей и акушеров? Липкий пот приклеил рубашку к спине. Он, что ли, должен? Вытаскивать младенца оттуда и крутить его голову?

Ужас был так велик, что Ваньке страстно захотелось убежать, закрыть уши, выпить литр водки, уснуть, помереть – лишь бы не участвовать в происходящем кошмаре. Он дернулся в сторону, но готка вцепилась в него, как бульдог.

Павлуша по-прежнему лежал, уткнувшись мордой в ковер, но уже очнулся и поскуливал. Ему, очевидно, тоже хотелось слинять, но жирный пингвин не мог подняться с пола.

– Саквояж принеси, – попытался пробудить его к действию Терехин.

Хлебников с трудом принял вертикальное положение, сделал пару шагов к прихожей, посмотрел на Кристину, закрыл рукой рот и рысью помчался в сторону туалета.

Лукин, бледный и взъерошенный, приволок таз, бутылку спирта и аптечку. Сгрузив все у ног Ваньки, как привидение, доплелся до саквояжа готки, принес его на вытянутой руке в гостиную, тоже поставил у ног Терехина и бочком, на цыпочках, собрался улизнуть.

– Куда?! – рявкнул Ванька.

Сеня вздрогнул и пролепетал, с надеждой глядя на Терехина:

– Я, это самое, пойду погляжу, не приехала ли «Скорая». Вдруг они квартиру найти не могут?

– Компьютер тащи сюда быстро! Сусанин, блин… Посмотрим, как головку ребенку отворачивать, – бодро сказал Ванька, чувствуя дурноту, слабость и одновременно неожиданную решительность.

Лукин округлил глаза, но вопросов задавать не стал и метнулся на кухню.

Ванька взгромоздил таз на журнальный столик, открыл саквояж Кристины, деловито вытряс в емкость содержимое, придвинул стол к кровати, взгромоздил туда же бутыль со спиртом, аптечку. Бутылку вина поставил рядом… – Отметил: чилийское. И нервно хихикнул, вспомнив прогулки с поэтессой по крыше.

Голова вдруг пошла кругом, словно он выпил эту бутылку одним глотком, руки онемели, ноги стали ватными. Он стоял у постели, но чувствовал себя отчего-то зависшим под потолком, видел Кристину сверху, слышал ее издалека – события теперь воспринимались странно, как стоп-кадры фильма.

Сквозь вату в ушах прорывается стон Кристины, похожий на рык… Она пыхтит, кряхтит. Снова рычит… Пот бисером выступает на ее лбу. Опять пыхтит и краснеет. На одеяло выскальзывает маленький липкий комочек. Комочек возится между ее ног, фыркает, чихает, как испуганный еж…

«Задохнется», – мелькает где-то на подкорке. Ванька выливает на руки спирт, хватает аспиратор, вертит его в руке, пытаясь сообразить, как им пользоваться. Малыш морщит красную рожицу, сучит ножками и ручками, смотрит на него мутными глазками недовольно, отплевывается, вздыхает и пищит, как мышь… Писк переходит в отрывистый крик. Готка берет орущую мышь на руки, кладет себе на грудь, прикрывает полотенцем. Ор смолкает, из-под полотенца раздаются чавкающие звуки. Аспиратор выпадает из рук и катится под кровать. Ванька хватает зажимы в одну руку, в другую – ножницы…

– Аргументы в пользу пресечения пуповины после окончания ее пульсации! – громко зачитывает Лукин. Он сидит на полу, у изголовья кровати, с ноутбуком. – Нет сомнения, что в природных условиях ни одна женщина не станет в первые минуты после родов пытаться перекусить пульсирующую пуповину. Тесный контакт матери и ребенка сразу после рождения способствует лучшему сокращению матки и позволяет предотвратить послеродовые кровотечения. Короче, Склифософский. Надо дождаться, пока пуповина отпульсирует. В среднем это занимает от пяти до пятнадцать минут. Ждем.

Минуты кажутся вечностью… Виски у Терехина пульсируют, как пуповина, а сердце ворочается лениво где-то в желудке…

– Все, режь! – командует Сеня.

Ванька вертит ножницы в руке, и вдруг те падают на пол. Он нагибается за ними, шарит под кроватью, но их нигде нет.

– Что ты ждешь? Режь ее! Режь! – орет Сеня.

– Не могу, ножниц нет… – лепечет Терехин и шарит руками под кроватью. – Их нет! Нигде не-е-е-т!

Хлопок по физиономии, еще один.

– Ваня, очнись, сокол!

Требовательный голос выдернул его из черной липкой дыры. Ванька вздрогнул, открыл глаза и сощурился – комната тонет в полумраке, он лежит на полу, над головой в легкой дымке парит лицо с млечными глазами.

Терехин потер кулаками глаза, пошарил вокруг себя, нащупал очки и нацепил их на нос. Комната обрела более четкие очертания, лицо с глазами тоже.

– Галя? – ошарашенно спросил он, сел и огляделся.

На кровати спит Кристина – в новом пеньюаре и со свежим макияжем. Рядом, на столе, в гнезде из полотенец и простыней, под лампой с абажуром цвета фуксии, кряхтит сверток из одеял и пеленок, в чепчике из черных кружев. Надо же, Кристина ухитрилась даже своего только что рожденного бейбика нарядить в готический наряд… Когда она успела переодеться и морду разукрасить? И что здесь делает Галочка? Терехин снова оторопело уставился на свою бывшую. Может, он травы накурился, поэтому у него временной провал? Поэтому Галина выглядит так странно – вместо черных длинных кудрей ее голову украшает белобрысый ежик? Почему одета она в его рубашку и фартук в божьих коровках?

Точно, обкурился, решил Терехин. Но на всякий случай уточнил:

– Чего это с тобой и с твоими волосами? Тебя что, в больнице побрили? И вообще, что ты тут делаешь в фартуке покойной Бурмистровой?

– Пришла спасибо сказать за курорт, который ты мне устроил, – ехидно доложила Галина. – Подхожу к двери, слышу стоны. Вот, думаю, сволочь! Меня в дурку упрятал, а сам развлекается жестким сексом. Дверь со злости дернула. Ты же ее не закрываешь никогда по своей провинциальной привычке. Вломилась, чтобы морду тебе и твоей крале раскровянить, а у вас тут такое… Один солдат в отключке, другой в туалете, третий, как робот, громко зачитывает выдержки из Интернета, как принимать роды в экстренных случаях, и неразбавленный спирт хлещет. А девчонка корчится на кровати с умирающим младенцем в обнимку. Я в шоке от вас, граждане! Пришлось срочно лекции о родовспоможении вспоминать. Просто повезло, что я медучилище окончила и в роддоме практику проходила.

Ванька потрясенно молчал. Открывшийся факт биографии бывшей немало его удивил. Галочка говорила, что закончила Московский автодорожный институт. И сейчас трудилась по специальности на заводе в должности совсем не поэтической и к медицине имеющей весьма отдаленное отношение. Работу инженера Галя ненавидела, но держалась за нее из-за халявной койки в заводской общаге.

– В общем, я с твоим другом спиртику дерябнула для храбрости, и понеслось, – продолжала просвещать его Галина. – А волосы… Дурак ты, Терехин. Никто меня не брил. Просто имидж решила сменить. Настроение такое было. Вышла из дурки – дура дурой, но такая легкая и счастливая! Чувствую, все, не брюнетка я, а блондинка. Не нравится? – расстроенно поинтересовалась Галочка.

– Ну почему… Хорошо… – протянул Ванька, пряча глаза. Бывшая выглядела словно только что сбежала из психушки. Впрочем, она действительно оттуда, подумал он озадаченно. И напряг извилины, чтобы осмыслить происходящее: – Я чего, отрубился, что ль? А пока был в отключке, ты роды приняла?

– Роды принял ты, но до конца дело не довел, отвалился, – хмыкнула Галина. – Ты уж извини, некогда мне было тебя откачивать. Еще бы чуть-чуть, и ребенка спасти бы не удалось. Вы почему «Скорую» не вызвали, балбесы? От малыша избавиться хотели?

– Одурела! – заорал Терехин. Его аж затрясло от возмущения, и мозги сразу встали на правильные рельсы. – Ее акушерка в Крым умотала. А «Скорая» должна приехать. И родители ее тоже. – Он вытянул шею и с любопытством взглянул на малышку. Из черных кружев чепчика торчали пухлые щеки, курносая носопырка и чубчик рыжих волос. Забавная Чебурашка, улыбнулся Ванька. – Как ты вообще могла такое подумать, дура дурная? Блондинка, блин!

– Ладно, не ори, дитя напугаешь, – буркнула Галочка. – Значит, врачи сейчас приедут? Отлично! С роженицей и малявкой все уже хорошо, но все-таки новорожденного надо показать неонатологу на всякий случай. Иди, поцелуй уже свою готическую женушку, а я поехала.

Галина сорвала с себя фартук и рубашку, швырнула в Ванькину физиономию и застучала каблуками к двери.

– Галь, ты что? – оторопел Терехин. – Какая жена? Это… Подожди!

Ванька устремился следом, поймал Галю за руку, развернул к себе.

– Отпусти, – сухо сказала она, нахмурившись. – Ну ты и жук, Терехин. Оказывается, когда мы с тобой изучали Камасутру на этой колченогой койке, ты готовился стать папашей. Кобель ты паршивый! Сволочь! Молоденькую девочку обрюхатил, с другой шашни завел. Ни стыда, ни совести! Ведь я любила тебя, как полоумная. Верила тебе. А ты оказался жалким лгуном и подлецом!

– Ты что несешь? Никого я не брюхатил! Это не мой ребенок. Я ждал тебя! Скучал! Вино купил! Говорю же, она мне не жена! – попытался оправдаться Ванька, хотя оправдываться ему было решительно не в чем.

Галочка слушать оправданий не желала и прощать его тоже. Судя по запашку, спирту для храбрости она дерябнула немало. Глаза косые и печальные. Ну совсем как у Лукина, когда выпьет. Где он, к слову? Хлебников тоже куда-то запропастился…

– Кстати, твои друзья уже празднуют на кухне. Вали к ним, отмечай событие, пока жена не проснулась, – словно предугадав его вопросы, сказала Галина и вздохнула, обдав его перегаром.

– Говорю же, она мне не жена, – вяло сообщил Ванька.

– Какая разница, есть в паспорте штамп или нет, – отмахнулась Галочка. И перешла на деловой тон: – Короче, я заварила ей специальные травки. Настой в термосе у постели. Дашь выпить, когда проснется, чтобы матка лучше сокращалась. Неплохо она подготовилась к родам, я в ее саквояже все необходимое нашла. Проинструктировали девчонку грамотно. Но я бы акушерок из так называемых центров естественных домашних родов душила, как кроликов. Статистика смертей просто оглушающая. Девки молодые мрут пачками, дети рождаются калеками, а эти козы продолжают пугать беременных роддомами и рассказывать сказки о пользе родов в воду. Слава богу, что я рядом оказалась.

– Спасибо, – вякнул Терехин.

– Засунь свое «спасибо», знаешь куда! – ощетинилась Галочка и сотворила трагедию на лице. – Отпусти, я сказала! А то твоя увидит, как ты тут ко мне ластишься, расстроится, молоко скиснет. А я…

Я миф,

Я жалкая подделка!

Я Млечный Путь,

Я девочка-сопелка.

Я ноль!

Я боль!

Порвусь и в небе растворюсь…

С этими словами Галина захлопнула за собой дверь.

– Надеюсь, на крышу она не полезет, – вздохнул Ванька и почувствовал необыкновенное облегчение, что поэтесса ушла.

В прихожую приплыл Лукин, пьяный в сосиску. На ногах стоял с трудом, а физиономия довольная. В руке Сеня держал бутылку чилийского, которое приготовила к родам готка – вино плескалось на донышке.

– А где… – икнул он и жестами обрисовал Галину: большие сиськи, глаза с поволокой, крутая попа и узкая талия. Выражение лица при этом у Лукина было сладострастным, а пьяненькие глазки горели плотоядным огнем.

– Вы что, вино с ней уговорили? – кивнул на бутылку Ванька.

– Ага, – радостно подтвердил Лукин. – Отпраздновали рождение твоей дочери.

– Какой еще дочери? Что ты несешь, придурок? Это ты Галке натрепал, что Кристина моя жена? – осенило Терехина. Он схватил Семена за грудки и встряхнул. – Бабу у меня решил отбить, гад?

– Дурак, что ль, совсем? Я столько не выпью! – гоготнул он и получил в челюсть. Сеня хрюкнул, стек по стенке вниз и обиженно засопел. – Да я, это самое, не в том смысле. Я имел в виду, что отбивать у товарища бабу мне западло даже спьяну. А вообще-то твоя вполне себе ничего. – Морда у Лукина снова залоснилась. – Стихи хорошие пишет, и сиськи у нее, это самое… Что-то «Скорая» долго не едет, – перевел он разговор на другую тему. – Слушай, Николай Васильевич, а у тебя дом два, корпус три, или корпус два, дом три? Я путаюсь все время.

Ванька лепет Лукина не слушал, до него наконец-то дошло: а ведь Галочка действительно полезла на крышу! Коктейли всегда действовали на ее мозг разрушительно, а медицинский спирт с винищем, плюс недавний выход из психушки, плюс огорчение по поводу его якобы жены-роженицы – вообще убийственное сочетание. Она не просто полезет на крышу, а крылья расправит и ведь сиганет оттуда, идиотка несчастная!

– Господи, что за день такой сегодня! – взвыл Ванька. – Когда уже закончится этот кошмар?!

Усиленно соображая, как поэтессу снять с крыши быстро и без привлечения санитаров, Терехин распахнул дверь, и его нос вдруг столкнулся с чем-то твердым.

В ушах зазвенело, в глазах вспыхнул яркий свет – и потух.

Января 21-го, 1859 года.

Милая моя, родная княгинюшка!

Невыносимо жить вдали от Вас, любовь моя, радость моя! Тоска сжигает мое сердце. Все еще не могу свыкнуться с мыслью, что больше никогда не увижу Вас. Что мы расстались не на миг, а на целую вечность. Порой меня охватывает нестерпимое желание вернуться и броситься к Вашим ногам, поцеловать подол Вашего платья и умолять сделать меня снова счастливым хотя бы на миг. Но выбор Ваш для меня священен. Не смею мешать Вашему благополучию и отягощать прошлым. Будьте уверены, никогда не нарушу я Ваш покой и безмятежность, ежели на то не будет воли Вашей.

Схожу с ума от несправедливого положения вещей. Вчера впервые простился с затворничеством и выезжал в соседнее имение на музыкальный вечер. Обескуражен и зол, что пришлось отбиваться от неумелого кокетства местных дам. Впрочем, старшая дочь хозяина семнадцати лет, за которую меня бойко сватали все мероприятие, девушка по всему благонравная, на личико прелестная, изящно музицирует, читает по-французски, свежа и неиспорчена провинциальным колоритом. И расположена ко мне со всей душой. Женой она была бы хорошей, послушной. Но мое сердце навсегда безраздельно предано Вам, княгиня. Посему выезжать больше не планирую, дабы не тревожить ум и сердце провинциальных девиц. К чему дарить ложную надежду? С каждым днем все больше верую в то, что мне никто не нужен, кроме Вас, любовь моя!

Чтобы не одуреть от тоски, решил вплотную заняться хозяйством, которое батюшка по причине безалаберности запустил до крайности, оставив меня в весьма щекотливом финансовом положении. Вы только не печальтесь, душа моя. Очень скоро я все свои затруднения решу. Ради нашего возможного будущего. Не смею надеяться, но вдруг осчастливите меня, оставите мужа и примете предложение стать моею навеки? Посему к делам я отношусь со всей серьезностью и сделаю все возможное, дабы Вы, душа моя, никогда ни в чем не нуждались.

Вот уже полгода, как вынашиваю я идею заняться разведением племенных коней. Идея продвигается в своем исполнении. Намедни выхлопотал у банков приличные средства на строительство конного завода и покупку на аукционе нескольких маток и производителей благородных кровей. Через месяц начинаю строительство конюшен и манежа, а пока общаюсь с архитектором – иноземцем итальянского происхождения, читаю на досуге книги по селекции, коневодству и ветеринарии. Весьма в этом деле преуспел. Благо покойный батюшка собрал целую библиотеку. Он знал толк в хороших лошадях и сохранил для меня несколько приличных голов, на которых собираюсь делать главную ставку в селекции.

Целую ваши руки. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш верный раб, граф Б.

Глава 7

ПАПАРУС

– Папарус, ты соображаешь, что делаешь? Зачем ты его ударил? Что он тебе сделал плохого? Что ты вообще в мою жизнь лезешь? Ты мне даже не отец! Воспитывай свою Донателлу, а меня оставь в покое!

– Начинается… Как денег тебе дать – отец, а как…

– Да не нужны мне твои деньги!

– Ладно, успокойся, тебе вредно нервничать. Ничего с парнем не станется. Смотри – ворочается. Значит, сейчас отойдет. Подумаешь, по носу чуток получил. Он мне угрожал по телефону! Заявил, что если я немедленно не приеду, то он за себя не ручается. Поставь себя на мое место. Я решил, что он тебя в заложницах держит.

– Ну ты даешь, папарус! – захохотала Кристина.

Ванька поморщился. М-да, папарусов ему только не хватало для счастья… Оказывается, он готку в заложницы взял. Умереть не встать! Терехин хотел рассмеяться, но не смог – шевелить лицом было больно. Мутило, трещала башка, ныл затылок. Видно, когда падал, ударился о встроенный шкаф.

Терехин пошарил вокруг, нашел очки и нацепил на распухший нос. Резкость навелась только в левом глазу, правый смотрел на мир сквозь паутину – стекло его любимых очков треснуло. Данное обстоятельство окончательно разрушило Ванькину веру в человечество, он выдавил разбитую лизну, оторвал одно ушко, соорудил из очков монокль и волком посмотрел на Павлушу, который суетился рядом, пытаясь пристроить ему на нос пакет замороженной цветной капусты.

– Да уйди ты! – отмахнулся Терехин.

Хлебников возбужденно зашикал и кивнул в сторону гостиной, где творился очередной дурдом или новый сиквел фильма «Люди в черном». Комнату заполонили какие-то незнакомые мужики, похожие друг на друга, как близнецы: стриженные под ноль кубышки в черных костюмах с одинаковыми выражениями на мордах. Вели они себя тихо и скромно, рассредоточились по углам, как барышни перед первым танцем, и почитывали газетки, наклеенные Ванькой вместо обоев.

Среди мужчин выделялся один в светлом дорогом костюме. Роста он был среднего, худощав, на лицо красив, русые волосы гладко зализывал назад и собирал в хвост. В левом ухе у мужика поблескивала сережка. Вел он себя как хозяин жизни – вальяжно расхаживал по комнате, поглядывая то на кровать, где возлежала царицей Кристина, то на младенца в готическом чепчике, то на часы. Это и есть папарус, который двинул ему в шнопак, решил Ванька. И отметил с тоской, что дать сдачи гаду никак не получится – даже рыпнуться не успеет, как макаки в черном скрутят и навешают таких люлей, что потом ребра не склеишь и писать будешь под себя всю жизнь.

– Отчим готки прибыл с охраной, – тихо доложил Хлебников. – Посмотри на его рожу внимательно. Узнаешь?

– Угу, это папарус, – равнодушно сказал Ванька, забрал у Павлуши пакет и шмякнул себе на голову.

– Какой папарус на фиг! – чуть повысил голос Хлебников. – Это Руслан Белгородский!

Один из охранников, заметив их интерес к шефу, прикрыл дверь в комнату.

– Ведут себя как в своем доме. Рожают, морду бьют, газеты мои читают, дверьми хлопают… – буркнул Ванька.

– Узнал? – повторил Павлуша.

– Актер, что ль? – безразлично предположил Терехин, которому в данный момент было абсолютно плевать, кто такой Белгородский. Гораздо больше его волновал собственный нос и когда кодла близнецов в черном уберется из его квартиры вместе с молодой мамашей, ее отпрыском и папарусом в белом костюме.

– Какой актер? Ты что, с луны свалился? Впрочем, Белгородский в самом деле был актером – мелькнул в паре убогих сериалов. Потом женился на богатой американке в возрасте, прожил с ней за кордоном несколько лет, вернулся вдовцом и миллионером. Американка перед кончиной на него все свое имущество отписала, включая заводы, фабрики и бизнес. Любила его сильно. Ну чего, узнал теперь?

– Блин, да что ты ко мне прикопался?! – разозлился Терехин. – Я не обязан знать всех миллионеров в лицо! Лучше скажи, «Скорая» что, так и не приехала?

– Не-а, Лукин, похоже, адрес перепутал, – радостно сообщил Пашка. И добавил: – И трубку телефонную мимо рычага положил. От шока, наверное. Не волнуйся, Белгородский уже вызвал своих врачей из крутого роддома. Будут с минуты на минуту.

– Сеня в своем репертуаре. Вот гоблин! Повезло, что поэтесса подоспела вовремя, иначе сломанным носом мы бы не отделались. Представь, если бы с готкой что-нибудь случилось… Нас бы этот Белгородский в асфальт закатал! Господи, что же я сижу? Ее же с крыши снимать надо! – ужаснулся Ванька и вскочил на ноги.

– Кого? – в свою очередь ужаснулся Хлебников.

– Галку! Галку надо срочно с крыши эвакуировать! – Терехин ломанулся к двери, но наткнулся на пупок Павлуши и отскочил от него, как резиновый мячик.

– Ты, главное, не волнуйся, Николай Васильевич. Сядь, посиди чуток, – обстоятельно сказал Хлебников. – Сейчас приедут врачи, готку осмотрят и заодно тебя тоже… А потом, если захочешь, мы все вместе пойдем эвакуировать галку с крыши. – Павлуша откашлялся. – Если она не улетит к тому времени, – смущенно добавил он и покраснел.

Секунду Ванька оторопело смотрел на друга, а потом захохотал так, что все охранники Белгородского высунули свои одинаковые морды из двери.

– Тихо! Спокойно! Я с тобой! – засуетился Хлебников, с опаской поглядывая на верзил.

– Никуда я не поеду! – раздалось из комнаты.

– Поедешь, как миленькая!

– Нет! – вредным голосом заявила Кристина. – Роды у меня принимала грамотная акушерка. Она меня осмотрела, мне не нужен врач. Я прекрасно себя чувствую, и малыш, как видишь, тоже. Я остаюсь здесь, со своим любимым человеком и отцом моего ребенка. И вообще, я скоро за него замуж выхожу.

Дверь в гостиную снова захлопнулась.

– Чего? – оторопел Ванька. – Ты это слышал, Паш? Или у меня сотрясение мозга?

– Жесть… – хихикнул Хлебников. – Ты попал, Николай Васильевич.

– Ничего смешного! – рыкнул Терехин. – У готки послеродовая горячка началась, а ты ржешь. Все! Надоело! Ради бога, пусть остается! Пусть все остаются, а я ухожу из этого дурдома в ночь! Заодно Галку сниму с крыши и переночую у нее в общаге. Если ты не понял, я поэтессу имел в виду, а не птичку, – нервно хихикнул Ванька и отстранил Павлушу с дороги.

Но Хлебников ухватил его за шкирку и потянул назад.

– Твоя поэтесса… вернее, уже не твоя… на кухне с Лукиным милуется. Так что с крыши ее снимать не надо. Можешь снять с кухонного уголка, если тебе приспичило. Они там с Сеней, как две сопли, вольготно разместились.

– Отлично! – хлопнул в ладоши Ванька, ощутив прилив бешенства и радости одновременно. Хотя бы одна проблема решилась – бывшая передумала кончать счеты с жизнью. Однако быстро она нашла утешение! Вот и верь после этого женщинам. – Когда же она успела просочиться в помещение? – ехидно поинтересовался Терехин.

– Вместе с Белгородским пожаловала. Типа проверить, как себя роженица чувствует. А сама на кухню юрк. А я пить больше не могу, – скривился Павлуша и почесал пузо. Пузень в ответ заурчал на все лады. – Пожрать не помешало бы. Я за время родов весь свой недельный рацион в унитаз спустил. Может, капусту сварим? – застенчиво предложил он, указав на пакет с замороженными овощами, лежащий на голове Ваньки.

– Супчик из цветной капусты мы варили – было вкусно. Ой-ой-ой, ой-ой-ой-ой… – пропел Терехин. – А пошли! Я вообще у себя дома или где? Галку заодно накормим с Лукиным. И готку с папарусом. – Размашистым шагом Ванька пронесся по коридору, ворвался в кухню и громко заголосил: – Сюда мы влезли поздно ночью, пошел уж третий день. Нам нравится здесь очень, да, Сень?

Лукин, услышав свое имя, пробудился к реальности, выпустил поэтессу из крепких объятий, принял вертикальное положение и уставился на Ваньку осоловелыми глазами. Одним коленом он нежно подпирал спящую Галочку, которая, потеряв опору в лице Лукина, норовила грохнуться на пол с кухонного уголка.

– Сволочь! – заключил Терехин.

Лукин обреченно кивнул, закатил Галину на диванчик поглубже, пристроился рядом и захрапел.

Ванька налил воды в кастрюлю и с грохотом водрузил ее на плиту.

– Ну что? Вспомнил ты его? – потряс Терехина за плечо Павлуша.

– Отстань от меня, чучело! – проревел Ванька.

– Е-мое! Что же ты такой дремучий? – Хлебников постучал костяшками толстых пальцев Ваньке по лбу. – Белгородский не простой миллионер! А известный меценат и продюсер популярных реалити! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Угу. – Ванька кивнул и высыпал цветную капусту из пакета вместо кастрюли на голову Павлику.

– Дубина! Объясняю подробно. Готку нам сам бог послал, – возбужденно залепетал Павлуша, стряхивая капусту с ушей и волос. – Теперь у нас есть шанс. Надо воспользоваться моментом. Удача сама в руки плывет! Иди, познакомься поближе с будущим тестем, расположи его к себе, ненавязчиво расскажи о нашей гениальной идее. Вдруг… – Павлуша умолк на полуслове и покраснел.

В кухню вплыл Белгородский и, оседлав табуретку, с ухмылкой уставился на друзей.

– Гениальная идея? Как интересно… – протянул он. – Не томи, будущий зятек, рассказывай!

Ванька насупился, мешая ложкой воду в кастрюле и терпеливо игнорируя пендели от Павлуши, который со стороны спины активно пытался пробудить его к действию.

– Чайку? Кофейку? – льстиво спросил Хлебников, выныривая из-за плеча Ваньки, как официант дорогого ресторана.

Но Белгородский проигнорировал предложение.

– А это что за чуды-юды? – кивнул меценат в сторону дрыхнувших поэтессы и Лукина.

– А это… акушерка, – крякнул Павлуша, – из центра домашних родов. Умаялась роды принимать. Очень ответственная девушка.

– Понятно. А друг ваш, как я понимаю, утомился ассистировать, – хмыкнул Белгордский и принялся изучать Терехина, как вшу под лупой.

Ванька тоже наконец-то смог рассмотреть папаруса как следует. Издали продюсер казался молодым, однако вблизи лицо выдавало возраст – кожа была испещрена морщинками, как глина под солнцем. Не меньше полтинника, предположил Терехин. И подумал, что отметины времени Белгородского не портят, напротив, добавляют ему мужественности. Затем с удивлением отметил, что, несмотря на разбитый нос, продюсер ему нравится. Но лизать ему ботинки он само собой не собирался.

Молчание затянулось. Белгородскому первому надоело играть в гляделки.

– Обиделся, – улыбнулся он, накручивая на палец хвост. – Ладно, извини. Готов искупить свою вину. Правда, пока не знаю, как. Помогите мне, ребятки. Вдруг в самом деле наши интересы сойдутся: у меня появится возможность отблагодарить вас за помощь Кристе, а у вас – шанс покорить мир?

Руслан подмигнул, и по спине Терехина пробежал холодок. Какое-то неприятное чувство шевельнулось в душе, просигналил маячок на подкорке об опасности, но Ванька уже простил отчима Кристины и открыл рот, чтобы выдать продюсеру их гениальный план.

Белгородский слушал равнодушно. У Ваньки сложилось впечатление, что если бы не табуретка, которая мешала продюсеру откинуться назад и расслабиться, то он непременно бы уснул. Лукин, наоборот, пробудился, но прикинулся ветошью и тихо слушал в разговор.

– Философское реалити-шоу о неправильных людях. Боже мой, сколько пафоса! – вздохнул Белгородский, когда Терехин замолчал и замер в ожидании вердикта. – Что же мне с вами, велосипедистами, делать-то? – Ванька удивленно вскинул брови, хотел спросить, почему папарус так их обозвал, но тот сам объяснил. – Понимаете, в чем дело, мальчики. Все уже давно придумано до вас, а чтобы добиться успеха, не надо ничего изобретать. Технология популярных реалити отработана давно. Существует три принципа построения: «игра на выживание», «поиск талантов» и «стеклянная изоляция». Ваше реалити не вписывается ни в один. Вы хотите сделать программу против всех правил. Что вы собираетесь предложить зрителю? Чем удержать? Сборищем придурковатых чудиков? Где интрига? Где драматизм? Я вам больше скажу: философия зрителя не интересует. Его интересуют чужое грязное белье, секс, скандалы и деньги. Вы думаете, «Закрытый показ» Гордона зритель включает, чтобы увидеть новую культовую картину и узнать мнение авторитетных критиков о современном кинематографе? Вовсе нет! Передачу смотрят, чтобы поглазеть, как уважаемые критики опускают создателей фильма и грызутся друг с другом.

– Но есть же шоу, где все само развивается. Наше – как раз из их числа. Персонажи сделают реалити сами, – заступился за идею Хлебников. – Их просто надо собрать в одном месте, и все. Представьте себе на минутку компанию из нескольких человек, которых всегда отвергали люди, этакую стайку белых ворон под одной крышей. Будет весело, я вас уверяю!

– Весело? Посмеяться над убогими решили, мальчики? – без тени улыбки, спросил Белгородский.

– Не совсем верно, – мягко возразил Хлебников. – Сейчас я все вам объясню. Зря вы думаете, что мы не учитываем законы построения реалити. Принцип «стеклянной изоляции» у нас вполне работает: зритель будет наблюдать за нашими героями и голосовать. Конечно, он будет голосовать за тех, кто ему ближе и симпатичней. А мы потом – бац – сюрприз в финале: победителем окажется тот, кто наберет самое меньшее число голосов. Именно этот «счастливчик» огребет все деньги. Человек, которого всю жизнь отвергает общество, станет миллионером. Прикиньте, какой шухер начнется! Вот вам драматургия и философия в одном флаконе. Мы узнаем, кто в представлении многих самый неправильный человек. Вспомните русские сказки. Иван-дурак всегда получает в итоге принцессу и полцарства. Вот и наш Ванька получит.

– Во-первых, Иван-дурак оказывается совсем не дураком. Во-вторых, в жизни такого не бывает, – возразил продюсер. – Если ты идиот, то это лечится только таблетками или не лечится вообще. В-третьих, у вас же получается одноразовое шоу!

– А что тут плохого? – буркнул Ванька. – Мне кажется, что зритель уже опупел смотреть бесконечный «Ледниковый период» с его бесчисленными финалами. Все, конечно, понятно, кризис на дворе, но нельзя же борзеть до такой степени. Мы против! – горячо заявил Терехин.

Белгородский усмехнулся.

– Ладно, не ершитесь. Главное вы верно понимаете: любое шоу держится в первую очередь на героях. Однако должен вас разочаровать – найти героя, который будет интересен аудитории, довольно сложно. Точнее, невозможно. Его приходится делать своими руками! Во-первых, надо заставить персонажа проявить себя, погрузить в драматургическую ситуацию. Во-вторых, следует найти таких героев, которые не обладают закоснелым мышлением, способны развиваться, перевоплощаться и меняться. Для успеха любого шоу нужна динамика характера героя. А у вас что? Вы делаете ставку на тот тип личности, который по определению меняться не способен. А значит, зрителю будет скучно. Резюмирую: вы придумали туфту, молодые люди. Ни один вменяемый продюсер не станет продвигать подобную абракадабру и денег вам не даст.

В комнате повисло тягостное молчание, слышно было лишь бульканье воды в кастрюле и сонное сопение поэтессы.

– Но я дам. На один закрытый прогон, хотя бессмысленность вашей затеи очевидна, – заключил Белгородский, кладя на стол свою визитку и пухлый белый конверт. – Тут вам на мелкие расходы – в качестве моей благодарности за Кристину. Начинайте поиск кандидатов на роль придурков и подумайте над драматургией проекта. Это ваше самое слабое место. Куча неудачников не сделает шоу, его должны сделать вы сами. Жду вас через неделю у себя в офисе с подробным сценарием. Обсудим детали и окончательную смету составим. Да, и еще: скиньте мне по факсу ваши данные для контракта.

Белгородский встал.

– К слову, как вы собираетесь персонажей набирать? Боюсь, на кастинг данный контингент не клюнет.

– Тут все очень просто! В то же время это наша фишка, – оживился Ванька. – Каждый из нас сталкивался в жизни с таким вот чудиком-отщепенцем. Мы соберем их из своего окружения. Потом кинем клич в блогах, френды помогут, назовут кандидатов на участие в шоу о белых воронах. Нам останется только селекцию провести и приглашение организовать. Не исключено, конечно, что кого-то из кандидатов придется чем-то заинтересовать. Но мы по ходу дела будем смотреть, кого и чем загонять в игру.

– Реалити-шоу белых ворон… – словно смакуя фразу на вкус, повторил Белгородский. – Ну вот, совсем другое дело, а то неправильные люди какие-то. Уже вижу, как можно пропиарить ваш проект. – Продюсер подмигнул и вышел.

Хлебников, изнывающий от любопытства, сунул нос в конверт.

– Тут бабки. Много. Тысяч десять навскидку.

– Чего ты варежку-то раззявил? – подал голос с дивана Лукин. – На десять тысяч тугриков особо не разгуляешься.

– Десять тысяч убитых енотов, Сеня! – поправил друга Хлебников. – Причем только на мелкие расходы. Скоро мы будем богаты, ребзы!

– И знамениты, – гоготнул Лукин. Затем задумчиво добавил: – Вообще-то мужик прав. Драматизма в проекте явно не хватает.

– Был бы спонсор, драматизма нагоним, – оптимистично сказал Пашка и хлопнул Ваньку со всей дури по спине.

Терехин встрепенулся и, опомнившись от радостного шока, побежал следом за продюсером. Белгородского застал за нежным прощанием с приемной дочкой. Чмокнув Кристину в лоб и потрепав младенца за щечку, продюсер кивнул хозяину дома, чтобы проводил его, и бодро направился к двери. Охрана Белгородского тоже двинула к выходу, а готка осталась лежать на Ванькиной кровати! Терехина прихлопнула новая волна обалдения, уже совсем не радостная.

– А как же, эээ… Разве вы не перевезете Кристину в роддом?

– Криста решила никуда не ехать. Спорить с ней бесполезно, поэтому я отменил вызов. Придется тебе о них позаботиться. – Руслан склонился к уху Ваньки. – Акушерку из квартиры не выпускай. Я так понял, Криста ей безгранично доверяет. Пусть, как проспится, еще раз дочку осмотрит и с ребенком поможет. Кристине о моей просьбе ни слова. Вроде как акушерка на добровольных началах по собственной инициативе вызвалась помогать. Передай, что я все хлопоты потом ей компенсирую. Только больше ей не наливайте! Сами тоже воздерживайтесь от алкоголя, иначе у нас с вами романа не получится. Мне хватило сегодняшних впечатлений: являюсь к дочке на роды, а тут пьяные трупы по всей квартире…

– Я не пьян был. Это вы меня вырубили, – напомнил Ванька, пребывая все еще в шоковом состоянии.

– Не сбивай меня с мысли, – отмахнулся от него продюсер. – Еще передай, что если с Кристиной что-то случится – урою. И тебя, и ее, и твоих друзей, – усмехнулся Белгородский. И так посмотрел Ваньке в глаза, что стало понятно – продюсер не шутит, все будет именно так, как он пообещал, а может быть, еще хуже. – Здесь бабки для Кристы и ребенка, – Белгородский сунул Терехину в карман еще один конверт. – Купишь им все, что необходимо. Сильно не шикуй, она не должна догадаться, что я спонсирую, иначе… Ну, ты меня понял, короче.

За продюсером уже давно захлопнулась дверь, а Ванька все стоял и смотрел перед собой. Тучи вопросов бурлили в голове, как голодные карпы в пруду. Как теперь жить? Где спать? Как уговорить поэтессу стать нянькой? Отчего-то Ванька сильно сомневался, что его бывшая придет в восторг от идеи опекать роженицу и ребенка. Как отбирать героев для шоу? Но больше всего его отчего-то волновал вопрос: сколько какают младенцы?

– Утро вечера мудренее, – оптимистично решил Ванька, широко зевнул, запер входную дверь на ключ, сунул его в карман (на всякий случай, чтобы народ не разбежался, пока он спит) и направился в комнату – выковыривать из шкафа матрас.

А там его ждало очередное разочарование: матрас уже занял Хлебников. Приткнуться под его упитанный бок было невозможно, а на улице тем временем занимался рассвет. На автопилоте Ванька доплелся до кухни, оценил обстановку и потопал обратно, потому что притулиться третьим на уголке мог только акробат. Выковыряв из встроенного шкафа старое одеяло, Ванька приволок его в ванную комнату, расстелил на полу и, сложившись креветкой, в блаженстве закрыл глаза.

В дверь поскреблись. На пороге стояла Кристина, виноватая и бодрая, словно не рожала.

– Спасибо тебе за все. Просто так получилось. Случайно. И прости, что я Русу про наш роман наврала. Он бы меня с посторонними не оставил, отправил в больницу и потом домой забрал. А домой мне никак нельзя. И в больницу тоже.

– Да ладно, чего уж там. Хотя… – Ванька хотел рассказать, что из-за ее лжи лишился девушки, но почему-то не смог представить Галочку своей девушкой и промолчал.

– Не волнуйся. Я завтра… вернее, сегодня съеду, – успокоила его Кристина.

Остатки сна словно рукой сдуло.

– Куда? – насторожился Терехин. Не хватало еще ему по всему городу готку отлавливать.

– В Крым рвану, в Казантип, – пожала плечами Кристина.

– Почему в Крым? – ошарашенно спросил Ванька. – Акушерке морду бить?

– Смешно, – с грустью сказала Кристина. – В Крыму тепло, можно особо не париться по поводу жилья, шмоток и подгузников. Будем с Офелией в море купаться, загорать, фрукты кушать, спать под открытом небом и мьюзишен слушать. Я, правда, такое не очень, но… – Кристина умолкла на полуслове. – Ничего, до осени перекантуемся, а там видно будет.

– С Офелией? – переспросил Терехин.

– Ну да. Правда, красивое имя? – улыбнулась Кристина. – Я его еще до рождения дочки придумала.

Ванька нервно кивнул и почувствовал неприятный озноб – имя вызывало стойкий протест и нехорошие ассоциации с трагичной судьбой шекспировской героини. Только больная на всю башку готка могла так обозвать собственное дитя! Рыжая Чебураха никак не тянула на Офелию, от нее веяло солнцем, а не холодным мраком. Терехин открыл рот, чтобы возразить, но снова промолчал. Сил не было спорить. В конце концов, не его дело, как назовет своего ребенка Кристина, а ссориться с ней в данный момент никак нельзя. Теперь только от него зависит, состоится их шоу или нет. Подавив в себе раздражение, Ванька улыбнулся.

– Идея поехать в Крым классная. Только ведь это другое государство. Без паспорта твою Офелию через границу будет сложно перевезти. Разве что в чемодане.

– Вот я кретинка! И правда! – хлопнула себя по лбу Кристина. – Совсем от беременности отупела. Что же делать?

– Ты это… поживи пока у меня. Я не в напряге.

– Точно? – обрадовалась Кристина.

– Ага, – кивнул Ванька. – Зарегистрируешь малыша, оформишь все и поедешь. Могу себе представить, как тебя папаша достал, раз ты с грудняком на шее ноги делаешь, – перевел Терехин тему, усиленно соображая, как ненавязчиво удержать Кристину от побега.

– Папарус тут ни при чем. Конечно, приставучий, но терпеть можно. А жена его новая… Прикинь, она убить меня хочет. – Девушка напряженно хохотнула.

– Как это? – ошарашенно спросил Ванька.

– Обыкновенно. Сначала пыталась угробить на «бэхе». Я чудом уцелела – успела из тачки выскочить перед тем, как та слетела в Москву-реку. Морда вся синяя потом два месяца была. Сегодня очередное подтверждение. Думаешь, я с роликов просто так кувыркнулась? Ха-ха-ха! – делано рассмеялась Кристина. – Я на любых колесах стою лучше, чем на собственных ногах. С трех лет катаюсь. Я их осмотрела – один конек испортили, причем очень аккуратно, комар носа не подточит.

– За что она тебя так?

– Неужели не ясно? Бабки, все зло из-за них! Я единственная наследница Руса. Хотя нет, теперь уже не единственная. Я пыталась мачеху на чистую воду вывести, доказать папарусу, что она замуж за него вышла по расчету. У нее совершенно точно любовник есть. Сегодня я ее почти выследила.

– Так ты жену отца пасла на Воробьевых? – догадался Ванька.

Ответить Кристина не успела – из комнаты послышался заливистый плач, и молодая мамаша побежала утешать дочку. Через пару минут дверь в ванную снова распахнулась – на пороге стояла Кристина с ребенком.

– Случайно не знаешь, как попу младенцам мыть? А то мы обкакались, – радостно сообщила она и вручила Терехину вонючий подгузник.

С этого момента жизнь Ваньки превратилась в кошмар.

Мая 21-го, 1861 года.

Милая моя, славная, любимая княгинюшка!

Как невыносимо я соскучился по Вашим синим глазам и ласковым пальчикам, что дарили мне счастье в уединении жарких ночей. Ежеминутно вспоминаю прелестное Ваше личико и наше истомленное любовью и негой лето. Мочи нет, как хочется обнять Вас, закружить в вальсе своих чувств, подхватить на руки и вдохнуть пьянящую сладость Ваших губ.

Простите великодушно, милая моя Настенька, что позволил себе лишнего в фантазиях. Радость вскружила мою бестолковую голову. Хочу сообщить Вам, что три года стройки завершены. Конный завод, на мой вкус, вышел роскошным. Все в нем предусмотрено по новой моде: и вентиляция, и отопление, и дренажные системы. Иноземец не подвел, все сделал по науке.

Приезжали намедни конезаводчики с соседних уездов, безмерно хвалили и прочили мне великое будущее. Я и сам верю, что дело мое стоит свеч. Увлечен и сгораю от желания приняться за работу. Впрочем, пока шла стройка, я экспериментировал в старых конюшнях. Несколько маток дали достойный приплод, и молодняк уже резвится на просторных левадах, а у меня глаза радуются, глядя на произведение рук моих.

Пожелайте мне удачи, милая моя княгинюшка, радость моя и печаль моей души. Все, что я делаю, я делаю ради Вас и нашей любви.

Целую Ваши руки. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш верный раб, граф Б.

Глава 8

КАСТИНГ

– Господи, поскорей бы начать проект и переехать! – ныл Ванька, пролистывая сообщения от интернет-френдов.

Друзья расположились с ноутбуком и блокнотами на кухне. Наконец-то выдалась спокойная минута – Кристина с Галочкой уволокли Чебурашку гулять. Сконцентрироваться на чем-то, когда под ухом вопит младенец, а рядом суетятся бабы, было решительно невозможно. Невероятно, но детский плач оказался страшнее какашек. Очевидно, боженька заложил в детей специальный ультразвуковой раздражитель, производящий на мозг взрослых разрушительное воздействие.

От воплей Офелии у Ваньки вставали волосы дыбом, случались колики и спазмы мозга, а однажды даже начался понос. Скрутило, когда добрая Кристина попросила его пару минут подежурить у люльки, пока она примет душ. Почему-то ей приспичило принимать душ именно тогда, когда Галина отвалила за продуктами! А бывшая тоже отличилась: учесала, нахально проигнорировав Ванькино предложение самому сбегать в магазин. Он, видите ли, прошлый раз купил совсем не то, что она просила. Подумаешь, купил не те подгузники для Чебурахи… «Какая разница, куда какать?» – возмущался недоверием Ванька.

За день рыжая Чебурашка изводила столько подгузников, что Терехин всерьез забеспокоился об экологии и проблемах их утилизации. Дошло до того, что по ночам ему часто снилась планета, заваленная грязными подгузниками до самого неба, а он отчаянно карабкается наверх, но все время утопает в них ногами, словно в болоте.

Бабы все-таки совершенно нерациональные созданья, ругался Терехин, вспоминая ад, в котором оказался.

