Ирина Кисельгоф

Умышленное обаяние

Саша

Моя мать умела мечтать, я узнала об этом случайно. Она была скрытной; я, пожалуй, в нее. Мы увидели Венецию по телевизору, и я навсегда запомнила ненастную, сумрачную страну. Пасмурное небо, косой дождь, хмурые дома, свинцовая вода по колено, люди в прозрачных дождевиках и синих полиэтиленовых пакетах до бедер. Вода разлилась по улицам, ее не ждали. Редкие прохожие, пустые дворцы, узкие ленты тусклых каналов, промозглая сырость. Венеция казалась отстраненной и печальной, но все же она была прекрасна. Такие лица запоминаешь сразу, потом они снятся ночами. Неприветливая Венеция похожа на мою мать.

– Как бы мне хотелось туда попасть, – сказала она тогда.

Ее глаза были сухими, в голосе тоска. Она предчувствовала: ей там никогда не бывать. Сейчас я поняла – мне тоже. Я всегда сожалею о том, что прошло, и жду того, что будет. А может, я тоскую по тому, что никогда не случится… Наверное, так, хотя я привыкла думать иначе. Но все же я скорее счастлива, моя мать – нет. Мне остается надежда, ей – уже ничего.

Меня приучили ждать что-то особенное.

– Хочешь узнать нездешние, жаркие края? – спросил Володя, мамин двоюродный брат. – Прямо сейчас?

– Да!

Он взял бабушкин веер и отломил тонкую резную пластину от опахала.

– Что ты делаешь? – испугалась я. – Мама будет ругаться.

– Вали на меня, – засмеялся он. – Все равно им никто не пользуется. Закрой глаза и рот.

Он чиркнул спичкой, желтое пламя лизнуло обломок.

– Шурка! Глаза закрой!

Я зажмурилась и почувствовала странный, ни на что не похожий запах. Он растекся в моих легких и остался в памяти навсегда вместе с рисунком небывалых алых цветов на пергаментном шелке веера. Так аромат нездешних краев сложился с запахами сандала и неотвратимого наказания.

– Нерон сжег в память жены драгоценный ладан. Весь Рим им пропах.

Я услышала голос Володи и открыла глаза. Он сидел, поджав под себя ноги. Как турок. На полу рядом с ним чашка жгучего, горячего кофе. Запах умершей женщины остался в истории надолго, в моей истории я помню Володю таким. От него я узнала, как чувствовать аромат кофе. Володя служил в торговом флоте и привозил его со всех концов света. Даже зеленый, очищенный. Мы сушили его и жарили до красно-коричневого цвета дерева ажига. Володя научил меня пить кофе с пряностями, и я увидела далекие страны, в которых он побывал, под ворожбу аромата размолотых в пыль и заваренных кипятком кофейных зерен и трав. Кофе и Володин голос стали моим волшебным фонарем. Вернее, калейдоскопом. Повернешь его – янтарно-голубая Балтика и остров Рюген, повернешь еще раз – бронзово-красный Тунис и руины Карфагена, еще раз – Молуккское море и радужная цепь островов. Чего еще желать?

От него я узнала об эфиопском пастухе Калди, что попробовал красных зерен кофе и стал счастливым. Может, поэтому я так люблю кофейную магию? Кофе – мой эрзац счастья? Или оно настоящее? А может, моя привязанность к запахам стала неволей?

– За какао-бобы можно было выручить немало рабов, – смеялся Володя. Это так?

Он готовил какао без молока и сахара, добавляя в него кайенский перец. Я хорошо это помню. Как в первый раз… Володя, смеясь, протянул мне дымящуюся кружку. Я отпила глоток, и чоколатль меня задушил. В неволе нечем дышать.

Володя рассказывал, меня ворожил его голос. Я и сейчас вижу пурпурные елочные шишки имбиря и его антропозооморфные корни. Я мысленно останавливаюсь, чтобы рассмотреть терракотовые папильотки корицы и морщинистую кожу мускатного ореха. Я узнаю маслянистые на ощупь, смуглые стручки ванили и четырехзубые бутоны цветков гвоздичного дерева. Моя жизнь скучна, пряности ее обостряют.