Вот и сейчас – как только Кристина заперлась в ванной, Чебурашка распахнула голубые невинные очи, просекла отсутствие мамаши, раззявила ротик и выдала такую оперную руладу, что Ванька оглох. Он качал люльку, втыкал в орущую пасть соску, тряс Чебураху на руках, носил по квартире, обмахивал пеленкой – ничего не помогло. Тем временем Кристина бессовестно полоскалась в душе, не обращая внимания на орущую дочь, аж целых пятнадцать минут. Горлопанила маленькая заразка, пока не вернулась мамаша и не сунула ей в беззубый рот титьку. Наступила тишина. Но ненадолго. Потому что после еды Чебураха изгадила новый подгузник и заголосила вновь. И орала, пока ее не переодели.

По ночам малышка тоже оглушала окрестности требовательными воплями, просыпаясь каждые три часа. Засыпала, правда, быстро, как только получала порцию жратвы. Но Ванька потом долго ворочался, считал слонов. А едва сон наконец приходил к нему, вновь просыпалась Чебураха.

За две недели от недосыпа он превратился в привидение и люто возненавидел Хлебникова, который мирно спал на его матрасе, не реагируя на внешние раздражители. Сволочь!

Днем Павлуша, как саранча, совершал набег на холодильник и сжирал зараз недельный продовольственный запас. От работы по дому он умело отлынивал, мотивируя тем, что умеет только думать. Девки отчего-то ему верили и не эксплуатировали почем зря. В его обязанности входил только вынос мусора, количество которого с увеличением проживальцев в квартире и учитывая частые покаки и пописы Офелии, приняло просто угрожающие масштабы. Павлуша выносил мешки на помойку, а потом часами балдел на лавочке возле дома. В итоге самая тяжелая работа – ежедневная уборка с применением пылесоса – легла на Ванькины плечи. Он за жизнь столько пыли не напылесосил, сколько пришлось за последние две недели!

Не спалось и Лукину с Галиной. Всю ночь они о чем-то шуршали на кухне, спорили, читали стихи и нагло целовались. Ванька почти не ревновал. Превратившись в стриженую блондинку, поэтесса перестала его волновать как женщина, он только поражался нахальству бывшей и друга, которые беззастенчиво крутили роман прямо перед его носом, предавались любовным утехам на его мебели, а по утрам пили свежевыжатый морковный сок со сливками.

К удивлению Терехина, Галочка предложение подработать и присмотреть за малышом и его так называемой женой восприняла спокойно, даже с энтузиазмом. С одной стороны, это радовало – не пришлось ее уламывать и пугать страшной карой магната, а с другой, обида сердце царапала – бывшая вела себя так, словно и не было у них никогда романа.

Ванька по-прежнему обитал в ванной комнате, только переместился с одеялом с пола в ванну, где можно было вытянуться почти во весь рост и хотя бы на ночь задернуть шторку в свою жизнь. Благо по ночам Офелия какалась не часто. На ночной душ Терехин ввел строгое табу, а перед отходом ко сну, как суровый папаша, выспрашивал у обитателей квартиры на Филях, все ли пописали перед сном.

В остальном коммунальная жизнь в его однушке текла сама собой и подчинялась только режиму дня Офелии, который рыжая малявка установила сама.

Радовало одно: Белгородский уже подыскал место съемок – просторный загородный особняк, куда по условию договора они должны перебраться на время проведения реалити-шоу. Съемочная группа тоже уже была укомплектована, оборудование заказано и монтировалось. Оставалось лишь набрать героев для шоу.

Как назло, казавшееся пустяком дело превратилось в настоящую проблему. Достойных кандидатов на роль «белых ворон» никак не получалось отыскать, хотя интернет-друзья на их просьбу откликнулись массово и живо, с азартом перечисляя заскоки своих знакомых.

– Сплошные стереотипы! – в очередной раз пролистывая комментарии своего блога, возмутился Ванька.

– Ага, – согласился Лукин. – Все, как один, наперебой называют своих школьных учителей и преподов вузов. Такое впечатление, что в школу идут работать только придурки.

– Идут нормальные, просто дети-дебилы их такими делают, – печально произнес Хлебников. И загрустил, вспомнив, вероятно, свою тетушку-профессоршу.

– Может, хотя бы одного просветителя возьмем? – с надеждой глядя на товарищей, спросил Лукин. – К примеру, у меня в школе была такая…

– О, нет! – театрально схватился за голову Терехин. – Про твою училку по литературе я больше слушать не могу. Договорились же: набираем в шоу людей необычных во всех отношениях. На крайняк, творческих личностей или тихих гениев. У них нестандартный склад ума, а следовательно, и поступки будут неординарные. И вообще, давайте определимся все-таки, кого набираем, опишем в трех словах общий портрет.

– Это проще пареной репы, – рассудительно сказал Хлебников, жуя то шариковую ручку, то бутерброд с колбасой, пятый по счету. – Чудак – тот, кто выделяется из общей массы, совершает непонятные поступки, кто с детской непосредственностью живет по своим законам. Кто-то, кто немного или много за рамками статистики.

– Это самое, а давайте в таком случае Галочку пригласим? – выдал Лукин и подмигнул.

– С дуба рухнул. – Ванька подпрыгнул на табуретке от возмущения.

– Почему? Она как раз немного, а иногда много за рамками статистики. Ку-ку на всю башку и натура творческая во всех отношениях, – беззастенчиво прокомментировал свое решение Сеня.

– Сам ты ку-ку на всю башку. Ты Галочку не знаешь, она нам такое шоу устроит…

– Почему не знаю? Знаю, причем очень глубоко, – съехидничал Сеня, но, получив смачный подзатыльник, хрюкнул и затих.

– Поэтесса нам не подходит, – с нажимом сказал Терехин, хотя в душе был полностью с Лукиным согласен. Без сомнения, Галочка Воронина-Колченогова являла собой идеальный образец для шоу, укомплектованный всеми нужными характеристиками. Спорил Ванька из чувства протеста и раздражения. Для него она хотя бы – бывшая, а Лукин с ней крутит роман, но цинично протежирует ее в шоу придурков. Кем надо быть, чтобы свою бабу выставлять на всеобщее посмешище!

– А что, вполне себе предложение, – влез Павлуша, вытащил ручку изо рта и открыл блокнот. – Итак, намбер ван – поэтесса Г. Молодая экзальтированная блондинка приятной наружности, склонная к суициду и написанию стихов, – жирно вывел он на листе в клетку. Подумал немного и дописал: – С большими сиськами.

– Полегче! – притворно возмутился Лукин. Не выдержал и гоготнул, изобразив жестом девичью грудь руками.

Хлебников тоже загоготал и нарисовал на листе груди. Ваньке стало совсем тошно. Он, конечно, всегда знал, что друзья у него дебилы, но не подозревал, что все настолько запущено.

– Хорошо, – зло сказал он. – В таком случае давайте пригласим в шоу твою, Пашка, Тетюмотю. Все-таки нельзя обойти стороной столь обширный статистический пласт чудиков, как преподавательский состав. К тому же она у тебя в некотором роде творческая натура, так что все нужные параметры налицо. – Терехин отобрал блокнот и аккуратно написал: – Номер два: Матильда З., дама бальзаковского возраста, вдова, преподаватель философии МГУ, битломанка, любительница Босха, бега трусцой и общепитовских котлет.

Ванька замолчал и уставился на Хлебникова, ожидая, что тот разразится ругательствами, но реакция Павлика оказалась непредсказуемой.

– Прикольно! Вдруг именно она возьмет главный приз? – радостно подпрыгнул тот на стуле.

– Ты, кажется, готов тетку на эшафот отправить ради презренного металла, – ехидно заметил Терехин.

– В глубине души она всегда мечтала стать звездой. Так пущай хоть на старости лет попробует, – не заметил колкости Хлебников и зарумянился от возбуждения, словно его тетя уже взяла главный приз.

– Мотя не тянет на белую ворону, – лениво встрял Лукин, потирая вихры на затылке, куда недавно опустилась Ванькина ладонь. – Чудинки в ней не хватает.

– Добавим, – деловито сказал Павлуша. – К тому же вы не все про нее знаете.

– Неужели твоя Тетямотя пьет кровь убитых младенцев, а по ночам режет кроликов?! – заорал Лукин.

– Ну… почти угадал, – загадочно сообщил Хлебников. – Матильда коллекционирует речи военных диктаторов на виниле.

– Офигеть! – потрясенно воскликнул Сеня. – На хрена ей речи диктаторов?

– Прется она от них, что тут непонятного, – хихикнул Ванька, пытаясь избавиться от неловкости. Ощущение возникло, словно он заглянул в чужую спальню. Странности посторонних людей спокойно воспринимал, но Тетямотя была своей и пироги пекла классные.

– А студенты ее уткой называют, – не унимался Хлебников, – потому что она крякает, когда волнуется и когда…

– Сексом занимается, – перебил друга Сеня и заржал во все горло.

– Дубина тупоголовая! – наконец обиделся за тетку племянничек и… напрягся, сдерживая хохот. Ванька тоже прыснул, живописно представив интеллигентную Матильду крякающей в момент любовных утех. – Мотя не крякает во время секса, – сдув щеки, защитил тетку Пашка. – Она вообще сексом не занимается. Лет двадцать, точно.

– В таком случае однозначно утверждаем кандидатуру Тетимоти на роль белой вороны и переходим к следующей, – заявил Лукин. – Твоя очередь, Пашутка. Мы с Николаем Васильевичем своих кандидатов выдвинули.

Хлебников напряг извилины.

– Что-то у меня кризис жанра. В голову только Кристина лезет, но боюсь, Белгородский ее кандидатуру вряд ли одобрит.

– М-да, тут без вариантов, хотя белее вороны не придумаешь. – Лукин намотал вихор на палец и почесал наморщенный лоб. – Может, у нее подружка есть или друг? Такие же, как она.

– Таких, как она, больше не существует в природе. Наша Криста – уникум. И вообще, давайте обойдемся без готов. Креатива в них никакого нет, только понты, – нервно сказал Терехин. – Лучше вернемся к поиску в Инете. Вот, например, один мой френд описывает своего соседа. Ильин Илья Ильич – мужчина средних лет, рыжеволосый, лохматый. Очки старомодные, одно стекло треснуто, пальто в клеточку зимой, летом засаленный костюм фабрики «Большевичка», купленный в ГУМе еще во времена расцвета социализма, нечищеные ботинки, белые носки. В руках вечно таскает саквояж, а из него торчит веник, причем в баню ходил лет сто назад. Руки постоянно что-то теребят. Речь правильная, грамотная, но когда говорит, замирает время от времени, вроде как задумывается, а потом теряет нить разговора.

– Классический образец чудика, но что-то он мне не катит. Скучно. – Пашка зевнул в подтверждение своих слов. Вслед за ним зевнули и все остальные. Но Хлебников на всякий случай уточнил: – А чем он занимается-то?

– Написано – изобретатель, а что конкретно изобретает – не указано. В свободное от изобретений время работает доктором в районном КВД.

– Круто! Такие обычно изобретают вечный двигатель или машину времени, – хихикнул Лукин. – Может, это самое, все-таки возьмем «классика жанра» в команду?

– Ладно, пущай будет доктор-изобретатель, так и быть, – согласился Хлебников, делая пометку в блокноте.

– Слушайте еще. Математическое светило Григорий Зебельман. Неприметный мужчина с наметившейся лысинкой и тихим голосом, катастрофически вежливый, бессребреник – отказался от нескольких наград за свои научные открытия. Живет с мамой на ее пенсию, не имеет женщины, зато имеет одно, но великое хобби – собирает бабочек-альбиносов.

– Блин, вот придурок! – хмыкнул Лукин.

– Ты про бабочек или про отказ от премий? – ехидно спросил Ванька.

– Хватит ко мне цепляться! – неожиданно разозлился Сеня. – Морду мне набей, в конце концов, и успокойся. Я же не лез к тебе, когда ты всех классных телок у меня из-под носа уводил!

Терехин ужасно растерялся, даже утратил способность говорить. Он и не предполагал, что Семен страдает.

– А чего? – громко сказал Хлебников, чтобы разрядить обстановку. – Философ, вернее, философиня есть, поэтесса-акушерка имеется, изобретатель-венеролог в наличии. Берем математическое светило для комплекции.

– Тогда и вот это чудо природы надо взять, – снова уткнулся носом в компьютер Ваньки. – Родион Буденый…

– Красиво, дальше можно не читать, – хихикнул Хлебников.

– Дальше интереснее. Возраст – 31 год. Журналист районной газеты. Пишет обзоры о социальной несправедливости и отвечает на письма в рубрике «Наши читатели интересуются». Причем, сам вопросы сочиняет, а потом на них отвечает. Одевается в брючата, еле доходящие до щиколоток, натягивая их чуть ли не до подмышек. Обязательно – белая, но жутко грязная на воротнике рубашка и галстук на резинке. Дезодорантом не пользуется принципиально. Летом находиться с ним рядом невыносимо чисто физически. Плюс аромат носков. Обувь невероятная, не по погоде и не по сезону. Однажды пришел на работу в кирзовых сапогах. При малейшем намеке на что-то, порочащее его («Родион, вы немного опоздали»), начинает дико и визгливо орать, брызгая слюной. Заткнуть эту истерику невозможно. Зрение у Родиона минус 15, то есть слеп, как крот, но очки не носит, ибо беспокоится, что они ухудшат его внешность. В маршрутки вваливается, как куль с картошкой. И не всегда в ту маршрутку, которая ему нужна.

– Я – за. Что-то мне подсказывает: вонючка Буденый возьмет главный приз, – хихикнул Лукин.

– Ни фига, главный приз возьмет Мотя, – возразил Хлебников не то в шутку, не то всерьез. – Слушайте, а я, пожалуй, еще и Казимира в шоу приглашу, чтобы Моте не скучно было. У нас ведь нет миллионера-повара, а любовная интрига нам не помешает.

– Ага, так он и согласится, – усмехнулся Лукин. – Бросит все дела и прилетит из Майами, чтобы в сомнительном реалити поучаствовать.

– Ради встречи с Матильдой прилетит. Она мне тут звонила на днях, рыдала – ей визу в Штаты не дали. Так что наше шоу – отличная маза им встретиться и воссоединиться, – деловито заявил Хлебников и вывел в блокноте под цифрой пять: Казимир Х., 55 лет, интраверт знойной наружности, миллионер-кулинар.

– Отлично! – возбужденно заерзал на табуретке Ванька. – Занятная компашка собирается. Я нашел еще одного в копилочку. Филарет М., 45 лет, художник, волосы не стрижет из принципиальных соображений – боится потерять связь с космосом. Не пьет, не курит…

– Непьющий художник? Жесть! Таких не бывает, – встрял Хлебников, с азартом записывая данные следующего кандидата.

– Не перебивай, – усмехнулся Ванька. – В любую погоду ходит в семейных трусах, за что неоднократно привлекался. Зимой ежедневно бегает босиком по снегу и занимается физкультурой на школьном дворе, летом медитирует. Вегетарианец. Вдовец, имеет троих дочерей, из коих две ушли в монастырь, третья же выбрала иной путь – в четырнадцать лет переспала со всем районом, а сейчас тусит где-то на Ленинградке, подрабатывает телом.

– Бывают же такие придурки, все семейство свое изжил, – вздохнул Пашка.

– А я вот чего подумал… – Ванька встал, выпил воды из чайника и хлопнул его на плиту. – Чудак почему-то непременно видится добрым, хотя, скорее, это лишь желаемое, а не действительное… Вряд ли чудак может быть по-настоящему добр, он ведь живет в каком-то своем измерении и немножко отстранен от реалий. Опять же, почему-то часто чудаки видятся безобидными. Но скорее, они всего лишь в особой группе риска, потому что заняты чем-то своим и не обращают внимания на внешние угрозы. Однако сами обидеть, если подумать, могут с такой же вероятностью, а то и с большей, чем все прочие. Может, правда, умысла злого у них будет меньше.

– Все, поручику больше не наливать, – хохотнул Лукин. – Эк тебя в философские дебри занесло!

– Я бы еще бабку в шоу пригласил, – не оценил Ванькиного пассажа Хлебников. – У нас во дворе есть нищенка профессиональная, днем попрошайничает, вечером бродячих кошек «вискасом» кормит. Они к ней со всего района сбегаются.

– Я тоже такую знаю, – закивал Терехин. – В соседнем подъезде живет. Она детей клюкой фигачит, чтобы под окнами не орали, кипятком их окатывает, а кошек и собак дворовых кормит, ласкает, целует в пасти. Странное переплетение извилин, да? Мне раньше всегда казалось, что те, кто любит животных, непременно должны любить детей, ведь животные – совсем как дети… – Ванька немного помолчал. – Короче, оставим эти типажи для следующего реалити. У меня только что новая гениальная идея родилась. Мы соберем бомжей, отмоем, накормим и с помощью стилистов их всех преобразим в нормальных людей по типу передачи «Модный приговор». Прикиньте, какое шоу получится!

– Идея классная, – уважительно кивнул Хлебников, – но давай сначала с шоу белых ворон разберемся. Время идет, а у нас только семь кандидатов.

– Так, все! Белгородский сказал, чтобы десять было. Троих он сам найдет, так что у нас полный комплект. Можно начинать обработку кандидатов. Чувствую, задачка перед нами стоит нелегкая.

– А как вам моя кандидатура? – раздался голос за спиной парней. На пороге кухни стояла Кристина. Когда она вернулась с прогулки, никто не слышал, какую часть обсуждения узнала – тоже, поэтому смутились все разом.

– А Галина где? – промямлил Сеня, оттянув себе ухо на километр. Он всегда так делал, когда испытывал неловкость.

– С Офелией осталась во дворе. Дома очень душно. Ладно, не парьтесь, шоумены. Я давно про вашу гениальную идею знаю. И в курсе, что спонсирует ее Рус. В общем, я подумала и решила, что буду участвовать в вашем дурдоме. Пишите мою кандидатуру. Я согласна.

– Твой папарус будет против, – вяло отреагировал Ванька. – И вообще, ты совсем очумела, да? Ну какое шоу? У тебя маленький ребенок!

– И что? Рождение ребенка – не повод отказываться от жизни. Пока я буду играть, за Офелией присмотрите вы, – радостно доложила готка, – а Руса я беру на себя. Ничего ведь сверхъестественного от героев не требуется? Разгадать какую-нибудь головоломку, да?

– Господибожемой, за что мне это! – закатил глаза Ванька. – Ты соображаешь, что несешь? Мы присмотрим за Офелией… Почему мы вообще должны за ней присматривать? Она твоя дочь! Кто ее грудью будет кормить? Я? А какашки кто будет от попы отскребать? Пашка?

– Извините, но при чем тут я? – ошарашенно спросил Хлебников.

– А я тут при чем? – заорал Терехин, вскочив и уронив табуретку на пол. – Прилепилась ко мне, как банный лист к заднице. Кто тебя вообще в мою жизнь звал?

– Ты действительно ни при чем, – тихо проговорила Кристина, – но, думаю, Русу знать об этом не обязательно. А то вдруг передумает давать бабки неизвестно кому…

– Угрожаешь? – спросил Ванька, от гнева его трясло.

– Предупреждаю, – сощурила глаза готка. Сейчас она походила на Белгородского, тот же холод глаз, то же выражение лица. Странно, ведь Кристина была приемной, а не родной дочерью.

– Ругаетесь, как супружеская пара со стажем, – гоготнул Лукин и получил очередной подзатыльник от Ваньки.

– Да пожалуйста! – неожиданно сдался Терехин, уселся обратно на табуретку и отвернулся к окну. – Хочешь, чтобы над тобой ржала вся страна – участвуй, – тихо сказал он. И добавил: – Но задницу Офелии я все равно мыть не буду.

– Хорошо, я все буду делать сама! – рявкнула Кристина.

– Вот и ладненько, – потер толстые ладошки Хлебников. – С какашками Офелии разобрались, с героями тоже. Пусть один кандидат будет в запасе. Вдруг кто-то откажется. Кристина права: действительно, ничего сверхъестественного от героев не потребуется. Большую часть дня участники будут жить обыденной жизнью. Мало того, малышка оживит шоу и добавит в него изюма. Итак, у нас есть восемь кандидатов. Осталось уговорить их принять участие в шоу.

– Одну уже типа уговорили, – пошутил Лукин. И самоуверенно заявил: – А Галчонка я беру на себя.

– Галчонка? Меня сейчас вырвет, – закрыл рукой рот Терехин.

– Заткнитесь, уроды! – вернул друзей в рабочее русло Павлуша. – Белгородский прав, контингент сложный, к каждому свой подход требуется. Давайте думать, чем будем заманивать граждан в шоу.

– Слушайте, а что, если нам как раз про шоу кандидатам ничего и не говорить? – оживился Ванька. – Помните «Десять негритят» Агаты Кристи? Народ прибыл на остров, получив приглашение по почте. Давайте так же поступим. Сварганим приглашения по интересам, организуем каждому бесплатный проезд до места, соберем их всех и закроем пути к отступлению. Допустим, запрем в особняке. А там объясним, что от них требуется, повертим морковкой перед носом и подсунем контракты. Согласятся, как миленькие. Им деваться некуда будет. Иначе, боюсь, не видать нам чудиков, как своих ушей.

– Поддерживаю! – Хлебников закрыл свой блокнот и хлопнул по нему рукой.

Сверху легла пятерня Лукина. Терехин подумал немного и тоже шлепнул свою ладонь на руки друзей.

– Один за всех и все за одного! – торжественно провозгласила Кристина и виновато посмотрела Ваньке в глаза.

– Не дуйся, мне просто деньги очень-очень нужны. Ну просто позарез! – по-детски сказала девушка, прижав ладони к груди.

– Да пошла ты лесом, мать Офелии… – беззлобно пробурчал Ванька и посмотрел на часы. – Что-то долго Галина Чебураху проветривает. Ребенку жрать уже пора, – по стариковски проскрипел он.

На лестнице послышались голодные вопли Офелии, и Терехин с облегчением вздохнул. А потом смутился, поймав на себе странный взгляд Кристины, теплый и взрослый.

* * *

На следующий день Белгородский, внимательно просмотрев досье на «белых ворон», одобрил все кандидатуры, включая кандидатуру падчерицы, и отправил друзей рассылать приглашения. По поводу участия Кристины в шоу магнат-спонсор даже бровью не повел – вероятно, привык к чудачествам приемной дочурки и устал им противостоять. Персональные приглашения развезли по адресам курьером, вручили лично каждому прямо в руки в тот же день. Проект должен был стартовать через две недели, вот организаторы решили дать возможность героям обдумать приглашение и уладить свои дела перед отъездом.

Самым сложным оказалось придумать заманиловку для математического светила Зебельмана – чудак жил затворником и сторонился людей. После некоторых раздумий пришли к выводу, что звать его надо на уникальную выставку бабочек-альбиносов.

Журналюгу Буденого вызвали в пригород для написания рекламной «джинсы» о поселке миллионеров. Он, защитник обездоленных, единственный из всех кандидатов согласился сразу, о чем радостно сообщил курьеру и потребовал немедленно выплатить ему аванс.

Изобретателя «вечных двигателей» пригласили на тайный симпозиум нанотехнологий, организованный натовцами – к моменту рассылки приглашений друзьям стала известна еще одна деталь: Ильин Илья Ильич все свободное от трудов время проводит на американских военных сайтах, пытаясь впарить свой вечный двигатель заокеанской армии.

Художника Филарета заманили на слет пейзажистов-вегетарианцев.

Тетюмотю – читать лекции по философии для бизнесменов.

Казимира решили позвать шеф-поваром банкета для московской элиты. Потом Пашка, опасаясь, что разбогатевший дядюшка пошлет нанимателей лесом, раскрыл ему все карты по телефону. Казик подумал и заказал билет на самолет в Россию, клятвенно заверив племянника, что не станет выдавать секрета Матильде, а сделает ей приятный сюрприз. Он действительно искал повод, чтобы наведаться на родину и встретиться с любовью всей жизни, но боялся.

Заминка вышла с Галиной. Опасаясь непредсказуемой реакции поэтессы, решили ей ничего не говорить до приезда на базу. Криста хоть и неохотно, но подыграла друзьям: попросила новоявленную няньку помочь ей с ребенком в загородном пансионате. Однако Галочка вдруг уперлась рогом и наотрез отказалась куда-либо перемещаться с привычного уголка в квартире на Филях, где, по ее словам, феерично сочинялось и спалось.

Совсем баба одурела, возмущался Ванька, поражаясь нахальству поэтессы. В его квартире бывшая так укоренилась, что сдвинуть с места невозможно. Даже будучи его действующей девушкой, Галочка так не наглела, всегда вела себя скромно и ни на что не претендовала, кроме его сердца. Во всяком случае, на предметы его мебели точно.

Уговоры на Галочку не действовали. Ванькино предложение оплатить ее работу по двойному тарифу тоже не дало результата. Друзья запаниковали. Но вскоре все решилось довольно просто и неожиданно: поэтесса узнала, что троица друзей будет сопровождать Кристину, и тут же согласилась, хапнула аванс и радостно умчалась обновлять гардероб. Как только за Галиной закрылась дверь, Ваньке стало окончательно понятно, что Галочка всерьез втрескалась в друга и готова следовать за ним хоть на край света. Терехин расстроился и, как ни старался, не мог простить Семену того, что тот с легкостью отбил у него бабу и влюбил ее в себя до умопомрачения. Мало того, Сеня еще и раскидывал свои вонючие носки по всей квартире и не реагировал на просьбы их хотя бы иногда стирать.

Впрочем, раздражал не только Лукин – все обитатели квартиры на Филях отличились по-своему. Пашка продолжал методично истреблять продукты и без разрешения влез в стратегический запас Бурмистровой. Причем стрескал зараз три банки американской просроченной тушенки, за что впоследствии поплатился и заперся в туалетной комнате на несколько часов, лишив Терехина заслуженного отдыха и личного пространства.

Кристина, не смущаясь, развешивала свои кормительные бюстгальтеры на спинках кровати и продолжала с упорством маньяка делать ежедневный, вернее, круглосуточный готический макияж. Она даже спала с размалеванной физиономией и словно параноик боялась, что ее увидят без грима. Причем застенчивостью готка явно не страдала. Офелию молодая мамаша без смущения кормила грудью при всех, не обращая внимания на столбеневших с непривычки мужчин.

Ваньке в конце концов стало интересно, как выглядит девица, так сказать, в натуре. До настоящего момента в естественном виде Кристу не видел никто. Уродская фотография в паспорте, на которую Терехин мельком взглянул, когда пытался выяснить адрес и телефон готки, – не в счет. На ней Кристина тоже была с убийственным макияжем и выглядела, как отмороженная шахидка.

Со своими материнскими обязанностями Кристина справлялась нормально, но Ваньке казалось, что особой любви к маленькой рыжей крикунье и писунье Чебурашке Офелии готка не питает. Гораздо больше ее вдохновляло другое занятие: при первом удобном случае она забивалась в угол комнаты с плеером, банкой колы и альбомом, клала последний на колени, включала музыку, каменела лицом и что-то чиркала по бумаге ручкой. Каракули свои Криста никому не показывала, при попытке заглянуть в альбом спешно его закрывала и строила страшные рожи, словно желающие познакомиться с ее художествами претендовали на ее честь. Странная она была, Кристина Белгородская. К чудачествам девицы Ванька привыкнуть не мог, как и к воплям Офелии. Но отчего-то в душе он болел за победу именно готки в их гениальном шоу «белых ворон».

До отъезда на место съемок осталось меньше суток, чемоданы уже были собраны, Офелия укомплектована всем необходимым, включая тонну подгузников. Время, как назло, тянулось вязко, словно ириска. Атмосфера в квартире на Филях раскалилась до предела, все нервничали, цеплялись друг к другу. У Галочки накануне отъезда случилось очередное помутнение рассудка: она тенью выскользнула из квартиры, и вскоре сонный город услышал ее хрипловатые рыдания и стихи с высоты пятого этажа. Оказалось, поэтесса поссорилась с Лукиным.

Всю ночь ее снимали с крыши, заманивая вином и морковкой, как ослицу. Сеня тем временем пил спиртягу из запасов Бурмистровой на кухне и матюгался – переживал. Наконец удалось отправить его под холодный душ, а потом на крышу за Галочкой – мириться. Домой влюбленные вернулись под утро, к счастью, живые и относительно протрезвевшие. Горячий кофе и завтрак привели их в чувство окончательно. Можно было двигаться в путь, не опасаясь, что Белгородский учует запах перегара.

Арендованный микроавтобус «Мерседес» ждал внизу. Хлебников, Лукин, Галочка и Кристина с Офелией загрузились. Ванька остался закрывать квартиру и присел «на дорожку», окинув взглядом свои владения. Скоро он вернется сюда знаменитым и богатым. Само собой, после крутого трехэтажного особняка квартира покажется ему тесной, бедной и убогой, но сейчас Терехин испытывал подлинное блаженство, оставшись наконец-то в одиночестве в собственных апартаментах.

Сотовый в кармане завибрировал, и недовольный голос Хлебникова прогундосил в трубку, что Ванька скотина и тормоз. Терехин подхватил свой раритетный чемодан и смело шагнул в сытое будущее.

Августа 10-го, 1861 года

Милая моя, родная, любимая Настенька!

Пишу Вам в печали и смятении. Дела мои идут хуже некуда. Конный завод, только начавший приносить доход, охватила эпидемия неясного происхождения. Лучшие производители чахнут и мрут, как мухи, матки абортируют и сохнут от неизвестной напасти.

Ветеринар предположил «болотную лихорадку», но я чувствую, столкнулись мы с проклятием посерьезнее. Природа падежа поголовья пока не ясна, предполагаю, что лошади издыхают и лихорадят от болезни, с порчей кроветворной функции конского организма связанной. Написал знакомым коннозаводчикам, прислали мне ответ, который вовсе не обнадеживает. В соседней губернии была прошлым летом похожая эпидемия, разорившая несколько хозяйств.

Лекарства от напасти нет. Больных лошадей надобно незамедлительно отвезти на убой, дабы не сеяли заразу вокруг себя. Сердце болит и печалится, что собственными руками вынужден истреблять труды свои, но выхода другого нет. Ежедневно осматриваем с ветеринаром поголовье, измеряем температуру, чистим конюшни особо рьяно, подозрительных по здоровью отселяем в отдельные блоки и содержим в строгой изоляции. Болезнь ненадолго затихает, но вспыхивает вновь снова и снова, превращая в прах все мои усилия последних лет. Убытки, которые я несу, несоизмеримы. Кредиторы, узнав о моих бедах, отсрочку дать отказались, требуют погашения ссуды. Но я не теряю надежды, пытаюсь понять причину и справиться с бедой.

Р.S. Пока делился с Вами, милая моя Настенька, своими печалями, заглянул конюх и сообщил новость еще более скорбную во всех отношениях. Занедужил мой главный производитель – конь Ворон. Уж как я его берег, милая моя Настенька! Первого от поголовья изолировал, выгуливал на отдельной леваде, с рук кормил. Выходит, дело не в больных лошадях. Причину вижу в жаркой погоде, которая выдалась нынешним летом, и зверстве кровососущих. Буду экспериментировать в этом направлении.

Прощайте, милая моя, любовь моя Настенька. Целую Ваши руки. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш вечный раб, граф Б.

Глава 9

ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Долго ехали полем, потом перелеском, затем углубились в чащу. Наконец стена деревьев расступилась, и показались новые металлические ворота. Подпрыгивая на ухабах, микроавтобус миновал двустворчатые высокие ворота и покатил по гравийной дороге в глубь заросшего крапивой и гигантскими лопухами парка. А через несколько десятков метров затормозил у входа в двухэтажное, вытянутое в длину кирпичное здание с готическими заостренными окнами, отделанное белым камнем. Здание имело два флигеля, присоединенных длинным коридором. Крыши флигелей венчали декоративные башенки. Сооружение было так старо, что кровля в некоторых местах поросла мхом и хилыми кривыми березками.

– Не понял. Что за хрень? – Лукин открыл окно и высунул кучерявую голову наружу. – Где трехэтажный крутой особняк? Что-то я не врубаюсь.

– Скажите, пожалуйста, а вы уверены, что адресом не ошиблись? – Ванька вопросительно уставился на водителя.

Тот кивнул, молча вышел из машины и принялся деловито выгружать из багажника вещи друзей у дверей центрального строения. Терехин растерянно наблюдал за действиями мужика. Шофер с самого начала вел себя довольно странно: за всю дорогу не проронил ни слова, лишь заторможенно кивал или отрицательно мотал головой, когда кто-нибудь из пассажиров обращался к нему с вопросами. Не отреагировал даже на Галочкино кокетство и вопли Офелии, которая полдороги возмущалась, что ее запихнули в люльку-переноску, а потом, вероятно, в качестве протеста обкакалась и задрыхла, благоухая на весь салон убийственными ароматами.

– Если мне не изменяет зрение, перед нами строение века навскидку девятнадцатого. Напоминает немецкую архитектуру, перемешанную с элементами русского зодчества, – авторитетно заметил Хлебников. Паша вывалился из микроавтобуса и прихлопнул на лбу комара. – Может, это чье-то заброшенное имение? Судя по развалинам вокруг, здесь еще постройки были. А что там за овальная фигня у правого флигеля? Раньше она явно была обнесена забором. Вот интересно… На амфитеатр не похоже. Может, что-то ритуальное? Вдруг здесь располагалось тайное логово масонов?

– Блин, какие масоны! – хихикнула Кристина, вышла из машины, потянулась и с наслаждением вдохнула полной грудью влажный запах леса. – Тут была конюшня. В смысле, конезавод. Не масоны тут тусовались, а коняшки племенные. То, что ты назвал овальной фигней, наверное, открытый манеж или левада, где лошадок выгуливали и дрессировали. Рус этот конезавод не так давно купил.

– Для проведения реалити? – ошарашенно спросил Терехин.

– При чем тут реалити?! Он племенных коняшек разводить хочет, – объяснила Кристина.

– Мы не коняшки, но нас уже развели, гы-гы-гы, – пошутил Сеня. Вышел из машины и, оттянув ухо, задумчиво уставился на готические окна конезавода. Теперь стало ясно, почему у здания такие странные окна и двери немыслимой высоты.

– Угу, развели по полной программе, – раздраженно обронил Ванька. – Если честно, мне по барабану, что, где и когда твой отчим собирается разводить. Меня интересует, на хрена он нас сюда привез? Где мы наше реалити будем проводить? В этой доисторической рухляди? – Терехин уселся на свой чемодан и скрестил руки на груди, всем видом выражая протест и недовольство.

– Твоему Русу, наверное, лавры Форта Баярд покоя не дают, – отпустив ухо, гоготнул Сеня и вновь стал рассеянно-печальным.

– Чего вы так напряглись-то? – Глаза Кристины, наоборот, горели от восторга. – По-моему, если Рус в самом деле решил здесь провести ваше философское шоу, то это офигительно круто! Куда лучше, чем какой-нибудь тухлый особняк.

– Почему тухлый? – обиделся Хлебников. – Нам был обещан трехэтажный элитный коттедж со всеми удобствами. Мы и сценарий под него заточили.

– Угу, коттедж с вензелями, хрусталями и персидскими коврами, – нарисовала на лице отвращение готка. – Откройте глаза, дебилы! Взгляните на эту законсервированную красоту. Прочувствуйте атмосферу покоя и вечности. Здесь даже пахнет по-особенному – смертью, – мечтательно заключила девица, покачивая ногой люльку-переноску с обкаканной Офелией. Чебурашка спала, причмокивая губами и посасывая палец.

– Дура! – не удержался Хлебников, размазав по щеке очередного комара. Он подошел к высоким дверям и подергал ручку. – Заперто. Придется на улице куковать и ждать Белгородского.

– Нет, это, конечно, замечательно – законсервированная красота, вечность и бесконечность, прочая поперечность… – Ванька поднялся с чемодана и снова сел. – Но меня интересует, как мы героев на конюшне удержим. Они ведь не лошади. Какой нормальный человек останется здесь по доброй воле?

– Нормальным тут и делать нечего! – торжественно заявил Лукин. – Криста права, мне это место тоже прикольным кажется. Не совдеповская ведь вонючая конюшня, а настоящий дворец. Хорошо коняшки жили до революции! Прямо завидно!

Водитель, выгрузив оставшиеся в машине вещи, нажал на газ и, не прощаясь, дал задний ход.

– Постойте! – крикнул Хлебников, поскакав за «Мерседесом» вприпрыжку, как колобок.

Шофер резво развернул микроавтобус и, обдав Павлушу облачком пыли, скрылся из виду. Хлебников поплелся обратно, пыльный, красный и удивленный. – Шизик какой-то, – буркнул он и уселся рядом с Ванькой на траву.

– М-да… Психический, однозначно, – согласился Лукин.

– Куда вы меня втянули?! – неожиданно взвизгнула Галочка. Все вздрогнули и уставились на нее. – Я не желаю тут оставаться ни минуты! Везите меня немедленно домой!

– Ну, что я говорил. Все герои удерут отсюда, как крысы с тонущего корабля. – Ванька достал из чемодана бутылку минералки и хлебнул из горлышка. – К слову, где сам Белгородский? Где ключи от этой рухляди? Где съемочная группа? Где жратва, в конце концов? Я больше не хочу борщ с сосисками и яичницу с макаронами. Хочу нормальную пищу. Хочу отдельную комнату. Хочу славы и денег. Пошли вы все на хрен!

– Ваня, успокойся, родной, – погладил его по голове Хлебников, забрал из рук бутылку минералки и сполоснул лицо.

– Ваня? – Кристина посмотрела на Терехина с удивлением. – Я думала, тебя Николаем зовут.

– Вот и познакомились! – Галина упала на траву и захохотала, как одержимая бесами.

– Жесть… – крякнул Пашка, сдерживая смех и вытирая физиономию подолом футболки. – Ты чего, не знала, что Николай Васильевич – это прозвище?

– Откуда? – вспыхнула Кристина. – Я даже Офелию решила зарегистрировать как Николаевну. А теперь, получается, придется ее как Офелию Ивановну в свидетельстве о рождении записывать. Звучит, по-моему, чудовищно.

– Возьми мое отчество, – хихикая, предложил Лукин. – Будет Офелия Семеновна.

– Или мое, – влез Хлебников. – Будет Офелия Павловна.

– Может, хватит дурака валять? – взбесился Ванька. – С какой стати ты вдруг решила дать ребенку мое отчество? – рявкнул он на Кристину. – У девочки ведь есть настоящий отец, вот и дай его отчество. По крайней мере, справедливо по отношению к Офелии.

Кристина неожиданно переменилась в лице.

– У Офелии нет отца! Ясно вам? Она – только мой ребенок и ничей больше! – прокричала готка и вдруг бросилась куда-то в глубь бурелома, ломая ветки.

– Дурдом на выезде… – Лукин покрутил пальцем у виска, сделал несколько шагов, чтобы догнать Кристину, но передумал и уставился на Терехина. В глазах его стоял немой вопрос: что делать?

Галочка перестала ржать и кататься по земле, села и тоже вопросительно посмотрела на Ваньку, ожидая объяснений. Терехин растерянно молчал. Только Хлебников остался невозмутимым.

– Побегает и вернется, вечно она так, – махнул он пухлой рукой. Затем воодушевился: – Галь, а у нас для тебя сюрприз! Мы выбрали тебя из тысяч кандидатов для участия в реалити-шоу «Белые вороны». Пусть тебя не смущает название. Участники – необычные, даже уникальные творческие личности с нестандартным мышлением. Шоу стартует послезавтра. На кону внушительный денежный приз. Уверен, ты его обязательно выиграешь. Завтра приедут остальные герои. К слову, Кристина тоже в игре. Так что, если ты согласна – велкам! Если нет, то мы сейчас же отвезем тебя домой. В смысле не сейчас же, а когда продюсер приедет. Он должен быть с минуту на минуту.

– А я-то думала, что вы все мутите, шушукаетесь по углам да в гляделки играете… – Галочка с облегчением вздохнула и улыбнулась. – Дураки! Что же вы сразу не сказали? Лукин, мог хотя бы намекнуть. Я черт-те что напридумывала себе.

– Эх ты, фантазерка… – Лукин нежно улыбнулся и прижал Галочку к себе. – Пашка же объяснил, мы решили сделать тебе сюрприз, любимая.

– Сюрприз удался. Что мне надо делать? – растаяла поэтесса.

– Мы расскажем, когда все участники соберутся. В любом случае, не волнуйся – ничего сверхъестественного. Кстати, Кристина и правда тоже участвует. Так что вам будет не скучно выигрывать миллион.

– Кристина? – Галочка блеснула глазами. – В таком случае я согласна.

Нехорошо она как-то отреагировала, зло, – отметил с удивлением Ванька и поплелся разыскивать Кристу. Вдруг ему показалось, будто в одном из окон мелькнула чья-то тень, и он остановился, глядя на здание. Но стекла играли солнечными бликами и крыльями птиц.

Кристину Терехин нашел с другой стороны здания – под вековым дубом рядом с прудом, заросшим кувшинками и камышом. Девушка сидела на земле, обняв руками колени, и тихо всхлипывала. Смотреть на нее спокойно опять было невозможно – косметика от слез размазалась, на волосы, как рваная фата, налипла паутина, причем в таком количестве, словно Криста разорила все паучьи гнезда в округе.

Погруженная в свои страдания, Кристина не заметила его приближения. Ванька откашлялся.

– У тебя щека, кажется, поцарапана, – сказал он и плюхнулся рядом. Девушка вздрогнула, резко отшатнулась от него, закрыв щеку ладонью, но Ванька успел заметить, что на скуле у девушки не свежая царапина, а шрам. Вот что готка прятала под толстым слоем грима, догадался он и страшно смутился. Кристина покосилась на его покрасневшую физиономию и, глядя с вызовом, нервно убрала руку. Шрам был неглубоким, но тянулся через всю скулу. Ванька потрясенно смотрел на него, не в силах отвести взгляд, и удивлялся, как раньше ничего не замечал!

– Уродка, да? – не выдержала Кристина, голос ее вибрировал от волнения. Возможно, она хотела услышать что-то обнадеживающее, но Ванька молчал, будучи не в состоянии выдавить из себя хоть слово.

Девушка отвернулась, сорвала травинку и принялась сосредоточенно ее жевать.

– Давно это у тебя? – хрипло спросил Терехин, сдерживая желание обнять ее и прижать к себе.

– Восемь месяцев.

– Очень больно было?

– Нет, – помотала головой Кристина. Зато Ваньке почему-то стало больно и горячо где-то в районе сердца. – Я ничего не почувствовала, в шоке была. Потом уже, когда заживать стало, плющило конкретно. Жить не хотелось. Особенно когда в зеркало на себя впервые посмотрела. Мне в больнице не давали. Теперь я зеркала ненавижу. – Криста выудила откуда-то из юбки кожаный кошель, высыпала на траву содержимое: тюбики, баночки, карандаши – и принялась заново малевать физиономию. Ванька отошел, чтобы не мешать и отдышаться от потрясения.

Восемь месяцев назад с Кристиной случилась трагедия. Что произошло, Ванька не решился спросить, чтобы лишний раз не травмировать девушку. Без объяснений ясно, по прошлым рассказам, что она попала в аварию на машине. Бедная девочка! Несладко ей в жизни пришлось. Если Кристина права и ее действительно пыталась отправить на тот свет молодая жена отца Донателла, то эта баба – совсем отмороженная особа. Решиться на убийство девчонки, к тому же беременной! Ведь восемь месяцев назад Криста уже носила под сердцем Чебурашку. Хорошо хоть ребенка не потеряла.

Интересно, куда делся папаша малышки? Неужели этот гоблин отказался от девушки после того, как она в аварии получила увечье? Поэтому Криста так отреагировала на предложение дать Офелии отчество настоящего отца.

– Вот падаль! – буркнул Ванька, поддев ногой сухую ветку. В душе его все клокотало от ненависти к бывшему ухажеру Кристины.

Погрузившись в размышления, Терехин прогулялся вдоль здания. С тыльной стороны конезавод выглядел совсем запущенным – одна стена дала трещину, крыша просела и поросла мхом. Недалеко от левого флигеля располагалось полуразрушенное здание манежа – прямоугольник с отходящими от него под прямым углом крыльями, чуть дальше была часовня, а возле нее нечто похожее на фамильный склеп, только вместо креста на его сферической крыше – лошадиная башка. За склепом несколько сломанных деревянных и кирпичных строений неизвестного назначения, дальше поле, за полем начинался лес. Вдоль поля тянулся забор, который терялся за деревьями.

Ванька подошел к склепу ближе, потянул на себя резную дверь. Створка со скрипом подалась, но соскочила с верхней петли и скособочилась. Терехин аккуратно ее поправил и вошел внутрь. Пахло сыростью и пылью. Сквозь дырки в потолке и небольшое овальное окошко сочился солнечный свет, по стенам расползлась черная плесень и паутина трещин. В центре склепа стояло надгробие, с изображением конской морды. Ванька подошел ближе, протер рукавом высеченную надпись на камне и прочитал: «Ворон. С 1848 по 1861 г.». Похоже, это не фамильный склеп. Хозяин похоронил здесь любимого коня, решил Терехин и поежился от неприятного озноба, представив истлевший от времени конский скелет, торчащие ребра, пустые глазницы черепа, желтые лошадиные зубы.

На улице было куда приятнее. Ванька вернулся к Кристине. Девушка уже привела себя в порядок и выглядела как обычно – сумасшедшей готкой, прилетевшей с луны.

– Успокоилась? – улыбнулся он. – Не реви больше, тебе не идет.

– Чего ты меня вдруг утешать вздумал? – нахмурилась Кристина. – Мне это без надобности. Сопли своей Галочке подтирай. Как ты только спал с ней? Психованная идиотка и графоманка. Пишет бредовые стихи про смерть, грозится покончить жизнь самоубийством, а о смерти не знает ровным счетом ничего. Если бы она хоть раз подержала ее за руку, то запела бы совсем другие песни.

– А ты, выходит, знаешь? – разозлился Ванька. Сочувствие к девице растаяло, как сигаретный дым. Злючка и вонючка малолетняя!

– Я знаю. Поэтому я – гот.

– Не слишком ли много ты о себе воображаешь, Персефона хренова? Галя, между прочим, твоему ребенку жизнь спасла, осталась и помогает с малышом, а ты ее кроешь, – раздраженно напомнил Ванька.

– Никто ее об этом не просил, – шмыгнула носом Кристина. – Тоже мне, мать Тереза! Можно подумать, она бескорыстно. Поэтесса осталась, чтобы тебя вернуть. И сюда приперлась тоже из-за тебя. Офелия ее раздражает, а меня Галка вообще ненавидит. Была бы ее воля, придушила бы меня, не раздумывая.

– Что ты мелешь? У нее любовь с Лукиным.

– Какая любовь! Она тебе назло влюбленную разыгрывает. Чтобы тебя от ревности приплющило. Лукин для нее пустое место. Галя, конечно, идиотка, но не до такой же степени. В том смысле, что губа у нее совсем не дура. Ей, как натуре творческой, нужен чуткий умный человек, а не мыльный пузырь и интеллектуальный тюфяк Сеня Лукин, неспособный оценить ее тонкую организацию.

– Господи, ну что ты городишь? До тебя Гале вообще никакого дела нет. Если хочешь знать, ей твой папарус платит, чтобы она за ребенком смотрела… – выпалил сгоряча Терехин. А потом спохватился, что сболтнул лишнее, и выругался: – Блин, он просил ничего тебе не говорить.

Где-то рядом хрустнула ветка и зашуршали кусты. Ванька вздрогнул и огляделся. Никого – тишина, только птицы поют.

– Тут коза бродит, – кивнула в сторону шорохов Кристина.

– Какая коза? – вытаращил глаза Ванька.

– Обыкновенная, с рогами и копытами. Из леса, наверное, пришла. Я ее, бедную, напугала, когда через кусты неслась сломя голову.

– Козы не живут в лесу! – заржал Терехин.

– Прекрати меня за дуру держать! Ясный пень, что не живут, – раздраженно сказала Кристина. – Паслась где-нибудь, отвязалась и ку-ку – поминай, как звали. Бедная Маруська, здесь ее точно не найдут. Сдохнет, – вздохнула девушка.

– Не издохнет, жратвы здесь – завались.

– При чем тут жратва? С тоски по дому сдохнет. Козы, как собаки, очень привязываются к хозяевам. А по поводу твоей козы и бабок, которые Рус ей платит, то никакой тайны ты мне не открыл. Догадалась я уже давно. Он вообще всем всегда платит. Только Галочке деньги не нужны. Ей интересна другая тема. Ладно, проехали… – Кристина поднялась и принялась старательно отряхивать платье от сухих травинок.

Ванька машинально помогал девушке приводить себя в порядок, выпутывал паутину из разноцветных дредов. Волосы у Кристины оказались на удивление мягкими и пахли приятно – сладко и одновременно свежо. Терехин принюхался, чтобы разобрать запах, но так и не разобрал. Все у нее не слава богу, вдруг разозлился он. И заорал:

– Даже если так, и ей я нужен, а не Лукин? Какое твое собачье дело? Кто тебя просил говорить Галине, что ты моя жена, кукла ты крашеная?

Кристина от неожиданности подпрыгнула на месте, отчего дреды подпрыгнули вместе с ней. И она заорала в ответ:

– А ты представь на минутку, что из тебя лезет здоровущая дыня! – заорала в ответ Кристина. – В таком состоянии что угодно натреплешь! И вообще я же извинилась, Гаррипоттер тупой!

Ванька поежился, вспомнив, как корчилась в муках девчонка во время родов, но обида вытеснила сочувствие. Никто и никогда не обзывал его Гаррипоттером! Да что за беспредел такой? На что она намекает? Неожиданно в голову закралась странная мысль.

– Слушай, мне кажется, или ты меня ревнуешь? – Терехин нервно расхохотался, сунув руки за спину, чтобы удержаться от искушения ухватить готку за дреды и намотать их на соседнюю березу. Вероятно, девушка почувствовала угрозу и отступила на несколько шагов, оставив перед носом Терехина ароматное облако. Ванька вдохнул запах ее волос вместе с парой мошек и чихнул.

– Будь здоров, – хмыкнула готка. – С какой стати мне тебя ревновать? – ехидно поинтересовалась она. – Расслабься, парень, ты не в моем вкусе. Просто меня бесит, когда люди лицемерят.

Неожиданно Кристина расшнуровала корсет, и ее грудь сразу поднялась, практически вынырнула из нижней рубашки.

Ванька замер, испуганно глядя в декольте девушки. Такое безобразие она творила несколько раз на дню, когда прикладывала Офелию к груди, но в данный момент Чебурашки рядом не было. Чего она вдруг? Соблазнить его решила? – растерялся Терехин, размышляя, бежать или остаться. По-хорошему надо делать ноги, но эти самые ноги вдруг упрямо приросли к земле и бежать никуда не желали.

– Молоко пришло, тесно в корсете, – объяснила свой нахальный поступок готка. И хихикнула, явно потешаясь над его реакцией: – Пойдем, надо Офелию покормить, а то я лопну.

Терехин тихо выдохнул и тоже хихикнул. Некоторое время они молча смотрели друг на друга и глупо улыбались.

– Может, ты позвонишь своему папарусу, узнаешь, когда он приедет? – прошептал Ванька, откашлялся, вытащил сотовый, неуклюже повертел его в руках. – Моя мобила здесь не ловит. Глухо, как в танке. Вообще странно: мы вроде от Москвы не так далеко отъехали.

Он посмотрел вдаль, словно столица была видна из кустов черемухи.

– Я уже пыталась. Та же фигня, – вздохнула Кристина и пошлепала к центральному входу. – Мы, наверное, попали в какую-нибудь зону неудачную.

– В черную дыру, – пошутил Ванька, направляясь следом за Кристиной к ребятам.

Вскоре выяснилось, что мобильники не работают у всех. Друзьям ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать приезда Белгородского.

* * *

Прошло три часа. Солнце поплутало в кронах деревьев и растворилось в вечерних сумерках, небо потемнело и опустилось, смолкли птицы, озверело комарье.

– Слушайте, что-то меня все это начинает сильно напрягать, – сказал Хлебников, он уже стрескал все нехитрые продовольственные запасы, которые друзья прихватили в дорогу, – орешки, чипсы, шоколадку и жвачки – и урчал животом на все окрестности, распугивая ежиков. – Где Белгородский? Шутка, по-моему, затянулась. Даже для программы «Розыгрыш» перебор. Может, пора валить отсюда?

– Куда, Паша? Вокруг лес и поля бескрайние, а с нами женщины и дети. В смысле, одно дитя, – зевнул Ванька, которого от чистого воздуха разморило и клонило в сон. Уснуть мешали комары и голод. В отличие от большинства он, выплеснув раздражение сразу, как приехали на место, теперь спокойно ждал Белгородского. Не зверь же тот, в конце концов, чтобы дочь с грудным младенцем оставить ночью куковать под открытым небом. Ведь никаких сомнений, что продюсер нежно относится к падчерице. – Наверное, случилось что-то непредвиденное, важная деловая встреча или еще какая-нибудь фигня его тормознула, – вслух рассуждал он. – Не дергайтесь, если не сам приедет, так пришлет кого-нибудь обязательно. Короче, ждем и не паримся.

Прошел еще час. Стемнело совсем.

– Ребята, поищите как следует ключи! Офелию уже комары сожрали, – размахивая над люлькой березовой веткой, буркнула Кристина. – Не может быть, чтобы их не было. Рус всегда ключи для воров оставляет, чтобы двери не ломали. Куда он делся, блин горелый? Что с ним случилось?

Ванька придвинул к Кристине чемодан.

– Свитер возьми, укрой Чебураху, – предложил он. – Сейчас костер запалю, лапника накидаем, может, комары отстанут.

– Долго думал? Раньше не мог разжечь, чтобы ребенка не жрали? – как стервозная жена, рявкнула Кристина и, отшвырнув ветку, принялась сама собирать хворост. На Офелию тут же налипли комары, и малышка возмущенно запищала.

– Лучше попробуйте еще раз окно открыть. Даже разбейте, в конце концов! – предложила Галочка.

Предложение поступило от поэтессы уже в сотый раз, и попытки влезть в помещение через окно уже предпринимались неоднократно. Но безуспешные – мешали крепкие кованые решетки, выломать которые без инструментов было невозможно. Поэтому реплика Галочки взбесила всех, включая Кристину.

– Задолбала, – прошептала та, скрипнув зубами.

Галочка на наезд не отреагировала. С отстраненным видом раскачивалась на пеньке и смотрела куда-то в небеса.

– Не хочешь за дитем присмотреть? – ехидно поинтересовалась Кристина, кивнув на Офелию.

– Твой ребенок, сама за ним и приглядывай, – в ответ ощетинилась Галочка. – Или вон папаша молодой пусть нянчится. А мне надоело!

Кристина от такой наглости растерялась.

– Не забывайся! Тебе деньги платят за работу, – беспомощно сказала она.

– Правда? – Галочка вскинула бровки и нехорошо рассмеялась. – В таком случае, считай, что я уволилась. Пошли вы на хрен все!

– Галчонок, ты что так разошлась? – потянулся к поэтессе Лукин, ухватил ее за руку с намерением облобызать.

Стихотворица с раздражением вырвала длань.

* * *

Чужая дочь во мне живет.

Карабкаюсь на эшафот.

И солнца луч в руке сжимаю я,

Как меч.

И плавлюсь изнутри,

Как доменная печь.

Сегодня поняла:

Игра не стоит свеч! —

с интонацией Беллы Ахмадулиной выдала Галочка и, запрокинув голову, снова уставилась на небеса.

Ванька внутренне содрогнулся. Похоже, у Галочки началась новая волна шизофрении. Не вовремя, надо сказать.

– Трендец, – икнул Лукин. – В смысле, это самое, стих крутой очень. Только я не въехал, при чем тут дочь?

– Пошел вон, неандерталец! – высокомерно заявила поэтесса.

Сеня на мгновенье оторопел, некоторое время корчил рожи, переваривая слова Галочки, потом медленно спал с лица и поднялся с явным намерением возлюбленную удушить. Поэтесса напряглась, пошарила рукой по земле, нащупала сухую рогатину и уперлась палкой Лукину в пузо.

– Тихо, – зашикал Хлебников. – Слышите, шуршит кто-то в кустах?

– Не обращай внимания. Там одна коза шастает, – хохотнул Ванька, сгреб хворост в кучу и, отобрав у обалдевшего Семена зажигалку, запалил костер.

Сухие ветки затрещали и воспламенились, осветив ближайшие окрестности, кусты и… высокий женский силуэт, укутанный в легкую белую шаль. Терехин выронил «крикет» из рук, завороженно глядя на девушку. Незнакомка была так воздушна и тонка, что, казалось, сейчас исчезнет, растворится в воздухе. Впрочем, в чертах ночной гостьи угадывалось что-то знакомое.

– Козой меня еще никто не называл, – рассмеялась она. Смех у нее был такой же воздушный, парил в воздухе, ласкал слух.

– Простите, – выдавил из себя Терехин. – Это я не вам. В смысле, не о вас. Тут…

– Что ты здесь делаешь, Донателла? – перебила Ваньку Кристина.

– Донателла? – ошеломленно переспросил Терехин и вспомнил, где прежде видел эту красивую до умопомрачения девушку с длинными платиновыми волосами и татушкой на щиколотке – на набережной, в тот вечер, когда познакомились с Кристиной. Только сейчас она закрутила свою гриву в пучок, скрепив на затылке на японский манер двумя хаси. В голове промелькнула реплика Кристы о рахитичных феях, которые не бреют ноги и лысеют от недостатка витамина Д. Если действительно феи выглядят именно так, то перед ним точно реальная женщина. Но столь совершенная и прекрасная, что в мозгу выпрямляются извилины и шуруют по полушариям, как две сплошные, не пересекаясь. Ванька почувствовал, что в мгновенье отупел. Донателла обращалась к нему, а он молчал, как идиот.

Пауза затянулась.

Хлебников не выдержал и пихнул его в спину.

– Что, простите? – откашлялся Ванька.

– Я сказала, что называть меня можно просто Дона, – усмехнулась девушка.

– Красивое имя, – промямлил Терехин.

– У меня отец итальянец. Правда, я его никогда не видела. Мама воспитывала меня одна.

– Печально, – смутился Ванька. – А меня Николай Васильевич зовут. В смысле, просто Ваня.

– Просто Ваня… Как мило. – Дона снисходительно улыбнулась. – Так, значит, это вы – будущий муж Кристы? Приятно познакомиться. Признаюсь, я вас совсем другим представляла.

– Каким-нибудь тупым готом? – усмехнулся Ванька, наконец-то придя в чувство.

Злость закипела в нем, как смола в адовом котле. Причем он совершенно не понимал причину раздражения. Терехин обернулся, словно пытаясь ее разыскать, посмотрел на Кристину и понял, что, точнее, кто его бесит – сумасшедшая хамоватая готка с разноцветными дредами и убийственным макияжем. Вернее, не сама Кристина, а то, что в данный момент он обязан быть ее женихом. Хотелось заорать во все горло, что Кристина ему не жена и не невеста, что свободен от обязательств и брачных уз. Хотелось, чтобы дочка Белгородского исчезла, уехала в Казантип, улетела на Луну… Криста, однако, улетать никуда не собиралась, а стояла в паре метров и смотрела на Ваньку с брезгливым удивлением.

– Очень рада, что наша баламутка нашла себе приличного парня. Кто бы мог подумать… – чуть качнула головой Донателла.

Ванька глупо улыбнулся. Взгляд Кристы очерствел.

– Где Рус? Что с ним случилось? – истерично спросила она.

– Господи, Криста! У тебя что, послеродовая депрессия? Почему ты так агрессивно на меня реагируешь? Как малышка? Позволь… – Донателла подалась вперед, к люльке, но остановилась, натолкнувшись на холодный взгляд падчерицы. – Не волнуйся, с Русом все в порядке. – Ему просто понадобилось срочно лететь в Питер по делам. А я замешкалась с последними приготовлениями. В итоге выехали в самое неудачное время – пятница, дачный сезон. Мы попали в нереальную пробку, шесть часов в ней проторчали. Извините, ребята, что так вышло. Мы до вас пытались весь день дозвониться, но не смогли. Если у вас какие-то вопросы, обращайтесь ко мне.

– К тебе? Ты тут при чем вообще? – невежливо спросила Криста, и Ваньке захотелось ее убить. Он еле сдержался, чтобы не отвесить Кристине подзатыльник. Идиотка какая-то! Как гадкая девчонка смеет так разговаривать с Донателлой? И как только сумасбродке в голову пришло, что Дона желает ей смерти? Та к ней со всей душой, а эта колючки выставила, паразитка. Офелию не показала. Дура безмозглая! Хамло трамвайное!

– Ага, мы тоже пытались дозвониться и не смогли, – обрадовался Хлебников, найдя тему для разрядки очередного конфликта. Он, как обычно, выступал миротворцем.

– Рус назначил меня директором шоу. Так что придется тебе смириться с моим присутствием.

– Понятно… Утрахала его все-таки.

– Что я сделала? – Дона сначала удивилась, а потом расхохоталась. – Криста, милая, избавь меня от своих диких жаргонизмов. Где ты их цепляешь только… – Донателла с раздражением посмотрела на падчерицу, но через мгновение взгляд ее вновь потеплел. – Пойдемте, ребята, – сказала она, подняла с земли сумку и направилась к крыльцу. – Замерзли, наверное? Еще раз простите, что так вышло. Антон Сергеевич приедет завтра, вместе с героями, он продукты привезет и оставшийся реквизит.

– Это кто? – поинтересовался Лукин.

– Режиссер, – улыбнулась Донателла. И продолжила: – С утра начнем генеральную подготовку. А пока определимся с ночлегом и перекусим. Я вам ужин привезла.

Услышав про ужин, Хлебников ломанулся к сумке и буквально вырвал ее из рук Донателлы.

– Я помогу, – льстиво сказал он.

Дона величественно кивнула.

– Надеюсь, место вы оценили? На мой взгляд, идея провести реалити «Белые вороны» на заброшенном конезаводе – очень креативная. Рус волновался, что в особняке наш специфический контингент не сможет раскрыться в полную силу. Поэтому, собственно… – Донателла достала из сумки фонарик, обвела рукой пространство, шаль ее стекла вниз, обнажив загорелое плечо. Молодая женщина кокетливо поправила шаль, лишив Ваньку удовольствия от созерцания ее изящной шеи и бархатной спины. – Придется, конечно, смириться с некоторой бытовой неустроенностью. Но именно в этом и заключается главная драматическая перипетия. Мы намеренно оставили все практически в девственном виде, чтобы не нарушить хрупкую атмосферу старины. К тому же история конезавода просто феерическая!

– Вы нам расскажете, это самое, феерическую историю про конезавод? – поинтересовался Лукин, заикаясь. За Донателлой Семен шел, как крыс за волшебной дудкой Нильса. Равнодушным к прелестям жены Белгородского остался лишь Хлебников – Павлушу больше волновало содержимое сумки, которую он волок.

– Конечно, – проворковала Дона. – Сейчас я вам раздам свечи, и мы устроим маленькую экскурсию. – Только будьте осторожны с огнем. Сухо, очень сухо этим летом!

Донателла отперла тугой замок и потянула на себя двери. Они распахнулись со скрежетом – в нос пахнуло канифолью и перепревшим сеном. Лукин с Пашкой и жена Белгородского вошли внутрь.

– Какие мы слова умные знаем, боже мой! Драматическая перипетия… – буркнула Кристина и смачно плюнула на землю.

– Ты можешь заткнуться и вести себя культурно? – зашипел Ванька. – Раскудахталась, как курица!

– Я тупой гот, так что терпи, – холодно отреагировала Кристина.

– Дай сюда люльку, – недовольно попросил он, пытаясь отобрать у фиктивной невесты фиктивную дочь. От злости Криста раскачивала Офелию, как метательница диска.

– Пошел ты! – оттолкнула его плечом девчонка и уселась на ступени крыльца, поставив люльку с Офелией у своих ног.

Ванька тяжело вздохнул и опустился рядом.

Мимо проплыла Галочка с каменной физиономией. На секунду приостановилась, посмотрела на них задумчиво, хотела что-то сказать, но передумала и тоже вошла в высокие двери.

– Обиделась, что ль? – Ванька пихнул Кристу в плечо. – Я специально так говорил, с сарказмом. К готам я нормально отношусь, – попытался оправдаться он. Получилось вяло и неубедительно, но Кристина вдруг размякла и прижалась к нему. Обреченно прошептала:

– Ванечка, я боюсь. Она приехала, чтобы меня убить.

– Чушь не городи! Твоя мачеха – директор шоу, поэтому и приехала! – вспылил Терехин, протер очки, напялил их на нос и выдохнул, чтобы унять бушующее внутри возмущение. – Еще она приехала, чтобы нам дверь открыть! Успокойся, никто тебя не тронет. При таком скоплении народа убивать глупо. Пойдем, время позднее, надо с ночлегом определиться. Поесть тоже давно пора. Ты с утра ничего не ела и почти не пила, молоко пропадет.

– Ты хороший, редкий человек. В смысле редкий хороший человек. – Кристина смущенно хихикнула и улыбнулась.

Ваньке стало неловко, ведь утешал готку вовсе не из благих побуждений, а чтобы не свалила и шоу не испортила. Отчего-то стало стыдно, он поднял люльку и потянул девушку за руку. Кристина впервые безропотно подчинилась и пошлепала за ним осматривать конезавод с феерической историей.

* * *

Экскурсия уже началась. Из левого крыла доносился низкий голос Донателлы, мелькали луч фонарика и отблески свечей. Терехин взял под руку Кристину, и они, осторожно ступая по коридору с высокими арками, догнали ребят. Ваньке не терпелось снова оказаться рядом с потрясающей женщиной по имени Донателла и услышать историю поместья. Успели вовремя – жена Белгородского только приступила к рассказу.

– Усадьба «Алое» – одно из самых загадочных имений этой области. Владелец имения граф Степан Андреевич Беркутов слыл известным эзотериком. По одной из версий «Алое» предназначалось для проведения масонских обрядов и магических ритуалов.

– Я же говорил! – взволнованно заорал Хлебников. И спросил застенчиво: – А электричество здесь есть?

– Конечно, есть, – успокоила его Донателла. – Рус установил дизельный генератор. Только я без Антона Сергеевича не разберусь, как его включать. Совершенно ничего не понимаю в технике, – кокетливо рассмеялась молодая женщина. – Пока свечами и фонариком обойдемся, хорошо? Раньше генераторная отдельным блоком стояла, совмещенная с маслозаводом.

– Ого! – присвистнул Лукин.

– Да, Беркутов все устроил так, чтобы жить в комфорте. Обособленно стояли водонапорная станция, часовня, дом графа, дом для прислуги, скотный двор, кузница, крытое здание манежа и крестьянские постройки. А канализационная система здесь устроена настолько грамотно, что позавидует любой владелец современного конезавода. Рус планирует со временем все восстановить в первозданном виде. Это его идея фикс! Так вот… – Дона потерла переносицу мизинцем. Ванька затаил дыхание – очень трогательный жест, ничего подобного он прежде не видел! – На самом деле ничем крамольным в «Алом» не занимались. Использовали его по прямому назначению – разводили племенных лошадей. Однако предыстория появления завода довольно сентиментальна. Беркутов сбежал в глушь из Москвы, прячась от роковой любви. Он был влюблен в замужнюю даму. Дама тоже испытывала чувства к графу, но отвергла его любовь, осталась преданной нелюбимому мужу. После смерти отца Беркутов оказался по уши в долгах и решил поправить дела разведением племенных жеребцов. Граф набрал кредитов, отгрохал конезавод, начал дело, но расплатиться с кредиторами не смог, прогорел, не выдержал позора и застрелился. Говорят, душа графа по сей день бродит по коридорам «Алого». И мстит… – заговорщически добавила Донателла. – Вот, к слову, денники. – Луч фонарика высветил ряд закутков, где раньше обитали лошади. Глядя на это архитектурное великолепие строения, на высокие окна под сводчатыми потолками, украшенными фресками и лепниной, сложно было представить, что граф Беркутов, воздвигая конюшню, испытывал материальные трудности.

– Интересно, а спать мы где будем? В стойлах? Как лошадки? – Галочка поежилась, заметно нервничая. Терехина тоже слегка тряхнуло – вспомнилась тень в окне второго этажа.

– Угадали. – У каждого героя будет свой отдельный блок. Не волнуйтесь, спать стоя не придется. Мы оборудовали денники всем необходимым. Единственное, что душ общий.

Галочка округлила глаза и распахнула ворота одного денника. На земляном полу лежала надувная кровать, на ней спальный мешок, в углу стояли раскладной стол и стул из серии «радость туриста».

– Замечательно! – с сарказмом заметила поэтесса. – А кормить нас тоже будут здесь? Овсом и сеном прямо из этих кормушек?

– Кормить вас будут в столовой. Сено, в смысле зеленый салат, и овсянку могу организовать, если пожелаете, – скупо улыбнулась Дона. И добавила: – Я предупредила, что придется смириться с некоторой бытовой неустроенностью. Но вы же не отдыхать сюда приехали, а бороться за достойный приз. Что касается организации съемок… Чтобы не смущать героев толпой операторов и осветителей, чтобы реалити было максимально естественным, мы решили воспользоваться последними достижениями электроники – оснастили все помещения, кроме душевых, туалетных комнат и технических помещений, высокочувствительной видеоаппаратурой. Камеры настроены на движение и голос. Запись с них пойдет на общий компьютер в Москве, где операторы будут монтировать программу. Все просто и естественно. – Дона обернулась к Ваньке с улыбкой, словно ожидая от него поощрения.

– Хорошо, – невнятно вякнул он.

– Ага, клево придумали. Что же было с имением и конезаводом дальше? – перевел тему Хлебников.

– Дальше – еще печальнее. Словно злой рок преследовал всех хозяев усадьбы… Второй владелец утонул. Третий поехал кататься на лошади и не вернулся. Искали несколько дней, но так и не нашли. Последний – отравился грибами. Молва сделала свое черное дело: желающих купить «Алое» больше не нашлось. Имение пришло в полнейшее запустение. Мародеры растащили все, что только было можно сдвинуть с места. Мало того, в результате пьяного дебоша какого-то сброда в доме графа случился пожар. Чудом уцелел лишь конезавод. После революции он был национализирован, но у советской власти руки так и не дошли до реконструкции – проезд сюда по весне и осени затруднен, дорогу размывает. В этом флигеле располагалось помещение для купания лошадей, сейчас здесь и можно принять душ. Тут был амуничник, медчасть, комнаты конюхов, жокеев и другие подсобные помещения. – Донателла посветила фонариком на крутую каменную лестницу, ведущую наверх. – На втором этаже полная разруха. Если решитесь подняться, будьте осторожны, не сломайте себе шею.

– А с какого перепугу дух графа мстит новым владельцам? – запоздало отреагировал Сеня. – Можно подумать, они у него бабу отбили.

Донателла усмехнулась.

– Как в воду глядите, молодой человек. Вторым владельцем имения стал муж бывшей возлюбленной Беркутова.

– Он знал, что граф был когда-то влюблен в супругу? – недовольно спросила Кристина.

– Возможно. И купил «Алое», полагаю, чтобы доказать жене, как он крут.

– Сейчас это называется понтами, – дополнил Лукин. Открыв рот, Сеня с восторгом разглядывал бывшие владения графа Беркутова. В отблесках свечей и голубоватом луче фонарика конюшня выглядела как декорация к мистическому фильму и будила воображение тайнами прошлого.

– Тогда ясно. А третий покойник, наверное, новый муж бывшей возлюбленной? – уточнила Кристина. Судя по горящим глазам, окружающая обстановка ее тоже восхищала, но готка упорно прятала восторги под недовольной миной.

– Угадала, радость моя! – хлопнула в ладоши Дона. И ехидно добавила: – Надо же, какая ты бываешь иногда проницательная.

– Блин, значит, они все четверо тут шастают, неприкаянные. Беркутов и три мужа его бабы, – на полном серьезе сказала Кристина и свечой нарисовала крест в воздухе.

Галочка отшатнулась от нее, словно от прокаженной, и стала затравленно оглядываться. Лукин привлек ее к себе, обнял за плечи и зашептал что-то нежное на ухо.

– Пятеро, – поправила Донателла. – Бывшая возлюбленная графа благополучно пережила трех мужей, но не вынесла революции и наложила на себя руки. Кажется, она повесилась.

– Я чувствую, их смерть ходит поблизости… – загробным голосом проговорила Галочка. И выдала:

Слышу топот за спиной!

Могильный мрак идет за мной!

Касается рукой, лопатки холодит,

В затылок сумеречно дышит.

Я плачу в голос!

Но никто меня не слышит…

– Хотите, попробую свет врубить? – раздраженно перебил Галочку Ванька, бывшая со своими поэтическими закидонами и придыханиями бесила его до зубного скрежета.

– Лучше подождем Лукина, – мягко отшила Терехина Донателла.

– Я тут, – хохотнул Сеня.

Жена Белгородского замерла и уставилась на него, словно видела впервые.

– Ах, да! – спохватилась Дона. – Я видела вашу анкету. Простите, я имела в виду нашего режиссера, Антона Сергеевича Лукина. Он, случайно, вам не родственник? – с удивлением глядя на Семена, спросила женщина.

Сеня спал с лица и вдруг затрясся, как эпилептик.

– Эй, – тряхнул его за плечо Хлебников, – ты что?

– Однофамилец, – стуча зубами, пробормотал Лукин, уронил свечу и бросился в темноту. Звук его шагов эхом отозвался по конезаводу, и все стихло.

– Это его отец, – тихо пояснил Терехин. – Они не виделись и не общались много лет.

– Какое потрясающее совпадение, – откашлялась Донателла.

– Только не говорите мне, что вы ничего не знали, – нахмурился Ванька. – Белгородский специально его нанял?

– Зачем? Ерунду не говорите! – рассердилась Дона. – Антон Сергеевич работает в команде Руса уже давно. В молодости муж играл у него в одной театральной постановке. После возвращения из Америки их дороги снова пересеклись.

– Донателла правду говорит, – буркнула Кристина. – Антон не просто коллега Руса, но и хороший друг, часто бывает у нас в гостях. Но о сыне я впервые слышу. Может, отец Сени другой Антон Сергеевич Лукин? Фамилия довольно распространенная, да и имя с отчеством не самые редкие.

– Нет, именно он, – сказал Ванька. – Известный театральный режиссер.

– Поразительно! – вздохнула Белгородская и снова потерла переносицу мизинцем. – Уверена, для Антона встреча с сыном тоже станет сюрпризом. М-да… Что же, давайте вернемся назад, перейдем в другой флигель и перекусим. В правом крыле располагалась представительская часть конезавода. Кабинет хозяина, где он принимал партнеров и покупателей, смотровая зала для демонстрации лошадей клиентам. Мы переоборудовали ее в столовую. Там же кухня, кабинет врача и другие подсобные помещения. К слову… – Донателла обернулась и посветила фонариком падчерице в лицо. – Криста, милая, тебя с дочкой мы определим там. Будешь жить с малышкой в комфортных условиях, в кабинете графа. Надеюсь, никто не возражает? – Женщина окинула всех долгим взглядом.

– Я возражаю, – буркнула Кристина. – Мне и здесь неплохо.

– Тебе, может быть, и неплохо, но речь не о тебе. Не будь эгоисткой. Грудному ребенку в конюшне не место! – с раздражением заметила Дона и пошла за Хлебниковым, который уже несся в направлении кухни, мечтая поскорее перекусить.

По правому флигелю болтался Лукин, на удивление спокойный и расслабленный.

– Офигенно все! – поприветствовал он друзей, таращась на своды потолка. В правом флигеле было светло, прохладно и дышалось легче.

Смотровая зала, где некогда демонстрировал клиентам племенных лошадей граф Беркутов, выглядела как приемная королей, только трона не хватало. Высокие своды потолка, стены украшены живописью, паркет. В центре залы сейчас стояли длинный обеденный стол, а вокруг него стулья с высокими спинками, вдоль стен изящная мягкая мебель, обитая шелком и бархатом. Здесь героям шоу предстояло проводить большую часть времени – принимать пищу, решать поставленные перед ними задачи и общаться.

– Действительно офигенно! – согласился Терехин с Сеней.

Роскошь прошлых веков, тайны конезавода, призраки, прекрасная Донателла, ужин при свечах, звезды в готических окнах… Ванька вкушал атмосферу старины и аж жмурился от удовольствия.

После ужина и восхитительного французского вина всех разморило. Друзья молча разбрелись по своим «стойлам». Даже у Кристы не было сил спорить, она подхватила Чебураху, пожелала всем спокойной ночи и тихо удалилась в кабинет графа. Ванька поплелся следом, но Донателла его остановила, уперев пальчик ему в грудь, в районе сердца – сердце в ответ совершило кульбит и застряло где-то в горле.

– Мальчикам в другой флигель, – проворковала женщина ему на ухо. Он почувствовал ее горячее дыхание и с трудом устоял на ногах.

– Помочь хотел, – хрипло выдавил Ванька, топчась на месте и косясь на Донателлу, как испуганный конь.

– Я помогу Кристе, если понадобится. Моя комната по соседству. Идите спать, Ванечка, – сказала красавица.

И Терехин пошел.

На всю конюшню раздавался заливистый храп Павлуши, что пробудило Ваньку от «сомнамбулического сна». Быстро же Хлебников освоился, и десяти минут не прошло. В соседнем с Пашиным блоке шептались Галочка и Лукин. Судя по интонациям, парочка опять ссорилась.

«Милые бранятся, только тешатся», – недовольно фыркнул Ванька и поплелся в самый дальний денник, чтобы не слышать раскатов Хлебникова и бурчаний сладкой парочки. Криста не слишком проницательная провидица. Два ее предсказания потерпели полный провал. Во-первых, так ссориться могут только влюбленные – зря готка на Галочку поклеп возводила. Во-вторых, Донателла не способна никому причинить зла. Ну не может она быть убийцей! Она такая… она…

Хлопнула дверь одного из блоков. По коридору прошлепали шаги. Скрипнула дверь по соседству. Взвизгнула молния спальника. Охнула надувная кровать. Снова скрипнула дверь. Мимо Ванькиного денника прошлепали шаги в сторону лестницы, сверху что-то тяжелое грохнулось на пол. Ясно: неугомонный Сеня поперся исследовать второй этаж.

– Никакого покоя! Сволочи блудливые! – проорал Ванька, забрался с головой в мешок, закрыл ладонями уши и зажмурился.

Даже здесь ему не удавалось побыть одному. А хотелось! Хотелось подумать и разобраться в очень важных вещах, в себе и своей голове. Башка походила на новогодний стеклянный шар со снегом, только вместо снежинок в ней плавали звезды. Они собирались в причудливые узоры, как в калейдоскопе, танцевали, стрекотали кузнечиками, ржали конями и хихикали.

– Что ржете, блин? – обиделся Терехин. – Вон пошли! Хочу Донателлу! Донателлу хочу…

Глава 10

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

– Ванечка, солнце, веди себя прилично, – сказали звезды и со всей дури треснули его по морде.

Терехин открыл глаза и часто-часто заморгал. Готические окна в деннике сочились солнечным светом, вместо звезд перед глазами плавали пылинки и трагично-печальное лицо бывшей. Позади Галочки зависли, как в «Матрице», опухший Лукин и сияющий Хлебников.

– Ларису Ивановну хочу! – хохотнул Пашка.

– О нет! Блин, блин, блин… – скривился Ванька, нацепил очки и сосредоточился: утро подкралось незаметно.

– Пошли быстрее, героев привезли. Это, Ваня, полный аут! Белые вороны осматривают достопримечательности. Донателла их обрабатывает. Теперь они точно никуда не денутся, – заорал Хлебников и подпрыгнул.

– Почему не разбудили?! – возмутился Ванька, услышав ласкающее слух имя.

Всю ночь он пытался избавиться от озвездения и воскресить в памяти ласкающий мозги образ прелестной, очаровательной, обворожительной, потрясающей, ослепительной, божественной Доны, но так и не смог справиться с засильем небесных светил в голове.

– А Криста где? – спросил Ванька и широко зевнул. На самом деле, где его фиктивная женушка, Терехина мало волновало.

– Понятия не имею. Я ее не видел еще, – отмахнулся Лукин, взял под локоток Галочку и вынес ее из стойла.

Поэтесса обернулась и, бросив на Ваньку многозначительный взгляд, удалилась. Сценка напомнила кадры из немого кино, когда героиня уходит, сжигая за собой мосты. Терехина разобрал нервный смех. Вдруг Кристина права, и бывшая все еще испытывает к нему симпатию? Глупости. Он бы почувствовал. Впрочем, какая разница? Теперь это не имело никакого значения. Ну, да, роман у них с Галочкой был горячий. Поцелуи, объятия, нежности на ушко, завтраки в постели, последние кресла кинотеатров, горячие ладони и губы, прогулки по Москве, знойные ночи, пылкие признания в любви. Но теперь страстно хотелось запереть воспоминания на дальней антресоли мозга и потерять ключ.

– Идем быстрее, – поторопил Пашка, прыгая вокруг Терехина с расческой, как заботливая мамаша. – Прикинь, Мотя явно что-то прочухала. Она приехала в «Алое» в платье прошлого века! В том самом, в котором отплясывала фокстрот на свадьбе у сестрицы. Ты въезжаешь? Казик – предатель!

– Может, просто совпадение, – успокоил друга Ванька.

– А я тебе говорю, что предатель! Наверняка не удержался и растрепал Мотьке о скорой встрече. Иначе с какого перепугу она напялила эту рухлядь? Никакого сюрприза не вышло, блин!

– Какая разница, встретились, и слава богу. – Ванька сладко потянулся и вышел из денника вместе с Хлебниковым. Пашка от нетерпения то забегал вперед, то возвращался и тянул его за рукав.

– А чего Чебураха так надрывается? – спросил Терехин, уловив, как радар, отголоски плача Офелии из правого флигеля.

– А я знаю! Спроси у молодой мамаши, почему она дочь унять не может. Офелина с раннего утра орет, как потерпевшая, – раздраженно обронил Павлуша. – Так вот, слушай дальше про Тетюмотю. Казик, когда ее увидел, то…

Не дослушав Хлебникова, Ванька сорвался с места и рванул в сторону кабинета графа. Сердце стучало в висках, заглушая топот его ног, очки запотели. Он сорвал их на бегу, хотел протереть, но уронил, плюнул и побежал дальше. Ближе к представительскому флигелю вопли Офелии слышались все пронзительней – сердце ухнуло куда-то вниз.

Запыхавшись, Ванька влетел в представительскую залу. За длинным столом сидела пестрая толпа и оживленно общалась. Терехин сощурился, но лица все равно сливались в одно. Вякнув «здрасьте», он торопливо засеменил в сторону кабинета графа. Перед ним, словно из тумана, появилась сияющая Донателла. Ванька затормозил, но остановиться не успел и чуть не сбил жену Белгородского с ног. Лицо ее побагровело, сморщилось и стало таким безобразным, что Терехин отпрянул.

– Простите, – задыхаясь, выдохнул он, зажмурился, потряс головой и с опаской взглянул на Дону.

Уродка исчезла, перед ним снова стояла умопомрачительная красавица с безупречными манерами. В ее волосах, собранных в конский хвост, запуталось солнце. Короткий кремовый пиджак и светлые жокейские бриджи соблазнительно облегали стройную фигурку. Белгородский идиот! Такую женщину нельзя отпускать от себя ни на шаг! И сам он тоже идиот, придурок, тупица, что по уши втрескался в жену спонсора.

– Ванечка, за тобой, что, дух графа Беркутова гонится? – рассмеялась она, одарив его кокетливым взглядом темных колдовских глаз.

Ванька удивился. Вчера вечером ему показалось, что глаза у Донателлы светлые. А в школе им говорили, что сочетание светлых волос и темных глаз и наоборот называется генетическим уродством… Ха!

– Ха-ха-ха! – сказал Терехин. – Духи графа и Ко за мной всем скопом гонятся, – пошутил он и фамильярно подмигнул. Скорее это был нервный тик. Близость красавицы нервировала и волновала до отупения.

– Пойдем, я познакомлю тебя со всеми. – Донателла схватила Ваньку под локоть.

– Я сейчас вернусь, – попятился Терехин и метнулся к кабинету Беркутова, откуда по прежнему раздавался плач Офелии.

– Криста, открой! – заорал он и забарабанил в дверь кулаками.

Чебурашка затихла, но через мгновение заголосила с новой силой. Створка медленно распахнулась, и в проеме показалась заспанная физиономия еще одного генетического урода – голубоглазой девушки с темно-каштановыми волосами, завитыми в мелкие спиральки. Она широко зевнула, потерла глаза и небрежно запахнула ворот шелковой белоснежной рубашки мужского кроя.

– Вань, ты чего? – спросил знакомый голос.

– Кристина? – пролепетал Терехин, чувствуя и облегчение, что ничего страшного с ней не случилось, и растерянность от перемен во внешности фиктивной невесты.

Однажды Ванька на спор сбрил усы и бородку, так друзья, когда его увидели, тоже сконфуженно прятали глаза, а знакомые девицы придурковато хихикали, словно он трусы прилюдно снял. А сейчас на него накатило катастрофическое смущение, настолько колоссальными были изменения, произошедшие в Кристине.

– Пардон, сил нет прихорашиваться, всю ночь не спала, – вяло улыбнулась готка. Точнее – бывшая готка, а ныне милая и трогательная длинноногая хулиганка.

Терехин впервые видел девушку без макияжа, без дредов и платья в стиле «снос крыши». В мужской рубашке, с волосами, рассыпавшимися мелким бисером по плечам, Криста выглядела обычной девчонкой, но такой незаурядной и притягательной.

– Можно войти? – спросил Ванька.

– Угу, входи, если не боишься оглохнуть.

Кристина еще раз широко зевнула, прошлепала босыми ногами по комнате, вытащила орущую Офелию из люльки, уселась на тахту и приложила дочку к груди. На некоторое время в комнате стало тихо, слышны были только чавкающие звуки, издаваемые Чебурашкой.

– Давно орет? – поинтересовался Терехин, осматриваясь.

Вчера он видел кабинет лишь мельком, при свечах, и мало что успел рассмотреть. Помещение со сводчатыми потолками и большими арочными окнами визуально делилось на две зоны – отдыха и рабочую. Из мебели, явно купленной в антикварном совсем недавно, пара стульев, кресло, этажерка, тахта, шкаф, в центре – письменный стол, в углу, за ширмой, будуар с фарфоровым умывальником. Жить в таких просторных апартаментах одно удовольствие, а дурочка еще кочевряжилась.

Офелия снова заголосила, и уши свернулись в трубочку. Какое счастье, что он обитает в другом крыле! Спасибо Донателле, что отселила Кристину.

– С трех утра орет, – взвыла юная мамаша. – Я вообще глаз не сомкнула. Сначала расплеталась. Знаешь, волосы полезли со страшной силой. Наверное, из-за молока. – Она ткнула себя в грудь, словно Ванька сам не догадался, откуда поставляется продовольствие для Чебурашки. – Потом Офелия пробудилась и начала концерты давать. Выспалась, наверное, за вчерашний день. Или живот болит. Или место новое так на нее подействовало. Не знаю…

– Хочешь, я ее побаюкаю? – криво улыбнулся Терехин.

– Ну, попробуй, – обреченно кивнула Кристина.

Он взял теплый курносый комочек с рыжей челкой, прижал к себе. Офелия всхлипнула, вздохнула и затихла. Кристина с удивлением на него посмотрела.

– Просто я спокойный, вот Чебурахе мое спокойствие и передалось. Ты же психовала, наверное, всю ночь, воображая, что придет злая Донателла и тебя укокошит? – рассмеялся Ванька. – Видишь, ничего не случилось.

– Случится. И очень скоро, – упрямо сказала девушка, потирая скулу со шрамом, ладонью. – Расчет очень верный: если со мной что-то случится, то и Офелия погибнет. Уезжать мне надо, немедленно.

– Криста, послушай! Твои страхи – всего лишь разыгравшееся воображение. Сама рассуди, зачем Донателле так подставляться. Кругом камеры, масса людей и ограниченное пространство. И вообще, я с самого начала не слишком верил в злую мачеху, а теперь, когда… когда… В общем, мне лично все ясно. Ты просто ревнуешь молодую жену к папарусу, вот и выдумываешь про нее всякий вздор, – рассуждал Терехин, а сам с удивлением разглядывал лицо фиктивной невесты и поражался, что когда она открыла дверь, не обратил на шрам внимания, словно его и не было вовсе. Зря она так комплексует. Ничего уродливого в ее лице нет. Шрам нисколько не портит ее внешность. Очарования, конечно, не добавляет, но и… Додумать Ванька не успел. Кристина вскочила, вырвала у него Офелию и, подпрыгнув на месте, как заправская акробатка, отвесила ему пендаля.

– Пошел вон отсюда, умник! – сквозь зубы процедила она. – Убирайся, видеть тебя больше не хочу! Никогда! Никогда!