Володя был мечтатель, и он морочил мне голову – так считала моя мать. Она ворчала, он ее обнимал, его прощали, доставалось мне, но после его отъезда. Я так по нему тоскую… Так, что хочется плакать.

– Я веер сломал, – позже сказал Володя; я сжалась, мать равнодушно отмахнулась. За веер меня никто не бранил, но странный страх остался со мной навсегда. Теперь все мои мечты имеют запах с легким привкусом вины.

Я ловлю свои мечты в одиночестве. Моя мать всегда патологически боялась за меня. Она не ждет от будущего ничего хорошего – этот страх прилипает, его невозможно отмыть. Со времени школы постоянные допросы – кто звонил, что сказали, куда идешь, кто твои друзья? Я научилась укрывать свою жизнь от матери, потом это стало привычкой. С теми, кто меня провожал, я расставалась не у подъезда, а у глухого торца дома. В нем не было окон, в моей личной жизни – тоже.

– Ты меня стыдишься? – спросил один из парней.

– Нет, – неуверенно ответила я. Больше мы не встречались.

Мать уехала, моя жизнь изменилась, но не существенно.

Никто не понимает – ждать то, чего еще нет, означает ожидание того, что может никогда не случиться. Если, конечно, не проецировать в будущее прожитую жизнь со всеми ее ошибками. Но мое прошлое присутствует в будущем всегда. Значит, то, чего ждешь, обязательно произойдет. Нерадостная перспектива. Для меня.

Почему я жалею о прошлом, если в нем ничего нет? Привычка?

* * *

Я люблю кафе «Кофе без сахара», и ради него делаю крюк по дороге домой. Маленькое заведение спрятали на втором этаже огромного супермаркета, но его легко найти. Оно смешивает, нагревает и распыляет вихревые потоки запахов экваториального пояса. Запахи складывают карту мира, воображение осваивает его территории. Ты идешь по морям и континентам своей фантазии вслед за левантийскими, португальскими и голландскими моряками. Запахи взламывают границы, открывая страны в предвзятом, фантастическом свете. И неважно, если ты вычитал, что ибис – просто дикая птица; лотос – обыкновенный лук; Нил – рыжая вода; у пальмы вид хилой метелки, а нопаль – всего лишь кактус. Напротив, воображению хочется верить россказням арабских торговцев о тайных уловках и оберегах сборщиков ароматов, спасающих от гнева местных хранителей. Натуральные сухие духи́ стоят недешево даже сейчас, а в прошлом были дороже золота.

Я люблю «Кофе без сахара», но оттягиваю встречу, бродя среди полок с продуктами, укрывающими свой запах за герметичными упаковками. Меня манит предчувствие тайны, а не ее разгадка. Тайна щекочет ноздри своим неочевидным присутствием, нырнувшим вниз со второго этажа. Чем ближе кофейная лавка пряностей, тем сильнее ощущения. Я еще только иду к ней, а мое воображение уже пробует красные ягоды кофе вместе с пастухом Калди, чтобы сделать меня счастливой. И лишь на пороге кофейни я делаю вдох, горячий и жгучий, как глоток чоколатля с перцем чили, чтобы узнать, сколько стоит неволя.

Разгадка тайны сухих духо́в – испытание вкуса. Но разгадка вкуса – первая ступень, она отрывается от языка, как от ракеты, и уносит воображение к новым тайнам ядов и галлюциногенов, скрытых в сердцевине многих из них. Увлечение тайной рождает эйфорию и желание пробовать вновь и вновь. Страсть к неотсюдности вкуса играет настроением, памятью, меняет сознание и убивает чувства. Может, обесчувствие делает тайну дороже золота?

Кладовая кофе на втором этаже супермаркета – скромнее не бывает, ее стена у барной стойки оклеена дешевыми фотообоями. Узкая полоска белого песка, синий океан, три зеленые пальмы. И ни одного человека. Тропический остров без человека и кофе без сахара. Самое то.