Офелия вновь заголосила, Кристина прижала ребенка к себе и заходила по комнате. Ванька покрутил пальцем у виска. Чокнутая! Взбесилась, как кошка. Что он такого сказал? Правду! Ни одна женщина не позволяла себе подобного! По морде пару раз били – факт, но чтобы вот так нахально, по заднице ногой… Как-то это не комильфо, решил он и аккуратно закрыл за собой дверь, столкнувшись нос к носу с Донателлой.

– Я директор шоу, – сухо напомнила Белгородская и протянула Ваньке его окуляры. – Мои указания следует выполнять незамедлительно. Вы сюда не отдыхать приехали. Дело надо делать, а не с невестами романиться!

– Я просто хотел помочь с Офелией, – возразил Терехин.

– Меня не волнуют ваши семейные проблемы. Если Кристины через полчаса не будет в парадной зале, я отправлю ее домой, – жестко произнесла Дона. – Иди к остальным участникам. Кристу я сама позову.

– Слушаюсь! – Ванька нацепил очки и вытянулся в струну.

– Правильно, мальчик, – похлопала его по щеке Донателла. Рука у нее была прохладной, но жгла, как раскаленная сковорода. Заметив Ванькино смятение, женщина немного смягчилась. – Проект запускаем сегодня. Стартуем через час. Поторопись.

– Через час? Почему? – удивился Терехин. Но Дона не соизволила ответить. Развернулась на каблуках и направилась в кабинет графа. Ванька остался, пытаясь справиться с очередным потрясением. Настроение, не успев наладиться, снова упало ниже плинтуса. Десять минут назад Донателла готова была броситься к нему в объятья (так ему казалось), а сейчас чуть в клочья не порвала. Атмосфера здесь, что ли, вредная для женского организма? Все бабы словно с цепи сорвались! – Терехин горестно вздохнул и поплелся выполнять приказание жены Белгородского.

Навстречу ему трусил невысокий лысоватый мужичок в сером пиджаке и мятом малиновом галстуке. Заметив Ваньку, мужичок смутился и забегал глазками. Представляться ему было не нужно, автор проекта узнал в коротышке собирателя бабочек-альбиносов, математического гения Григория Зебельмана.

– Могу чем-нибудь помочь? – спросил Терехин.

– Простите великодушно, вы не подскажете, где здесь… сортир? – после паузы поинтересовался Зебельман. Голос у него был тихий и шуршащий, как лист гербария.

– В конце левого флигеля, рядом с душевой, – сообщил Терехин.

– Благодарю, – кивнул гений и помчался дальше по коридору.

– Вот и познакомились, – хмыкнул Ванька, проводив взглядом удаляющуюся фигуру в пиджаке. И вдруг спохватился: – Эй! Гражданин Зебельман! Вам в другую сторону! Но Григорий его не слышал. Точнее, не хотел слышать. И клозет математику определенно был не нужен. Энтомолог-любитель решил сбежать по-английски! Правда, неверно выбрал путь побега – из представительского флигеля убежать можно разве что через дымоход.

Ванька нервно хихикнул, размышляя, возвращать собирателя бабочек сейчас или дать ему возможность как следует изучить правое крыло и лично убедиться в бесперспективности предприятия. Решив оставить Зебельмана в покое, Терехин направился в парадную залу, но входить не торопился – сначала хотелось издалека рассмотреть всех как следует. Благо ничто не мешало шпионить – герои шоу были поглощены беседой и завтраком.

Персонажи выглядели, как карикатуры на собственные досье. Ванька даже не представлял, что такие гротескные персонажи существуют в жизни. Снова без всяких представлений он опознал каждого.

С одной стороны стола медитировал длинноволосый художник Филарет. Волосы он не только не стриг, но и, похоже, не мыл. К счастью, по случаю выезда на пленэр пейзажист напялил на себя вместо круглогодичных семейных трусов оранжевый балахон. По правую руку от художника пристроился рыжий очкастый изобретатель вечных двигателей и венеролог Илья Ильич Ильин, по левую руку – журналист Родион Буденый в белой рубашке и в подтяжках, тоже очкастый, сухой и нервически суетливый. Через пару стульев от него сидел нахально загорелый брюнет с большим носом и печальным взором – миллионер-кулинар Казик Хлебников, дядька Павлуши; рядом с Казимиром – несравненная Матильда в жутком зеленом платье с перламутровыми пуговицами. Ванька не сразу ее признал, новая стрижка под Мирей Матье и любовь изменили Пашкину тетку до неузнаваемости.

Сам Павел, Лукин и Галочка заняли место особняком, с другой стороны стола, и оживленно о чем-то шептались. Поэтесса по случаю приезда персонажей переоделась в крепдешиновое ретро цвета фуксии, волосы уложила волной на манер красоток 20-х годов прошлого столетия, жирно подвела глаза и нарисовала над губой мушку. «Когда успела только?» – удивился Терехин. Вроде заходила к нему в денник в джинсах. Или он со сна не разобрал?

Глядя на бывшую, Ванька почувствовал легкую тошноту. Лукин, напротив, был сражен наповал Галочкиной неземной красотой, демонстративно ее обнимал за обнаженные плечи и восседал за столом, как Наполеон.

Под впечатлением от поэтессы пребывал еще один человек – режиссер Антон Сергеевич Лукин. От сына его отделял стул с Галочкой. Терехин опознал папашу Семена по поразительному сходству с сыном. Ни о каком совпадении речи быть не могло. Сенька унаследовал от отца голубые глаза, русые кудри и есенинскую красоту. Но вот парадокс: несмотря на молодость, он выглядел на фоне папаши бледным пятном и фатом. У Лукина-старшего имелось то, что напрочь отсутствовало у Семена, – харизма. Сила его обаяния была так велика, что Галочка, сдерживаемая крепкими объятьями Сени, непроизвольно тянулась в сторону режиссера, как колос к солнцу.

За друга стало обидно. Похоже, все его тайные замыслы потерпели фиаско. Как бы Сенька ни пыжился, а утереть нос папаше вряд ли получится. Такой фрукт кого угодно обскачет даже на хромой кобыле. И бабу у родного сына не погнушается отбить – просто так, ради спортивного интереса. Смотрит на Галку нахально и поет ей что-то завлекательное в ушко. А идиотка ведется. Пальцами застенчиво скатерку перебирает и ножкой под столом дрыгает. Шлюха!

В общем, знаменитый в прошлом театральный режиссер Антон Сергеевич Лукин Ваньке не понравился. Зато понравился всем остальным, включая Сеню. Друг весь извертелся, пытаясь привлечь внимание отца к своей персоне, но Лукин-старший старательно отпрыска игнорировал.

От созерцания персонажей Ваньку отвлек Хлебников, который заметил его в дверях и активно замахал руками, приглашая присоединиться к компании. Собственно, Терехин сам собирался выйти из тени и перекусить. Надо было торопиться, пока Павлуша все не схряпал.

Не успел Ванька подойти к столу, за спиной послышался звук каблучков Донателлы и ее властный голосок.

– Господа, хочу представить вам еще двоих претендентов на миллионный приз, – пропела она.

Терехин обернулся. Рядом с Белгородской к столу шлепала Кристина в длинном готическом платье с пышной юбкой. Волосы девушка гладко зачесала назад и покрыла кружевной черной фатой, лицо снова спрятала под тонной грима. А Офелию примотала к себе широким платком. Похоже, не без участия Донателлы, потому как эту шаль Ванька видел вчера на жене спонсора. К счастью, Чебураха успокоилась и заткнулась. Забавно: Дона причислила Офелину к участникам проекта…

– Итак, знакомьтесь, друзья. Это Кристина, – улыбнулась директор проекта. Криста отвесила театральный поклон и с недовольной физиономией уселась за стол. – А это… наш Ванечка! Он последний претендент на победу.

Терехин рухнул кулем на стул рядом с Кристиной и с недоумением уставился на жену Белгородского. Есть расхотелось, захотелось порвать, загрызть, убить Донателлу. Когда договаривались с Русом, у Ваньки мелькнуло чувство, что не все так просто и следует ожидать подлянки. Выходит, интуиция его не подвела. Сволочи богатенькие! Гады! Решили выставить его посмешищем! Да как они посмели?!

Белгородская присела с другой стороны.

– Кофейку? – ласково поинтересовалась женщина и, не дожидаясь ответа, наполнила его чашку.

Ванька хлебнул горячего напитка и закашлялся. Донателла заботливо похлопала его по спине. Он откинул ее руку, встал, опрокинув чашку, заявил:

– Вы как хотите, а я уезжаю. – И направился в конюшню за вещами.

Жена Белгородского догнала его у денника.

– Не горячись! Давай поговорим. – Дона взяла его под локоток, впихнула в двери и усадила на туристический стул. – Ваше, авторов, непосредственное участие в шоу – условие Руса. Помнишь, он обещал трех кандидатов? Так вот, муж вас имел в виду.

– Очень смешно, – скривился Ванька. – Только я не собираюсь выставляться. К тому же я не вписываюсь в формат.

– Не в том дело, Ванечка! – ласково сказала Донателла. – Не обижайся. Рус просто дает вам возможность почувствовать себя в шкуре героев, чтобы понять структуру проекта изнутри и откорректировать ошибки в будущем. Опыт – самое ценное в нашем деле. Впрочем, это не отменяет ваши шансы на выигрыш приза. Гонорар за шоу тоже не отменяет. К слову, твои друзья оказались более дальновидны и согласились сразу.

– С детства страдаю близорукостью, – зло пошутил Терехин. Заглянул собеседнице в глаза и вздохнул. Ласковые интонации Днателлы, ее бархатный голос плавили сердце и мозг, как пластилин. – Ладно, считайте, что меня тоже уговорили. Только сразу скажите, какие еще сюрпризы нас ждут?

– Больше никаких сюрпризов, только рабочие моменты. Сценарий шоу полностью изменен. Сам понимаешь, иначе мы поступить не могли. Не знаю, говорил ли тебе Рус, но он с самого начала решил, что прямой трансляции и зрительского голосования не будет. Слишком дорогое удовольствие! Запишем программу, сделаем нарезку из отснятого материала и пустим в эфир.

– Спасибо большое. Столько работы коту под хвост! Зря только мозг ломали. Сценарий вы забраковали, а значит, наша основная идея, что приз получит самый главный отщепенец, летит к чертям. Все летит к чертям!

– Брось, отработаете свой сценарий на следующем реалити. Это ведь только пробный шарик. И потом, ты не прав. Ваша идея – озолотить главного отщепенца – осталась приоритетной. Если все сложится успешно, шоу пустим по одному из центральных каналов. После эфира проведем голосование, и тот, кто наберет наименьшее количество голосов, получит корону победителя, славу и деньги, как вы задумали. Обещаю лично раскрутить вашу тему о неправильных людях. Не дуйся. – Донателла склонилась к нему и шутливо щелкнула по носу. Лицо ее оказалось так близко, что он увидел в ее темных глазах отражение собственных ощущений – свою сладострастную рожу.

– Я же сказал, уговорили, – резко сказал Ванька, снял очки, протер и напялил на нос, усиленно корча рожи, чтобы поскорее стереть с физиономии дебильное выражение жаждущего самца. Неужели у него всегда такая тупая мина, когда он хочет женщину? Какое счастье, что камеры еще не включили!

– Пойдем, – нежно улыбнулась Дона, потянув его за руку. – Я правда искренне желаю вам успеха! Это ведь и мое первое шоу. Волнуюсь ужасно! – Белгородская театрально поежилась.

Терехин поднялся, спрятал руку в карман. Он бы вечно держал ее ладошку, если бы его пальцы не стали влажными от волнения. Носки в ботинках тоже почему-то стали мокрыми, что Ваньку сильно озадачило. Пока шли с Донателлой обратно к парадной зале, вспотели и подмышки, а волосы прилипли ко лбу – организм источал феромоны в немыслимых количествах. Дона, к счастью, его феромонов не учуяла, отошла от Ваньки раньше, чем кислород сделал свое черное дело. Зато учуяла Кристина.

– Ты бы, что ли, душ принял на досуге, – бесцеремонно сказала готка и отодвинула свой стул подальше. Через минуту придвинулась опять и хмуро поинтересовалась: – Ну так как, богиня тебя сделала? Остаешься?

– При чем тут… Я просто остаюсь! Ради друзей, без всяких! – вспылил Терехин, порозовев щеками.

– Угу, – ухмыльнулась Кристина и снова отодвинулась от него подальше.

Ванька встал, перебрался к друзьям и занял место Лукина-старшего, который куда-то испарился. Галочка с удивлением на него вытаращилась подведенными глазами, а Терехин уставился на ее обнаженное плечо, на котором остались безобразные розово-малиновые следы от пальцев Семена. Сам Лукин-младший сидел мрачный, как туча, и ковырял скатерть ногтем. Хлебников, напротив, радовался жизни, запихивая в себя очередной бутерброд. Остальные персонажи вели себя тихо и сдержанно, приглядывались друг к другу, обменивались формальными фразами. Донателла с ослепительной улыбкой фланировала от гостя к гостю и вела светскую беседу. Сажает плотнее на крючок, чтобы не сбежали, решил Ванька. И ему вдруг стало дико скучно.

– Когда начинаем? – поинтересовался он, вырвал из жадной пасти Хлебникова последний тост с ветчиной и плеснул себе кофейку.

– Ванечка, какой же ты наивный, право. Шоу уже давно началось! – шепнула ему на ухо подошедшая Дона. И спохватилась: – А где Зебельман?

– Убежал ловить бабочек-альбиносов, – пошутил Терехин и волком посмотрел на жену Белгородского.

Земля уплывала из-под ног. Он вдруг понял, почему милая Донателла не разрешила ему вчера врубать генератор. Он работал! И камеры фиксировали все их телодвижения с того момента, как они въехали в «Алое». Какая подстава! Выходит, все их разговоры с Кристиной могут стать достоянием общественности? Вот Донателла посмеется, когда узнает, что падчерица подозревает ее в попытке убийства… – Ванька нервно усмехнулся. Он, к счастью, пытался лишь усмирить воображение Кристы и успокаивал девушку, но на душе все равно было скверно. Противно, когда за тобой подглядывают без разрешения.

В дверях появился помятый и расстроенный Зебельман. Все пути к отступлению были для гения закрыты: чтобы улизнуть с конезавода, надо пройти через парадный зал, минуя толпу гостей.

– Григорий, ну где же вы ходите, голубчик? Идите скорее к нам! Ждем, без вас не начинаем! – улыбнулась Донателла, заметив математика.

Зебельман обреченно кивнул и притулился на уголке стола, сложив руки, как школьник. Возражать Зебельману было неловко.

Дона чуть заметно выдохнула, взяла со стола кожаную папку и вышла в центр комнаты.

– Господа, очень скоро вас ждет увлекательное путешествие в самые сокровенные тайны графа Беркутова. Вы все уже в курсе трагической истории имения «Алое», но не знаете главного. Граф Беркутов умер в нищете, даже не предполагая, что владеет несметными богатствами! – Директор треста сделала эффектную паузу. – Их вам и предстоит разыскать. Они спрятаны здесь.

– Ни фига себе! Вот это, я понимаю, драматургия! – присвистнул Хлебников и посмотрел на Донателлу с восхищением. Его идея со спрятанным чемоданом, полным денег, спортивными конкурсами и ключами сейчас казалась детским садом.

– Немного предыстории, – деловито предложила Дона, довольная произведенным впечатлением. – Разгребая конезавод Беркутова от хлама, мы нашли письма графа, адресованные княгине Анастасии Власовне Залесской. Как вы уже, наверное, догадались – возлюбленной графа. Вы будете удивлены, но при жизни графа ни одно письмо не дошло до адресата. Беркутов, опасаясь скомпрометировать или поставить в неловкость замужнюю даму, писал их для себя, выплескивая на страницы страсть, нежность и любовь. По сути, это дневник в письмах. Как незримой собеседнице, он рассказывал княгине Залесской о своих делах, делился планами. Из писем мы узнали, что граф оказался хоть и не гением селекции, но довольно толковым заводчиком. К сожалению, до своего звездного часа он так и не дожил. Разорению Беркутова способствовал массовый падеж поголовья из-за тяжелого и практически неизлечимого заболевания – инфекционной анемии. В то время болезнь еще не была описана. Ее путали с «болотной лихорадкой» из-за сезонности вспышек в летний период в лесистых болотистых местностях. Основное патологическое воздействие болезни – разрушение эритроцитов крови и подавление кроветворной функции костного мозга. Гибель лошадей от этого заболевания по сей день очень высока и достигает в отдельных случаях 80 % от числа заболевших. Переносчиками заболевания являются кровососущие насекомые, как правило, слепни. Иммунитет к заболеванию инфекционной анемией крайне неустойчив, и создать его вакцинацией практически невозможно. Лечение болезни, особенно в острой форме, неэффективно. Поэтому лошади с подтвержденным диагнозом или проявляющие признаки инфекционной анемии подлежат забою.

– Ужасно! Надеюсь, заболевание не передается людям? – перебила Донателлу Галочка, обмахивая себя руками на манер старинных барышень.

– Не передается. Позвольте, я закончу? – мило улыбнулась Донателла, сдерживая раздражение. Галочка явно ей не нравилась.

Поэтесса тоже не испытывала симпатии к Донателле. Ванька несколько раз замечал ее полные презрения взгляды, брошенные украдкой на жену Белгородского. Само собой! Ведь новый возлюбленный Галины, Сенечка, перед Донателлой благоговел и смотрел на нее, как на небожительницу. А с Галей вел себя по-мужиковски, как с привычной вещью.

– Инфекционная природа заболевания была доказана во Франции в конце XIX века, – продолжила директор проекта. – В России об этом узнали позже. Однако попытки найти средство от недуга, естественно, предпринимались. Беркутов не был исключением. Особенно остервенело он бросился на поиски чудодейственных средств, когда занедужил его фаворит по кличке Ворон – главный племенной производитель редчайшей вороно-муаровой масти, черной с серебристым отливом. На Ворона Беркутов с самого начала сделал основную ставку и выиграл. Жеребчики, рожденные от фаворита, отличались высоким классом, великолепными характеристиками, исключительным экстерьером и пользовались спросом на рынке. А теперь – внимание! Отгадайте, какой секрет графа мы узнали из писем княгине Залесской?

Все оживились и зашушукались. Даже Филарет вернулся из медитации и моргнул. Буденый вооружился ручкой и, роняя слюни на открытый блокнот, приготовился настрочить в него вместо банальной «джинсы» статью-«сенсацию». Судя по его пламенному взору, он уже вообразил себя на белом коне и с золотым пером в одном месте.

– Неужели Беркутов нашел лекарство от неизлечимой болезни? – первой подала голос Матильда.

Казимир кивнул, словно вопрос был задан ему, и уставился на нее влюбленным взором. Мотя одарила его улыбкой и сосредоточилась на Донателле. Кажется, она была единственной женщиной, которую Дона не раздражала своей красотой и совершенством. Матильде было недосуг, любовь к Казику захватила ее почти целиком, оставшаяся часть внимательно следила за развивающейся интригой.

Ванька тоже следил, но не за интригой, а за персонажами. Представить себя на месте героя шоу у него никак не получалось, в отличие от Хлебникова и Лукина, которые влились в реалити очень органично и, раззявив варежки, ждали главного – когда же Донателла донесет до общественности суть загадки. Единственным равнодушным к игре лицом выглядел любитель бабочек Зебельман, который вожделенно поглядывал на выход, и все его мысли были явно сосредоточены на побеге.

– В последнем письме граф делится с княгиней своей победой, – продолжила Донателла. – Пожалуй, я зачитаю пару строк, чтобы вы прониклись атмосферой того времени. Итак…

Милая моя княгинюшка Настасья Власовна! Счастье мое, любовь всей моей жизни. Скучаю по Вам безмерно, оттого дни кажутся мне бессмысленными и серыми. Дела мои скорбят. Имение почти разорено и вскорости будет пущено с молотка. Смута в душе моей и печаль. Дошли до меня слухи, что Ваш супруг активно скупает мои векселя и долговые обязательства, срок погашения коих близок, и собирается немедля предъявить их к оплате. Бог ему судья.

Однако не все так безнадежно, душа моя. Смею сообщить Вам о своей единственной радости. После упорных трудов у меня получилось победить окаянную болезнь. Я нашел чудодейственное средство от напасти! Эпидемия в одночасье прекратилась. Теперь я могу почить на лаврах собственного тщеславия. Наконец-то хоть что-то в своей никчемной жизни я сделал стоящее. Посвящаю открытие Вам, любовь моя!

А теперь, моя ненаглядная Настенька, я Вас немного развлеку. Помните, на водах с каким нетерпением ждали мы нового номера «Вестника Европы», где печатались шарады и всяческие ребусы? С каким упоением мы их разгадывали? Свои труды по селекции и опыты по борьбе с напастью я тщательно описал в заводском журнале, который схоронил для Вас в условном месте. Место то Вы легко отыщете, полагаясь на мои подсказки. Признаюсь, никогда в жизни я не встречал дамы с таким гибким умом, посему не сомневаюсь, что, когда Вы станете владелицей усадьбы «Алое», с задачей справитесь без всяческих затруднений.

Распоряжайтесь моим наследием по своему разумению и велению Вашего чуткого благородного сердца. Вот и все, моя ненаглядная. Прощаюсь. Будьте здоровы и счастливы. Не печальтесь и не корите меня за неугодный Богу поступок. Честь не позволяет мне поступить иначе.

Донателла захлопнула папку.

– Это последнее письмо графа Беркутова. На рассвете следующего дня он застрелился, но оставил после себя загадку, которую княгиня Залесская так и не смогла разгадать.

– Ничего себе! – воскликнула Кристина. – В смысле, ужасная трагедия. Зря он так поступил. Мог бы продать свое открытие, разбогатеть и с долгами расплатиться.

– А вот и нет, – вредным голосом произнес венеролог Ильин, остудив общую радость.

– Почему это? – возмутилась Кристина.

– Потому что изобрести лекарство от этой болезни невозможно, иммунитет неустойчивый, – заявил Ильин. Хотел еще что-то сказать, но передумал, ухватился за козлиную бородку и принялся ее поглаживать, как старик Хоттабыч.

– Угу. Лекарство нельзя, а вечный двигатель, значит, можно? – ехидно спросила зловредная готка. Илья Ильич слегка порозовел, снова хотел что-то сказать, но лишь пыхнул паровозом и выдрал из своей бороденки несколько рыжих волосин.

– Вы упомянули, что письма не дошли до адресата при жизни графа. Но княгиня прочитала их после смерти Беркутова? – уточнил Ванька.

– Верно мыслите, молодой человек, – похвалила его Дона. – Перед смертью граф распорядился, чтобы письма были доставлены княгине и переданы ей в строгой секретности.

– Представляю, как она локти себе потом кусала. Такая любовь мимо носа проплыла! – встряла Галочка.

– По сведениям, которые мы выяснили из исторических источников, княгиня Залесская была дамой необыкновенно привлекательной и обыденно воспринимала поклонение мужчин. Вряд ли она кусала себе локти, хотя, без сомнения, переживала. Однако репутацию свою тщательно берегла, поэтому письма графа спрятала в тайник и никому не показывала. Мужские дела ее тоже мало волновали. Поэтому мы уверены, что княгиня даже не пыталась разыскать труды графа. Ей попросту было недосуг заниматься такой ерундой. Впрочем, возможно, и пыталась. Однако гибкостью ума княгиня вовсе не отличалась. Граф Беркутов, ослепленный ее красотой, ошибался. По заключению историков, она была дамой весьма посредственных умственных способностей.

Белгородская сделала паузу. Затем обвела присутствующих взглядом.

– А теперь внимание, господа и дамы! Ваша задача найти труды графа с рецептом чудодейственного препарата в лабиринтах «Алого» и явить их народу. Вознаграждение, как говорится, гарантируется. – Донателла рассмеялась и снова стала серьезной. – Граф Беркутов приготовил для княгини десять подсказок. Мы решили разделить их между всеми участниками. Вы вправе распоряжаться подсказкой на свое усмотрение. Помните, что миллион достанется только одному из вас, тому, кто доберется до цели первым и передаст лично мне в руки или в руки Антона Сергеевича коневодческий журнал графа Беркутова.

Дона достала из папки сертификат с заманчивой цифрой и продемонстрировала окружающим.

– Прошу прощения, но десять никак нельзя разделить между одиннадцатью участниками, – уточнил математический гений. – Полагаю, вышло небольшое недоразумение.

– Равные шансы на победу есть у всех, кто сейчас сидит за этим столом. Планируя игру, мы намеренно пригласили больше героев – на тот случай, если кто-то откажется от участия в шоу. Раз так вышло, что отказников нет, мы придумали новый ход: одному участнику придется играть без подсказки.

– Как это так? – возмутился Буденый. – Я протестую!

– Протест отклоняется, – мягко отшила журналиста Донателла.

– В таком случае, может быть, я… так сказать, устранюсь? – Зебельман робко поднялся с места.

– Сядьте, Григорий! – резко повернулась к нему Донателла. – Игра уже началась, а по условиям реалити покидать территорию имения до финала никто не имеет права. Даже если возникнет такое желание. – Директор проекта выразительно посмотрела на Зебельмана.

– Беглецов отстреливать будете? – пошутил Лукин-младший.

– Ну что вы, мы же цивилизованные люди. Все гораздо проще. Забор и главные ворота под высоким напряжением, ключи от генераторной в секретном месте и будут находиться там до окончания игры. Проникнуть на территорию до окончания реалити тоже никто не сможет. Правило введено исключительно ради вашей безопасности. Места тут безлюдные, мало ли что, а мы за вас в ответе.

– А еда как же? – очнулся Хлебников.

– В подсобном помещении достаточно продуктов, чтобы обеспечить участников на продолжительный период. Единственное, что вам придется сделать – распределить обязанности по кухне. Обслуживающий персонал в игре не предусмотрен.

– Начинается… – всколыхнулась Галочка и с тоской уставилась на свой маникюр.

– Да не вопрос, разберемся как-нибудь. Правда, Моть? – подал голос Казимир и уставился на бывшую невесту, ища у нее поддержки.

Матильда нежно улыбнулась и кивнула. Казик расцвел и даже привстал, готовый в любой момент ломануться на кухню и встать к плите. Мотя погладила его по руке. Дескать, сиди уж.

– Вот и замечательно, – кивнула Донателла.

– Где же подсказки? – шепеляво спросил Буденый, забрызгав слюной собственные трясущиеся от возбуждения руки и блокнот.

– Простите, но все-таки быть этого не может! – влез Ильин. – Инфекционную анемию невозможно излечить!

– Милейший, уймите свой скептицизм, – пропел Филарет. – Это портит вашу ауру и нарушает гармонию с миром. Запомните: в жизни может быть все. Где же, в самом деле, подсказки? Не томите, барышня!

– Всему свое время, господа и дамы. Отдыхайте, осматривайтесь, осваивайтесь. Письма графа я вам оставляю. Можете ознакомиться с ними. Не исключено, что в них тоже ключи к разгадке. Ровно в полночь жду вас здесь, в парадной зале. Я отдам вам папку, куда будут вложены одиннадцать конвертов. В одном конверте вместо подсказки пустой лист. До встречи!

Донателла очаровательно улыбнулась, но в глазах мелькнул дьявольский огонек.

Ванька поежился и вытер влажные ладони о джинсы. Сценарий реалити, написанный Белгородским, превзошел все его ожидания. Гениально! Правда, аплодировать отчего-то не хотелось. Терехин вдруг понял, что все они обречены.

Глава 11

ФРАНЦУЗСКИЕ КИПАРИСЫ

День пролетел незаметно. После обеда Ванька завалился спать и продрых до позднего вечера, прошляпив ужин. К счастью, Казик с Мотей, по собственной инициативе вызвавшиеся нести вахту на кухне, не дали умереть с голодухи – внушительная порция бифштекса с картошкой ждала его на столе в кухне. Стрескав за обе щеки божественной вкусноты мясо, Терехин решил прогуляться, чтобы растрясти раздувшееся с непривычки пузо. За время коммунального проживания в квартире на Филях он отвык много есть и теперь от обжорства дышал с трудом. Докатившись до центрального входа, Ванька дернул дверь и оказался в блаженной прохладе. Радовало, что запирать вход в здание конезавода никто не собирался.

Стемнело. Чернильное небо, утыканное шпильками звезд, нависло над усадьбой «Алое», как кусок парашютного шелка. Ночь укутала деревья и гигантские лопухи пушистым туманом, намочила росой одуванчики и чертополох, расстелилась по гравийным дорожкам и траве густым фиолетовым ковром. Тишина стояла оглушительная.

Ванька побродил по парку, прошелся вдоль правого флигеля конезавода, пытаясь вычислить, где находятся окна кабинета графа. Собственно, интересовали его вовсе не апартаменты Кристины с Офелией, а комната по соседству.

Окна Донателлы Терехин узнал сразу – они были единственные на всем конезаводе завешаны плотными гардинами. Предусмотрительная красавица позаботилась о своем комфорте и интимности.

Створка окна была приоткрыта, и из комнаты лилась приятная блюзовая музыка. Блюз – лучшее средство от фригидности женщин, вспомнилось чье-то утверждение. Голова стала пьяной, словно Ванька одним махом выхлебал бутылку шампанского. К своему удивлению, он вдруг обнаружил у себя в руках охапку полевых цветов вперемешку с крапивой. Собрал в парке на автопилоте, как зомби. Ничего удивительного – пока бродил по имению, думал о ней, постоянно думал о ней…

Нервно хихикая, Терехин выбрал из букета крапиву, подошел к окну и собирался плюхнуть цветы на подоконник, но услышал голоса и замер с вытянутой рукой.

– Пусти, я не в настроении, – нервно произнес голос Донателлы.

– В последнее время ты все время не в настроении. То у тебя голова болит, то красные флаги в окнах, то еще какая-то ерунда, – раздраженно откликнулся очень знакомый мужской голос. Ясненько, Лукин-старший пасется в апартаментах Донателлы. Что он там делает, сволочь? Смысл претензий режиссера к жене продюсера не укладывался в развалины мозга Терехина. Ванька потряс головой, чтобы восстановить порядок в черепушке, но внутри творилось полнейшее безобразие. А разговор в комнате продолжался:

– Дусь, так дальше продолжаться не может. Я живой здоровый мужчина, а ты держишь меня на голодном пайке. Скоро я на других баб кидаться начну.

– Напугал, – рассмеялась Белогородская. – Малыш, потерпи. Завершим проект, получим бабки, уедем куда-нибудь на Ямайку и…

Послышались возня и тяжелое мужское дыхание.

– Прошу же по-человечески – отстань! Ну вот, помаду размазал, дурак…

Стук каблуков, шорох, снова голос Донателлы, уже спокойный:

– Прости. Меня нервирует, что вокруг камеры. Я не могу расслабиться! Кристина опять же рядом. Представь на минутку, что будет, если она нас застукает. Не время сейчас…

Ванька покачнулся. Хотел уйти, не слушать, но ноги приросли к земле.

– Я запер дверь! В твоей комнате нет никаких камер. Рус в отъезде, а Кристине сейчас не до тебя. Такой момент подходящий… Ладно, проехали. Теперь и у меня настроение пропало.

– Отопри немедленно! Кто-нибудь придет и будет удивлен, что мы с тобой закрылись, – рассердилась Донателла.

– Бу-бу-бу… Бука, – усмехнулся Лукин-старший.

Шаги, скрежет ключа. Шаги, скрип дивана.

– Почему ты мне про сына ничего не говорил? К слову, Семен очень на тебя похож, только неотесанный совсем.

– Теперь понятно, почему ты злишься. Солнышко, у меня таких Семенов по всей стране знаешь сколько? Издержки профессии. Актрисульки пачками прыгают ко мне в койку, чтобы получить роль. Это же не значит, что я должен на всех жениться и опекать всю жизнь. Не ревнуй только, к женщинам такого рода я отношусь, как к тренажерам.

– Мерзавец циничный, – рассмеялась Донателла. – Ладно, допустим так. Но у Семена твои фамилия и отчество.

– Ну да, я был женат. Собственно, никогда и не скрывал. Никто не застрахован от ошибок. Женился по дурости. Наши семьи дружили. С детства нам внушалось, что мы просто созданы друг для друга. Мы в это почти поверили. После моего возвращения из армии родители на нас насели так, что пришлось регистрироваться. Не скажу, что брак был ужасен, нет. Лида была милой, трепетной девушкой и необыкновенно талантливой актрисой, – с надрывом сказал Лукин. – В Москву мы с ее легкой руки попали. В нее влюбился один известный режиссер. Перебрались в столицу, только начали устраиваться, она огорошивает меня новостью, что беременна. Я возражал против детей с самого начала, о чем Лида знала. Предложил жене сделать аборт, она отказалась, курица безмозглая. Свою карьеру испортила, мою чуть не угробила. Знала бы ты, чего мне стоило удержаться тогда на плаву, как пришлось унижаться… Все из-за этой суки! – В голосе Лукина проскочили истеричные нотки.

– Лида… Какое жуткое имя. Тихо, тихо, малыш, успокойся. Все хорошо, – ласково сказала Донателла.

Шуршание одежды, звук поцелуев.

– Погоди… Ты слышал?

– Что опять?

– Шорох какой-то…

Ванька, почувствовав тошноту, отшвырнул букет и бросился бежать. У пруда его вывернуло наизнанку. Он вытер рот рукавом рубашки и сполоснул лицо, чтобы смыть злые слезы. Полегчало физически, но душа увязла в грязи, словно сапог в иле. Кристина права. Но кто бы мог подумать, что Донателла – любовница друга мужа! Пыталась ли мачеха убить Кристу или нет, осталось под вопросом, но сейчас жена Белгородского и Лукин явно затеяли что-то нехорошее за спиной продюсера.

– Дуся… – хмыкнул Терехин и сплюнул на землю. Так называть красивую женщину может только близкий, очень близкий человек. – Дуся… – повторил Ванька и расхохотался.

* * *

В парадную залу Ванька пришел последним, за пять минут до полуночи. Пришлось принять душ и переодеться после сумасшедшей прогулки по росе и лопухам. В голове отчаянно крутилось: Дуся, Дуся, Дуся…

Белгородской еще не было, но герои уже заняли свои места и терпеливо ожидали ее прихода с вожделенной папкой.

Ванька молча уселся отдельно от всех. Вести светские беседы желания не возникало. Кристина выглядела измотанной и несчастной, похоже, выспаться ей так и не удалось. Но готка крепилась изо всех сил, рассеянно улыбалась гостям и старалась не отрубиться прямо за столом. Ванькино появление она демонстративно проигнорировала – все еще сердилась на него. Поэтому Терехин решил помириться с ней позже. Бросил беглый взгляд на Сеню. Лукин-младший, судя по нездоровому блеску в глазах, от шока пока не отошел, но на игру настроился и вожделел конверт с загадкой наравне со всеми участниками. Пашка, как обычно, что-то жрал. Галочка и Филарет медитировали, глядя в потолок. Ильин измывался над собственной бороденкой и выстукивал костяшками пальцев на столе пионерскую мелодию «старый барабанщик крепко спал». Родион скручивал трубочкой блокнотные листы. Мотя с Казиком, прилипнув друг к другу плечами, радовались жизни. Зебельман сидел тихо и грустил.

Донателла вплыла в парадную залу ровно в полночь, яркая, величественная. Одета она была в черное скромное платье из французских кружев, простое, но фантастически сексуальное. На пальчике у Дуси мерцал рубин внушительных размеров, который совершенно диссонировал с ее образом. Подарочек Белгородского, ехидно подумал Ванька. Или презент Лукина-старшего? Безвкусица полнейшая! Был бы он богат, как Рус, то подарил бы Дусе нечто более изысканное. Платиновое кольцо с черной жемчужиной, например. Или черный бриллиант. А в чем, собственно, проблема? – подумал Ванька и ошалел от собственной наглости. Просто надо выиграть это гребаное шоу! На кольцо и Ямайку хватит. А потом он еще заработает, если жив останется.

Директор проекта положила кожаную папку на центр стола.

– Желаю удачи! – сказала она с улыбкой и величественно удалилась.

Показалось или нет, но улыбалась Дона именно ему, Ваньке Терехину. Плевать, что у нее есть муж и любовник! Кто знает, какие у них отношения с Русом. Может, продюсер мало внимания ей уделяет? Мотается по делам, туда-сюда. А режиссер Лукин всегда под боком, рядом и готов в любой момент припасть к ее коленям. Сволочь двуликая! Скотина подлая! Убить бы гада, чтобы под ногами не мешался. Нет, Сеньку жалко. Бедный, живет только тем, чтобы отцу доказать свою состоятельность. А тому хоть кол на голове теши, плевать хотел на сына и все его доказательства.

– Кто будет делить? – донесся откуда-то издалека голос Галины. Ванька очнулся от своих мыслей и выдохнул.

– Позвольте, но это как-то нерационально, – возразил изобретатель. – Одной подсказки ведь недостаточно, чтобы разгадать ребус графа.

– Согласен! – обрадовался Ванька. – Посему выдвигаю предложение рациональное. Господа и дамы, давайте не будем ничего делить, а вскроем все конверты разом и вместе найдем труды Беркутова.

– Интересное дело!.. – прошепелявил Буденый. На стуле он ерзал так, словно у него были глисты в стадии обострения. – Кому же в таком случае достанется приз?

– Приз разделим поровну и разъедемся по домам! – продолжил в том же духе Терехин.

– Предложение, на мой взгляд, вполне оправданное, – кивнул Зебельман, услышав заветное слово «дом». – Полагаю, что именно на такой поворот событий устроители шоу и рассчитывали.

– Не знаю, на что рассчитывают устроители, но я категорически не согласна, – поморщилась Галочка. – С какой стати? Я сама буду искать.

– Но это глупо, Галь! – возразил Хлебников. – Очевидно же, что с одной подсказкой невозможно ничего найти. А вдруг пустой конверт достанется? Так вообще с носом окажешься. Поддерживаю Ваньку!

– Во-первых, не факт, что невозможно. Мы же подсказки пока в глаза не видели. Во-вторых, почему с одной? Сеня мне свою отдаст. Правда, радость моя? Ведь ты сюда приехал не играть, а наблюдать. – Галочка подмигнула обалдевшему Лукину, который явно хотел возразить, но был не в состоянии. Похоже, бывшую охватили азарт и жадность. Глаза ее горели дурным огнем, руки нервно перебирали скатерть.

– Тогда и мы с Мотей попробуем… сами разгадать, – виновато произнес Казимир, чем разрушил Ванькину веру в человечество окончательно.

Матильда искоса посмотрела на возлюбленного, немного подумала и кивнула.

Филарет вдруг резко поднялся. Все задрали головы. Роста он оказался исполинского и выглядел великаном несмотря на хилое телосложение.

– Вселенная велит мне первому тянуть жребий! – торжественно сообщил он. – Пятый снизу, – сказал он.

– А мне Вселенная говорит, что моя подсказка пятая сверху, – хихикнула Кристина.

– Наши конвертики восьмой и одиннадцатый, – кокетливо пролепетала Матильда. – Мы с Казиком встретились восьмого ноября, – объяснила профессорша свой выбор.

– Третий конверт сверху, – подал голос Буденый. – Я третий сын у своих родителей, – пояснил он, и все дружно засмеялись.

Атмосфера немного разрядилась, даже Зебельман улыбнулся.

– Первый, – попросил Терехин.

– Второй, – вздохнул Хлебников.

– Девятый и четвертый, – деловито сказала Галочка и чмокнула в щеку несчастного Лукина, который все еще не опомнился от нахальства поэтессы. – Я девственность потеряла в девятом классе, – жеманно доложила она. И добавила: – С четвертой попытки.

Зебельман закашлялся, покрылся пунцовыми пятнами и гаркнул:

– Десять! Десять заповедей Христа определяют моральное поведение человека, – застенчиво объяснил Григорий, продолжая кашлять и потеть.

– Так и знал, что мне достанется самое несчастливое число! – всерьез опечалился Ильин. В его голосе звучала обреченность. – Ладно, пусть будет шестой конверт.

– Не расстраивайтесь, Илья Ильич, у вас уникальный номер – шестой со всех сторон, – улыбнулась Кристина. Смешной рыжик был явно ей небезразличен.

– Право, я как-то не подумал, – искренне улыбнулся Илья Ильич. – В таком случае, шестой со всех сторон! – сказал он и хлопнул по столу, как разгульный помещик.

Далее Вселенная подсказала художнику Филарету заняться раздачей добычи. Когда перед Ванькиным носом лег серый конверт с сургучной гербовой печатью графа Беркутова, внутри что-то екнуло и завелось, как часовой механизм. Кровь побежала по венам быстрее, в груди стало приятно горячо.

– Криста, ты со мной? – улыбнулся он.

– Без тебя, – сухо ответила Кристина. – Я с Ильей Ильичом. Мы в списке рядом, как ни крути. Надеюсь, вы не возражаете?

– Конечно-конечно! – залепетал тот, от смущения вырвав из куцей бороденки еще пару рыжих волосин.

Кристина пересела к нему под бочок и зашуршала своим конвертом.

– Простите великодушно… Не вы ли тот самый знаменитый художник Филарет Иванов? – поинтересовался Зебельман.

Филарет царственно кивнул и принялся наматывать спутанную косицу на длань. Григорий обрадованно закивал.

– Я был на вашей выставке в Манеже в 1999 году. Исключительно! Просто исключительно!

– Рад, – буркнул художник и ушел в себя, не отреагировав на наводящего мосты Зебельмана.

Григорий пригорюнился. Ванька пожалел собирателя бабочек и решил пригласить его в пару, но тут Пашка плюхнулся рядом, пихнув в бок.

– Так и быть, я с тобой. – На лице Хлебникова читалась неприкрытая обида.

Ваньке стало стыдно: Пашка его поддержал, а он предложил играть в паре Кристине.

– Я думал, ты к родственникам прибьешься. Так ведь шансы на выигрыш больше, – попытался оправдаться Терехин.

– Им не до меня, – махнул рукой Павел. – Сомневаюсь, что они и журнал будут искать.

– Тогда, конечно… – промямлил Ванька. Отказ Кристы от игры в паре выбил его из колеи. Обида обидой, но они ведь по сценарию жених с невестой и должны играть на одном поле.

– Я вас вспомнил! – вдруг вытаращился на Григория Филарет. – Вы же… эээ… гениальный математик, который от премий отказался.

– В какой-то мере… – смутился Зебельман и скукожился, как урюк на солнцепеке. Явно готовился в любой момент дать отпор людям непонимающим.

– Уважаю, – обстоятельно кивнул художник. – Я тоже все свои картины передал Третьяковке безвозмездно. Слушайте, а не сыграть ли нам на пару? Все больше шансов на победу.

– Буду весьма рад, – коротко сказал Григорий и закивал, как китайский болванчик.

Так, не сговариваясь, участники разбились по парам, как зверушки из Ноева ковчега. Одиноким остался только Буденый, но данное обстоятельство его совсем не тяготило, Родион решил сыграть в одно очко. Свой конверт он хапнул, как кусок хлеба лишившийся карточек блокадник, и затолкал в штанишки с подтяжками. Дальнейшее Терехина позабавило еще больше. Журналист изобразил из себя ясеня – начал подглядывать за Мотей и Казимиром, которые, не таясь, извлекли на свет свои подсказки сразу, как только получили конверты. Выглядело это довольно комично. Буденый щурился, моргал, тер глазницы, ерзал на стуле, вставал в стойку, как сурок, но, судя по недовольной физиономии, так ничего углядеть не смог. Ну да, ведь бедолага Родик был слеп, аки крот, но не носил очков из принципиальных соображений (так было сказано в досье). Похоже, он впервые пожалел о своей принципиальности.

Ванька вытащил свою подсказку, пробежал ее глазами и скривился. Изысканностью слога граф Беркутов явно не отличался. Даже у Терехина, привыкшего к Галочкиному самовыражению на крышах в ночи, мозг просто заклинило от корявых стихотворных оборотов. Неудивительно, что утонченная княгиня ничего не нашла. Бедняжке, видно, подурнело от графомании графа. «Графомания графа…» – повторил про себя Ванька. И хихикнул: словосочетание показалось дико смешным.

Сеня подхватил смех. Правда, развеселился он по другому поводу.

– Пусто! – доложил Лукин-младший, размахивая листом бумаги, и во весь голос истерически захохотал.

– Как пусто? – растерялась Галочка, вырвала у Лукина лист и уставилась на девственно-чистую бумажную гладь.

– Гы, – выдал Пашка, копируя манеру Семена.

– Давай к нам, – предложил ему Ванька. – Будем играть трио. Мне лично совершенно по фигу, есть у тебя подсказка или нет.

– Так нечестно. Нет, я пас, ребята, – сказал Лукин и побрел к выходу.

– Сень! – окликнул Ванька.

– Галь, останови его! – зашикал Пашка.

Но поэтесса лишь повела плечом и сосредоточилась на своей подсказке.

– Дура! – разозлился Ванька. – Пойдем, Паш. Здесь дурно пахнет.