Сегодня я заказала кофе по-турецки. В этой кофейне его готовят в песчаной бане, закопав медные джезвы в триста пятьдесят градусов по Цельсию. У такого кофе характер воинственного янычара, которому дозволена лишь одна слабость – любовь к экзотическим пряным духам. Ярость турецкого пехотинца вскипает пузырчатой пенкой и пахнет не только каленой арабикой, но и коричными палочками, гвоздикой, ванилью и кардамоном. Это трогает и восхищает одновременно. Я всегда улыбаюсь, смакуя вкус его ахиллесовой пятки.

В кафе есть пара официантов, но я заказываю кофе баристе, чтобы видеть, как трижды вскипает пенка. Если бариста схалтурит, я не почувствую паленой горчинки джавы, ее похоронят разогретые Цельсием специи. Чтобы поймать ускользающую гармонию, приходится ждать четверть часа у стойки, один глаз – на пенку, другой, к примеру, – на желтые, зеленые, оранжевые и голубые ликеры «Кюрасао». Апельсиновые корки, вымоченные в коньяке или роме, как нельзя больше подходят к фотообоям, где на маленьком антильском острове растут пальмы.

Я наблюдала за алхимией кофе, когда воздух, нагретый калорифером, покачнулся, пахнув натуральной кожей. Я скосила глаза – животный запах дубленой шкуры обернулся парнем. Под мышкой свернутая мокрая замшевая куртка, рукава свитера закатаны. Нос горбинкой, глаза прищурены, на смуглой коже руки видны редкие черные волоски. Парень разглядывал батареи бутылок неподвижно, точно целился. Бариста достал из песка джезву, и я услышала, как молния чужой куртки звякнула рикошетом о витринное стекло. Запах кожи исчез, заместившись привычными запахами кофейни. Я осталась, пенка должна подняться еще дважды.

– Ваш кофе, – бариста поставил поднос на стойку.

Я оглянулась в поисках, куда бы присесть. Свободных столиков не оказалось, свободных мест – предостаточно. Можно было остаться у бара, но я заметила парня с хищной горбинкой. Он сидел один за столиком и разглядывал толстую книгу. Я подошла к нему.

– Не занято?

– Нет. – Он бросил короткий взгляд и вернулся к книге.

Парень рассматривал нарисованную тушью утку. Я положила пальто на свободный стул и села, утка превратилась в зайца. Я наклонила голову влево, заяц обернулся уткой. Я перевела взгляд на другой рисунок, белка трансформировалась в лебедя, лебедь – в белку. Своеобразно.

Я всегда закрываю глаза, перед тем как попробовать кофе. Это включено в ритуал. Но сегодня не тот случай. Мне не повезло. В автобусах и ресторанах люди всегда выбирают одиночество без соседей. Я – не исключение. Удовольствие – интимная вещь, его следует искать без случайных людей. Хотя какая разница? Я закрыла глаза и вдохнула; гвоздика сложилась с резким запахом кофейных бобов и кардамона, закамуфлировав присутствие фальшивой корицы. Моего янычара стоило похвалить. Это опасный прием. Кассия дешевле, зато в ней полно кумарина. Можно и отравиться.

Любитель рисунков-хамелеонов был одет стильно, но его одежда выглядела скорее дешевой. Кроме черной куртки, небрежно наброшенной на спинку стула. Он кинул на меня мимолетный взгляд, но я успела обнаружить несоответствие. Его глаза были серыми и миндалевидными одновременно. Так нечасто бывает. По крайней мере, мне такого видеть не доводилось.

– У вас всегда ливень в феврале? – глядя в книгу, вдруг спросил он.

Я вспомнила пятна туши февральского ливня на его армейских ботинках и подумала – завтра уже весна. Смешно! Смена сезона ровно в четыре нуля.

– Я ноги промочил, – не поднимая глаз, улыбнулся парень. Это было так странно.

– Я тоже, – неожиданно для себя ответила я и тут же пожалела.

Я намеренно пришла в кафе получить свою порцию удовольствия без никого, незнакомца стоило отослать подальше, но вместо этого я зачем-то сказала: «Я тоже».

– Можно меню?

Я подвинула меню пальцем и отвернулась к трем пальмам. Они манили безлюдным пляжем в эпицентре февральского ливня. Я не люблю зиму, тем более нашу. В нашем климате она никогда не вырастает, оставаясь маленькой девочкой в детском чепчике из снежного кружева. В городе, откуда я родом, зима – крепкий, злющий мужик в толстой сугробной шубе. Он носит с собой фляжку, в которой булькают сорокаградусные морозы, настоянные на заснеженных крышах, мерзлых улицах и звенящем от мороза прозрачном воздухе. Здесь февральский коктейль пахнет кальвадосом из зимних яблок и отдает ароматом апельсиновых корок. Но все же он бодрит куда лучше коньяка. И неважно, что ноги промокают. Дома всегда есть горячий цейлонский чай и своя кладовая тропических запахов.

– Здесь нормальная еда есть? – я услышала чужой голос и очнулась.

– Здесь нет еды, она в кафе напротив.

– Тогда что вы здесь делаете? – Он снова улыбнулся, углы его губ натянули носогубный треугольник парусом.

– Пью. – Я почему-то вспомнила «Тамань».

Он оглянулся в сторону фастфуда.

– Это кто? На рисунке? Осел или тюлень? – спросила я.

– Иллюзии воображения. Не стоит с ними шутить, – ответил он, вернувшись ко мне.

– И почему же?

Я подняла брови, он улыбнулся. Его улыбка трансформировалась в кораблик с парусом. Я моргнула, улыбка исчезла вместе с корабликом. Точно, решила я. Никаких корабликов и в помине нет.

Из-под пальм вышел официант и появился у нашего столика.

– Две кружки глинтвейна.

– Все?

– Еще что-нибудь?

Человек, прибывший из мест, где не бывает февральских ливней, обращался ко мне. Я молча пересчитала пальмы. Пальм было все так же три, их искусственная листва глянцевела искусственным солнцем. Официант ушел, не дождавшись ответа.

– Не любите горячую воду?

– Только смотрю.

– Я понял. Ваш кофе остывает.

– Вы заговорили первым, – скучно ответила я. – Если вы заметили, мужчин здесь больше, чем меньше. Какая разница, за какой столик садиться?

Он замолчал, я стала смаковать пятку турецкого пехотинца, потянув пенку из фарфоровой чашечки. Мне не стоит раздражаться по пустякам, всегда можно прийти сюда еще раз. Я вдруг поймала себя на том, что не чувствую вкуса кофе, а просто пью. Меня беспокоило… Я украдкой взглянула на чужие руки, лежащие на столешнице, и поняла. Мое воображение заворожили черные редкие волоски на смуглых предплечьях. Они выглядели даже… Даже эротично. Какая чушь! Я отпила еще глоток кофе и перевела взгляд на фотообои. Две пальмы склонились друг к другу, одна из трех явно лишняя.

– Там всегда полдень… – Он смотрел туда же, куда и я.

– Хорошо.

– Скучно.

– Ваш глинтвейн, – официант поставил на стол кружки, их терпкий аромат убил запахи османского лучника и черной замши. Янычар сдался почти без боя. Жаль. Цена моего кофе не запредельная, но мне хочется думать, что его собирали с земли и шелушили серебристую шкурку вручную. Иными словами, лучше полковник-чорбаджи, чем его денщик.

Мы проследили за официантом глазами, он скрылся под приглашением в жаркое лето без сезонов дождей. Дверь за ним закрылась, отрезав путь к тропическим островам. Мне стало смешно и немного грустно. Маленькая, неприметная дверца чулана папы Карло вела к неведомым берегам. Надо только повернуть ручку, и перед тобой заплещется безбрежное южное море.

– За смену времени, – он придвинул кружку с глинтвейном ко мне и сложил губами кораблик.

Я снова вспомнила «Тамань» и повела плечами. Хамить не стоит. Перекинемся словами и распрощаемся. Я попробовала глинтвейн и поморщилась. Немецкое варево перемололо все вкусы и запахи в абракадабру, сохранив в сухом остатке только ром.