Терехин встал из-за стола и сделал несколько шагов.

– Скотина… – прошипела вслед бывшая.

Ванька от неожиданности обернулся, Галочка смотрела с такой ненавистью, что мороз по коже шел. Хлебников потянул его за руку почему-то в другую сторону от места ночлега.

– Чайку надо попить для начала, – объяснил он и поволок друга за собой. Естественно, на кухню. Поднялись еще несколько человек и парами разбрелись в разные стороны. За столом остались лишь Галочка и Родион. Между ними явно замышлялся несанкционированный союз.

Хлебников, как собака ищейка, изучил кухню на предмет съестного, но, к своему неудовольствию, нашел только чай, сахар, лук и подсохший хлеб, оставшийся с ужина.

– Блин, как в пионерском лагере! Всю жратву затырили, – предположил Пашка разочарованно.

– И заперли на замок. От мышей, крыс и саранчи, – хихикнул Ванька.

– Разве саранча в этих краях водится? – удивился Хлебников.

– Она во всех краях водится. Даже у меня в московской квартире.

– Вот ты про что. Слушай, может, я быстренько сбегаю в подвал?

– А что там? – рассеянно спросил Ванька, перечитывая свою шараду.

– Там еда! – с придыханием сказал Пашка.

– Сядь и слушай, бегемот прожорливый, – разозлился Терехин.

Хлебников с несчастным видом налил чаю, поставил на стол хлеб и уселся рядом.

– Шляпу с головы снимаю,

Уваженье проявляю.

Но почтеннейший еврей

Даже молится при ней.

К первому прибавим кашу

Сорочинского пшена.

Только примем мы на веру

Англичан названье смело.

Вместе будет тень и нега,

Где спасались до обеда

Мы, любимая, в Крыму.

– Жесть! – вздохнул Пашка, прослушав текст. – Это даже хуже, чем Галочкины стихи.

– Да уж, наша Галочка по сравнению с графом Беркутовым – Пушкин. Ладно, давай отбросим в сторону рифму и попробуем разгадать шараду.

– А что тут разгадывать? Проще пареной репы. Что мы с головы снимаем, проявляя уважение? Головной убор, правильно? У евреев другие традиции. Они, наоборот, остаются в головном уборе. Значит, первый слог…

– Ермолка? – удивился Ванька.

– Вань, не тупи, как Лукин, а? Шарада – это игра двух слов, которые потом образуют одно с другим смыслом. Что можно прибавить к ермолке, чтобы получилось другое слово?

– Еврея, – гоготнул Терехин.

– Блин… Ну сосредоточься ты! На идише ермолка называется – кипа.

– Допустим. А дальше к кипе прибавим кашу из сорочинского пшена? Что за хрень такая – каша, которую покупали на гоголевской сорочинской ярмарке? И при чем тут вообще англичане? Может, это овсянка, сэр? Получается – кипаовес. – Ванька снова хихикнул. Нервное напряжение последних дней и стресс, который он сегодня пережил под окнами Донателлы, выходили из него порциями придурочного смеха. – Слушай, а может, все проще? Кипа – овес. То есть куча овса. Я знаю, где искать журнал, – на втором этаже левого флигеля, где запасы овса и сена хранили.

– Темный ты, Николай Васильевич, с тобой рисовой каши не сваришь, – вздохнул Пашка, глядя на Ваньку печальным взором. – Сорочинским пшеном до конца XIX века на Руси называли рис, а потом слово трансформировалось, как производная от английского rice. «Только примем мы на веру англичан названье смело», – подсказывает граф.

– Кипа-рис, – потрясенно сложил слова Ванька. – Кипарис! Вот она, тень, что спасала до обеда. А нега – типа лирический романтизм. В письмах княгине Беркутов упоминает кипарисы и лето называет кипарисовым. Видимо, они постоянно под ними тусили. Ладно – мы, но княгиня обязана была догадаться. Все очень просто.

– Да, проще некуда, – вздохнул Пашка. – Только вот что делать дальше с этим кипарисом? Похоже, с одной шарадой мы в пролете, Вань. Шаткая версия проклюнулась в моей голове: возможно, вернувшись из Крыма, Беркутов в память о днях минувших, тенях и неге посадил кипарис в своем имении. При правильном уходе кипарис вполне мог прижиться, но совершенно очевидно, что теплолюбивое дерево не дожило до наших дней.

– Пенек, как я понимаю, искать тоже бессмысленно, – расстроился Терехин. – Ладно, читай свою шараду.

– Тут вообще все запущено. У меня такое ощущение, что Беркутов сочинил ее перед самоубийством, находясь на грани.

Второй слог – Он.

Не буду Вас морочить.

А первому Вы сами, любовь моя,

Определенье дайте.

Пишу намек.

Сей господин галантен с виду.

Он носит шляпу и пенсне.

Не молод и не стар.

В обед пьет водку.

Курит трубку.

По вечерам кутит в «Яре».

Сословья знатного,

Но в венах

Течет не голубая кровь,

А мести яд.

Все вместе будет ночь

И ветер. Прощальный

Ветер моих дней.

– Все вместе будет ночь и ветер… Прощальный ветер моих дней… – Эхом повторил Ванька. – Капец!

– И я о том же, – вздохнул Пашка, хлебнув чайку.

– Во второй части шарады совершенно точно речь идет о каком-то реальном человеке. Беркутов подробно его описывает. Мужик средних лет, носит пенсне и шляпу, пьет водку, курит трубку, принадлежит к знатному сословию. Причем сей господин был знаком и княгине, и графу. По вечерам кутит в «Яре». Неужели имеется в виду тот самый легендарный «Яръ», где тусили Пушкин, Чехов, Шаляпин, Савва Морозов и Куприн?

– Определенно, тот самый. Да, губа у господина была не дура.

– Интересно, муж княгини курил трубку? – задумался Ванька.

– Думаешь, Беркутов князя Залесского описал?

– А что тут думать – его. «Но в венах течет не голубая кровь, а мести яд». Помнишь, в последнем письме Беркутов вскользь упоминает, что князь скупает его векселя и долговые обязательства, чтобы предъявить к оплате. Чувак планомерно его разорял. Зачем?

– Сие покрыто тайной веков, – философски изрек Павел. – Возможно, узнал, что женушка Настасья Власовна наставила ему рога с Беркутовым, и таким нехитрым способом пытался графу отомстить.

– Ничего себе нехитрый способ – упечь мужика в долговую яму и прибрать к рукам конезавод с родовым имением.

– А не надо на чужое добро рот разевать, – сказал Пашка и отчаянно зевнул.

Ваньку слегка тряхнуло. Интересно, какую месть придумает для него Руслан Белгородский, если он переспит с Донателлой? Уроет сразу или медленно расчленит живого?

– Любовь оправдывает любой поступок, – заметил Терехин, пытаясь выгородить графа и себя заодно.

Замужние женщины всегда были для него табу. Он не спал с ними из принципиальных соображений, хотя некоторые барышни, обремененные брачными узами, активно пытались уложить его в койку, рассказывая банальные истории о непрочном семейном союзе и остывшей любви.

Когда Ванька увидел Донателлу, все принципы полетели к чертям. Плевать – есть у нее муж или нет. Плевать на все! Существуют только она и он. Сегодня, стоя под окнами Доны, Терехин вдруг поймал себя на мысли, что даже Лукин-старший, внезапно возникший между ними, оказался не способен убить его чувства, лишь раззадорил. Дона перешла из разряда небожительниц в разряд обычных женщин, но осталась, как и прежде, желанной.

Любовь…

Никогда прежде Ванька не испытывал к женщине подобного чувства. Мечтал, что когда-нибудь встретит девушку, способную вознести его к небесам. Мечтал наслаждаться ощущением полета. Думал, что любовь нежная и пушистая, а она оказалась горячей, как угли, испепеляющей изнутри – вместо полета падение в бездну. Ванька словно потерял свою личность, стал ничтожным и слабым.

– Мужон, – хихикнул вдруг Хлебников.

Терехин вздрогнул и с непониманием уставился на Павлушу.

– Город есть такой во Франции, точнее деревня, – объяснил тот.

– Замечательно! А кипарисы там, случайно, не растут? – с сарказмом поинтересовался Ванька.

– Предлагаешь поехать во Францию и выкопать все кипарисы?

– Предлагаю пробежаться по «Алому» и поискать что-нибудь французское. Беркутов в первой шараде на англичан ссылается. Может, вторая шарада – намек на французов?

– Полиглот, етить твою налево! – выругался Хлебников.

– Тихо, – шикнул Ванька. – Граф же бродит где-то поблизости. В смысле его дух.

– Дух, дай нам подсказку! – загробным голосом прогудел Пашка. Хлебнул чаю и перешел на деловой тон: – Так, фамилия не цепляется. Имя, может? Титул?

– По-моему, здесь глухо. Давай от обратного попробуем, – предложил Терехин. – Ночь и ветер, последний ветер графских дней – на конце «он». Надо на ассоциациях поиграть. Ночь – темнота, звезды, луна. Ветер – прохлада, свежесть, озноб. Темная свежесть. Лунный озноб. Звездон. В смысле – звездун.

– А мне вообще никаких ассоциаций в голову не лезет. Потому что я голодный, – пожаловался Пашка, запихнув в себя кусок черствого хлеба. – И спать хочу, сил нет. Ты полдня продрых, а я изучал местность. Знаешь, сколько здесь всего интересного! Часовня, манеж, развалины графского дома… Может, утро вечера мудренее? – с надеждой спросил Хлебников. – Мне обычно все идеи гениальные во сне приходят.

– Угу, а пока мы будем генерировать идеи во сне, кто-нибудь отроет на развалинах конезаводческий журнал Беркутова и разбудит нас радостным воплем.

С улицы послышался дикий, нечеловеческий крик. Друзья переглянулись и, не сговариваясь, кинулись к выходу. Мотя и Казик выбежали за ними. Звуки неслись от пруда, ближе стало ясно, что дурниной вопит поэтесса.

– Утоп! – орала Галочка, мечась по берегу и заламывая руки.

– Что случилось? – спросил Казимир. Галочка продолжала орать и матюгаться. Тогда повар-миллионер схватил ее за плечи и встряхнул.

– Ж-журналист, – заикаясь, пролепетала поэтесса. – Мы договорились играть в паре, обменялись подсказками, и Родион сбежал. Я следила… он сюда пришел. Походил вокруг, а потом… я не поняла… темно, береза… Буденый то ли поскользнулся, то ли нырнул. На поверхности пузыри пошли, и все, не выныривает.

– Где? – заорал Ванька.

– Кажется, там. Я не знаю точно, – завыла Галочка, села на землю и запричитала.

Ванька сорвал с себя рубашку и очки, стянул ботинки и бросился в черную воду, покрытую плотной ряской и тиной. Следом в пруд прыгнул Казимир.

Глубина оказалась небольшой, но ноги мгновенно увязли в иле по щиколотки. Ощущение возникло, что попал в болото. Сердце охватила паника. Ванька сделал два глубоких вдоха и нырнул, чтобы выбраться из плена. Получилось. Дальнейшее он помнил смутно. Ил, водоросли, тина, поломанные камыши, привкус тухлой воды на губах…

На крик сбежались другие участники проекта. Филарет присоединился к ныряльщикам. Водоем превратился в вонючую кишащую жижу. Через сорок минут безуспешных поисков решено было операцию по вылавливанию Буденого из пруда завершить. Филарет и Казик вышли на берег первыми. Художник, раздевшись до любимых трусов, уселся по-турецки и принялся читать мантры.

Зебельман с изобретателем таскали хворост. Хлебников с умным видом безуспешно пытался развести костер.

Ванька нырнул в последний раз, пошарил ладонью по дну, наткнулся на что-то мягкое и холодное – это была рука Буденого. От неожиданности Терехин вынырнул с воплями, наглотавшись воды.

– Я нашел его, – откашлявшись, сообщил он. Отдышался и снова нырнул. Вынырнул. – Черт! Там дерево упавшее. Бедняга подтяжками за сук зацепился. Я пытался отцепить, но не смог. Все, будем ждать спасателей. Родиону уже ничем не поможешь, только сами угробимся. Опасно здесь в темноте нырять, напороться на ветки можно.

Совершенно выбившись из сил, Ванька выполз на берег и упал на траву. Рядом присела Кристина, растрепанная, встревоженная и такая родная, что захотелось уткнуться носом ей в грудь и уснуть. Офелия, примотанная шарфом к животу Кристы, сладко посапывала во сне. Терехин с удивлением посмотрел на девушку. Та была в простых джинсах и обыкновенной рубашке, волосы собраны сзади в хвост, легкий макияж, мягкий взор. Он же любит Донателлу, а Кристина вообще мимо не проходила. Готка не в его вкусе, и вообще… Отчего же тогда так щекотно в душе, и глаза слезятся от нежности? Почему хочется прикоснуться к ее губам, поцеловать припудренный шрам на щеке? Кажется, во время купания мутная вода просочилась в мозг и что-то там нарушила.

– Вань, у тебя кровь, – обеспокоенно сказала Криста, осторожно коснулась его щеки. Пальчики у нее были теплые и пахли молоком.

– Ерунда, – улыбнулся Терехин, – царапина.

– Зачем ты полез в воду, дурашка? – пожурила девушка, но глаза сияли от восхищения. – Я так за тебя волновалась. Чуть с ума не сошла.

– Ну и зря, тебе вредно нервничать, молоко пропадет. – Он шутливо щелкнул ее по носу и осмотрелся по сторонам.

Пашка наконец-то справился с костром, помог Сенька, присоединившийся к компании. Галочка в полнейшем трансе сидела на траве, ее обнимали и утешали Матильда и старший Лукин. Казимир куда-то исчез. Белгородской тоже было не видно.

– А где Донателла? – спросил Ванька.

– Мачеха передо мной не отчитывается, – буркнула Кристина и стала чужой. Терехин кожей почувствовал холод. – Штаны снимай, простудишься. На вот тебе…

Криста швырнула ему полотенце и торопливо пошла в сторону завода. Он хотел ее окликнуть, но сил не было.

– Ну и вали, злючка. Я же просто спросил. Что теперь делать – не ясно, – буркнул Ванька, стянул мокрые джинсы, накинул полотенце и перебрался ближе к костру. Только сейчас он понял, как продрог, зубы отбивали чечетку, по коже ползали мерзкие мураши.

Терехин просушил волосы, растерся полотенцем, вытянул руки к костру и почувствовал, как блаженство разливается по телу. Человеческая психика – удивительно гибкая субстанция, блокирует негатив и радуется любой возможности расслабиться. Рядом в пруду свежий покойник, но это кошмарное обстоятельство совершенно не мешает получать удовольствие от жизни и наслаждаться теплом. Странная реакция на чужую смерть… Покойников Ванька дико боялся с детства. Когда умерла любимая бабушка, ужас отхватывал его от одной мысли, что увидит ее в гробу, а потом придется целовать покойницу в лоб на прощанье. Родители на похороны сына не взяли, чтобы не травмировать детскую психику, и он так обрадовался, что забыл о горе. И сейчас, когда нашел Родиона, чуть не захлебнулся от страха. Теперь страх прошел, в душе только легкая грусть.

Вернулся Казимир в банном халате, с бутылкой красного вина, пластиковыми стаканчиками и пакетом с картошкой. Странный продуктовый выбор Казика никого не шокировал. Напротив, народ оживился. Шустро зарыли картофелины в костер. Выпили, не чокаясь, сосредоточенно, без лишних слов и панихиды.

«Пикник на костях», – стучало у Ваньки в голове. После нескольких глотков красного стучать перестало, стало хорошо и благостно. О Буденом не говорили. Никому не хотелось нарушать мнимое спокойствие июльской ночи. О том, что скоро придет рассвет и спасатели извлекут из пруда распухшее синее тело, Терехин предпочел не думать.

Перекусили с большим аппетитом, допили вино. Решено было отправить Галочку и Матильду спать. Лукин-старший вызвался проводить дам. Донателла так и не пришла. Криста не вернулась. Девчонка-то ладно, а вот директор проекта должна бы прийти. Ведь, судя по всему, реалити, едва начавшись, подошло к концу.

– Где руководитель программы? – нахально поинтересовался Ванька у Лукина-старшего.

– Прошу ее извинить. Донателла плохо себя почувствовала. На нервной почве у нее случился срыв. Я дал ей снотворное и уложил спать, – сообщил режиссер. – С утра решим, что делать дальше.

– То есть в каком смысле решим, что делать дальше? – возмутилась Матильда. – У нас покойник тут! Надеюсь, вы вызвали милицию и спасателей?

– У нас односторонняя связь с внешним миром, – пробурчал режиссер. – На территории установлены блокаторы сотовой связи, чтобы герои не могли воспользоваться мобильниками. Соответственно, мы тоже не можем никуда позвонить. Машины нет, по моей просьбе ее отогнали в Москву, чтобы местные не разобрали на запчасти. Идти несколько километров до населенного пункта ночью опасно и вообще глупо, потому как Буденому уже ничем не поможешь. Не паникуйте, продолжайте играть. С утра операторы начнут монтировать отснятый материал, узнают о трагедии, пришлют спасателей и соответствующие органы.

– С утра? – изумился Ильин. – Почему только с утра?

– У операторов такой же рабочий день, как у всех, – усмехнулся Лукин-старший.

– Какого рожна этот дурень полез в пруд ночью?! – спросил Сеня, волком глядя на папашу, словно именно Лукин-старший утопил Родиона.

– От безделья закинешь и коня на гору… – прошептала Галочка.

– Что? – с недоумением спросил Лукин.

– От безделья закинешь и коня на гору, – повторил Ванька. – Это что, подсказка Буденого?

– Пользуйтесь, Родиону она уже не нужна, – усмехнулась поэтесса.

– Антифраза. По-гречески – antiphrasis. От anti, против, и phrasis, речь. Употребление слов в смысле, прямо противоположном их настоящему значению, – отчеканил Пашка сквозь сон. Хлебников налопался картошки и, довольный, задремал у костра.

– Без труда не вытащишь и рыбку из пруда? – перевел Терехин и озадачился.

– Боже мой, неужели Родион решил, что граф Беркутов спрятал журнал в пруду? – изумилась Матильда.

Ответ был очевиден, как и бессмысленность поступка Буденого. Журналист, раззадоренный миллионным призом, полез в пруд ночью в надежде найти конезаводческий журнал графа Беркутова, пока кто-нибудь его не опередил.

– Позвольте, но это же бред! – застенчиво пролепетал Зебельман. – Возможно, граф вовсе не пруд имел в виду.

С ним согласились другие участники, активно обсуждая идиотский поступок журналиста. Все, кроме Галочки.

– Начало – голос птицы; конец – на дне пруда… – пропела она. – Дурашка Родион не дочитал.

– А что там было? – полюбопытствовал Зебельман.

Галочка лишь хмыкнула, дав всем понять, что не намерена полностью раскрывать карты. Григорий стал пунцовым и от сконфуженности принялся обгрызать заусенцы на пальцах. Он и за столом так делал.

Ванька обернулся и посмотрел на пруд, на то место, где утонул Буденый. На берегу росла вековая береза, склонившаяся корявыми ветками к воде. Дерево возвышалось над зарослями ивняка. Возможно, это и привлекло Родиона. Журналист принял березу за указатель. «Начало – голос птицы»… Логика простая, на березе в XIX веке могли быть птичьи гнезда. Возможно, они и сейчас там есть, только в темноте не видно.

– Конец – на дне пруда… – прошептал Ванька, снова чувствуя озноб. – Похоже, Родион нашел то, что искал.

– Мы все скоро найдем, – всхлипнула поэтесса. – Неспроста это все. Неспроста. Граф злится.

– Пойдем, милая, тебе надо отдохнуть. – Лукин-старший по-хозяйски обнял поэтессу и повел в дом.

Следом, чмокнув Казимира, спать отправилась Матильда. Повар-миллионер сразу сник. Без Моти Казик чувствовал себя одиноким и несчастным. Затосковали и другие участники. Зебельман, свернувшись эмбрионом и положив ладошки под щеки, приготовился отойти в царство Морфея прямо на травке. Ильин отчаянно зевал и клевал носом. Пашка храпел, привалившись спиной к пню. Филарет медитировал.

– Может, мы тоже спать пойдем, раз спасатели только утром приедут? – предложил Ванька.

– Нехорошо. Поди, не собака, человек погиб, – пробасил Филарет, вернувшись наконец-то из нирваны.

Художник затолкал в себя картофелину прямо с кожурой, подоткнул трусы, шагнул в пруд, пошарил руками в воде и выдернул из глубины тело журналиста вместе с утонувшим поваленным деревом, тиной и лягушками.

Подтяжки отцепляли всем миром. Из строя выбыл только Хлебников, который, взглянув на труп, издал утробный звук и метнулся в ближайшие кусты.

Ильин деловито осмотрел тело и сообщил, что Буденый мертв и смерть наступила в результате утопления, словно все вокруг сами не догадались.

Ванька смотрел на покойника и поражался собственному цинизму. Ни страха, ни ужаса, ни сострадания он к умершему не испытывал – полнейшее равнодушие. Остекленевшие глаза Родиона смотрели в небо бессмысленно и глупо, хотелось встряхнуть утопленника и стереть дебильное выражение с его мертвого лица.

Филарет закрыл Буденому веки, но идиотское выражение с лица журналиста не исчезло.

Решено было до приезда милиции положить утопленника в ледник. Не оставлять же покойника на берегу! Благо продукты хранились в холодной комнате, а ледник соорудили на случай отключения электричества.

Уставшие и отупевшие от последних событий мужчины разбрелись по своим логовам. Ванька тоже вернулся к себе, забрался в мешок, но спать катастрофически не хотелось. Глупое лицо Родиона, искореженное смертью, так и стояло перед глазами и отчаянно мешало уснуть, а сердце сжималось от острого чувства одиночества.

Еще не рассвело, а воронье, словно почуяв беду, уже кружило над «Алым». Как хорошо, что они положили тело в ледник, иначе вороны с утра с удовольствием бы несчастным Родиком позавтракали. Воронье… Голос птицы… Конец на дне пруда…

– Кар-тина! – Ванька усмехнулся, поражаясь простоте загадки.

Забавно, он ведь раньше эту шараду знал. Совершенно точно граф не сам ее сочинил, а передрал из какого-нибудь журнала типа «Вестника Европы». Терехин напряг память, пытаясь вспомнить, как шарада заканчивается. «А целое в музее найдете без труда», – отчетливо всплыло в голове. Картина в музее. Если бы Родик дочитал подсказку Галочки до конца, то вряд ли сиганул бы в пруд. Замечательно! Кипарисы, пруд, музей, картина и загадочный мужик с окончанием на «он». Пора баиньки.

Сосчитав дюжину слонов, овечек и ворон, Ванька отчаялся уснуть, выбрался из спальника, натянул сухие джинсы и отправился гулять по конезаводу. Ноги сами принесли его в правый флигель. Что он здесь забыл, Терехин не понимал, но тянуло именно сюда.

За окнами занимался рассвет, но в коридоре, ведущем в кабинет графа и соседнюю комнату, было темно. Он прислонился ухом к дверям графских апартаментов – тишина. Офелия с Кристой спали, будить их было неловко. Собственно, он и не собирался никого будить, просто проверил, все ли хорошо.

– Ванечка… – пропел вдруг недалеко русалочий голос.

Терехин вздрогнул, отлепился от двери и уставился в серую дымку коридора. На него шло длинноволосое привидение в белом платье. Кровь застыла в жилах, пока призрак не подошел ближе.

– Дона? – спросил Ванька, стараясь выровнять дыхание. – Блин, как вы меня напугали. Что случилось? На вас лица нет!

– Мне плохо, – замороженно произнесла Донателла.

– Понимаю, приятного мало… Чаю, может? Или Ильина разбудить?

– Думаешь, помочь мне сможет только венеролог? – рассмеялась Белгородская.

– Он не простой венеролог, а изобретатель вечных двигателей, – улыбнулся Терехин. – Вам, случайно, не нужен такой агрегат?

– Забавный ты. Милый, славный мальчик, – улыбнулась Дона и погладила его по щеке.

Ванька окаменел и совершил вращательные движения глазами, пытаясь определить место, куда встроены камеры.

– Не напрягайся. В коридоре и у меня в комнате видеонаблюдение не ведется, – почувствовав его беспокойство, успокоила Донателла. – В кабинете графа тоже. Белгородский запретил.

– Почему? – глупо спросил Ванька.

– Чтобы не показывать грудь падчерицы на всю страну. Так что можно не париться и спокойно заниматься сексом.

При слове «секс» кровь прилила к щекам, и Ванька обрадовался, что в коридоре темно, а на нем узкие джинсы.

– Я тебя с Кристой имела в виду, – уточнила Донателла. В ее темных глазах плясали чертики.

– Догадался, не дурак, – пролепетал Терехин. – Так как насчет чая?

– А как насчет полтишка коньяка? – эхом отозвалась женщина. – Выпить хочу, но одна не могу. Пойдем, помянем несчастного Родиона. Надо же ухитриться так бездарно и глупо умереть… – Дона распахнула свою дверь и кивком пригласила его войти.

Разве смерть бывает другой? – хотел возразить Терехин. Но вместо этого сказал:

– Вообще-то утро уже…

– В таком случае будем пить не коньяк, а шампанское! – торжественно провозгласила Донателла. И добавила будничным тоном: – Ну что ты ломаешься, как девственница? Не бойся. Никто не собирается покушаться на твою честь. Ты для меня не мужчина, а жених Кристины.

Белгородская нахально врала. Терехин видел в ее глазах огонь, чувствовал сексуальную энергию и женский интерес к его скромной персоне, но совесть сразу притихла.

Ванька бодро вошел и закрыл за собой дверь.

Глава 12

ШУТКИ ГРАФА

Холодное шампанское пошло на «ура», несмотря на скорбный повод. Ближе к пяти шампанское кончилось, а желание выпить осталось. Пришлось пить коньяк… Коньяк тоже пошел на «ура». Потом…

Ванька поскреб пальцами лоб, словно пытаясь расшевелить дремавшую память. Донателла отрубилась, и он, кажется, тоже. Или все наоборот – сначала он уснул, а потом Дона? Ясно одно: после коньяка включился автопилот, и Терехин каким-то чудом вернулся в денник.

За окнами морщилось серое небо. Ванька тоже поморщился и облизал сухие губы. Болело все. Кажется, даже волосы. Он поднес к подслеповатым глазам армейские часы – стрелки замерли на отметке без четверти десять. Дверь соседнего денника скрипнула, за стенкой шумно высморкался венеролог Ильин. Снова все стихло. Плевать на загадки Беркутова, сон, сон и еще раз сон… Пить, пить и еще раз пить – затребовал организм. Со стоном и матюгами Терехин сполз с матраса, встал на карачки, добрался до чемодана, вытянул из него бутылку минералки, выхлебал пол-литра в три глотка, удовлетворенный пополз обратно, к спасительному надувному матрасу, но уткнулся носом во что-то шелковистое и мягкое. Пощупал шелковое и мягкое рукой и обмер, с недоумением глядя на люльку-переноску Офелии. Тогда Ванька судорожно пошарил по полу в поисках своих окуляров. Очки нашлись в кармане рубашки. Нацепил их на нос, заглянул в переноску, трясущейся рукой приподнял кружевное одеяло и резко отодвинул люльку от себя.

– Твою мать! В смысле, где твоя мать? – прошептал Ванька, озираясь по сторонам.

Кристы в его деннике не было. Одно из двух: либо у него алкогольная горячка, либо он спьяну, когда возвращался от Донателлы, совершил киднеппинг – украл у Кристины ребенка!

Ужас был так велик, что Терехин все бы отдал за официальный диагноз – «белая горячка», лишь бы то, что он сейчас видел перед собой, оказалось шуткой подсознания.

Ванька снова придвинул люльку к себе и осторожно заглянул внутрь – «шутка подсознания» приоткрыла глазки и посмотрела на него. Затаив дыхание, он осторожно покачал переноску. Офелия недовольно крякнула, сунула пальчик в рот и снова заснула.

Терехин же проснулся окончательно, вскочил и попытался вспомнить, как надо дышать. В детстве у него был коклюш, и однажды он сильно закашлялся, до посинения, и никак не мог вдохнуть. Хорошо, мама вовремя подоспела и помогла. Сейчас коклюша у него нет, но легкие словно склеились, и разлепить их некому. Все вокруг кружилось, как бешеная карусель: окна, стул, стол, кровать и люлька с несчастной Офелией, которую он за каким-то лешим похитил из гнезда.

Пить вредно. Вредно пить. Пить вредно. Надо срочно вернуть ребенка Кристе, пока Чебураха не проснулась и не перебудила всех, стучала в голове «Мариванна» (кувалда больших размеров, по просторечному выражению). Будем надеяться, что Кристина тоже еще спит. И не обнаружила пропажу. А если обнаружила? Ох…

На деревянных ногах Терехин добрался до бутылки с минералкой и сполоснул лицо – тугой комок в легких рассосался. Он схватил переноску и кинулся к двери.

* * *

В представительском флигеле было тихо. Никто не метался по конезаводу с собаками, разыскивая пропавшего младенца, не голосил дурниной, не бился головой об стены, не бросался тапками и не разгадывал шарады. Народ, похоже, отсыпался после ужасной ночи, что Ваньку слегка обнадежило. Не исключено, и Криста, вымотанная за последние двое суток, благополучно дрыхла, не подозревая о похищении дочурки.

Взбодрившись этой мыслью, Терехин ускорил ход, миновал представительскую залу, вышел в коридор, ведущий к кабинету графа, и – столкнулся нос к носу с Галочкой. Поэтесса встрепенулась, суетливо поправила прическу, кивнула, опустила глазки в пол и бочком потрусила дальше. Ванька озадаченно проводил бывшую взглядом: выглядела та, мягко говоря, странно. Впрочем, ничего удивительного, что поэтесса поднялась раньше всех и рыскала по «Алому» в поисках журнала. Спать-то отправилась первой!

Он на цыпочках подошел к кабинету Беркутова и приложил ухо к двери. За створкой было тихо. В голове уже крутилась спасительная идея: надо наврать Кристине, что специально забрал Офелию, чтобы дать молодой мамаше выспаться. Возможно, так и было на самом деле, решил Терехин. Замутненный алкоголем мозг дал задание, тело выполнило приказ. Проследил, укачал, утешил. Имелась бы титька – накормил бы. Да, все было именно так! Он забрал Офелину, чтобы Криста отдохнула от ребенка. Иначе как объяснить его, мягко говоря, странный поступок? Однозначно так и было!

В кабинет Ванька вошел рыцарем и озадаченно огляделся по сторонам. Кристины в комнате не оказалось. К такому повороту событий Терехин не был готов и слегка растерялся. Заглянув на всякий случай за ширму, под стол, диван и в шкаф, уселся в кресло, размышляя, что делать дальше: разыскивать блудную мамашу или подождать ее здесь?

Офелия заворочалась в люльке. На размышления времени не было. Он схватил переноску и понесся разыскивать беглянку.

Обежав вприпрыжку правый флигель, завернул в кухню и столкнулся с Казимиром и Мотей.

– Кристину не видели? – поинтересовался с лету.

– А ты, случайно, ключи от холодной комнаты не видел? – вместо ответа задал свой вопрос Казик.

Матильда вообще не обратила внимания на его появление. Она держала в руке консервную банку и сосредоточенно ее рассматривала.

– Что случилось-то? – спросил Ванька, предчувствуя очередную неприятность.

– Даже не знаю, как сказать… – пожала плечами профессорша. – Такая неловкость.

– Ну, скажите уж как-нибудь, – разозлился Терехин, покачивая люльку. Офелия подала первый предупредительный писк и громко пукнула, что предвещало скорую бурю.

– Ключи от холодной комнаты пропали, – откашлялся Казимир.

– Вчера Казик положил их вот сюда в ящик, – Матильда показала на шкаф. – Мы все перерыли, но их нет. Ужасно неловко: нам доверили продукты, а мы оставили всех без продовольствия. В доступности лишь консервы, макароны, картофель, лук, сахар, чай и кофе, – вздохнула Мотя и продемонстрировала банку сайры.

– Ту дверь автогеном можно только отпереть, даже лом ее не возьмет. Так что, если ключи не найдутся, будем голодать, – дополнил Казик.

Диверсию мог совершить только Пашка, но Ванька решил не закладывать друга.

– Да что вы так расстраиваетесь? Скорее всего кто-то ночью покушать захотел, взял ключи и забыл на место положить.

– Руки бы этому кому-то оторвать. Сейчас люди встанут, а завтрака нет, – проворчал Казимир, нацепил фартук и засучил рукава. – Моть, как тебе идея: на завтрак салатик по-венгерски и макароны с тушенкой? Если не найдутся ключи, на обед рыбный суп и жареная картошка с луком и грибами.

– Шарман! – просияла Матильда. – Как в молодости прямо. Только, Казюль, грибов у нас нет.

– Тоже мне, проблема. Завтрак приготовим, а потом сходим наберем, – воодушевился повар-миллионер и загремел кастрюльками.

– Еще ягод можно нарвать на компотик, – подключилась Матильда.

Чебураха еще раз пукнула и издала второй предупредительный писк.

– Блин! Какой, на фиг, компотик? Какие грибы, е-мое? – рявкнул Терехин, тряся люльку, как паралитик. Престарелые влюбленные явно не понимали масштаба катастрофы. – Вы что, не поняли, Кристина пропала! Ребенок голодный, а мать куда-то подевалась!

– Бедненький… – сердобольно вздохнула Матильда, пожалев не то малыша, не то Ваньку. – Хочешь, я за малышкой посмотрю пока, а ты невесту поищи. Может, она душ принять отлучилась.

Терехин вручил Офелию профессорше и помчался разыскивать Кристину.

– Если Донателлу встретишь, передай, что у нас неприятности! – крикнул вслед Казимир и запел что-то по-французски.

Неприятности – это мягко сказано, подумал Терехин, сайгаком носясь по конезаводу и заглядывая во все подсобные помещения. Обежав все вокруг, Ванька бросился в левый флигель, тщательно обследовал душевую и туалет, помчался дальше, бесцеремонно распахивая двери денников и подсобок. Поднялся даже на второй этаж. Донателла не обманула – разруха там царила катастрофическая, ходить тут без каски опасно для жизни. Ванька позвал Кристину, вспугнув стайку птиц, и, чихая от пыли, вернулся вниз.

К поискам присоединились все участники, перебуженные Ванькой. Филарет, Зебельман и Сенька бросились на улицу, прочесывать окрестности имения. Ванька, Галочка, Павел и Ильин возвратились в представительскую залу.

Офелия проснулась. Матильда вынула ее из люльки и бегала по зале с вопящей Чебурахой на руках, утешая голодного младенца. Младенец не утешался. Опрос гостей по поводу ключей от холодной комнаты ничего не дал. Все ушли в глухую несознанку. Пашка от этой новости вовсе впал в отчаяние и горевал по запертым продуктам так неистово, что все подозрения с него были сняты.

Казимир, словно ничего не случилось, деловито сервировал стол для завтрака. Для него, истинного кулинара, главным было накормить народ. Кофе и чай уже дымились в фарфоровых чайничках.

Растревоженный суетой и воплями Офелии, явился Лукин-старший. Судя по опухшей физиономии, запашку и виноватым глазам, режиссер прошлую ночь тоже активно бухал, поэтому сейчас долго не мог понять, что случилось. Когда понял, побежал за Донателлой. Вернулся один, сообщил, что руководитель проекта скоро придет, плеснул себе кофе и тяжело опустился на стул.

Ванька не стал ждать прибытия начальства и подвел итог.

– Ясно одно: с Кристиной случилось несчастье. Офелия кормится раз в три часа примерно. Значит, ее мать пропала не больше трех часов назад.

– Слушайте, а почему вы все решили, что с Кристой что-то случилось? – с раздражением сказала Галочка. – У готки на физиономии написано – кукушка. Она тебе подкинула дитя, а сама куда-нибудь в Казантип намылилась пить шампанское под луной.

– Сама ты кукушка! – разозлился Терехин. – Кристина отличная мать! Она никогда бы не бросила Чебурашку. Тем более здесь, вдали от цивилизации, где невозможно раздобыть смесь.

– Так она и не бросала, а папаше вручила на воспитание, – съязвила поэтесса. – И вообще, прекрати меня оскорблять! Что я тебе сделала плохого? Почему ты меня ненавидишь? Сволочь поганая! Скотина! – Галочка размахнулась и треснула Ваньку по физиономии.

– Спокойно, ребята! – подлетел Хлебников. – Не самое лучшее время вы выбрали для разборок. У кого-нибудь другие мысли есть, куда могла деться Кристина? – Пашка обернулся к венерологу. – Илья Ильич, вы вчера обсуждали с ней план поиска журнала? Может быть, Криста отправилась его разыскивать, пока Офелия спит?

– Да! – ухватился за спасительную версию Ванька. – Я не исключаю, что Кристина Чебурашку сама мне принесла. Я спал, она не стала меня будить, Офелину под бок подсунула, а сама отправилась искать клад.

Офелия, словно почувствовав важность момента, утихла на руках у Матильды.

– Вчера недосуг было, сами понимаете. Да и устала Кристочка сильно, сутки не спала. Успели только обменяться подсказками и договорились после завтрака как следует над ними подумать. Только вряд ли содержание наших шарад как-то сможет помочь в поисках девушки, – замялся Ильин, выщипывая волосья из бороденки. Его явно душила жаба выдавать свои тайны.

– Слушайте, хотите я вам наши подсказки отдам? Вот, возьмите! – Ванька пошарил по карманам, нашел два листа и протянул Ильину.

Пашка хотел было возразить, но проглотил протест.

– Что вы! За кого вы меня принимаете? – смутился венеролог, отпихивая листы от себя, одновременно считывая текст, как сканер. – Шараду Кристины я очень хорошо запомнил: «путь, который ведет в никуда…»

– И все? – скептически поинтересовался Хлебников.

– И все, – пожал плечами Ильин. – А моя звучит… Моя звучит… Признаться, запамятовал. – Венеролог потупил глазки.

– Илья Ильич… – с угрозой произнес Терехин.

– Кажется, там так: «много грузин рядом живут, но никогда не ссорятся».

– Чего? – вытаращил глаза Хлебников. От этой шарады у Павлуши явно случился культурный шок.

Ванька тоже слегка растерялся, пытаясь с ходу расшифровать тайный смысл послания. Французы были, англичане были, теперь еще грузины, которые никогда не ссорятся… Жесть!

Ильин пошарил по карманам, извлек мятый серый конверт, выудил оттуда сложенный лист, развернул.

– Простите великодушно! – всплеснул он руками. – Вот ведь память дырявая. Хорошо, что проверил. Иначе ввел бы вас в заблуждение.

– Илья Ильич! Время! – взревел Пашка.

– «Много южан рядом век живут. Но никогда не пересекаются», – скороговоркой зачитал он текст. – А у меня почему-то отложились грузины. Странно… Откуда грузины в моей голове взялись?

– От жадности, – хмыкнула поэтесса.

Но на ее колкость никто не отреагировал, все сосредоточились на разгадке.

– Путь, который ведет в никуда… – повторил Терехин. – А что если это манеж? Лошадки скок-скок по кругу…

– Или левада, – согласился Хлебников. И добавил: – А южане означают – окна на юг. – Детская загадка. Так, где тут у нас юг? – Пашка покрутил головой и подошел к окнам, которые выходили на противоположную от главного входа сторону. – Все верно, отсюда виден манеж. Только от него ничего не осталось, кроме развалин.

– Да сбежала она! – не унималась Галочка. – Переполошились все, как ежики во время потопа.

– Куда? Нам ясно дали понять, что сбежать из имения невозможно, как с зоны, – отчеканил Терехин. Бывшая в самом деле не сделала ему ничего плохого – это факт, но как же она его раздражала!

– Ты уверен, что это правда? – зло рассмеялась поэтесса. – Мне, например, другое ясно. Высокое напряжение – примитивная пугалка, чтобы у нас соблазна не было свинтить отсюда. Включите мозг! Разве вменяемому продюсеру придет в голову рисковать жизнями участников проекта? Представьте на минутку, что какой-нибудь придурок из героев решит проверить количество вольт. Все! Проблем после не оберешься! А когда рубильник выключен, но все думают наоборот, герои сидят смирно, не рыпаются. В случае же побега – у организаторов никаких гвоздей… в крышку гроба, – пошутила поэтесса. Однако никто не засмеялся. – И вообще давайте называть вещи своими именами. Организаторы не о нашей безопасности пекутся, как пытается уверить нас Донателла, а о том, чтобы кто-нибудь ушлый не свалил из имения с журнальчиком. Я угадала ваш тайный заговор, Антон? – подмигнула Галочка Лукину-старшему.

Тот хотел что-то сказать, но его прервала вошедшая жена Белгородского, спросив медовым голосом:

– Милая, а вы не хотите проверить свою догадку лично?

Свежая, бодрая, с румянцем на щеках, словно не пьянствовала полночи, Дона явилась в свет в образе а-ля школьница и выглядела беззащитной скромницей – короткое ситцевое платье в цветах, две косички, мягкие балетки. Только глаза, решительные и дерзкие, выдавали сволочной характер.

Терехин вздрогнул. Господи, какой же он дурак, что не слушал Кристину! Не верил, что Донателла способна на убийство. Сейчас, глядя на ее красивое невозмутимое личико, Ванька отчетливо понял, как страшно ошибался.

– Когда надо будет – проверю, – нахохлилась поэтесса. Подумала немного, закатив глаза к потолку, и решительно сказала: – Да прямо сейчас и пойду! – Но с места не сдвинулась. Потому что в парадную залу влетел взмыленный Сеня, перепачканный землей с ног до головы, и, задыхаясь, сообщил:

– Филарет убился!

– Как убился? – обомлел Хлебников.

– Током шарахнуло. Дождь, земля мокрая, все мокрое, а он босиком… Подошел к забору, и кирдык. Тряхнуло так, что кровь из ушей пошла. Пульса нет. Мы с гением его рогатиной подцепили, оттащили от забора и землей присыпали…

– Господи, зачем? – заломил руки Ильин. – Откапывайте! Срочно откапывайте! Надо искусственное дыхание делать, массаж сердца… – Венеролог схватился за грудь и часто задышал.

– Вашу маму! Кругом сплошные идиоты! – выругался Лукин-старший. И заорал: – Валидол у кого-нибудь есть?

– Не надо, обошлось, – застенчиво доложил Ильин и помчался на улицу, потеряв на бегу ботинок.

Семен подобрал башмак и, матерясь, бросился за венерологом.

Галочка, бледная, как привидение, ошарашенно смотрела им вслед. Донателла в упор смотрела на поэтессу.

– Все еще хотите проверить напряжение? – скупо улыбнулась она.

– Люди, еще раз спрашиваю, валидол у кого-нибудь есть? – взмолился режиссер, вытирая холодный пот со лба.

Казимир пошарил по карману и протянул Лукину-старшему упаковку таблеток. Тот сунул пилюлю под язык и принялся с остервенением ее сосать.

– Граф разгневался всерьез, – прошептала поэтесса. – Два несчастных случая со смертельным исходом за сутки – это явный намек, что пора и честь знать. Не нравится ему, что мы хозяйничаем в его владениях. Плевать мне на ваши миллионы! Я пошла собирать чемодан. Сейчас приедут менты забирать трупы, и я уеду с ними.

– Ну, если с трупами, тогда конечно, – усмехнулась Донателла.

Галочка замерла, растерянно глядя на директора шоу. Дона величественно улыбнулась. Кажется, жена Белгородского была в восторге от того, что шоу превратилось в ад. Еще бы – любовные интриги, ссоры, примирения, внезапные исчезновения, брошенные дети, несчастные случаи… Сплошные драматические перипетии, конфликты и саспенс! Зрители будут в восторге. Каждый канал за такое шоу любые деньги отдаст.

Ванька в бешенстве схватил руководительницу за руку, бесцеремонно выволок в коридор и, распахнув ногой дверь ее комнаты, швырнул на диван. Все произошло так неожиданно, что Донателла пискнуть не успела и теперь смотрела на него с удивлением, словно видела впервые.

Из коридора послышались матюги режиссера. Но Терехин успел запереть дверь на ключ, прежде чем Лукин-старший вломился в комнату.

– Где Кристина? – в упор спросил он. – Что ты с ней сделала?

– Одурел? Иди проспись! – резко ответила Дона. Посмотрела ему в глаза и присмирела. – Ванечка, я понимаю, ты расстроен. Кристина бросила на тебя ребенка и куда-то запропастилась. Это печально, но, честно сказать, я нисколько не удивлена. Девчонка живет не мозгом, а инстинктами.

– Согласен. Поэтому Кристина никуда не могла уйти по своей воле. Материнский инстинкт самый сильный из всех.