– У вас нет мобильника? – спросил он.

– А что?

– Мне нужно сбросить вызов. У моего батарея села. Это не займет ни времени, ни денег. Обещаю.

Я заколебалась, никогда не даю своих вещей посторонним.

– Это важно. – Его серые глаза сощурились, потянувшись к вискам.

Я рефлекторно отвернулась, мой взгляд заскользил по лощеной бумаге фотообоев и остановился на белой пене прибоя. Я вдруг попала в волну, застывшую копией южного моря вне времени и пространства. Прямо в море была вырезана дверца, где исчезали официанты. Магическая дверца захлопнулась, ключника не предвиделось.

Сотовый телефон вернулся ко мне прежде, чем я успела пожалеть. Но я никогда не давала своих вещей посторонним. Так странно.

– Вас как зовут?

– Александра.

– И в паспорте так же? – засмеялся он.

У него были мелкие белые зубы, совпавшие с горбинкой, смуглой кожей, миндальными глазами и животным запахом черной замши. Они вложились друг в друга, как матрешки. Но оставалось неясным, где сердцевина, начало или конец, разматывающие воображение. Чтобы увидеть, нужны параллели.

– А вас? – смеясь, спросила я.

– Марат.

Вот и конечная нота. У букета появилось настроение, но серый цвет радужки никак не встраивался в картинку. Я вдруг подумала о скандинавской обжарке конголезской робусты. Осло-тюлень. Что-то в этом духе.

– Где вы работаете? – спросил он.

– В больнице врачом, – нехотя ответила я. – А вы где?

– Нигде. – Он держал кружку длинными тонкими пальцами. Такие пальцы бывают у людей с синдромом Марфана.

– И на что вы живете? – без интереса спросила я.

– Подрабатываю понемногу. Еще по глотку глинтвейна? – Он смотрел на кружку, к которой я почти не притронулась.

– Нет.

Мне внезапно стало скучно. Смертельно скучно. Со мной такое бывает. Мы одновременно споткнулись на равностороннем молчании. Оставалось только слушать тишину, равную четырем нулям. Нужно было уходить.

– Мне домой, – решительно сказала я.

– Вы не допили свой кофе, – он улыбнулся, глядя в книгу.

– Не люблю холодную воду.

Я не взяла перчатки, мне пришлось засунуть руки в карманы пальто. В одном из них лежал клочок бумаги, на нем номер телефона и подпись «Марат». Я засмеялась. У сероглазого парня по имени Марат были волосы цвета кофейных зерен итальянской обжарки. Почти черные. Осло-тюлень – это забавно.

Марат

Есть то, что сшибает голову с ног. Меня выцелил круп зебры со стула у барной стойки. Черные полосы на белом фоне плавно обтекли седалище, сойдясь в два черных глаза на ягодицах. Я только вошел, как тут же споткнулся об их пристальный взгляд, глядящий в упор. Споткнулся и остановился. С чего мне померещился самец парусника на месте женщины, сидящей у стойки? Спица стрелой вошла в клубок ее волос и вынырнула назад перископической трубкой третьего глаза – черная склера и белый круглый зрачок. Перископ качнулся, взяв на прицел, – я подошел к стойке, чтобы увидеть лицо. Пришпиленная бабочка оказалась живой. Крылья ее носа дрогнули, и она повернулась ко мне. Ее скулы пылали румянцем. Невероятно! Но это выглядело… непристойным. Мое сердце екнуло – я не ждал, но попал, повелся на женщину, раздувшую ноздри, как зверь. Подсмотрел тайную, чужую охоту и внезапно понял: это желание должно стать моим.

Зебра шла к моему столику, движения ее бедер срисовывали черные полосы юбки. Рельеф ляжек, бесстыдно обтянутых африканской, травоядной шкуркой, срисовывал я и такие, как я. Она шла ни быстро, ни медленно. Закручивая жаркий ветер из раздевающих глаз. Это могло бы взбесить, если бы желание уже стало моим. Но мне везло больше: она шла ко мне, не глядя по сторонам. Я всегда получаю свое. И я знал, она придет – ее зрачки расширились. Я взял свое еще у барной стойки. Бабочки всегда летят на свет, где их уже ждут. Я жду. И получаю свое, если хочу.

– Не занято? – спросила она.

Села лицом ко мне, перископическим глазом к остальным самцам. Неосознанная уловка, невинная на первый взгляд, на деле – двурушничество… Лишнее следует отсекать.

Вокруг меня по периметру белые столы и кресла из черного кожзаменителя, барная стойка в стиле хай-тек и абажуры, сплетенные из ротанга. Неподходящие декорации для кофейни, но у бабочки-зебры покровительственная окраска. Черно-белый узор, продуманный до мелочей, чтобы слиться с фоном и скрыться. Но каждая ягодица – мишень с черным яблоком в центре. Все взгляды попадают в десятку.

Беззащитная бабочка-зебра цокнула по фарфоровой чашечке ядовито-красными коготками. Как я сразу не заметил десять хитиновых капель яда? Ее ресницы взлетели и упали, но я увидел на роговице отражение обжигающей кофейной пенки в фарфоровой чашечке склер. Она закрыла глаза, раздула ноздри – и уже чует и вожделеет запах заваренного кипятком смолотого в порошок кофеина. Так любить кофе? Я подсматриваю сквозь замочные скважины своих глаз за актом чужой страсти, рискуя превратить свой интерес в желание. Я – наездник, и я хочу есть.

– Я тоже, – ответила она в круге света от абажура из ротанга.

Я рефлекторно оглянулся назад. В фастфуде подают девушек попроще, переварил и забыл. Но я сыт ими по горло. Она вернула меня назад книгой, которую я раскрыл для нее. Ну что ж, поиграем. Я – охотник. Паук, жрущий бабочек, книга – моя паутина. Раз ты так хочешь, иди ко мне.

– Со мной не стоит шутить, – пожалел я ее.

По законам войны на первом месте стоит правильный бой, на втором – маневр, на первом месте – гуманность и справедливость, на втором – хитрость и обман. Законы, идущие от Хуан-ди, подходят к войне полов, как ключ к замку. Подобрать нужный ключ не слишком трудно, если знать, что универсальной отмычки нет.

– И почему же? – Она подняла черные, тонкие змейки бровей.

Ее ресницы не накрашены, они раздели глаза донага, сделав их беззащитными. Ее губы обведены ядовито-красной помадой, она лоснится хорошо смазанным наганом в круге света от абажура из ротанга. Разве бабочки не знают, что губы – негатив других губ, прячущихся под вызывающей юбкой в обтяжку? Или ядовитые бабочки охотятся на пауков? Я засмеялся, подумав – кто кого?

– Что ты хочешь? – спросил я ее напрямую.

Она испугалась, захлопнув веки как створки раковин.

– Так боишься обжечься?

– Да, – ответила она, не поднимая глаз.

Я рассмеялся про себя. Бабочка оказалась съедобной. Красные губы и когти – предостерегающая окраска для пауков, жрущих чешуекрылых. Красные губы и когти без яда – приманка для спаривания с себе подобными. Бабочка прилетела на свет для брачного танца. Всего лишь. Я был обманут, я чувствовал разочарование.

– Я понял, – скучно сказал я, и она укусила меня острыми белыми зубками, украденными у фарфоровой чашки.

– Какая разница? – ответила она.

Я этого не ждал. Потерял бдительность и стал менее осторожным. Она воспользовалась промахом мгновенно, поставив меня в один ряд с другими самцами. Не новый прием. Слова меня смешат, зажигает иное – ее красные блестящие губы вытянулись хоботком и всосали кофеиновую пенку тихо и вкрадчиво. Я вдруг увидел отпечаток цвета крови на моей коже внизу живота. Оттиск ядовитых губ хлестнул меня таким жгучим желанием, что оставил ожог. Я уже вижу ее грудь, и мне хочется узнать ее вкус. Но охота на бабочек не терпит напора. Можно остаться и без обеда.