– Ты считаешь? Почему в таком случае детдома забиты отказниками? – не удержалась от колкости Донателла. – Криста выросла в одном из таких заведений. Собственная мать выкинула ее из своей жизни, как ненужную вещь. Откуда взяться материнскому инстинкту? Быть матерью ее никто не учил… – Дона вздохнула. – Можно воды? После вчерашнего сушняк страшный. – Не дожидаясь, Дона взяла с журнального столика бутылку тоника и бокал, налила воды, положила в шипучку вчерашний лимон, выпила залпом, налила еще. Снова выпила, по-мужски крякнула и вытерла ладонью рот. – Будешь?

Ванька облизал сухие губы и мотнул головой. Он лучше сдохнет от жажды, но воды у нее не попросит. Сволочь! Как мастерски топит собственную падчерицу! Интересно, на что рассчитывает? Да плевать ему, откуда взялась Кристина в семье миллионера Белгородского! Гораздо больше волнует, куда фиктивная невеста в данный момент испарилась. А Донателла продолжала:

– Рус удочерил Кристину, когда девочке уже исполнилось пятнадцать. Зрелый возраст, сформированная личность. Заложили в интернате, не выбьешь клином. Самое печальное, что ничего уже и не вобьешь. Вместо благодарности Кристина превратила жизнь Руса в ад! А тот холит ее, как принцессу. В результате избаловал девку до крайности, она из него веревки вьет. Не понимаю, почему муж терпит ее чудачества. Я говорила ему, что… – женщина умолкла, с опаской глядя на Ваньку. Поняла, что сболтнула лишнего. Терехин сотворил на лице равнодушие. Донателла откашлялась и мило улыбнулась. Иронично сказала она, словно только что не поливала падчерицу грязью: – Теперь давай рассуждать, куда делась наша маленькая проказница.

Донателла поднялась, прошлась по комнате, стянула со стула белую шаль и, завернувшись в нее, как в кокон, села обратно на диван. Ванька похолодел. Шаль… Вот прямое доказательство, что жена Белгородского врет. Дрянь! Ради денег на все готова. Да, Криста права, не фея мачеха, а мочалка крашеная.

Терехина трясло, он с трудом сдерживался, чтобы не задушить собеседницу. Дона не заметила угрозы в его глазах, спокойно размышляла вслух.

– Из имения Кристина сбежать не могла. Это исключено. Ключи от ворот у меня. – Донателла вытащила из-за ворота цепочку, на которой висели несколько ключей, и продемонстрировала их. – Забор под напряжением. Значит, где-то гуляет. Возможно, отправилась в лес и заплутала. Здесь угодий несколько гектаров.

– Дождь на улице, – возразил Ванька.

– Криста любит дождь. Вообще любит все мрачное. Например, шляться по кладбищам по ночам. Так что паниковать рано. Сейчас организуем народ и пойдем ее искать.

Донателла поднялась и пофланировала к двери. Терехин схватил ее за руку и дернул к себе.

– Спокойно, молодой человек, – мягко высвободила кисть она. А затем сказала громко: – Антон, не волнуйся! Со мной все в порядке. Мы с Иваном просто беседуем. Иди, пожалуйста. Организуй народ на поиски Кристы. Еще раз прочешите парковую зону. Поищите в лесу. Посмотрите в манеже. Вдруг, не дай бог, в развалинах застряла, выбраться не может. Только сами не потеряйтесь. И к забору близко не подходите, – дала указания Донателла и прислонилась лбом к дверному косяку.

В коридоре стало тихо.

Белгородская обернулась и посмотрела на Ваньку с грустью.

– Доволен? Если бы ты меня сюда не притащил, то я бы сама людей на поиски организовала. Не переживай, найдется твоя ненаглядная.

– Красиво у тебя все выходит, – покачал головой Терехин. – Складно.

– Господи, что опять не так? – поморщилась женщина. – Ты можешь мне объяснить, в чем ты меня обвиняешь? В том, что я каким-то макаром причастна к исчезновению Кристы? Опомнись! Я похожа на умалишенную? Да, мне порой хочется ее задушить, но я не могу позволить себе такой роскоши. Рус сотрет меня с лица земли, если с девчонкой что-то случится. Она для него – центр вселенной. Муж меня так никогда не любил, как эту паршивку. И никогда бы не простил, понимаешь?

– Я тоже, – буркнул Ванька. – Я и сам себе не прощу.

– Вот видишь, мы с тобой в одной лодке. – Донателла вернулась на диван и села, закинув ногу на ногу. – Не понимаю, почему ты так странно себя ведешь. Вчера, точнее сегодня, мы расстались, как друзья. Что изменилось? Да, я не рыдаю от горя и выгляжу совершенно спокойной. Я такой человек – не люблю демонстрировать свои эмоции окружающим. А на самом деле я в шоке. Это мое первое шоу, а мне очень нужно, чтобы все прошло идеально. А тут… Происходит какой-то кошмар, и я не в состоянии ничего сделать! В конце концов, мы с тобой вместе все утро были. Запамятовал?

– Вот только не надо строить из себя невинную овцу, а из меня барана! Да, амнезию ты мне отличную организовала, умница. А себе алиби. После моего ухода у тебя было полно времени, чтобы избавиться от Кристы.

Терехин резко сорвал с плеч Белгородской шаль. Дона от неожиданности упала с дивана, стукнулась головой о пол, охнула. Женщина хотела подняться, но Ванька не дал, навалился сверху и прижал ее руки к ковру. – Не верю ни одному твоему слову! Я тебя урою, поняла?! Вот прям сейчас удушу этим платком, если ты немедленно не скажешь, что с Кристиной!

– Я не видела Кристу со вчерашнего вечера. Пусти, больно же, – сквозь зубы процедила Донателла, извиваясь под ним, как змея.

– Тогда откуда у тебя шаль? Как она у тебя оказалась? – заорал Ванька. – Вчера ночью, на берегу, Кристина таскала в ней Офелию. Ты в тот момент уже спала. Лукин сказал, что дал тебе снотворное и уложил в постель. Если ты со вчерашнего вечера Кристу не видела, откуда у тебя платок? Откуда, отвечай!

– Боже мой, вот в чем дело… – Дона нервно усмехнулась. – Какая глупость! Нелепость! Дурь! Сразу нельзя было спросить? Шаль мне подарил Рус. Привез из Франции. Эксклюзив из лебяжьего пуха. Кристе он тоже такую же привез! К своей шали я приросла сразу, а Кристина никогда подарок Руса не носила. Признаться, я даже немного расстроилась, когда она вдруг решила использовать безумно дорогую шаль, как слинг.

– Прекрасная импровизация. Браво! Только я все равно тебе не верю. Кристина мне про тебя все рассказала! Как ты ее угробить на машине пыталась, потом на роликах. Она предчувствовала беду. Знала, что ты не остановишься, пока не доведешь дело до конца. Только я, дурак, не желал ее слушать.

– Господи, какой бред! Мне даже нехорошо стало от таких предположений. – Белгородская болезненно поморщилась. – А Кристина тебе не говорила, что после той аварии у нее серьезные проблемы с психикой начались? Сотрясение мозга без последствий не осталось. Как печальный результат – мания преследования и еще букет всяческих фобий. Психотерапия в данном случае бессильна. Помочь может только медикаментозное лечение, которое мы временно, по совету врачей, отложили из-за беременности и родов. Неужели ты сам не видишь, что Криста больна? Платья эти готические, макияж, прогулки по кладбищам… Нормальный человек разве так себя ведет? Пусти!

Терехин отпустил ее руки и сел, схватившись за голову. Все внутри горело огнем, словно он выхлебал стакан перцовки без закуски. Руки тряслись, мысли путались. Ванька, конечно, замечал за Кристой всяческие странности, но верить в ее реальное безумие не хотелось. Неужели правда?

– Мне очень жаль… – вздохнула Донателла и погладила его по волосам. – Наверное, Криста тебе и про моего мнимого любовника глупостей всяких наговорила?

Ванька обернулся, секунду смотрел в глаза женщины и расхохотался ей в лицо. Все встало на свои места, разложилось по полочкам, утряслось. Донателла врала. И так мастерски, что он чуть было снова не попался на ее крючок.

Вчера ведь тоже лукавила, что он, как мужик, для нее неинтересен. Но как только дверь в ее комнату оказалась запертой на ключ, Дона превратилась в кокотку и принялась нахально его обольщать. Такого напора Ванька не ожидал. Какое счастье, что до секса не дошло! Удержался от искушения. И страх перед последующей расправой Белгородского был тут ни при чем. Неловко стало перед Кристиной, хотя та ему никто, всего лишь его фиктивная жена и мать чужого ребенка. Ощущение возникло, что потеряет он гораздо больше, чем получит. И еще одно обстоятельство удержало его от грехопадения. Удивительно, но, напившись до тумана в глазах, Ванька наконец-то отчетливо разглядел Донателлу. За красивым фасадом этой женщины скрывалась пустота. Она была банальна до омерзения, и сердце в ее груди работало исключительно, как мотор, холодный и бесчувственный.

– Извини меня за вчерашнее, – словно уловив его мысли, сконфуженно сказала Белгородская. – Не знаю, что на меня нашло. Решила тебя проверить. Ты с честью испытание прошел. Завидую Кристе, мужчину она выбрала достойного.

В дверь забарабанили ногами и руками. В комнату прорывался хриплый плач Офелии и умоляющий голос Матильды.

– Ваня, Офелия кушать хочет! Кристина не вернулась. Ключи от холодной комнаты так и не нашлись. Малышка уже синяя от рыданий. Мы не знаем, что делать.

– Мотенька, ну придумай что-нибудь! Водички ей дай, а я сейчас.

Плач Чебурашки за дверью стих. Терехин потянул Дону за руку и рывком поднял на ноги.

– Ты слышала? Ребенок хочет кушать. Кристина до сих пор не вернулась. Значит, с ней что-то случилось. Ждать ваших резвых спасателей я не собираюсь. Давай ключи от генераторной. Открывай ворота. Шоу закончилось! – Ванька схватил Донателлу за плечи и встряхнул. – Не отдашь, я расфигачу дверь генераторной топором, порву зубами провода и вообще все вокруг разнесу в труху.

– Руки убери и послушай, герой без страха и упрека, – оттолкнула его Белгородская. – Я могу дать тебе ключи от генераторной, не проблема. Но открыть ворота и отключить систему охраны ты не сможешь. Если отключить генератор, то вырубится только свет. Система охраны здесь гораздо сложнее. Установкой занимался друг Руслана, фанатик своего дела. Раньше мужик работал на охране атомных объектов. Галина отчасти была права, когда подозревала нас во лжи. Мы действительно пугали народ, чтобы герои не разбежались. Зебельман в первый же день пытался слинять, поэтому я придумала импровизацию. Так вот, тогда система охраны была выключена, мы лишь заперли ворота на замок и наблюдали за выходом через систему видеонаблюдения.

– Хочешь сказать, что кто-то включил напряжение?

– Гораздо хуже! Система видеонаблюдения и охраны управляется с помощью компьютера. Все работало, как часы, но вчера кто-то проник в комнату Антона, украл компьютер, перепрограммировал настройки, вывел из строя видеонаблюдение и врубил резервный генератор. Можешь мне не верить, но я понятия не имею, где находится этот резервный агрегат! Нас тут заперли! Кто-то играет свою игру за нашими спинами!

– Почему же ты сразу не сказала? Почему? Если бы я знал, то не оставил бы Кристину ни на минуту. Когда это случилось?

– Точно сказать не могу. Думаю, незадолго до полуночи. Антон Сергеевич был у меня, мы решали технические вопросы. Тогда-то злоумышленник и проник к нему в комнату. Лукин, конечно, сразу сообщил мне. Но я не хотела, чтобы началась паника, которая угробила бы всех и мое шоу. Я должна контролировать людей.

– Ты должна обеспечивать безопасность людей. Где менты? Где спасатели? У нас два трупа, пропала молодая девушка. Почему до сих пор нас не вытащили отсюда?

– Потому что никто не знает, что мы здесь! – закричала Донателла. – Мы писали программу на месте, без всяких спутников, чтобы сократить издержки. У Антона в комнате аппаратура. Лукин монтировал реалити по ходу дела. Даже Рус понятия не имеет, что мы запустили проект. Уезжая, он дал отбой, но мы решили…

– Вы решили обскакать Белгородского, – закончил Ванька. – Сделать шоу за его спиной, заполучить журнал, продать чудодейственный рецепт, слить реалити центральному каналу и свалить с деньгами на Майорку, или куда там вы собирались.

– Что? – Донателла на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки. – Как чувствовала, что под дверью торчит кто-то любопытный. Шорохи слышала. Тебя разве мама не учила, что подслушивать нехорошо?

– Меня мама учила другим ценностям, – буркнул Ванька, не став уточнять, где он торчал и зачем пришел. – Ты хоть понимаешь, что вы наделали? Из-за ваших интриг может умереть маленький ребенок!

– А при чем тут я? Можно подумать, моя идея – собрать под одной крышей психов на потеху толпе! – разозлилась Дона. – Наслаждайся теперь своим философским шоу, умник! Гордись! Шоу получается феерическое! – Женщина делано рассмеялась и поморщилась. – Ладно, прости. Не злись. Все совсем не так, как тебе кажется. Я расскажу…

– Рассказывай, – поторопил Ванька и мельком взглянул на часы. Он буквально кожей чувствовал, как плохо Офелии. От переживаний за малышку холодели ладони и саднило сердце, будто зацепилось за острый сук. Душа рвалась к малышке, но уйти, так и не узнав правды, было глупо. Неизвестно, захочет ли Донателла откровенничать с ним в следующий раз.

– Сразу после покупки конезавода Белгородский привез нас сюда, чтобы похвалиться имением, – монотонно затянула Дона. – Но, как обычно, внезапно появилось неотложное дело, и Рус уехал. Мы остались осматривать достопримечательности и наткнулись на тайник с письмами княгине Залесской. Точнее, Лукин наткнулся. О своей находке он рассказал мне не сразу, только после того, как внимательно изучил письма и понял, что в его руки попала бесценная информация. Он загорелся идеей разыскать журнал, продать открытие и поправить свое финансовое положение. Именно из-за собственной финансовой нестабильности Лукин несколько комплексует и немного обижен на Белгородского, что тот мало ему платит. Хотя, на мой взгляд, совсем немало. Неважно. У каждого свои заморочки. В довершение Антон отчего-то считает, что я с Белгородским живу только из-за денег, и убежден: если сам станет богат, то сможет меня перекупить.

Ванька смущенно отвел глаза. Совсем недавно его голову посещали похожие мысли.

– Ты же совсем не любишь его, – состроил кислую физиономию Терехин.

– Кого? – не поняла Донателла.

– Никого. Но в данном случае я имел в виду Антона Сергеевича.

Женщина на секунду задумалась.

– В общем, да, но… Какая разница, люблю или нет? – сказала после паузы. – Думаешь, Лукин от меня без ума? Да его просто колбасит от зависти, что у второсортного актеришки, который когда-то сыграл у него в театре реквизит, судьба сложилась гораздо успешнее, чем у него, гениального режиссера. Ну как же – жена-красавица, особняк, свой бизнес… У меня были свои мотивы, и я решила Антону подыграть. Не вижу в том криминала. Письма нашел он, значит, распоряжаться ими волен по своему усмотрению. На переписку право собственности не распространяется. Письма ведь не из семейного архива Руса. Шоу Антон не собирается за спиной Белгородского никуда сливать. Это проект Руса, он вложил в него деньги, ему и сливки снимать.

– Угу, и расплачиваться с победителем тоже ему.

– Ты меня все время с мысли сбиваешь! – разозлилась Донателла и потерла мизинцем переносицу. Дурацкая манера у нее – постоянно теребить свой нос, подумал Ванька и почесал руку, потом грудь и шею. На нервной почве вновь началась почесуха проклятая. – Так вот… Мы сами пытались разгадать шарады, но ничего не вышло. Вернее, почти все шарады пустяшные, но логику графа мы понять не смогли. К тому же Криста постоянно путалась под ногами, следила за мной, подозревала в измене. А ездить в «Алое» вдвоем с Антоном было опасно. Однако с каждым днем нас все больше охватывал азарт. Мы ковырялись в архивах, по крупицам собирали информацию о Залесской и графе Беркутове, советовались с конезаводчиками и все больше убеждались, что в журнале и правда может содержаться открытие века. Да и сами труды графа по селекции сейчас на рынке, по нашим скромным прикидкам, тоже стоят немало. И тут кризис сыграл нам на руку. Дела у Руса пошли неважно, проекты буксовали, его идея фикс – воссоздать завод и заняться разведением лошадей – временно заморозилась. Просто денег на реконструкцию не было. Значит, мы могли искать дальше, не опасаясь, что капитальный ремонт уничтожит все возможные подсказки. Но вдруг Белгородский сообщил нам о новом реалити «Белые вороны», которое он на свой страх и риск планирует запустить в ближайшем будущем, предлагает Антону место режиссера и просит подумать над драматургией, усилить ее. Меня Рус назначил директором. Не знаю, что на мужа нашло. Я давно уговаривала Руса дать мне работу и возможность проявить себя, но тот все мои просьбы воспринимал как блажь. В браке он довольно консервативен. Впрочем, я сама виновата. Знаешь, как мы познакомились? Я пыталась найти приличную работу на телевидении и заявилась к нему в офис проситься на должность помощника режиссера или администратора. Вместо работы получила богатого мужа и золотую клетку. В принципе Рус был со мной с самого начала честен. Перед тем как сделать предложение, четко обозначил свои представления о счастливом браке: жена должна сидеть дома и ублажать мужа. Думаю, таковы последствия его предыдущего брака с американской бизнес-вумен, ведь миллионерша строила Руса, как мальчика. Я согласилась на условия, но в глубине души надеялась, что со временем смогу что-то изменить. Только Белгородский стоял насмерть. Поэтому я удивилась, когда он вдруг передумал. Обрадовалась! А потом узнала, что Рус встречался с юристами и собирается подать на развод. Наверное, решил сделать мне прощальный подарок: ввести меня в профессию, чтобы я бултыхалась потом сама и его не трогала.

– Развод? – опешил Терехин.

– А что тебя удивляет? Криста добилась своего, разрушила наш брак. Она с самого начала была настроена против меня. Я терпела, думала: стерпится – слюбится. Куда там! Девчонка постоянно ревновала меня к Русу и портила нам жизнь.

– Ты сама свой брак разрушила, начав за спиной у мужа спать с его другом, – жестко возразил Ванька.

– Много ты понимаешь! Женщину должен кто-то любить, а Руса уже давно интересует только бизнес. И Кристина. Я для него всегда была просто вещью, красивой куклой. Он наигрался и поставил меня в шкаф, за стекло, чтобы демонстрировать друзьям и тешить свое самолюбие.

– Ушла бы, да и все, зачем себя мучить, – проворчал Ванька, поймав себя на мысли, что Донателла явно переигрывает. Все высокопарные фразы, словесные красивости, выражение лица либо игра, либо… Боже мой, только сейчас до него дошло, что Дона тупа, как блондинка. Вот отчего ему скучно стало, когда он узнал ее ближе. С ней даже поговорить было не о чем. Возможно, в постели она богиня, но так как спать с ней Ванька не планировал, пришлось просто пить.

– Глупый ты. Молодой и глупый, – театрально вздохнула Донателла. – В общем, я прочитала ваш сценарий, и у меня внутри что-то екнуло – вот оно, решение! Люди с нестандартным мышлением обязательно поймут логику графа и отыщут журнал, потому как Беркутов сам из стаи белых ворон. Уговорить Руса перенести реалити из запланированного особняка в эти развалины не составило труда. Белгородский идею воспринял с восторгом.

– Почему нам не сказали?

– А зачем? Вы кто вообще такие, чтобы отчитываться перед вами? – нахально спросила Донателла.

Ванька решил не развивать тему и даже не обиделся. Тревога за Кристину и Чебурашку вытесняла все прочие чувства.

Как ни в чем не бывало, Дона продолжила рассказ о своих подвигах.

– Антон настоял на том, чтобы оставить здесь все в девственном виде, только генеральную уборку сделать. Белгородский не возражал. Оборудование смонтировали быстро, поставили блокаторы сотовых, систему охраны, провели электричество, отрегулировали водоснабжение, завезли мебель по минимуму. Когда все было завершено, нам осталось только куда-нибудь отослать Руса, чтобы не мешал. Придумывать ничего не пришлось, помог случай: на одном из заводов в Штатах что-то произошло, и он спешно уехал, развязав нам руки. Думаешь, я из-за денег на эту авантюру пошла? Да плевать мне на деньги! Я росла в спартанских условиях, в нищей семье, могу обходиться минимумом. Никуда я не собиралась бежать с Антоном, и журнал мне этот не нужен. Я просто хотела сделать феерическое шоу, которое оценит Рус. Чтобы он взглянул на меня другими глазами, не как на безмозглую куклу, а как на профессионала. Я ведь тоже ВГИК окончила. Я мечтала вручить ему готовый материал и доказать свою состоятельность… Что-то я разоткровенничалась с тобой, друг мой, – усмехнулась женщина. – Вываливаю все, как исповеднику перед смертью.

Ванька молчал, сказать ему было нечего. Донателла, не найдя в его лице сочувствия, закрылась. Помолчала немного, потирая мизинцем переносицу. Ванька почесал руку, шею и грудь.

– Жаль, что ты ничего не понял, – печально сказала она. – Впрочем, какая разница…

Ванька понял все, но снова промолчал. Неудовлетворенные амбиции, обиды, комплексы, зависть, ревность – нормальные эмоции нормальных людей.

В дверь снова забили кулаками.

– Вань, Мотя сказала, что ты тут, – заорал Семен. – Что ты там делаешь? Открой дверь!

– Сейчас приду, – с раздражением откликнулся Терехин.

– Вань, надо решить одну проблему, причем немедленно, – послышался строгий голос Галочки. – Без твоего согласия я не могу ничего сделать.

– Иду! – крикнул Ванька.

– Прикинь, мы Филарета откачали! – не отставал Сеня. – Открывайте дверь, вашу маму!

– Минус один труп, – равнодушно улыбнулась Белогородская.

– Дона, я Зебельмана, Пашу и Казимира отправил в лес, – сообщил из-за двери Лукин-старший. – Что делать дальше?

– Тоже иди в лес! – огрызнулся Терехин.

Донателла усмехнулась.

– Ладно, пора подводить итог. У нас два варианта выхода из тупика. Вариант первый: сидеть и ждать, пока вырубится резервный генератор. Возможности его небезграничны. Полагаю, заправки хватит дня на три-четыре. Вариант второй: собраться и найти этот гребаный журнал. Найти быстро. Уверена, как только он отыщется, мышеловка откроется. Вопросы есть? Если нет, иди занимайся делом. А я, пожалуй, немного полежу. Что-то мне нехорошо, желудок крутит… – прошептала Дона, сделала два шага к дивану, дернулась и упала на пол, лицом вниз.

Ванька подлетел к Белгородской, перевернул ее на спину и отпрянул. Лицо женщины побагровело, на шее набухли вены, глаза остекленели, тело напряглось и выгнулось в дугу.

– Врача! – закричал Ванька, трясущейся рукой пытаясь повернуть ключ в замке.

В комнату ворвались Сеня и Лукин-старший, чуть не сбив его с ног. Режиссер посмотрел на любовницу и рухнул перед ней на колени.

– Дусь, что с тобой? Что с тобой?

Дона не отвечала, рот ее был плотно сжат, тело корчилось в страшных судорогах, глаза застыли в ужасе от скорой встречи со смертью.

Семен убежал и вернулся с Ильиным. Доктор засуетился над больной. Лукин-старший мешал – то тряс Донателлу за плечи, то хватал врача за руки и умолял помочь.

Ванька сграбастал режиссера за шкирку и оттащил от любовницы в другой угол комнаты, чтобы тот не путался под ногами. Дона утихла на мгновенье, посмотрела на всех с удивлением, хотела подняться, но в следующий момент ее тело снова скорчилось в судороге. Женщина захрипела, забилась в конвульсиях. И утихла. Теперь уже навсегда.

Глава 13

СОСКА ДЛЯ ОФЕЛИИ

– Все, – сказал венеролог. – Время смерти двенадцать часов сорок пять минут.

– Плюс один труп… – потрясенно прошептал Терехин.

– Это ты ее убил! – прохрипел Антон Сергеевич, схватив Ваньку за грудки, но руки его ослабли, и режиссер осел на пол.

Ванька с ужасом глядел на безжизненное лицо красавицы Донателлы. Я убил ее, стучало в висках. Если бы она не упала и не стукнулась головой, ничего не случилось бы. Но она упала и стукнулась затылком об пол. Стукнулась затылком… упала… Он ее убил. Он убил жену Белгородского.

Ильин, сконфуженно покашливая, закрыл покойнице веки и набросил на тело злосчастную шаль.

Лукин-старший зарыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом. Ванька машинально взял тоник, налил в бокал, протянул режиссеру, а сам решил выпить водички из горлышка. Он не понял, как оказался на полу, бутылка и бокал валялись рядом, в шипящей луже. Над ним нависла Галочка, злая, как фурия.

– Идиоты, ничего здесь не трогайте! – отчеканила поэтесса и шибанула по бутылке ногой, как заправская футболистка.

– Хорошая и, главное, правильная реакция, – сказал Ильин. – Похвально, голубушка. Не исключено, что вы людям жизнь спасли. Общая клиническая картина, характер судорог, схожий с симптомами столбняка, и цианоз кожи лица говорят о том, что потерпевшая скончалась от острого отравления. Предположительно, стрихнином. Стрихнин обладает довольно горьким вкусом, тоник прекрасно его маскирует, так что, возможно, яд именно в этой бутылке… – Ильин кивнул на пол.

Ванька шустро отполз от лужи. Режиссер икнул, глаза его мгновенно просохли и вылезли из орбит.

– Судя по симптоматике, дозу она приняла лошадиную, – продолжил венеролог. – Пардон, за неуместность определения. Тут без шансов было. Жаль, очень жаль, необычайно красивая женщина была, – вздохнул он, поглаживая бороденку. – Надеюсь, вы не пили из этой бутылки? – уточнил Илья Ильич, глядя на Ваньку.

Терехин мотнул головой и судорожно сглотнул, вспомнив, как Донателла предложила ему полный бокал тоника. Желудок непроизвольно скрутило, но в мозгах просветлело. Он никого не убивал – это раз. И Дона никого не убивала – это два. Развод с Белгородским в недалекой перспективе и собственная смерть сняли с нее все подозрения в отношении Кристины. Донателле смысла не было избавляться от падчерицы.

В самоубийство жены Белгородского верилось слабо. Да, Донателла пребывала в шоковом состоянии от последних событий, но кончать счеты с жизнью определенно не планировала. Благодаря Галочке в вопросах суицида Терехин разбирался отлично. Значит, Дону отравили. Кто и за что? Кому выгодна смерть жены Белгородского и исчезновение Кристы? Кому понадобилось запирать их в имении «Алое» и лишать продовольственных запасов? Какая связь между этими событиями? И есть ли она, эта связь? Криста и Донателла… Единственный человек, который был в тесном контакте с обеими, – Антон Сергеевич Лукин.

Ванька покосился на режиссера. Лицо серое, руки дрожат, по подбородку текут слюни – совершенно беспомощный тип. Слабо верится, что такой рохля способен на убийство. Да и зачем ему убивать Донателлу, если они союзники?

– Спасибо, Галь, что от смерти спасла. Я перед тобой в долгу, – улыбнулся он, почесывая руки и грудь. – Когда ребята из леса вернутся, надо будет тело Донателлы в ледник перенести. Не исключено, что куковать нам здесь предстоит долго.

А затем Терехин рассказал о маньяке, который запер всех их в «Алом».

Галочка отреагировала на новости стойко. Ванька, признаться, этого не ожидал и был рад, что бывшая не устроила очередную истерику. Или хуже того – не начала выдавать экспромтом очередное крышесносное стихотворение о несовершенстве мира.

Он вышел за дверь и наконец-то вдохнул полной грудью. Воздух в комнате Донателлы пропитался смертью и эмоциями, вдыхать такой коктейль было тяжело и больно. Чесотка, к счастью, сразу отпустила.

Потом… Потом он разберется во всем. Сейчас главное – спасти малышку. С голода Чебурашка, конечно, не умрет, по крайней мере, сегодня, но пупочная грыжа и тяжелый стресс ей, кажется, обеспечены. Ребенка жалко до рези в сердце. Страшно представить, как крошке в данный момент одиноко и страшно. Она ведь с мамочкой не расставалась дольше, чем на полчаса, и вот мамки рядом нет, не кормят, подгузник не меняют. Подгузник! Ванька содрогнулся. Чебураха так пукала, что однозначно изгадила штанишки. Какой кошмар! Если Кристина не найдется, то попу Офелии мыть придется ему. Причем всю оставшуюся жизнь, озадаченно подумал он. Ведь Белгородский уверен, что именно Ванька – отец Офелины! Сценарий Рус, возможно, предложит такой: смерть или отцовство. Что лучше в его молодые годы? Плохо все, поэтому единственный выход – разыскать Кристину. Тело пока не нашли, значит, есть надежда, что чумная девчонка и правда заплутала в лесу. Или ногу подвернула, идти не может, сидит где-нибудь на пенечке, сходит с ума от волнения и ждет, когда ее найдут. Хорошо, что дождь закончился. Но все равно в лесу сыро, не дай бог, застудится.

Следующая мысль, о которую внезапно споткнулся мозг, так Ваньку напугала, что он остановился и зачесался вновь. Что, если не кто иной, как Кристина отравила Донателлу и сделала ноги? Мотив лежит на поверхности – страх за собственную жизнь. Другой вариант: Кристина засекла его у Донателлы, решила, что у них интимная связь, и отравила Дону из ревности и мести. Потом подкинула ему малышку и свинтила в неизвестном направлении. С ребенком-то далеко не убежишь. Хотя отсюда и без ребенка тоже. Но Криста могла так же, как и Галочка, решить, что угрозы о высоком напряжении – блеф организаторов. В таком случае возвращения Кристины ждать бесполезно, висит себе где-нибудь на заборе и уже ни о чем не волнуется. Ага, а перед тем как слинять, она заперла продуктовый склад и унесла ключи с собой, чтобы все сдохли с голода, включая Офелию…

Ванька стукнул себя по лбу. Бред! Бред! Бред! Тот, кто вывел систему наблюдения из строя, включил резервный генератор и запер их в имении, определенно не планировал сбегать. Он здесь, рядом, наблюдает за всеми и ждет. Донателла права, злоумышленнику нужен журнал, и негодяй будет держать здесь всех, пока не получит рецепт чудодейственного снадобья от неизлечимой доселе конской напасти. Непонятно только, за каким лешим мерзавец запер продукты? Стимуляция голодом? Чтобы никто не расслаблялся? Пашка, однозначно, когда проголодается, будет землю носом рыть, чтобы выбраться из заточения.

– Вань, погоди! – догнала его Галочка.

Он обернулся. Бывшая впервые после их расставания смотрела на него без злости, с мягкой грустью и сочувствием.

– Не знаю, что случилось с Кристиной, но мне очень жаль. Честное слово, жаль. Искренне надеюсь, что все будет хорошо и она найдется. Но если вдруг беда, можешь на меня положиться. Я девочку не оставлю, выхожу… Это ведь твой ребенок!

– Галь, что делать? – чуть не плача, спросил Ванька. – Если Криста не найдется, мы не сможем выбраться с территории злосчастного конезавода. Тогда Офелия погибнет. Донателла сказала, что резервный генератор будет пахать дня три-четыре. Малышка так долго без еды не протянет, умрет от истощения.

– Нет, Ванечка, все обойдется. Выкормим! У Моцарта, к примеру, была непереносимость молока. Даже грудное молоко не устаивалось. Будущего гения вскормили водой с глюкозой и держали на диете из овсянки с рождения. Овсянки у нас, к сожалению, нет, но… – Галочка сделала торжественное лицо. – У Ильина волшебный чемоданчик, там нашлись ампулы с глюкозой!

– Что бы я без тебя делал… – улыбнулся Ванька, обнял бывшую за плечи и краем глаза заметил, что за спиной маячит Сеня.

Выражение лица друга ничего хорошего не предвещало. Терехин спешно спрятал руки в карманы и отодвинулся от поэтессы на безопасное расстояние, от греха подальше. Не хватало еще разборок с Семеном… С другой стороны, именно Лукин у него девушку увел! Так с какого перепугу теперь корчит рожи и Отелло из себя изображает? Терехин разозлился.

– Пойдем, Галочка, – нежно улыбнулся он поэтессе и снова обнял ее за плечи.

– Видишь, как все хорошо складывается, – залепетала та. – Сейчас Ильин придет, мы Офелии катетер вставим, капельничку организуем и будем вливать потихоньку глюкозу. Малышку только нужно зафиксировать как следует, чтобы случайно катетер не сбила.

– Что? – Ванька остановился и выпучил на поэтессу глаза. – Совсем, что ль, уже?

– Не поняла… – Галочка растерялась.

– Зачем здоровому ребенку вливать глюкозу через вену? У нее же есть рот! Который, к слову, Чебураха умеет очень широко разевать.

– Так физиологичнее. В роддоме всегда только так делают. Меньше проблем для незрелой пищеварительной системы младенцев, – отчеканила поэтесса.

– Физиологичнее потреблять пищу и воду через рот, а не через зонд, вену или задницу, – упрямо возразил Ванька.

Ему даже представить было страшно, что бедной Чебурашке воткнут иголку в маленькую ручку или ножку и привяжут, чтобы не могла шевелиться. Что за садизм такой! Моцарту же не вливали глюкозу внутривенно, и ничего, остался жив. В смысле, не умер. То есть умер, конечно, но не сразу.

Галочка разозлилась.

– Да мне на самом деле вообще до лампады, как ты станешь выхаживать свою дочь! Твой ребенок, ты и разбирайся с ним, как хочешь! Будешь поить с ложки, если тебе так больше нравится. Бутылки с соской по-любому нет.

– Галь, не сердись. Я просто рассматриваю разные варианты, – примирительно сказал Терехин. – Что если…

Ванька обернулся. Лукин с физиономией мавра все еще отсвечивал на заднем плане, не решаясь подойти ближе.

– Сень, у тебя презерватива, случайно, нет? – спросил Терехин и широко улыбнулся другу.

Семен окаменел лицом и телом. Галочка покраснела до корней волос, отшатнулась от Ваньки и приклеилась к стене коридора лопатками.

– А что? – нахально поинтересовался Лукин-младший.

– Вместо соски попробую использовать, – объяснил Терехин. – Мы тут с Галей пытаемся решить, как нам Чебурашку глюкозой накормить.

– Гы, – сказал Лукин и заржал на весь конезавод.

– Придурки! – прыснула со смеха Галочка, жеманно прикрыв ладошкой рот. – Может, лучше перчатку хозяйственную задействуем? Я видела, на кухне есть. А то как-то не комильфо – дитятко с презервативом во рту.

На том и порешили.

В представительской зале было подозрительно тихо. На полу в позе лотоса сидел Филарет и общался с космосом. Для человека, только что вернувшегося с того света, художник выглядел довольно сносно. О происшествии напоминали только забинтованные ступни, испачканные землей волосы и синячищи под глазами. Вот что значит вести здоровый образ жизни, не жрать мяса, не пить, не курить и регулярно заниматься физкультурой. Другой бы на его месте коньки отбросил, а этот сидит себе, мантры читает. Надо будет заняться на досуге бегом трусцой, решил Ванька. Впрочем, он с утра уже набегал несколько километров по конезаводу, когда искал Кристину.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Терехин потерпевшего.

– Что? – встрепенулся Филарет. – Говорите громче, у меня в голове шумит и уши закладывает.

– Я говорю, хорошо, что вы пришли в себя! – проорал Ванька.

– Живому все хорошо, – кивнул художник. – Занятное вышло путешествие. Вообразите себе на минутку: мне выдалась редкая возможность пообщаться с Господом. Мы побеседовали немного о том, о сем, и он мне говорит: «Свободен!» Я спрашиваю: «В каком смысле?» А Господь мне: «Твой час еще не пришел». «А когда придет?» – интересуюсь. А он мне… – Филарет умолк, сосредоточенно морща лоб.

– Что же вам Бог сказал? – полюбопытствовала Галочка, настороженно поглядывая на художника.

– Неловко как-то при дамах… – замялся живописец. – Ну ладно, из песни, как говорится, слов не выкинешь. Сказал мне, что я мудак, – пожал плечами Филарет. – Вы, случайно, не знаете, что он имел в виду?

– Ээээ… – Галочка надула щеки, сдерживая смех.

Сеня прыснул и задышал глубоко и часто.

– Вы не видели, куда Матильда с Офелией делись? – спешно перевел разговор на иную тему Ванька, с сочувствием глядя на художника.

Тот что-то невнятно прошамкал и склонил голову к коленям.

– Что? – громко переспросила Галина.

– Я говорю, они в комнате Кристины! – проорал в ответ Филарет, словно глухой была Галочка. И добавил, прежде чем склонить голову к коленям, предугадывая последующие вопросы: – Девушка не вернулась. Ключи от холодной комнаты не нашлись.

Ванька обмер, только сейчас заметив, что у сидящего в позе лотоса между коленей стоит миска, и он вовсе не мантры читает, а медитирует над макаронами с тушенкой, уплетая их за обе щеки. Галочка тоже заметила и не удержалась от комментария:

– Филарет, вы же не едите мяса!

– Почему? – Живописец с удивлением посмотрел на поэтессу, потом на тарелку с макаронами и сунул в рот следующую порцию.

– Потому что вы вегетарианец, – напомнила Галина.

– Разве? – переспросил Филарет.

– По убеждению, – дополнил Сеня.

– Не может этого быть, – удивился художник. И попросил у Лукина закурить.

Видно, мужика конкретно шибануло, поразился Ванька. Мало того, что с Господом пообщался о том о сем, да еще враз из убежденного вегетарианца, спортсмена и ярого противника дурных привычек переквалифицировался в обычного гражданина с небольшими провалами в памяти. Сидит себе, с аппетитом уминает макароны с мясом и просит закурить.

– Может, воздержитесь? Не следует вам курить, – умоляюще взглянула на него Галочка. Но Сенька уже протягивал живописцу прикуренную сигарету. Тот глубоко затянулся, выдул дым, кашлянул, затянулся еще, и глаза его съехались к переносице.

– Я же говорила! – вредным голосом напомнила Галина.

– Чернеет швартов публичный! Ой-и-ой-йко! Ой-и-йоко! Ой ий ойко! – пропел художник, лег на спину, сложил руки на груди и закрыл глаза.

– Сень, беги за Ильиным! У Филарета, похоже, посттравматический бред начался, – вздохнул Ванька, а сам галопом помчался в кабинет графа.

Тишина в комнате настораживала. Заткнуть голодную Офелию возможно только одним способом – сунув ей в рот титьку. Однако Криста не вернулась, а Чебураха не орет – все это очень подозрительно.

Ванька распахнул дверь и вломился в комнату.

На диване сидела Матильда с Чебурашкой на руках и пихала в рот малышке кляп. В глазах Терехина потемнело от гнева.

– Что вы делаете? – заорал Ванька, как полоумный, и бросился на тетку Пашки с кулаками.

Профессорша подпрыгнула от неожиданности и выронила из рук тряпку. Благо не ребенка! Офелия тут же открыла рот и заголосила, как иерихонская труба. Матильда подобрала кляп, подула и вновь попыталась заткнуть Чебурахе рот. В комнате опять стало тихо, слышны были только чавкающие звуки и довольное урчание малявки. Мотя нежно погладила Чебурашку по рыжей головке и гневно посмотрела на Ваньку.

– Напугал, паршивец! Влетел в комнату, как чума болотная, чуть богу душу не отдала! – рявкнула она учительским тоном. И нежно обратилась к Офелии: – Бедненькая, потерпи, скоро мама вернется и даст тебе молочка. – А новоявленная нянька снова обратилась к Терехину: – Переодела, попу вымыла. Водичку она не пьет, не приучена. Вот, дала размоченный хлебушек в марле. Пока работает, но надолго ли… не знаю. О Кристине ничего не слышно?

– Пока нет, – ответил Терехин. И хихикнул, торопливо спрятав руки в карманы и радуясь, что не успел звездануть Тетемоте с разбегу в глаз.

В комнату заглянула Галочка, оценила обстановку и всплеснула руками.

– С ума сошли? Немедленно прекратите! Хлеб младенцам нельзя, сорвете ребенку желудочно-кишечный тракт. Я же вам ясно сказала, что вернусь и глюкозу введу.

– Долго ходили, – не осталась в долгу Матильда. – Девочка уже синяя от рыданий была, а сейчас успокоилась. Нормально все. Да будет вам известно, на Руси испокон веку вместо пустышек хлебный мякиш младенцам давали. Поди не дураки были. Вон она как наяривает. Понятно, что хлеб не самое лучшее питание для крошки, но за неимением лучшего вполне сойдет. Было бы молоко, накормила бы молоком.

– Ладно, что сделано, то сделано, – смягчилась Галина. – Давайте малышку. Будем вливать питательный раствор. Ванечка возражает против капельницы. На мой взгляд, напрасно, но он отец и решать ему. Чтобы не париться с ложками, не выдумывать немыслимые соски, пойдем простым путем, впрыснем глюкозу шприцем прямо в ротик. Согласен, Вань? – деловито спросила бывшая и продемонстрировала шприц, наполненный прозрачной жидкостью.

Терехин кивнул, и Галочка выпроводила его за дверь, чтобы не стоял над душой. Он не сопротивлялся, был счастлив, что нашелся способ спасти ребенка. Добрел до кухни, налил себе кофе и уставился в окно.

Через час Галочка его растолкала.

– Проблемы, Вань, – виновато сказала бывшая. – У Офелии сильная аллергия. Ее сейчас осматривал Ильин.

Терехин бросился в комнату Кристины. На Офелину было страшно смотреть – все тельце, лицо, ножки, руки покрылись сыпью.

Матильда плакала, винила себя. Галочка, напротив, себя выгораживала.

– Реакция организма на новый продукт. На какой точно, сказать не могу, – дипломатично резюмировал Илья Ильич. – Надо исключить все.

– Это невозможно! Ребенок должен получать питание! – закричала Галочка, словно Ильин был виновником всех бед. – На глюкозу не бывает аллергии, реакцию вызвал чужеродный белок.

– Да, на глюкозу практически не случается аллергии, а вот на неправильную дозировку вполне.

– На некачественный, плохо очищенный препарат тоже вполне, – не осталась в долгу бывшая.

– Коза! – заорал Ванька Галочке в лицо.

Поэтесса покраснела и выкатила зенки, губы ее тряслись от обиды. А Терехин крепко обнял бывшую, чмокнул ее в пунцовую щеку и понесся сломя голову в парк. В голову ему пришла гениальная мысль. Он нашел реальный выход, который спасет Офелию.

По дороге ему встретился Лукин. Сеня на идею отреагировал вяло, но присоединился к спасательной операции. Ванька обрадовался – лишние руки определенно не помешают.

Глава 14

КОЗА БОЗА ДЕРЕЗА

Дождь кончился, небо очистилось от туч, солнце играло россыпью бриллиантов на листьях деревьев и кустов, над полевыми цветами танцевали бабочки и пчелы, на лопухах грелись божьи коровки, громко щебетали птицы, радуясь хорошей погоде. Пахло медом и сочной травой, и с трудом верилось, что смерть ходит поблизости. В голову помимо воли полезли последние стихи Галочки:

Слышу топот за спиной!

Могильный мрак идет за мной!

Касается рукой, лопатки холодит,

В затылок сумеречно дышит.

Я плачу в голос!

Но никто меня не слышит…

Ванька поежился. Выходит, права оказалась Галка, в первый же вечер почувствовала неладное. Какой-то невероятный хоровод несчастных случаев и смертей. Поверишь тут в мистику. Снова вспомнилась тень в окне, которая померещилась ему, когда он шатался вокруг конезавода. Может, то было привидение? Призрак графа Беркутова наблюдал за ними из окна второго этажа?

– Это самое, а ты уверен, что в той козе есть молоко? – отвлек его от сумасшедших мыслей Сеня, шлепавший рядом по влажной траве. – У моей бабки козы были. Точно не помню, как у них там все устроено, но вроде бы молоко появлялось у коз только после окозления.

– Возможно, и так. Только пока мы не найдем Маруську, не узнаем, было у нее окозление или нет. Надеюсь, что было. Для малышей козье молоко самое подходящее после материнского, разбавить только водой его надо, потому что жирное. Я на форуме бабском читал, – с азартом сообщил Терехин, прислушиваясь и приглядываясь, как охотник.

– А я где-то читал, что ослиное самое подходящее, – возразил Сеня.