Она отвернулась к фотообоям.

– Что там? – спросил я.

– Там хорошо, – ответила она.

Я ей не поверил, отражение кофеиновой пенки уже обварило меня кипятком. И я решил – пора расставить силки.

– Это важно, – сказал я.

Выцелил зрачками ее глаза и выстрелил без предупреждения бронебойным снарядом, где боек – интерес, капсюль – воображение, порох – вожделение, пуля – средство получения желаемого. Она отдалась, не сопротивляясь. Открыла красные губы и впустила меня, не заметив. Я получил свое и улыбнулся. Я всегда получаю свое. Если хочу.

– Где вы работаете? – спросила она.

– Нигде, – ответил я.

И она меня отравила. Без предупреждения. Обстреляв по периметру беспощадной пушкой своих кофейных, скучающих глаз.

– Разве ты не хочешь?

– Нет, – легко подтвердила она.

Я рефлекторно откинулся на спинку стула, чтобы она меня не задела. Меня смешат слова, даже задевающие за живое. Но ее прицел сбился, зато я попал в яблочко – она любила успех во всех его проявлениях. Мое «нигде» нашло одно из ее уязвимых мест. В этом случае симметричный ответ невозможен, силы рискуют сравняться. Подмена ожиданий – лучшее оружие для охотника. Стреляет точнее.

Мне нужно было знать, по каким правилам привыкла играть она. Пока ее кофейные глаза бродили по искусственному песку фотообоев, я вложил тест в карман ее пальто. Она предпочитает выжидать или атаковать без оглядки?

– Не люблю воду, – пояснила она, скользнув взглядом по синей волне, бегущей на дешевой копии сусального тропического рая.

Обороняться, понял я.

Тест оказался ненужным. Не стоит удивляться. Выжидательная позиция типична для женщин. Она так предсказуема?

Но все же проверим, решил я, глядя в ее черную спину.

Черное скрадывает объем и размеры. Дуэлянты надевают черное в надежде на промах противника. Но оборона – признак слабости, при ней невозможно добиться победы.

Я закрыл глаза. Из ниоткуда выплыла белая фарфоровая чашка с обжигающим кофе. Вот оно! У нее настораживающий взгляд. Задница здесь ни при чем.

Саша

Я поступила в медицинский сразу после окончания школы. С первого раза. Училась легко, но первое занятие по анатомии я вспоминаю с содроганием. Оно напоминало газовую атаку на Ипре. Едкий запах формалина выкручивал глазные яблоки слезами и тушью, дубленый, коричневый труп настоящего человека зиял выпотрошенной воронкой на животе. И психическая атака – нескончаемая река из обломков мертвой речи. «Сагиттальный», «фронтальный», «дистальный», «проксимальный», «пронация», «супинация» взрывались в моей голове бомбами с капсюлем из мертвой латыни, вызывая состояние тихой паники. Нормальная анатомия долбила ковровыми бомбардировками из чертового орга́на вымершей до нашей эры тарабарщины. Я не понимала, о чем говорят и зачем я здесь. К чему учить английский, он тут не нужен! Я только подумала, что ошиблась с выбором профессии, как меня спросили:

– Серегина, покажите пронацию.

– Забыла, – несчастным голосом ответила я.

– Суп пролил, – мягко подсказал препод.

– Так? – Я пролила суп ладонями книзу.

– Так, – согласился он. – Теперь супинацию.

– Суп несу! – облегченно воскликнула я и повернула ладони кверху, будто что-то просила. Асклепий взглянул на меня с Олимпа и вложил в них красный диплом. На вырост.

Я несу супницу с красным дипломом в детской инфекционной больнице. Работа педиатра тяжелая, в инфекционной больнице – вдвойне. Врач приходит на работу в восемь утра, и если он дежурит ночью, то рабочий день переваливает за сутки. Утром после дежурства нужно вынести планерку, осмотреть своих больных, сделать назначения и записи в медкартах. Если повезет, дома будешь до обеда. Я не переношу ночные дежурства, до сих пор панически боюсь ответственности. Перед ними у меня всегда падает артериальное давление и тошнит от страха и неуверенности в себе. Я знаю, это пройдет, как только начнется рутинная работа. Но все равно трушу и поделать ничего не могу. Как и сегодня.