– Осла мы точно здесь не отловим, так что обойдемся козой. Блин, окозление… Что, правда, козьи роды так называются?

– А как еще назвать, это самое? – пожал плечами Лукин.

– Ты у меня спрашиваешь? У твоей бабки козы были, а не у моей. Моя интеллигентно разводила попугаев и покупателей милых птичек. Прикинь, бабуся сама попугаям родословные писала, как собакам, придумывая великих предков. Обычные шли по одной цене, а потомки попугаев царских кровей в два раза дороже. Те, что с родословной, уходили влет.

– Предприимчивая бабулька у тебя была, – вяло улыбнулся Лукин.

– Да, мировая, жаль, родители не в нее пошли. Мама пыталась попугаев разводить, но никто их не покупал. А отцу вообще все до лампады было.

– Моему тоже. Особенно я, – вздохнул Сеня.

– Что касается окозления, – спешно сменил тему Ванька. – Я думаю, понятие это к человеческой природе больше подходит. Был человек нормальный и вдруг окозлился. Знаешь, что самое печальное? Так может произойти с каждым. Совершил подлость, предал, и все – никогда не отмоешься.

– Философ, е-мое, – с раздражением сказал Сеня, прикуривая очередную сигарету. Искать козу и размышлять на тему окозления человечества Лукину было явно в лом.

Они продрались сквозь бурелом и вышли к дубу, где в первый день их приезда Ванька утешал рыдающую Кристину. Козу впервые именно здесь засекли, поэтому поиски Терехин решил начать отсюда. Хрустя ботинками по старым желудям, Ванька обшарил ближайшие окрестности и оживился.

– Смотри, козьи какашки! – радостно доложил он, встал на четвереньки и внимательно рассмотрел кучку горошин. – Вроде совсем свежие.

– Угу, ты еще на зуб их попробуй, – буркнул Сеня. – Люди вокруг дохнут пачками, а он козьи какашки нашел и радуется. Лучше журнал найди, пока нас всех здесь не урыли.

– Сам и найди, если такой умный! Я тебе предлагал с нами играть, нет же – ушел весь из себя гордый и неприступный, – огрызнулся Ванька.

Сенькино бурчание над ухом мешало ему сосредоточиться на главном. Он ведь даже не козу искал, а надежду. Странно, что друг этого не понимал. Поймают рогатую, надоят парного молочка, на радость Офелии, тогда можно будет сосредоточиться на других целях и вплотную заняться поиском журнала. Ванька встал, отряхнул штаны и ладони, сказал со знанием дела:

– Определенно, коза где-то рядом тусит. Здесь трава хорошая, без лопухов, много молодых кустов и пруд рядом, воды можно попить. Интересно, как эта Маруська в имение попала?

– На вертолете прилетела, – съязвил Сеня. – Какая тебе на фиг разница, как рогатая сюда попала? Может, она потомок графа Беркутова, – брякнул друг. – В смысле, потомок скотины, которую в имении держали. И вообще, с чего ты решил, что это коза, а не козел? Ты же в глаза животное не видел.

– Уймите скептицизм, это портит вашу ауру, – пошутил Ванька, цитируя Филарета. – Хорошо, что дождь прошел. На земле следы от копыт можно разглядеть. Мне кажется, они ведут к пруду. Пойдем туда. Только тихо. Главное, не спугнуть потомка графа, а то потом носись за ним по бурелому и лесу. Сигарету затуши.

Сенька недовольно выкинул окурок и сплюнул сквозь зубы, но возражать не стал и пошел вслед за Ванькой.

У пруда козы не оказалось. Решили разделиться и подождать рогатую в засаде. Лукин спрятался в кустах на одном берегу, Ванька занял наблюдательный пункт у березы на противоположном. Сидеть и ждать оказалось утомительно. Терехин решил подумать над шарадами, но в голове навязчиво крутилась детская песенка «Идет коза рогатая за малыми ребятами. Забодаю, забодаю, забодаю!» Поэтому никак не получалось сконцентрироваться. Вдруг правда коза дикая совсем и бодаться начнет? Что делать в таком случае? Проверять остроту козьих рожек на собственной шкуре отчего-то не хотелось.

«Как-то я не продумал технику ловли парнокопытного», – озадаченно подумал Ванька. Кажется, охотники набрасывают на диких животных аркан. Или в капкан заманивают. Веревки нет, капкана нет. Может, яму вырыть и туда козу заманить, чтобы не сидеть тут сиднем, как пень замшелый? После дождя земля как раз мягкая. Ванька ковырнул пальцем грунт, чтобы проверить собственное предположение, и вскрикнул от боли – под ноготь вонзилось что-то острое. Крючок, что ль, рыболовный? Он выдернул колючку и поднес к глазам – на ладони поблескивала серебряная серьга в форме небольшого ажурного колечка со штырем. В ажурные просветы забилась глина и грязь. Ванька промыл серьгу в пруду и еще раз внимательно рассмотрел. На первый взгляд обычная вещица, но если приглядеться, то можно заметить с внутренней стороны клеймо модного дома Версаче. Узор тоже характерный, а металл вовсе не серебро, а платина. Дорогая безделушка. Где-то он уже видел ее…

Ванька напряг память, но вспомнить, у кого из дам были такие серьги, не смог. Одно ясно: сережка совершенно точно принадлежала не Донателле, та носила в ушах крупные булыжники. И не Кристине – фиктивная невеста предпочитала жуткие готические черепушки и кресты из дешевого серебра. Матильда тоже отпадает. Стрижка под Мирей Матье закрывает уши, и он никак не мог видеть на профессорше серьги. Остается Галочка. Видимо, вчера потеряла в суматохе, когда Буденого пытались выловить из пруда. Именно с этого злосчастного места Родион как раз и нырнул. Ванька сунул серьгу в карман рубашки, подобрал с земли плоский камешек и запустил лягушкой в воду. Два всплеска, на глади пруда разошлись круги, и снова стало тихо.

Позади зашуршали кусты, звякнул колокольчик. Ванька резко обернулся – в нескольких метрах стояла коза и таращилась на него испуганными глазами. Новенький ошейник и колокольчик на шее явно говорили о том, что животное к потомкам графа Беркутова не относится и забрело сюда совсем недавно. От ошейника тянулся обрывок веревки, немного потрепанный, но тоже свежий. Особенно порадовало, что животина, определенно, не козел, потому как вымя бывает только у особей женского пола. Ванька, ликуя в душе, встал на корточки и поманил рогатую, как собаку.

– Тихо, Маруська, или как там тебя. Стой смирно, не бойся, я с тобой, – ласково прошептал он, вырвал из земли пучок травы и протянул рогатой.

Коза пошевелила ноздрями, но с места не сошла. Ванька медленно поднялся, продолжая нашептывать ласковые слова и причмокивать губами, сделал осторожный шаг – коза попятилась. Он сделал еще шаг и прыгнул, пытаясь ухватить козу за рога, – животное сказало «бе-е-е» и ломанулось вдоль берега с такой скоростью, словно было скаковой лошадью.

– Сеня!!! – завопил Терехин, скача тушканчиком по бурелому за будущей спасительницей Офелии. – Лови ее!!!

Ветки больно царапали физиономию и руки, но Ванька не отставал. Навстречу ему и козе несся Сеня, издавая боевой клич команчей и размахивая двумя ивовыми ветками. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Когда до Лукина осталось не больше пары метров, коза внезапно резко дала влево. Ванька совершить маневр не успел и по инерции пролетел дальше вперед. Лукин, судя по всему, тоже не успел… Раздался треск, в глазах мелькнула яркая вспышка, и неведомая сила отшвырнула Терехина назад.

Ванька ошарашенно сел. В голове пели птички и, как испорченная пластинка, крутилась детская потешка про козу «Забодаю, забодаю, забодаю!» Сеня, раскинув руки в разные стороны, валялся на траве, стонал и матюгался на всю округу. На лбу его медленно наливалась внушительная шишка. Ванька потер свой лобешник, где зрела такая же красотища. Похоже, только что он забодал Лукина. Или Сенька забодал его? Разбираться в столь сложном деле было некогда. Ванька с трудом поднялся на ноги и обозрел ближайшие окрестности. Вдали различался серый лохматый силуэт. Маруська, сверкая копытами, шуровала в сторону леса – догнать спринтершу было нереально.

– Вот коза! – выругался Терехин, помог подняться Лукину и помотал головой, чтобы выветрить птичий гомон.

– Остались от козочки рожки да ножки, – пропел Сеня. Потом прикурил сигарету и резюмировал: – Эта сволочь рогатая вряд ли вернется сюда в ближайшее время. Что делать будем?

– Сухари сушить, – огрызнулся Ванька, сполоснул лицо в пруду и побрел в сторону леса.

Лукин потащился следом и заныл:

– Может, пойдем перекусим, а потом козу искать станем? Жрать хочется сил нет!

– Ты иди, я позже, – отмахнулся Ванька, ругая себя за нерасторопность. Жрать и правда хотелось несусветно, со вчерашнего ведь вечера ничего не ел. Но как можно есть, когда рядом заходится плачем голодный ребенок? Ему кусок в горло не полезет, пока маленькая Чебурашка не получит свое молоко.

– Смотри, Пашка, это самое… Ни фига себе! Ого! – толкнул его в плечо Лукин. Со стороны леса шел Хлебников, а рядом с ним бодро трусила коза, нежно заглядывая Павлуше в лицо. – Не понял. Чего это она?

– Похоже, Наш Мальчик влюбил в себя рогатое чудовище, – пошутил Ванька, наблюдая за процессией. Позади Пашки и козы шлепал Казимир с ведром, полным грибов. Время в лесу миллионер зря не терял, пока разыскивал Кристину.

Пашка увидел друзей, радостно замахал руками и шуганул козу. Ванька зажмурился от ужаса. Сейчас коза испугается резких движений и удерет… Но когда он открыл глаза, идиллическая картина под названием «Козья страсть к толстому пингвину» не изменилась. Маруська по-прежнему бежала вприпрыжку и жалась к Павлуше лохматым бочком. Идиот Хлебников гнал ее от себя прочь, топал ногами, улюлюкал, а коза упрямо трусила рядом. Сеня начал корчить рожи и жестами объяснять, чтобы Хлебников не смел прогонять рогатую и взял козу за веревку. Павлуша решительно не понимал, что от него хотят.

– Чего? – орал он, размахивая руками. – Я не понял!

Товарищи тоже не понимали, почему Маруська так нежно возлюбила Пашку, и с нескрываемым удивлением наблюдали за сладкой парочкой. Лишь когда Хлебников подошел ближе, правда выплыла наружу. Рогатая тащилась вовсе не за Павлушей, а за куском горбушки, запрятанным им в карман. Ванька конфисковал хлеб, и предательница Маруська с не меньшей страстью немедленно возлюбила Терехина. Он нежно потрепал Маруську между рожек, скормил ей половину горбушки, взял козу за веревку и с облегчением вздохнул. Операция по отлову спасительницы Офелии благополучно завершилась.

– Глухо, – хмуро доложил Пашка о результатах поисков пропавшей девушки. – Мы все облазили. Вдоль всего забора прошлись. Думали, может, со стороны леса имение не огорожено. Дудки. Лазеек нет. Кристину не нашли. Мало того, потеряли Зебельмана, – сотворив скорбное лицо, прибавил Хлебников.

– В смысле? – испугался Ванька.

– Рядом вроде все время был, а потом как в воду канул, – объяснил Казимир. – Мы звали, аукали – не отзывается. Пойду я грибы чистить на обед и суп варить. В лесу полно зайцев и белок. Я нашел проволоку в подсобке, смастерил силки и расставил на тропах. Вечером надо пойти ловушки проверить. Может, повезет, тогда на ужин будет мясо. Еще надо попробовать сеть соорудить из овощных сеток и закинуть в пруд. Рыбы в водоеме в изобилии, карасей на жареху и уху точно наловим. На поле щавель, а чуть подальше – дикая пшеница, зверобой и чабрец на чай, в парке яблоки почти поспели…

Ванька слушал Казимира в легком шоке. Миллионер решил остаться здесь жить навсегда?

– Угу, еще можно желудей собрать на кофе, – не удержался он от колкости. – За конезаводом как раз дуб подходящий растет, и под ним этого добра полно валяется.

– Дуб? – с удивлением спросил повар. – Конечно, дуб! Как же я сразу не догадался, дубина! – воскликнул Казимир и помчался к конезаводу, теряя на бегу грибы.

– Чего это он? – спросил Сеня.

– Шараду разгадал, – со знанием дела ответил Ванька.

– Круто! – восхитился Лукин.

– Да, повезло, – завистливо вздохнул Хлебников. – У Казика хотя бы есть реальный дуб, а у нас с Ванькой только мистический кипарис. Что с ним делать, ума не приложу. Слушайте, а давайте, козу на шашлык пустим? – оживился Пашка, идя по следу дядьки и хозяйственно подбирая оброненные боровики.

– Если хоть пальцем козу тронешь, я лично тебя самого на шашлык пущу! Эта коза – собственность Офелии! – заорал Ванька.

В том, что у Маруськи есть молоко, он не сомневался ни минуты. Вымя животинки распирало во все стороны, и рогатая явно страдала от дискомфорта. Осталось найти умельца, который сможет козу подоить и облегчить бедняжке страдания.

– Так бы сразу и сказали. Я же не знал, – виновато залепетал Хлебников, когда выяснил, в чем дело. И тут же его круглая физиономия засветилась от гордости – ведь это он козу из леса привел, значит, имеет полное право считать себя героем.

Животное помыли с мылом, напоили, накормили хлебом, определили в денник, накидали травы и веток с листвой. Наступил самый ответственный момент – и тут вышла заминка. Как доить козу, никто понятия не имел. Галочка наотрез отказалась даже приближаться к Маруське, верещала и действовала на нервы. Интеллигентная Матильда от перспективы стать дояркой впала в транс. Обкурившийся и объевшийся непривычной пищи Филарет отдыхал в своем деннике, куда его в полубессознательном состоянии принесли из парадной залы. Сеня начинал ржать, как сивый мерин, как только трогал Маруську за соски, за что и поплатился, получив копытом в глаз. Пашка боялся, Ильин стеснялся, Казимир взял самоотвод и занял привычное место у плиты.

Пришлось за дело взяться Ваньке и начать доить козу, полностью полагаясь на интуицию. Он сел на туристический стульчик, подставил под козу ведро, затянутое марлей, помассировал вымя и аккуратно потянул за соски. Сначала ничего не получилось, но через пятнадцать минут упорных манипуляций молоко хлынуло из Маруськи фонтаном, забрызгав Терехина с ног до головы. Первую порцию застрявшего молока по рекомендации Ильина пришлось вылить. Ванька выплеснул молоко со слезами на глазах, но спорить с венерологом не стал. Молоко неприятно воняло кислятиной, содержало сгустки и на вкус показалось Ваньке отвратным. Ильин успокоил, сказав, что следующий удой будет лучше. Если будет.

Офелия не спала, мучилась животиком, но плакать уже не могла, только хныкала и икала. Матильда ее баюкала и утешала. Галочка кружила вокруг и давала ценные указания, как и что делать.

Возможно, советы выпускницы медучилища, проходившей практику в роддоме, были профессиональными, но Ваньке страстно хотелось ее удавить. В который раз уже хотелось! Поразительно, как люди могут быть настолько слепы. Почему он раньше не замечал, что у Гали такой невыносимый характер?

– Прикинь, Марусь, если бы она стала моей женой? – размышлял Терехин, почесывая рогатой спинку и ожидая новой порции молока. Коза подняла морду, фыркнула и вновь склонилась над побегами орешника, сощипывая с них мягкими губами сочные листочки. – Вот и я так думаю, – согласился с ней Ванька.

Вторая порция подоспела быстро. Обласканная Маруська, накормленная хлебом и довольная жизнью, снова налилась молоком и благосклонно разрешила себя подоить еще раз. Ильин оказался прав: новое молоко на вкус оказалось приятным, однородным и совершенно не пахло козлом.

Молоко вскипятили, разбавили кипяченой водой, налили в стерильную колбу, позаимствованную у венеролога, сверху натянули палец от резиновой перчатки, предварительно проколов в нем дырку и предложили Чебурашке. Офелия присосалась к пальцу, за секунду выдула все молоко и потребовала добавки. Вторую порцию малышка сосала лениво, с наслаждением, причмокивая губами. На половине вздохнула и задрыхла, не выпуская импровизированную соску изо рта. Только бы аллергии не было, молился Ванька, глядя на спящую девочку и покачивая люльку. Уходить не хотелось, но Мотя с Галочкой вытолкали его вон пинками, отправив обедать.

Из комнаты Донателлы выглянул Ильин.

– Вань, дело есть, – поманил пальцем венеролог, затравленно оглядываясь по сторонам, и скрылся.

Терехин напрягся. В волшебном чемоданчике Ильи Ильича можно было отыскать все, даже банный веник. Стрихнин наверняка тоже. Вдруг это он отравил Донателлу и избавился от Кристины? В физике Ильин, несомненно, разбирается отлично, раз изобретает вечные двигатели, значит, и в электрике сечет. У компа проводит все свое свободное время, торчит на натовских сайтах. Значит, наверняка владеет компьютером, как продвинутый пользователь.

Мотив?

Предположим, Кристина пришла к Ильину с утра с Офелией и обрадовала напарника известием, что разгадала загадку графа. Венеролога задушила жаба, и он избавился от девушки, а Офелию подкинул ему, Ваньке. Денники их находятся по соседству. При чем тут тогда Донателла? Банальный ход, чтобы отвести от себя подозрения, или игра по-крупному? Он запер всех, чтобы не разбежались, и планирует методично истребить конкурентов, затем спокойно взять журнал и выйти на волю, оставив за спиной горы трупов.

Кто следующий?

Холодок пробежал между лопаток. Терехин обернулся – никого. Прекрасный повод начать именно с него, решить дело быстро и без свидетелей. Интересно, как Ильин планирует его убить? Разница в весовых категориях явно не в пользу венеролога, Ванька его соплей перешибет. Влить ему стрихнин насильно доктор-изобретатель тоже не сможет. Как тогда? Элементарно… ядовитой инъекцией. Один укол, и все дела.

Ильин снова высунулся и позвал уже более настойчиво.

– Тело мы уже перенесли в ледник, – с некоторым раздражением сообщил он, приняв Ванькину нерешительность за страх перед покойниками. – Не бойтесь, идите сюда. Быстрее, пока никто не видит.

Надо держаться от венеролога подальше, а в случае опасности успеть перехватить руку со шприцем и начать орать во всю глотку, нервно подумал Терехин. Поэтому бочком вошел в комнату покойной Донателлы и отпрыгнул от венеролога на пару метров. Ильин подошел ближе, Ванька снова отпрыгнул. Доктор замер и с недоумением вытаращился.

– Я, кажется, простудился, когда вчера нырял. В горле першит, не хочу вас заразить, – сообщил Терехин и покашлял для убедительности.

– Не беспокойтесь, простуда не заразна. Вот если бы у вас была температура… – сказал Ильин и направился к Ваньке.

– Стойте! – заорал Терехин, выставив руку перед собой. Ильин застыл столбом. – У меня температура. Высокая. Что вы хотели?

– Где же вы ухитрились вирус подхватить? К Офелии в таком случае близко не подходите, – назидательно произнес Ильин. – Безобразие! Как можно так легкомысленно относиться к своему здоровью? Сейчас я вам дам… – Венеролог распахнул свой чемоданчик, поковырялся внутри и протянул Ваньке пузырек с мутной жидкостью. – Пятьдесят капелек выпейте сразу, а потом по десять каждый час.

«Чудненько, я сам дал Ильину повод убить себя красиво и легко, без всяких инъекций», – подумал Терехин, с ужасом глядя на пузырек без этикетки.

– Берите, берите, враз на ноги встанете, – улыбнулся фанат вечных двигателей. – Это экстракт эхинацеи. Я сам настойку делал.

– Спасибо, успокоили, – промямлил Ванька и затолкал пузырек в карман джинсов. Флакончик углем жег бедро, хотелось немедленно выкинуть его в помойку. Поэтому поторопил:

– Какое у вас дело?

– Дело, надо сказать, весьма конфиденциальное, – загадочно сообщил венеролог. – Я долго думал, кому могу доверять, и решил, что только вам. Вы человек наиболее заинтересованный в раскрытии загадочных происшествий. Вернемся к сути. Вчера я не слишком внимательно осмотрел труп Буденого. У меня никаких сомнений не возникло, что смерть произошла в результате несчастного случая. Но сегодня… – Ильин сделал торжественную паузу. – Сегодня, когда мы перенесли труп Донателлы в ледник, я задержался и осмотрел тело журналиста еще раз. И что же я обнаружил? – вскричал венеролог.

– Тише, – прошептал Ванька.

– Я обнаружил свежую гематому неясного происхождения на голове, в районе затылка, – понизил голос Ильин.

– Что это значит? – потрясенно спросил Терехин, хотя и без уточнения врача было понятно: некто помог журналисту нырнуть в пруд, треснув его по затылку чем-то тяжелым.

– Полагаю, вы догадались, что Родиона Буденого убили? – шепнул Ильин.

– Но Галя говорила, что на поверхности были пузыри, – возразил Ванька.

– Вполне возможно, журналист был жив, когда упал в воду, и пытался выплыть, боролся, но зацепился за дерево, а сил освободиться не хватило.

– Но кому понадобилась убивать Родиона? – недоумевал Терехин.

– Не знаю, молодой человек, – развел руками Ильин. – Мутные дела творятся вокруг, дружище. Разобраться надо в этом деле как следует. У вас голова светлая, вот и думайте.

Ванька сосредоточенно наморщил лоб.

– Слушайте, а Филарет? Его что, тоже пытались убить?

– Филарет поплатился за свою беспечность, – успокоил Ваньку Ильин. – Ну скажите, вам придет в голову бегать босиком по мокрой траве рядом с высоковольтной линией? Некоторым людям кажется, что с ними уж точно ничего страшного произойти не может, а потом приходят ко мне на прием с жалобами на… – Доктор замолчал. – Простите, отвлекся.

– Значит, Буденого убили, – подытожил Терехин. – Допустим, так. Кто это мог сделать? Любой человек. Шарахнуть по башке чем-то тяжелым много ума не надо. В случае смерти Донателлы все гораздо сложнее. К примеру, где убийца взял стрихнин? Не в вашем ли волшебном чемоданчике позаимствовал?

– Увольте, батенька! – замахал руками Ильин. – Зачем венерологу яд? Я вожу с собой медикаменты для оказания первой врачебной помощи. Стрихнин к ним не относится. И потом, я никогда не расстаюсь со своим чемоданчиком. Всегда ношу его с собой. – Мужчина гордо продемонстрировал свой саквояж, из которого торчал упакованный в пакет веник.

– Скажите, Илья Ильич, а зачем вам веник? – не удержался от вопроса Ванька.

– Веник? – Ильин слегка растерялся. – Какой еще веник?

– Банный. – Терехин ткнул пальцем – саквояж.

– Это не веник, молодой человек! А коллекция лекарственных сушеных трав, настойки делать!

Ванька хихикнул, вспомнив досье венеролога, где веник фигурировал чуть ли не главной отличительной особенностью героя.

– Вы меня отвлекли, – недовольно продолжил Ильин. – Вернемся к ходу наших прежних рассуждений. Добыть стрихнин не такая уж проблема в наше время. К тому же данное вещество входит в состав многих крысиных ядов, которые можно приобрести в любом хозяйственном магазине. Я не токсиколог и не криминалист, знания в этой области у меня весьма поверхностные, посему не могу со всей уверенностью сказать, чистым стрихнином была отравлена Донателла или смесью ядовитых веществ.

– Выходит, убийца заранее все планировал?

– Совершенно не обязательно. Вполне возможно, что преступник воспользовался запасом крысиного яда, который лежит в подсобке на случай нашествия грызунов, – возразил собеседник, и кушать Ваньке резко расхотелось. Кто знает, что на уме у маньяка? Сыпанет килограммчик в щавелевый суп или компот, и поминай, как звали. А Ильин задумчиво закончил: – Точнее, лежал.

– Яд исчез? – напрягся Терехин. Жить им всем, похоже, осталось недолго.

Илья Ильич подошел вплотную к Ваньке и доверительно сообщил, поглаживая бородку:

– Я его украл.

Ванька шарахнулся от доктора, как от чумы. Ильин приблизился. Ванька отшатнулся.

– Я украл и спрятал яд в надежном месте, – пояснил свой поступок врач.

Терехин выдохнул, есть захотелось вновь.

– Пойдемте, пока нас не хватились. С утра маковой росинки во рту не держал. Некогда было – постоянно приходилось кого-то откачивать, – пошутил венеролог. – Перекусим и займемся делом. Время не терпит. Надо искать выход из этого чудовищного ада, пока нас всех тут не перебили.

– Думаете, реально отключить напряжение и выбраться наружу? – оживился Ванька.

– Вам что, клинической смерти Филарета мало? – нахмурился Ильин. – Просто чудо, что он выжил! Нет, голубчик, риск очень велик, а у меня только одна ампула атропина была. К забору и воротам опасно соваться без специальной защиты и инструментов. А у нас нет ни того, ни другого. Единственную резиновую перчатку и ту на соски Офелии извели. Да и не помогла бы она в любом случае. Предлагаю иной вариант. Давайте пока не будем пугать участников сообщением, что Родиона Буденого убили, и вплотную займемся поиском журнала. Пусть убийца думает, что все сосредоточены на главной цели шоу. Мы же тем временем попытаемся злоумышленника вычислить, проследить за ним и найти компьютер, чтобы без потерь отключить резервный генератор.

– А если не получится?

– Будьте оптимистом, мой юный друг! – воскликнул Ильин. – Не выйдет, придется ждать, пока резервный генератор сам выдохнется. Рано или поздно это случится, потому как вечный двигатель пока никто не изобрел, – заявил венеролог. И добавил застенчиво: – Никто, кроме меня.

– Лучше бы вы изобрели вертолет. Он бы нам больше пригодился, – вздохнул Ванька. – В крайнем случае – аэроплан.

– Послушайте, а ведь отличная идея! – Венеролог подпрыгнул на месте, схватил Ваньку за руки и затряс, раскланиваясь и рассыпаясь в благодарностях. Лицо Ильи Ильича сделалось совершенно безумным, глаза засветились нездоровым светом. Пока Ванька пытался вернуть отвисшей челюсти первоначальное положение, изобретатель выскользнул за дверь, и звук его шагов эхом отозвался в коридоре.

Терехин остался, почесывая макушку. Как такое может быть? Часть мозга у человека работает в адекватном режиме, а другая – пробуксовывает и хромает. Только что договорились пойти перекусить и начать искать журнал, но вместо этого венеролог умчался изобретать аэроплан. Что ж, замечательно! Глядишь, правда изобретет хрень какую-нибудь летающую, вставит в нее свой вечный двигатель и повторит подвиг Икара.

«Только до солнца вряд ли долетит, обуглится по пути… на колючей проволоке», – подумал Ванька с сочувствием и отправился в парадную залу обедать. Надо было срочно поесть и привести собственные мозги в порядок. После общения с Ильиным они требовали капитальной реставрации.

* * *

В парадной зале никого не было. На столе его ждал обед и записка от Казимира, что они с Сеней и Пашкой отправились искать Зебельмана в лес. Ванька наскоро перекусил, вылил чудодейственный эликсир из бутылки в раковину в кухне, проведал Офелию, навестил козу и отправился к себе в денник думать. У «стойла» Филарета Терехин притормозил, прислушиваясь к странным звукам.

– Ойнйойко, ойнйойко, ойнйойко… – в одной тональности распевал живописец.

Бедняга так и не отошел от удара – бредил. Ванька заглянул к художнику и поздоровался.

– Доброго здоровья, – в ответ поприветствовал его Филарет. – Знаете, Ванечка, я долго думал, что же имел в виду Господь, и, кажется, понял. Жизнь такая короткая, и надо наслаждаться ею, а не загонять себя в выдуманные рамки. Жена и дочки то же самое мне говорили, но я прислушивался только к себе, пытался отыскать истину внутри. А надо было оглянуться вокруг и позаботиться о своих близких. К слову, вам, случайно, на территории имения не встречалось парусное судно?

Ванька отрицательно помотал головой и торопливо закрыл дверь, опасаясь за свой рассудок. Довольно с него общения с Ильиным! Верно говорят, шизофрения заразительна. Мозги до сих пор восстановить не получилось, а теперь еще и ойнйойко какой-то к извилинам прилип. Заковыристое слово крутилось в голове, как назойливая муха, мешало думать и переваривать обед. Поэтому Ванька решил немного вздремнуть.

– Ойнйойко, едрить тебя в качель! – разозлился Терехин, залез головой в спальник и мгновенно отключился.

Глава 15

СИДИТ ВОРОН НА ДУБУ…

– Эй, соня-масоня! Козу доить собираешься? Офелия проголодалась и требует есть, – шутливо сказала Галочка и потрепала его по щеке.

Ванька открыл глаза и сел, пытаясь отдышаться. Сердце стучало в груди, как сумасшедшее. Рубашка промокла насквозь, руки дрожали. Кажется, ему снился какой-то чудовищный кошмар. Сон забылся, но ощущение тревоги и ужаса осталось.

– Как малышка? – хрипло спросил он.

– Все очень хорошо, Ванечка. Ильин дал мне настойку собственного приготовления. Я намазала, и сыпь как рукой сняло. Козье молочко усваивается прекрасно. Новой вспышки аллергии не случилось. Животик наладился, малышка проспала пять часов. Извини, я не хотела тебя будить. Сама пыталась свежего молока надоить, но рогатая сволочь меня не подпускает. Чуть не забодала! – Галочка показала пальцами «козу рогатую» и рассмеялась.

– Иду. Что бы я без тебя делал, родная? Ты чудо, Галь! – улыбнулся Терехин. С его души словно камень свалился.

Из денника они вышли вместе. Галина по пути посвящала его в последние события.

– Представляешь, Казимир расставил в лесу силки, поймал зайца и… Зебельмана.

– В каком смысле?

– В прямом, – хихикнула поэтесса. – Григорий ловил бабочек. Засек одну альбиноску уникальную, безумно редкий вид. Двинул за ней и потерялся. Кружил по лесу и никак не мог найти дорогу обратно, зато нашел силки и угодил в ловушку. Так и просидел в плену, пока Казимир его не вызволил.

– Бедняга, – искренне посочувствовал Терехин. – Что он, сам не мог из заячьих силков выпутаться?

– Мог, но боялся бабочку помять, – сообщила Галочка. – Сидел и ждал, пока его найдут. А когда нашли, заявил, что свой приз он уже получил. Вернулся, заперся у себя в деннике и отказывается выходить. На бабочку любуется.

Как же у гениев все в голове запущено, подумал Ванька и поприветствовал Маруську. Та поприветствовала его радостным меканьем и щедро выдала аж три литра молока, на радость Офелии. Терехин передал удой Галине, а сам вернулся в денник, завалился на кровать и тупо уставился в потолок. Навалилась дикая апатия, лень было даже пальцем шевелить.

На ужин Ванька не пошел, сославшись на головную боль, но все равно его не оставили в покое. Явился Пашка, подозрительно грязный и возбужденный, и загрузил мозг свежей идеей, где искать журнал. Хлебников предположил, что открытие Беркутова находится в дупле дуба. Так как дуб в ближайших окрестностях только один – рос за конезаводом, Хлебников не сомневался, что шарада Казика давала прямую наводку именно на этого исполина. После ужина он внимательно изучил вековое дерево, заметил дупло, и его осенило. Проблема была в том, что предмет Пашкиного интереса располагался высоко, а сам Хлебников категорически влезть на дуб не мог. Все время срывался и шмякался вниз. Устав изображать из себя макака, Павел рванул за помощью к товарищу.

Ванька в идею с дуплом верил слабо. Данная версия никак не связывалась логической цепочкой с другими известными Ваньке подсказками графа, но все равно пришлось переться на улицу. Иначе Павлуша, разгоряченный своей догадкой, от него не отстал бы до утра. А еще хуже, сам бы полез на дерево и свернул себе шею.

На подходе к месту товарищей ждало разочарование – их опередили. На дубу сидел Казимир и активно проверял Пашкину версию, засовывая в дупло ручищи. Матильда бегала вокруг ствола, собирала желуди в пакет и переживала за жениха. Мозги у всех членов семьи Хлебниковых определенно работали в одной тональности.

– Тихо, – шикнул Пашка, дернул Ваньку за рукав и увлек в кусты.

– Ай, дуду-дуду-дуду! Сидит ворон на дубу… – шепотом пропел Ванька и хихикнул, наблюдая из кустов за влюбленной парочкой.

– Ничего нет, – сообщил Казимир сверху.

– Я же тебе говорила! Слишком просто. И потом, моя подсказка никак не вяжется с дуплом. Как привязать азбуку к дуплу? Никак не привяжешь.

– К дубу азбуку тоже не привяжешь, – возразил Казик. – Разве что – золотой цепью.

– Казюль, ты гений! – воскликнула Матильда. – Дуб – златая цепь – азбука. Может быть, граф намекал на книгу? Слезай скорее, а то свалишься, не дай…

Договорить Мотя не успела. Казик сказал «ой» и полетел на землю. Раздался глухой звук. Матильда охнула и бросилась к любимому. Пашка тоже ломанулся было к дядьке на помощь, но притормозил, потому как потерпевший бодро поднялся на ноги и со всей страстью привлек испуганную профессоршу к себе с явным намерением совершить грехопадение прямо тут, под вековым дубом.

– Казик, что ты делаешь? Мне надо Галочку сменить, – пролепетала та.

– Мотенька, будь моей навеки, – прорычал Казимир, комкая возлюбленную.

– Да, – с придыханием сказала Матильда и принялась судорожно расстегивать блузку.

Молодые люди шустро испарились, оставив влюбленных наедине. Ванька хихикал и радовался за парочку. Хлебников шел рядом с кислой физиономией и бурчал:

– Ой, блин, как неудобно… Как неудобно, блин!

Пашку мучила совесть, что он шпионил за собственными родными, причем небезуспешно. Совесть, правда, мучила его недолго. Когда они вошли в двери конезавода, глаза Хлебникова вновь загорелись огнем.

– Ты слышал, что Тетямотя сказала? – спросил он, ткнув Ваньку кулаком в бок. – Тебе не кажется, что в ее ассоциации что-то есть? У меня по рукам прямо мураши пошли, а это верный признак, что мы на правильном пути.

– Твои родственники на правильном пути, – уточнил Терехин.

– Да ладно! – отмахнулся Хлебников. – Если мы отыщем журнал, Матильда не обеднеет. Она ведь скоро станет очень состоятельной дамой, когда замуж за Казика выйдет.

– А ты уверен, что кто-то вообще получит приз?

– Дык зачем приз, если будет журнал? – ошарашил его Пашка.

– Ты чего, Паш?

– А ничего. Фиг ему! – Хлебников сунул Ваньке в нос кукиш.

– Кому? – растерянно глядя на фигу, поинтересовался Терехин.

– Тому, кому журнал позарез нужен. Тому, кто устроил весь этот цирк. Столько стрессов, разводок, трупов, несчастных случаев… Запер нас здесь, как подопытных кроликов, еды лишил и наблюдает, сука. Обойдется! Должна же быть хоть какая-то компенсация за страдания. Журнал не отдам, и баста! – гневно заявил Пашка, уверенный, что разгадка тайны Беркутова уже у него в кармане.

– Допустим, ассоциация Моти верна – дуб и азбука указывают на книгу, – кивнул Ванька, решив Хлебникову не возражать. В конце концов, у всех бывают срывы, и спокойный Пашка, специалист по улаживанию конфликтов, – не исключение. Успокоится и думать забудет о своем безумном решении присвоить журнал.

– Допустим, – согласился Пашка.

– Как нам в таком случае привязать к книге наш кипарис, картину, из-за которой пострадал несчастный Буденый, окна с видом на манеж и загадочного господина с окончанием на «он» из шарады, которую мы так и не разгадали?

Пашка подумал немного и скис.

– Знаешь, давай завтра во всем разберемся. Сейчас дико хочется спать, – сказал он и направился вместо опочивальни в кухню.

Ванька бодро пошел следом – спасать от прожорливой сволочи Хлебникова свой ужин, который оставил для него заботливый Казимир.

– Помнишь, когда вылавливали Буденого, Филарет вскользь сказал, что его подсказка тоже антифраза? – спросил Терехин, усевшись за стол и поставив перед собой тарелку с зайчатиной. Пашка кивнул, сунул руку в Ванькину тарелку, но, ойкнув, отдернул лапу, опасаясь новых ударов вилкой. – Так вот, когда художник бредил, он постоянно повторял «Чернеет швартов публичный» и одно странное слово. Потом он у меня поинтересовался, не встречалось ли мне в имении судно с парусами. Я сначала решил, что он сбрендил, а теперь думаю – живописец просто антифразу свою расшифровал и прощупывал меня на предмет привязки ее к месту.

– Одно другому не мешает. Определенно сбрендил, раз свои секреты всем подряд выдает, – рассудительно сказал Хлебников и снова сунул руку в Ванькину тарелку. А прожевав украденный таки кусок, торжественно провозгласил: – Белеет парус одинокий!

– Здорово у тебя получается, – похвалил Ванька. – Я не сразу сообразил.

– Что тут соображать? Подставляешь обратное значение к словам, и все дела. Ты мне лучше скажи, что за слово художник повторял? Если помнишь, конечно.

– Его не забудешь… – нахмурился Ванька. – Оно у меня постоянно в башке вертится, собака такая. То слово ойнйойко.

– Жесть! Вот где засада. Тут без Зебельмана не разобраться.

– Почему?

– Потому что заковыристое слово – математический ребус, – пояснил Пашка и снова зевнул. Найти в кухне что-то съестное, кроме луковицы, сырой картошки и пачки макарон не вышло, и Хлебников затосковал.

– А почему тогда в слове нет цифр? – озадачился Ванька.

– Цифры закодированы буквами. Короче говоря, надо найти ключ, чтобы перевести буквы в цифры. Все, я пошел.

– Азбука! – заорал Ванька.

Хлебников притормозил, шмякнулся на стул, засуетился, вытащил из кармана блокнот и быстро написал на листе все буквы алфавита.

– Как, ты говоришь, слово звучит? Ойнийойко? Переводим по буквам в цифры. «О» – это 16-я буква алфавита, повторяется она три раза. Далее «Й» – 11-я… – вскоре на листе бумаги появился ряд цифр 1611151116111216.

– Фигня какая-то, – расстроился Ванька и предложил: – Может, теперь цифры перевести обратно в буквы?

Хлебников кивнул и написал на листе буквы «АЕАААДААА-ЕАААБАЕ».

– М-да, не выходит каменный цветок.

– А что, если все цифры сложить? – не унимался Терехин.

Сложили, вышла цифра 36. Никаких ассоциаций число не вызывало. Снова сложили, получилось 9. На том молодые люди окончательно зашли в тупик.

– Я же говорил, что без Зебельмана тут не разобраться. Давай, сгоняем к нему? – раззадорился Хлебников.

– Ага, Григорий очень обрадуется, когда ты попросишь помочь разгадать его собственный ребус.

– Почему? – не понял Пашка.

– Потому что они с Филаретом в паре играют, а так как на берегу художник говорил, что ему досталась антифраза, значит, ребус выпал Григорию.

– Прикольно, – хихикнул Пашка. – Он, наверное, его уже на двести пятьдесят тысяч числовых вариантов разложил. Придется нам самим думать. Может, ключ к ребусу вовсе не азбука? Помнишь, Дона говорила, что граф, по мнению историков, был очень высокого мнения об интеллектуальных способностях своей возлюбленной и наверняка не задал бы ей такой тупой ребус. Скорее всего, ключ где-то в других подсказках надо искать. Раскинем мозгами завтра, на свежую голову.

– Ладно, вали спать. Я Офелию проведаю и тоже пойду.

Ванька проводил Хлебникова и направился в апартаменты графа Беркутова.

Галочки в комнате не оказалось. Чебурашка дрыхла, посасывая пальчик во сне. Терехин склонился над люлькой и долго рассматривал ее личико, пухлые щеки, носик, рыжий чубчик. Странно, раньше он не замечал, что Офелия очень похожа на Кристину, только другого колера. Осторожно взял маленькую ручку, поцеловал. Пальчики приятно пахли молоком. И такая нежность его вдруг охватила, что захотелось прижать малышку к себе.

– Я тебя никому не дам в обиду, слышишь? – прошептал он, не удержался и чмокнул Офелию в курносый нос. Девочка недовольно крякнула во сне, пришлось оставить малявку в покое.

Решив дождаться Галочку, Терехин послонялся по кабинету, уселся за рабочий стол и попытался представить себя в девятнадцатом веке, на месте графа Беркутова. Вжиться, так сказать, в атмосферу. Вдруг в голову что-нибудь умное придет? Ванька сосредоточился, но ничего не вышло. Окунуться в прошлое мешала дурацкая напольная вешалка века нынешнего, стоящая у стены напротив письменного стола. Криста купила ее незадолго до отъезда и привезла с собой на тот случай, если негде будет хранить готические туалеты. Платья в итоге разместила в шкафу, а вешалку использовала как сушку для пеленок Офелии и своего белья.

Ванька откатил вешалку в угол, вернулся за стол и… обмер. Взору предстала старинная фреска, которую прежде закрывала вешалка с бельем. Терехин вскочил и подошел ближе. От времени штукатурка осыпалась, но главное сохранилось. Это был пейзаж: скалы, море и кипарис. Крым. Так вот где высадил свой кипарис граф Беркутов! Хлебников почти угадал. Графу было дорого место, где он встретил свою единственную любовь, и хозяин имения запечатлел свои воспоминания на стене кабинета. Нашлось и парусное судно, которое разыскивал Филарет, – белело одиноко парусом на морском пейзаже.

Теперь многое становилось понятно. Конечно, антифраза, выпавшая Родиону Буденому, означающая пословицу: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда» – вела вовсе не к пруду, а прямиком в кабинет графа, где тот корпел над своими трудами по селекции и записывал результаты исследований. Сюда же вела и Галочкина загадка: «Начало – голос птицы, конец – на дне пруда. А целое в музее найдете без труда». Возможно, когда-то кабинет графа украшало множество эксклюзивных вещей, типа призовых кубков или лошадиных статуй. Судя по тому, что любимого коня Беркутов похоронил в склепе, да еще с надгробием в виде скульптуры, он это дело уважал.

Руки задрожали от волнения. Не исключено, что именно здесь располагается тайник. Ванька осторожно постучал костяшками пальцев по фреске. Кусок штукатурки отвалился и с глухим звуком упал на пол. К Ванькиному глубокому разочарованию, под штукатуркой оказалась кирпичная стена. Он простукал фреску по периметру, обвалив еще часть штукатурки, – стена была глухой.

– Не может такого быть! – расстроился Ванька. Что ж, раз здесь нет тайника, значит, фреска – ключ к чему-то. И это что-то должно быть в кабинете графа и указывать дальнейший путь. Или было? Терехин внимательно изучил стены, заметил небольшие выбоины на равном расстоянии друг от друга и все понял. В письмах княгине граф вскользь упоминает, что отец ему оставил большую библиотеку книг по коневодству и селекции. Где граф ее содержал? Естественно, в кабинете! Он здесь работал и пользовался книгами.

Матильда с Казимиром не ошиблись. Подсказки «дуб» и «азбука», как символ мудрости и знаний, означали книгу и вели сюда – в кабинет графа, в его библиотеку. И в этой самой библиотеке находилась книга с ключом к ребусу. Неужели все глухо? Как теперь ту книгу разыскать, если библиотека Беркутова канула в Лету?

В подсказках есть прямой намек на литературное произведение, которое к селекции и коневодству не имеет никакого отношения. Парус в подсказке. Парус на фреске. Беркутов явно сделал на нем акцент. А что, если романтичный граф приготовил для княгини не книгу по селекции лошадей, а томик стихов Лермонтова?

Окна кабинета графа тоже смотрели на юг. Ванька уселся на подоконник и уставился в темноту парка. Стихотворение «Парус» было опубликовано после смерти поэта. Возможно, Беркутов выбрал его не случайно?

Терехин подул на стекло, пальцем написал слово «ойнйойко» и прошептал первую строку стихотворения Лермонтова: «Белеет парус одинокий»… «Одинокий!» – как обухом ударило по голове. Это слово было удивительным образом созвучно с самим графом, его несчастливой жизнью. Надавливая пальцем на стекло, Ванька написал «одинокий», пронумеровал каждую букву и задумался. В слове оказалось две буквы «о», под цифрой один и пять. В закодированном слове букв «о» было три. Это могло означать, что логика завела его не в ту степь, либо граф зашифровал ребус самым примитивным образом, используя только начальную букву, чтобы не мучить возлюбленную сложными математическими вычислениями. Интуиция подсказывала, что код верный. Ванька подставил к ребусу Зебельмана цифры, соответствующие буквам. Получилось – 18481861.

«Путь, который ведет в никуда», – вспомнилась одна из подсказок. С утра все сошлись во мнении, что это манеж, но сейчас, глядя на цифры, начерченные на тумане стекла, Ванька вдруг понял, что подсказка означает – смерть, а числа – чей-то жизненный путь. Путь совсем недолгий – всего 13 лет.

От нахлынувших сентиментальных чувств глаза увлажнились. Ванька снял очки, достал салфетку из кармана, чтобы их протереть. Одновременно что-то упало на пол и звякнуло. Терехин протер очки, нацепил их на нос и соскочил с подоконника. Поднял сережку, которую он нашел на берегу пруда, откуда нырнул Буденый. Точнее, где ему помогли нырнуть. Взял ее в руку и с удивлением рассмотрел, словно видел впервые. Как кадры из фильмов, в голове стремительно пронеслись эпизоды из недавнего прошлого. Утро, он с люлькой в руках идет в комнату Кристины возвращать ребенка. Навстречу Галочка – смущенное лицо, робкий взгляд, опущенная голова. Он в комнате Донателлы. Над телом покойной колдует Ильин. Ванька берет бутылку тоника и бокал, наливает тоник режиссеру, подносит бутылку к губам. Галя бросается на него, сбивает с ног, тоник разливается по паркету.

Господи, зачем она это сделала? Дура!

С утра он решил, что поэтесса рыскает по конезаводу в поисках журнала. Выходит, ошибся. Галина совсем с другой целью оказалась в коридоре, рядом с комнатой Донателлы, незадолго до ее смерти. Стало ясно, почему бывшая стремительно среагировала, когда он взял бутылку с тоником. Она банально знала, что в бутылке стрихнин, потому что сама насыпала его туда. Поэтому и в дверь ломилась, требовала, чтобы он немедленно вышел. Заботливая сволочь…

Господи, зачем? Зачем она это сделала?

Ванька зажмурился, в ушах звенел раздраженный голос Кристины. «Можно подумать, она бескорыстно. Поэтесса осталась, чтобы тебя вернуть. И сюда приперлась тоже из-за тебя. Офелия ее раздражает, а меня она вообще ненавидит. Была бы ее воля – придушила бы меня, не раздумывая»… «Какая любовь? Она тебе назло влюбленную разыгрывает. Чтобы тебя от ревности приплющило. Лукин для нее пустое место. Галя, конечно, идиотка, но не до такой же степени! В том смысле, что губа у нее совсем не дура. Ей, как натуре творческой, нужен чуткий умный человек, а не мыльный пузырь и интеллектуальный тюфяк Сеня Лукин, неспособный оценить ее тонкую организацию».

Зачем? Зачем? Зачем?

«Если вдруг беда, можешь на меня положиться. Я девочку не оставлю, выхожу… Это ведь твой ребенок!»…

Когда бывшая предложила помощь, Ванька почувствовал искреннюю благодарность и одновременно чувство вины. Ведь он ничего не мог дать взамен доброй, сердобольной Галочке, которая спасла ему жизнь. Разве мог он вообразить, что добрая, сердобольная Галочка перед тем, как предложить ему помощь, хладнокровно избавилась от двух соперниц (или, может, Криста все-таки жива?) и заперла продуктовый склад, чтобы невозможно было добыть молока или кашки для Офелии. Ради чего? Чтобы стать единственной и незаменимой, сделать его зависимым и благодарным? Чтобы вновь оказаться в его койке?

– Ничего себе любовь, – прошептал Ванька. – Неправильная и сумасшедшая.

Дверь скрипнула, Терехин вздрогнул и обернулся. На пороге стояла Галочка.

– Вот ты где. А я тебя по всему конезаводу ищу, – улыбнулась она.

– Зачем?

– Просто так, – пожала поэтесса плечами, прошла в комнату, заглянула в люльку Офелии, села на диван, положила руки на колени, как застенчивая школьница.

Он присел рядом.

– Ты прости меня, Галь, за все. Я был не прав. Да, катастрофически не прав и очень перед тобой виноват, – тихо сказал Ванька. – Ты столько всего для меня сделала, так помогла, жизнь спасла. Не знаю даже, как отплатить тебе за добро.

– Глупости какие. Я же от чистого сердца! – Галина немного помолчала. – Ты тоже меня прости. Я вела себя невыносимо.

– Значит, мир?

– Мир.

Тишина в комнате прервалась сонным кряхтением Офелии. Ванька покачал люльку и обернулся к Гале.

– Я тут подумал… Может, попробуем начать все заново, когда выберемся отсюда? Попытаемся склеить, так сказать… ээ… разбитую лодку? Понимаю, что вряд ли это возможно после всего… но…

– Боже, как я мечтала! Как я мечтала, что ты скажешь эти слова! – с придыханием воскликнула Галочка. – Только зачем ждать, Ванечка? Давай попробуем прямо сейчас, – она положила голову ему на колени и затихла, ожидая немедленной ласки.

Он смотрел на белобрысый затылок с полосой отросших темных волос у корней, чувствовал тяжелый аромат ее парфюма и задыхался от отчаянного желания придушить эту тварь, призвать немедленно к ответу, раздавить, как клопа… Но разум подсказывал, что действовать надо иначе. Рядом Офелия, нельзя рисковать. Неизвестно, что выкинет психопатка, когда узнает, что ситуация вышла из-под контроля. Одна ошибка может стоить ребенку жизни. Пока Галя считает, что все складывается по ее плану, она не причинит малышке зла. Однако Ванька не ожидал от бывшей такой решительности. Даже не поломалась ради приличия.

– Извини… я как бы… Я не могу здесь. Вдруг Мотя заглянет Офелию проведать?

– Да не напрягайся ты! – грубовато сказала Галина. – Матильда у меня отпросилась на всю ночь. Казимир сделал ей предложение, и у них там праздник. Расслабься, Вань. Никто сюда не придет до утра. Ну, обними меня, я ужасно соскучилась! – Галя потянулась к его губам.

– Тогда, конечно, – прошелестел Ванька, у которого от напряжения сел голос. Неуклюже погладил ее по волосам, чмокнул в лоб и отсел подальше. – Нет, Галь, не могу. Жаль, что выпить нечего.

Некоторое время она размышляла, отвернувшись и покусывая ноготь.

– Почему нечего? В Греции все есть. Подожди меня здесь, никуда не уходи, я сейчас вернусь. – Галочка вскочила и бросилась к двери. Остановилась и обернулась, сказала деловито: – Мне еще надо душ принять. Не скучай, я скоро.

«Никто сюда не придет»… Слова Галины стучали в висках, отдавая болью в сердце. Только что бывшая созналась, что Кристы больше нет, лишив его последней надежды. Кристы больше нет! Поверить в это было невозможно. Только он виноват, что с Кристиной произошло несчастье. Он во всем виноват. Ванька размахнулся, треснул себя кулаком по лбу, потом еще раз, и еще. Слишком поздно пришло понимание, что инопланетная девушка с синими глазами значит для него гораздо больше, чем все существа на Земле. Что он все бы отдал, лишь бы прикоснуться губами к ее шраму на скуле и быть с ней рядом.

Скучать по Галочке Терехин не собирался. Подождал, пока шаги за дверью стихнут, поцеловал Офелию и мышью выскользнул в коридор. Страшно было оставлять Чебурашку одну, но другой возможности прижать Галину могло не представиться.

В подвале стоял полумрак. Он сел на пол напротив двери в холодную комнату и стал ждать. Десять минут показались вечностью, наконец на лестнице послышались торопливые шаги.

Галя его не заметила, вставила ключ в скважину, потянула на себя тяжелую сейфовую дверь и юркнула внутрь. Послышались шуршание и звон стекла. Через минуту она вышла с бутылкой красного, увидела Ваньку и выронила ношу из рук. Винные брызги, вперемежку со стеклом, разлетелись в разные стороны, запачкав ноги и юбку Галочки кровавыми кляксами.

– Галь, у тебя руки по локоть в крови, – сказал Ванька.

– Не очень умная шутка, – нахмурилась поэтесса.

– Зачем ты это сделала? – тихо спросил он. Встал, подошел вплотную, заглянул в глаза.

– Ванечка, ты неправильно все понял! – испугалась Галочка. – Я тебе все объясню! Прости, прости меня за обман. Поверь, все вышло случайно. После несчастного случая с Буденым я никак не могла прийти в себя. Мне было очень плохо. Все как-то навалилось. Я поссорилась с Лукиным. Вы на меня с Пашкой взъелись, словно я виновата в том, что ваш друг идиот. Я же не гнала его! Он сам решил не играть. Почему я должна была бегать за ним по имению и умолять? Он что, маленький мальчик? Я устала утешать и лечить его комплексы. Устала от его безграничной тупости. – Галя немного помолчала. – Страшно, когда кто-то умирает на твоих глазах, а ты не можешь помочь. Я себя винила во всем. Переживала, что сама не прыгнула в воду. Ключи от холодной комнаты лежали в шкафчике на кухне. Я спустилась в подвал, взяла бутылку красного и напилась до чертиков. А ключи на место положить забыла. С утра шум-гам, переполох: Кристина пропала. Офелия орет. Все в напряге. Суетятся, суетятся, суетятся… Несчастный случай с Филаретом – новый стресс. Я решила, что если отдам ключи, то меня просто порвут на части. Подумала, что ничего не случится, если потом верну. Никто ведь с голода не умирал. Казимир даже из картофельных очисток способен сотворить шедевр. Но когда Донателла отправилась на тот свет и стало понятно, что придется задержаться в имении надолго…

– Ты решила повернуть ситуацию себе во благо.

– Да! – выдохнула Галочка. Прильнула к нему и зашептала: – Но у меня есть оправдание. Я безумно тебя люблю! Я без тебя не могу! Ради тебя я на все готова, Ванечка! Я готова полы мыть, за твоим ребенком смотреть, терпеть других женщин. Я даже с Сенькой спала ради тебя. Ты же прости меня. Для меня эта связь не значила ровным счетом ничего. Да, да, ровным счетом ничего. Умоляю, прости, и дай мне еще один шанс. Ведь все так хорошо было. Все наладилось.

– Какой шанс? Неужели ты думаешь, что после того, что ты сделала, мы можем быть вместе?

– А что я сделала такого ужасного? Что бы изменилось, если бы я отдала эти проклятые ключи? – пошла в наступление Галочка, пихнула его в грудь и влетела в холодную комнату. Ванька вошел следом. – Смотри, здесь нет детских смесей. Здесь нет ничего, чем можно выкормить младенца! – Она ударила ногой по мешку с мукой и уселась на него сверху, сложив руки на груди. Белое облако взвилось в воздух и медленно осело на пол. Галина шмыгнула носом. Выглядела она смертельно обиженной. – Лучше скажи спасибо, что комната была заперта, а то придурошная Матильда угостила бы Офелию не только хлебом. Налила бы коровьего молока из пакета и угробила бы ребенка. Я по-прежнему настаиваю, что аллергическая реакция случилась из-за хлебной соски.

– Да нет, Галь, аллергическая реакция случилась совсем не из-за хлебной соски. И даже не из-за глюкозы. Она случилась из-за того, что исчезла Кристина. Точнее, ей помогли исчезнуть. Не знаешь, случайно, кто бы это мог быть?

– Нет, откуда же мне знать, – буркнула Галя. – Подожди… Ты что, меня подозреваешь? Думаешь, я избавилась от твоей невесты? Как ты можешь думать обо мне так плохо! Мы делили с тобой постель, ели из одной тарелки. Мы были счастливы вместе! Я не понимаю!

– Не понимаешь? Так я объясню, мне не сложно. После выхода из психушки ты приехала ко мне, но тебя ждал неприятный сюрприз. Однако разрыв тебя категорически не устраивал, ты решила зацепиться за меня любой ценой. Помог Сеня – стал для тебя отличным спасательным кругом и якорем. – Ванька говорил, немного смущаясь. Обличать Галю и вменять ей в вину безграничную любовь к нему было тяжело и неудобно. – Мое предложение стать нянькой для Офелии ты восприняла как подарок судьбы. У тебя появилась возможность всегда находиться рядом с «разлучницей», наблюдать и прикидывать, как лучше избавиться от соперницы. Случай представился очень скоро – Кристина предложила тебе сопровождать ее в пансионат. Ты поломалась немного для вида и согласилась. Но вот неприятность! Вместо курорта тебя привезли на съемочную площадку. На свою беду, я внезапно увлекся Донателлой. Не знаю, когда ты замыслила ее убить. Да это и неважно. Как избавиться от соперниц под прицелами видеокамер? Элементарно – надо вывести систему видеонаблюдения из строя. Для инженера, прекрасно разбирающегося в автоматизированных системах и программировании, – плевое дело. Заодно ты перепрограммировала систему безопасности. Забавно сейчас вспоминать утреннюю сцену, когда ты всем сообщила, что немедленно уезжаешь. Нет, уезжать ты не планировала. Ты уже знала, что Кристина больше не будет тебе мешать, а Донателла скоро умрет, и у тебя появится прекрасная возможность проявить себя. Возможно, накануне ты действительно спускалась сюда за бутылкой вина, а заодно заглянула в подсобку и прихватила крысиный яд, которым впоследствии была отравлена жена Белгородского. Ты прекрасная актриса, Галь. И очень умело изображала из себя даму с хрупкой душевной организацией, которую одолевают страхи перед призраками и всяческие предчувствия необратимой беды. Мне и в голову не могло прийти, что этим самым призраком являешься именно ты. Атмосфера, царящая здесь, рассказ Донателлы про проклятье имения «Алое» прекрасно работали на твой образ. С ролью бескорыстной помощницы и спасительницы ты тоже великолепно справилась. Впрочем, мне действительно есть за что тебя благодарить. Ты вовремя оказалась в нужном месте и успела выбить у меня из рук бутылку, в которую сама же положила яд. Я только одного понять не могу, какой смысл тебе было убивать журналиста? Неужели, чтобы создать у всех иллюзию мнимой мести графа? Или настолько оскорбилась, когда он тебя кинул с подсказкой?

Галочка смотрела на него с таким искреннем удивлением, что Ванька занервничал.

– Терехин, у тебя, кажется, помутнение рассудка? – спокойно спросила она. – Я медицинское училище закончила! Забыл, что я роды у твоей шизанутой готки принимала? Технику безопасности при оказании первой помощи пострадавшим с отравлениями и судебную медицину в училище тоже проходят. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, от чего Донателла умерла. Более идиотского поступка, как пить из бутылки, которая находится в комнате отравленной, сложно себе вообразить. Мало того, ты чуть режиссера не убил!

– Бессмысленно отпираться, Галь, – уж несколько неуверенно произнес Ванька. Невозмутимость бывшей выбила его из колеи. – Я видел тебя с утра у комнаты Донателлы незадолго до ее смерти.

– Так и я тебя видела, радость моя! – усмехнулась Галина. – Может, ты сам Донателлу и отравил? А потом у всех на виду прикинулся валенком, схватившись за тоник, чтобы отвести от себя подозрение. У тебя и мотив был замечательный – ты ведь сначала решил, что Донателла виновна в исчезновении твоей распрекрасной Кристины. Отношения у Кристины с мачехой были отвратительные, это видели все. Они никак не могли поделить между собой Руса. А может… может быть, Ванечка, ты и избавился от Кристины, а сейчас разыгрываешь убитого горем отца?

– Зачем мне избавляться от Кристины? – машинально спросил потрясенный Ванька, внезапно превратившись из обвинителя в виновного.

– Как зачем? Твоя дочь теперь единственная наследница Руслана Белгородского.

– Тысячу раз тебе говорил: Офелия не моя дочь! Просто я люблю малышку, как родную. С Кристиной мы познакомились буквально перед самыми ее родами! Неужели ты не помнишь нашу с Кристой ссору, когда мы только приехали в имение?

– Я думала, вы так тупо шутите, – пролепетала поэтесса.

– Мне не до шуток! – сквозь зубы процедил Ванька. Затем рывком поднял Галочку с мешка и встряхнул: – Что ты делала утром в коридоре, а? Не вынуждай меня, пожалуйста. Мне бы очень не хотелось применять к тебе силу.

– Ты действительно хочешь это знать? – Галина неожиданно расхохоталась. – Хорошо, расскажу. Я возвращалась от Сенькиного папаши.

– Что ты у него делала? – глупо спросил Ванька.

– Ну, прям как маленький! Все объяснять приходится на пальцах, – жеманно улыбнулась Галина. – Как думаешь, что молодая красивая женщина может делать в комнате мужика? Спала я с ним! – с вызовом объявила бывшая. – Все меня ненавидели после сцены в столовой. Я была на грани нервного срыва и совершенно одна. Он единственный проявил участие. А потом намекнул, что не прочь провести со мной ночь. В общем, я была у него. Матильду проводила до денника, душ приняла, взяла вино и пошла в гости. И до нашей встречи в коридоре, то есть до самого утра я из его комнаты не отлучалась. Можешь сам у него спросить. Доволен?

Ванька молчал, переваривая новость. Вспомнилось бледное лицо Донателлы, когда столкнулся с ней под утро у кабинета графа. Вот отчего ей плохо было – не смерть Буденого выбила ее из колеи, а измена любовника, которую она видела собственными глазами. Вот почему Дона так азартно пыталась его соблазнить. Ею двигало не желание проверить Ваньку на предмет верности невесте, а банальная месть. «Незачет, Антон Сергеевич, дозу снотворного надо было лучше рассчитывать», – хмуро подумал Терехин.

– Надеюсь, Семен об этом никогда не узнает, – брезгливо сказал он. – Сенька же любит тебя. А ты с его отцом…

– Да плевать! Плевать мне на Семена с высокой колокольни. Твой дружок только и делал, что меня унижал, стараясь повысить собственную самооценку. Слабак. Слабак во всем. А в постели, в сравнении с папашей, вообще ноль. Вчера хотя бы удовольствие получила. Мужчины с опытом в отличие от сопливых студентов умеют доставить женщине удовольствие. – Галина выразительно посмотрела на Ваньку.

– Меня совершенно не интересуют интимные подробности твоей личной жизни, – вяло отреагировал Терехин. Конечно, бывшая нарочно его уколола, но все равно было неприятно. Поэтому не удержался от вопроса: – Раз я тебя не устраивал в постели, зачем же ты со мной спала? В любви мне клялась, цеплялась за меня, как клещ. Осталась в моей квартире, пыталась меня вернуть.

– Какой ты наивный, Вань. Даже жалко тебя немного. Да мне просто жить негде было! Меня после психушки, куда я загремела не без твоего участия, с работы турнули и из общаги вышвырнули. А у тебя собственная квартира. Вот я и цеплялась за любую возможность, чтобы остаться. И потом, сразу было видно, что с Кристиной у тебя не сложится. Слишком вы разные. А парень ты хороший и наверняка станешь успешным сценаристом. Я и подумала: почему бы не попробовать тебя вернуть? Жаль, что у нас ничего не вышло. Но ничего, будет и на нашей улице праздник. Да, Вань? – подмигнула поэтесса, вложила ему в руку ключи и выбежала из холодной комнаты.

– Подожди! – окликнул ее Терехин, запер дверь и поспешил следом.

Но Галочка сама неслась обратно и буквально прыгнула ему на руки. Ванька испуганно отпихнул бывшую. Сцена вышла кинематографическая и напомнила заезженный голливудский финал: герои выясняют отношения, понимают, что не могут быть вместе и расходятся, как в море корабли. Но потом герой решает, что совершил роковую ошибку, и зовет героиню обратно. Героиня летит на его призыв на крыльях любви и падает в объятия. Все счастливы. Титры.

– Там кто-то есть, – зашептала героиня. – Кто-то прятался на лестнице, а потом убежал. Я боюсь.

– Призрак графа Беркутова? – ехидно пошутил Ванька.

– А ты чего звал? – неотрывно глядя в темный провал лестницы, спросила Галина. – Прибить меня хочешь?

– Да нужна ты мне, мараться о тебя, – буркнул Ванька. – Вот, возьми. Ты, кажется, сережку потеряла.

Бывшая взяла серьгу и с интересом рассмотрела.

– Симпатичная. Жаль, не моя. Я серьги вообще не ношу, только клипсы. У меня уши не проколоты, – возразила поэтесса и продемонстрировала ему свое ухо. – Где-то я ее видела…

Вся стройная терехинская версия полетела к чертям, но на душе стало легче. Несмотря на ущемленное самолюбие, Ванька был рад, что бывшая девушка оказалась не убийцей и монстром, а обычной авантюристкой. Обижаться на нее больше не хотелось. В конце концов, жизнь ему Галя спасла всерьез и помогла родиться Чебурашке.

Но если злоумышленник не она, то кто?

– Ты с Мотей Чебурашку оставил? – спросила Галина. – Профессорша все-таки пришла меня подменить?

Ванька похолодел, оттолкнул поэтессу и побежал по лестнице вверх. За ним неслась на всех парах бывшая и матюгалась на все имение. В кабинет графа они влетели вместе. Над люлькой склонилась темная мужская фигура. Галочка завизжала. Ванька рванул к маньяку, сбил его с ног и повалил на пол. Чебурашка проснулась и заголосила во все горло.

– Антон Сергеевич, что вы тут делаете? – растерялся Терехин, разглядев противника. Отпустил режиссера, помог подняться, поправил на нем рубашку.

Лукин-старший икнул, обдав Ваньку парами алкоголя, и уставился бессмысленным взглядом – он был мертвецки пьян.

– Я спрашиваю, что вы здесь делаете? Что вам понадобилось в комнате Кристины?

– На дочь пришел взглянуть. На меня похожа, правда? – заплетающимся языком пробормотал режиссер и отключился, рухнув на стоявший рядом стул.

– Твою мать… – сказала Галочка.

Ванька тоже хотел что-то сказать, но не смог. Взял Офелию из люльки и крепко прижал к своей груди. Чебурашка затихла, но уснуть не возжелала, что-то лепетала на своем младенческом языке и смотрела на него внимательно инопланетными голубыми глазами, такими же, как у мамы.

В голове Терехина завертелись разрозненные мысли. Их с трудом удавалось расставить по местам.

Кристина не зря опасалась за свою жизнь. Не было у девушки никакой мании преследования и психических расстройств. Но разве Криста могла предположить, что в страшной аварии, в которой чудом выжила, виновен отец ее будущего ребенка? Напакостил ловелас уцененный, испугался и решил замести следы, пока Белгородский и Донателла не узнали правды. Рус однозначно ему голову бы оторвал. И Дона бы не простила. Не вышло с первого раза угробить девчонку, попытался еще раз. Опять осечка. И все-таки довел дело до конца. Тварь.

Выходит, никто компьютер не крал. Всего лишь инсценировка. Лукину-старшему нужен журнал любой ценой. Он испугался, что персонажи разбегутся по домам, и «забаррикадировал» выход, спихнув ответственность за свои действия на выдуманного психа. Терять ему в любом случае нечего. С Доночкой они играли ва-банк. Только пока непонятно, зачем Антон Сергеевич отравил Донателлу. Узнал, что ночь она провела не одна, и ревность обуяла? Или жадность? Почуял, что разгадка близка, и делиться передумал? Скорее – второе. Такие твари не умеют любить.

Из стройной логической цепи выпадало только одно звено – утопление несчастного журналиста. С какой радости режиссер звезданул Буденого по затылку и скинул в пруд? Может быть, Родион стал случайным свидетелем того, что ему видеть не следовало?

– Вот тварь, – эхом отозвалась Галочка. – А я думаю, почему у меня голова с утра раскалывалась… Вроде выпила немного. Снотворным меня накормил, сволочь. Пойду молоко подогрею и народ разбужу. Скажу, что нашелся маньяк. Кто бы мог подумать! Такой обаятельный мужик. Ты это, Вань… Не балуй тут! А то убьешь ненароком, и Офелия совсем без отцов останется. Да, чуть не забыла! Вернее, я вспомнила, чья это сережка. У Руслана Белгородского видела в ухе, – сказала Галочка, пожала плечами и вышла, оставив Ваньку в полном недоумении.

Как серьга Руса могла оказаться на берегу пруда? Откуда она там взялась, если Белгородский в данный момент находится в Штатах? А кто, собственно, может подтвердить, что продюсер сейчас в Америке?

– Ёлки-моталки, Рус все это время был здесь! Он и есть призрак графа Беркутова! – прошептал Ванька. Именно его тень он видел в окне второго этажа, когда они только приехали.

В памяти всплыл рассказ Донателлы о печальной истории имения «Алое»: «Словно злой рок преследовал всех хозяев усадьбы… Второй хозяин утонул… Третий поехал кататься на лошади и не вернулся. Искали несколько дней, но так и не нашли. Последний отравился грибами…»

Неужели Руслан Белгородский и есть главный сценарист кровавой постановки? Догадался, что жена и лучший друг собираются его кинуть, имитировал срочный отъезд, а сам благополучно приехал сюда и решил предателей проучить.

За основу сценария взята реальная трагическая история конезавода и легенда о мести духа графа другим владельцам «Алого». Порядок способов ухода на тот свет соблюдается строго: утопление, исчезновение, отравление… Убийца лишь позволяет себе некоторую импровизацию в выборе половой принадлежности жертв. Что дальше по сценарию?

«Возлюбленная графа благополучно пережила троих мужей, но не вынесла революции и наложила на себя руки. Кажется, она повесилась».

– Галка… – прошептал Терехин, сунул Офелию в люльку и бросился на кухню.

На полу, в молочной луже, валялась колба, приспособленная под бутылочку Чебурашки, отчетливо виднелись отпечатки мужских ботинок и следы женских туфелек. Никаких признаков волочения тела и борьбы. Вероятно, поэтесса просто испугалась и уронила бутылку с молоком на пол, потом успокоилась и пошла за своим убийцей, не подозревая, что ее ждет скорый конец.

Рванув на себя ящик разделочного стола, Ванька достал столовый нож. Оглядел себя и сунул нож обратно. Трясущейся рукой взял фонарик и запихал в карман.

Следы вели в парадную залу и там терялись, но Ванька знал, где искать призрака-убийцу.

По дороге в берлогу привидения Терехин разбудил Матильду и Казика, вручил ошарашенным влюбленным Офелию и осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. Фонарь не понадобился. Сквозь дыры в крыше сочился лунный свет, помещение, заваленное всякой рухлядью и хламом, плавало в серебристой дымке и выглядело необитаемым. Проход загораживала куча тряпья, связанная веревкой в тюк. Было так тихо, что Ваньке на мгновенье показалось – он ошибся. Но тут до него донесся приглушенный вскрик.

Откинув тюк, он двинулся вперед, осторожно ступая по скрипучему полу. Остановился, осмотрелся – тишина, никаких следов. Пришлось включить фонарь. Скользнул лучом по стенам и заметил небольшую дверь, кажется, ведущую в одну из декоративных башен на крыше флигелей конезавода. Сердце в груди тревожно забилось. Без сомнения, вот оно, гнездо маньяка!

Терехин кинулся к двери, но споткнулся обо что-то и чуть не упал. Ругая себя за нерасторопность, нагнулся, поднял с пола узкую металлическую трубу, взвесил в руке, остался доволен и, низко пригнув голову, вошел в небольшое помещение полукруглой формы, освещенное голубоватым светом. Продюсер сидел в кресле к нему спиной, положив руки на подлокотники и пялился в монитор компьютера – смотрел какой-то фильм.

– Неплохо ты устроился, сволочь! – сказал Терехин.

Продюсер дернулся, заерзал в кресле и что-то замычал. Ванька размахнулся и треснул Белгородского трубой по голове. Рус затих, осев кулем в кресле. Мститель с чувством исполненного долга откинул трубу, отряхнул ладошки и потянулся к шее поверженного маньяка, чтобы проверить пульс.

– Не понял… – растерялся Терехин, заглянув продюсеру в лицо.

Рот Белгородского был заклеен скотчем, руки привязаны к подлокотникам и, судя по фиолетовым следам на запястьях, довольно давно. Пахло в помещении тоже подозрительно – крепкой мочой и потом. Запах шел от Руслана Белгородского! Голова неудачливого мстителя затрещала, как испорченная иллюминация.

– Да что здесь такое происходит, вашу мать? – разозлился Ванька. Он отвязал продюсера, отклеил скотч, похлопал по щекам – Белгородский не реагировал, но был жив, что радовало. Затем положил Руса на пол, чтобы не шарахнулся с кресла, перевел взгляд в монитор и ошарашенно замер. На экране шел вовсе не художественный фильм. Какой-то человек в черном плаще с капюшоном убивал Галочку, затягивая вокруг ее шеи веревочную петлю.

– Эй, ты что делаешь, гад?! – заорал Терехин, наблюдая в шоке за убийством.

Сообразив наконец, что действие разворачивается в аналогичном помещении, в такой же декоративной башне, только расположенной над представительским флигелем, Ванька выскочил из двери и по чердаку бросился в другое крыло.

Хлипкий пол над коридором, соединяющим два флигеля, прогнил и продавливался под ногами. Пришлось немного сбавить темп, ступать осторожно. Преодолев опасный участок, Ванька снова побежал. Стремительно преодолел расстояние до башни, выбил плечом дверь и с облегчением понял, что успел. Галочка корчилась в предсмертных судорогах, но отчаянно цеплялась за жизнь, пытаясь снять петлю с горла.

– Отпусти ее! – с угрозой выкрикнул Терехин, вложив в голос побольше брутальности. И только сейчас понял, что забыл прихватить трубу. Значит, придется разбираться с отморозком голыми руками.

Маньяк замер, отпустил Галину. Поэтесса закашлялась, стянула удавку, отползла от убийцы и вжалась в стену спиной. Человек в капюшоне медленно обернулся, и Ваньке показалось, что на его голову обрушилась крыша.

– Как всегда, пришел и все испортил. Вечно ты путаешься у меня под ногами, – устало сказал Семен. – Что уставился? Не ожидал? Все почему-то считают меня недоумком. Даже твоя отмороженная Кристина назвала интеллектуальным тюфяком. Я слышал ваш разговор в парке. Пошел за тобой, чтобы помочь разыскать готку, и узнал о себе много нового. Например, что Галочка спала со мной, лишь бы ты чуток поревновал. Круто!

– Сеня, ты ошибаешься! Кристина сама не понимала, что говорит. Она…

– Зато Галина понимала, когда сегодня каялась перед тобой в подвале, – жестко произнес Семен. – А я любил ее искренне, на руках носил. Нет, не оценила. Ей, типа, нужен человек с более тонкой душевной организацией. Ты, что ль, это самое, с тонкой душевной организацией? Сколько у тебя баб было? Скольким ты мозги крутил? Или, может, это самое, мой папаша у нас натура тонкая? – От волнения Лукин начал заикаться. – Оказывается, у него таких Семенов, как я, это самое, по всей стране полно. Он своих детей считает издержками профессии, а баб, с которыми спит, тренажерами. На маме этот жалкий скунс, оказывается, женился по ошибке. Мама ему всю жизнь посвятила, помогла карьеру сделать, а он вышвырнул ее из своей жизни, как ненужную тряпку. И меня заодно. Знаешь, что маме пришлось пережить? Одной, с ребенком на руках да в чужом городе. Она не могла вернуться домой – стыдно было перед родителями, опозорить их боялась. Денег хватило, чтобы снять угол на месяц. Мама пыталась устроиться на работу, но Разумовский закрыл для нее двери во все театры. Чтобы выжить, ей пришлось полы мыть и выносить утки за больными в заштатной больничке, а потом ухаживать за инвалидом-стариком с заскоками ради московской квартиры. Ей, талантливой актрисе! Все из-за него, моего папаши-козла. Чем Донателла лучше мамы? Она же холодная, как могильная плита!

Ванька смотрел на друга, и сердце сжималось от боли. Значит, Семен тоже слышал разговор Донателлы с Лукиным-старшим, только находился с другой стороны – за дверью. Что он почувствовал, когда узнал: отец не принимает его всерьез и оскорбляет любимую мать? У него самого все в душе перевернулось, когда он стал невольным свидетелем неприятного разговора, так что страшно представить, какие ощущения обрушились на Сеню в тот миг. Наверное, Лукин-младший умер. И родился заново, но уже другим, жестоким и беспощадным. А дальше…

Воспользовавшись отлучкой отца из комнаты, Семен выкрал компьютер, заранее готовя сцену для будущего театрального представления. Сценарий мести уже зрел в голове, но Сеня сопротивлялся. На раздачу конвертов он пришел возбужденный, с глазами, полными азарта. Последней каплей стали пустой конверт, выпавший Лукину, и некрасивое поведение любимой женщины. Согласись тогда Галочка вместе искать журнал графа Беркутова, возможно, ничего бы не случилось. Родион Буденый сам вырыл себе могилу, оказавшись ночью у пруда. Было темно, береза и кусты послужили Лукину отличной маскировкой. Дальше кровавый сценарий начал набирать обороты, и «Алое» утонуло в крови.

– Значит, ты все это затеял из-за отца? – спросил Ванька. Его трясло, но он старался выглядеть спокойным. – Решил доказать ему, что круче тебя только Вуди Ален? У тебя получилось, Сень. Ты по-любому круче. Никто никогда не делал такого реалити. Надо же, взять за основу историю из прошлого и написать сценарий шоу кровью живых людей… Ты гений, Сеня! – с восхищением сказал Ванька и шагнул к Лукину.

Рука Семена скользнула в карман, и Терехину в грудь уперлось дуло пистолета.

– Спасибо, что ты оценил мой замысел, – сказал Лукин. Глаза его лихорадочно блестели.

– Откуда у тебя пистолет? – с удивлением глядя на оружие, спросил Ванька.

– У Белгородского одолжил. Случайно столкнулся с ним на чердаке в первый день приезда. Точнее в ночь. Мы с Галкой поссорились, и что-то меня переклинило, понесло на крышу. Дурной пример заразителен. Решил попробовать с чердака залезть, и тут вдруг он появляется, весь в темном. Я за призрака его сначала принял, конкретно испугался. И как шарахну металлической трубой по башке… Думал, прибил. У Руса даже серьга из уха вылетела. Только потом врубился, что продюсер делает инкогнито на конезаводе. Рус следил за моим отцом и своей сучкой Донателлой, хотел лично удостовериться в измене и предательстве. Белгородский должен быть доволен. Все, что он хотел увидеть, я показал ему на экране монитора. И даже помог избавиться от блудливой жены. Пришлось, правда, его изолировать.

– Зачем?

– Как зачем! Разве я мог допустить, чтобы Рус расправился с моим папашей раньше, чем я воплощу свой сценарий в жизнь? Я все снимал на видео, – искренне похвалился Семен. – Скоро отец поймет, какую роковую ошибку совершил. Белгородский непременно покажет ему запись. А если нет, то ты ему покажи, хорошо? – Лукин посмотрел на Ваньку с надеждой. – Он – вор! Он украл мою жизнь!

– Конечно, конечно… Не переживай, Сень… – залепетал Терехин, косясь на пистолет и прикидывая, как лучше выбить пушку из рук Лукина.

– Вот еще что хотел сказать… Кристину твою я не убивал. У меня все строго по сценарию.

– Отдай пистолет, Сень, – умоляюще попросил Ванька.

– Не могу. Шоу еще не закончено. И ты даже представить не можешь, какой оглушительный у него будет финал, – улыбнулся Семен. Склонился к уху друга и прошептал: – Я решил, что будет круто окончить постановку флеш-беком. Помнишь, с чего все началось?

– Нет! – закричал Ванька.

Но было поздно. Лукин поднес пистолет к виску и нажал на спусковой крючок.

«Он – вор! Он украл мою жизнь!» – стучало в мозгу. Голова кружилась, руки тряслись. Ванька, не мигая, смотрел на распластанное тело Семена, на его красивое есенинское лицо, русые кудри, испачканные кровью, синие застывшие глаза и сжимал кулаки. Неправильно все! Все неправильно! Ему хотелось схватить пистолет, пойти и застрелить выродка папашу, Лукина-старшего, но он не мог нарушить обещание, данное другу. Пусть все будет так, как мечтал Семен. Только вряд ли убогий Антон Сергеевич по достоинству оценит постановку сына.

Помимо воли в голове заплясали слова из шарады графа Беркутова: «Сей господин галантен с виду. Он носит шляпу и пенсне. Не молод и не стар. В обед пьет водку. Курит трубку. По вечерам кутит в «Яре»; «Второй слог – Он. Не буду Вас морочить. А первому Вы сами, любовь моя, определенье дайте»; «Все вместе будет ночь и ветер. Прощальный ветер моих дней». Он – вор! Вор – он! Ворон – любимый конь графа, быстрый, как ветер, черный, как ночь, погибший от неизлечимой болезни незадолго до самоубийства Беркутова и похороненный в склепе за конезаводом в возрасте тринадцати лет. Вот и весь ребус! Вероятно, княгиня все-таки любила своего мужа, раз не смогла разгадать шараду и найти журнал.

– Что стоишь, Вань? – окликнула его Галочка. Он вздрогнул и вернулся в реальность. – Семен же ясно сказал, что Кристину не убивал. Неужели ты до сих пор не понял, где ее искать? Третий владелец имения поехал кататься на лошади и не вернулся. Соображай!

– Господи, Кристина в лошадином склепе… – выдохнул Ванька. Бросился к двери, обернулся.

– Иди! – махнула рукой Галина, подползла к Семену и положила его голову себе на колени. – А я побуду с ним. Мне надо попросить у него прощения.

Эпилог

Могильная плита поддалась не сразу. Наконец упала на бетонный пол и раскололась пополам, разделив ребус Зебельмана на две части.

– Какого хрена ты так долго меня искал? Я же кормящая мать! Знаешь, как неудобно в гробу сцеживаться? – чуть слышно сказала Кристина и швырнула ему в физиономию книгу в кожаном переплете.

Он подхватил девушку на руки и крепко прижал к себе, успокоил, что с Офелией все в порядке.

– Поздравляю, ты первая нашла журнал, – улыбнулся Ванька.

– Угу. Когда я пришла в склеп и меня чем-то тяжелым по башке шарахнули, а потом засунули в гроб, у меня как раз появилось полно времени на поиски. Я стала царапать крышку изнутри, пытаясь выбраться, и выковыряла книгу. Получается нечестно, да?

– Очень даже честно, – рассмеялся Ванька. – Ты лучше расскажи, что тебя сюда понесло?

– Я же готка! Меня ко всему такому страшно тянет – кладбища, склепы, надгробия… Выглянула я в южные окна и увидела склеп. Покормила Офелию, закинула ребенка тебе и решила прогуляться пару минут… для вдохновения. Нагулялась на всю жизнь!

– Сильно испугалась? – спросил Ванька, нежно целуя шрам на скуле.

– Ерунда, давно мечтала полежать в гробу. К счастью, лежать пришлось без дохлой коняшки. И потом, меня грел журнал Беркутова. Я верила, что его непременно найдут, а значит, найдут и меня! – с бравадой заявила Кристина, положила ему голову на плечо и заплакала. Сначала тихо, потом сильно, навзрыд. Терехин вынес ее из склепа на воздух, сел, посадил девушку к себе на колени, погладил по волосам и долго утешал, пока она не успокоилась.

На горизонте замаячила Тень Командора в лице Руса Белгородского. Для человека, которого совсем недавно треснули по башке металлической трубой, он бежал к склепу довольно бодро, и выражение его физиономии ничего хорошего не обещало. Ванька снял Кристу с колен, спрятал в карман очки, встал и приготовился получить в пятак. Белгородский впечатался в Терехина и сгреб его в объятия.

– Спасибо, – запыхавшись, сказал он, отшвырнул обалдевшего Ваньку и рухнул перед Кристиной на колени. – Доченька, как ты меня напугала! Если бы ты знала, как ты меня напугала!

– Доченька? – Кристина с удивлением посмотрела на Белгородского. – Папарус, ты никогда меня так не называл.

Белгородский пожал плечами.

– Дурак был. Я ведь твой настоящий отец, Кристина. Только мне было страшно признаться. Твою маму я очень любил. У нас был трогательный роман. Я – молодой нищий актер, с горящим взором и бешеным желанием покорить мир. Она – скромная студентка педагогического вуза, мечтающая учить детишек. Актерская карьера у меня никак не складывалась, я бесился от безнадежности. Она утешала и сулила мне великое будущее, внушала веру в себя. С ней я чувствовал себя великим, гениальным, способным свернуть горы. Я сделал твоей маме предложение, но неожиданно получил «оплеуху». Твоя мама заявила, что не собирается связывать свою судьбу с неудачником. Нокаут ниже пояса, я был раздавлен и убит. Не знал, как жить дальше. А подле меня в то время крутилась одна богатая американка в возрасте – ходила на мои спектакли, посылала цветы, навязчиво звала уехать с ней в Штаты, сулила золотые горы и голливудскую славу. Твоя мама об этом знала, я с ней делился всем. Ухаживания заокеанской дамочки я воспринимал с юмором, но когда твоя мама дала мне от ворот поворот, от отчаяния и злости женился на своей поклоннице и уехал с ней. И только спустя годы понял, что твоя мама отшила меня, желая обеспечить мне счастливое будущее. Она верила, что меня ждет успех, и пожертвовала собственным счастьем ради моей карьеры. Все заранее просчитала и отошла в сторону. Глупышка! Да я бы все отдал, лишь бы снова уткнуться носом в ее колени! Никакие деньги и слава не стоят настоящей любви. Донателла говорила чушь. Твоя мама тебя не бросала, она умерла от пневмонии, когда ты была еще совсем крохой. Прости меня, Кристина, я понятия не имел, что ты родилась. Случайно узнал, когда тебе уже исполнилось пятнадцать. Прости, что не рассказал ничего с самого начала.

– Смешной ты, пап. Думаешь, я этого не знала? – хмыкнула Кристина, украдкой смахивая слезинки с ресниц.

– Откуда?

– Отсюда, – Криста приложила ладошку к груди.

К склепу стал стекаться народ. Мотя с Офелией, Казимир, Зебельман, Галочка и Филарет. Казимир с Филаретом волокли тело Лукина-старшего. Под глазом режиссера сверкал свеженький фингал, но отчего-то Ваньке показалось: этим подарком от Белгородского дело не закончится.

Кристина тут же подхватила Чебурашку, расцеловала и приложила дочку к груди.

Последним прибежал возбужденный Хлебников.

– Вечно я торможу, блин! – недовольно сказал он. – Ведь почти допетрил, что фолиант здесь. Дайте хотя бы в руках подержать, – завороженно глядя на книгу, попросил Пашка. Вцепился в журнал графа Беркутова, помусолил палец и зашуршал пожелтевшими страницами. – Нашел! Нашел рецепт! – завопил Хлебников. – «Возьмите березовый деготь, гвоздичное и касторовое масло, смешайте в равных долях и покройте лошадь целиком, дабы места живого не имела», – зачитал он с выражением. И заржал, как конь. – Жесть! – продолжая хохотать, воскликнул Павел. – Антон Сергеевич, дорогой, стоило ли так напрягаться из-за рецепта обычного репеллента?

Лицо Лукина вытянулось. Режиссер побледнел и осел на траву.

– Молодец граф! – хлопнул в ладоши Казимир. – От такой вони все кровососущие твари разлетелись от конезавода на километр. Вот эпидемия и притихла. Ильин был прав.

– Где он, к слову? – спросил Ванька.

Со стороны конезавода послышался какой-то шум. Все обернулись. С крыши вспорхнула огромная птица, и крик венеролога-изобретателя разорвал тишину.

– Лечу! – вопил во все горло Илья Ильич, размахивая крыльями. – Лечу!!!

Content

Мария Брикер
Купель Офелии

Пролог

Глава 1 ГОГОЛЬ И УТКИ

Глава 2 ПРО ОТЦА-ГАДА И ШНОПАК РОЗЫ ЛЮКСЕМБУРГ

Глава 3 ТРАГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ КАЗИКА ХЛЕБНИКОВА, ИЛИ КАК СТАТЬ МИЛЛИОНЕРОМ

Глава 4 ИДИОТКА НА РОЛИКАХ

Глава 5 КОГДА КАЖЕТСЯ, КРЕСТИТЬСЯ НАДО

Глава 6 ОТДЕЛЬНАЯ ЖИЛПЛОЩАДЬ

Глава 7 ПАПАРУС

Глава 8 КАСТИНГ

Глава 9 ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Глава 10 ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

Глава 11 ФРАНЦУЗСКИЕ КИПАРИСЫ

Глава 12 ШУТКИ ГРАФА

Глава 13 СОСКА ДЛЯ ОФЕЛИИ

Глава 14 КОЗА БОЗА ДЕРЕЗА

Глава 15 СИДИТ ВОРОН НА ДУБУ…

Эпилог