– Саша, я пойду? – спросила меня Наргиз.

Я сморщилась, она засмеялась и сказала, надевая пальто:

– Если что, звони.

Наргиз заведует отделением вирусных гепатитов, я работаю у нее ординатором. Каждый год наше отделение перепрофилируют на респираторные инфекции во время эпидемии гриппа. В нашей больнице два гепатитных отделения, другое отделение не перепрофилировали ни разу.

– Радуйтесь, – говорит Наргиз своим ординаторам. – У вас хоть соображалка сохранится. И опыт наберется. Вы сможете работать где угодно.

Ночная работа началась с рутины. Я осмотрела больных, оставленных под наблюдение, и уселась заполнять истории болезни. У меня есть примета: как дежурство начнется, так и пойдет. Сегодня мне повезло – тишина. Заполню медкарты, выпью чай, еще раз гляну тяжелых и лягу спать. Я посмотрела в окно. За ним полутьма и мерный шум льющейся воды. Весна застряла на слове «февраль» и утонула в дожде. Сначала дождь приходил ночью побренчать на жестяных козырьках и утром глядел зеркальными лужами вверх. Туда, откуда пришел. Потом дождь освоился и остался без права на передышку.

Не переношу дождь. Он наводит на меня тоску.

– Александра Владимировна! – В ординаторскую вбежала постовая медсестра. – Черепкова вся синяя! Под капельницей!

Я отшвырнула ручку и влетела в процедурный, оттолкнув перепуганную мать Черепковой. Трехмесячная девочка лежала под капельницей: кожные покровы синюшные, ладошки холодные, движений дыхательной мускулатуры нет. Налицо картина апноэ – остановки дыхания. Когда видишь такое, не думаешь ни о чем – твой мозг делает все за тебя, ты идешь за ним на автомате. Капельницу долой. Может быть, лекарственная непереносимость. Дыхание «рот в рот» и непрямой массаж сердца. Три скрещенных пальца обеих рук на крошечную грудину, давление на грудную кость не глубже одного сантиметра. Твои губы к детским губам, и весь объем воздуха из собственных легких в маленькое тельце. Реаниматологи называют это «поцелуй смерти». Дыхательный объем у детей раннего возраста меньше мертвого пространства у взрослых, только вдыхай и вкачивай атмосферный воздух. Я вдувала свой кислород как проклятая, пока не раздышала. Черепкова порозовела так же внезапно, как и ушла. Всё!

– Я забыла, – мать Черепковой ломала руки за дверями процедурной, лицо бледное, в глазах ужас. – У нее так же было в роддоме.

– Все будет хорошо. Ей много лучше. Не беспокойтесь.

Я обернулась к ней и провела ладонью по своему лицу. Оно было мокрым от слизи. Все лицо и волосы в детских соплях. Я забыла закрыть губами нос ребенку, но все же раздышала. Поцелуй смерти стал поцелуем жизни. По моей коже несутся мурашки, сердце бьется как бешеное, руки дрожат. Страх и радость как следствие выброса адреналина. Не нужно быть наркоманом, чтобы чувствовать эйфорию. Можно стать просто врачом. Черепкова – моя больная, я лично за нее отвечаю. На меня налетел адреналиновый грузовик, я увернулась из-под его колес. Мне повезло!

– Саш, у меня Черепкова выдала крендель. Посмотри ее ночью, а? Второй день госпитализации.

Я позвонила в реанимацию Буркову, он сегодня дежурил. Я знаю его еще со времени обучения в интернатуре. Он не будет кочевряжиться.

– Что за крендель, Саш? – передразнил он меня.

– Не представляю. Внезапно дала апноэ. Еле раздышала. Мать говорит, в роддоме было что-то похожее. Ей всего три с половиной месяца от роду.

– Трусишь? – Он хмыкнул.

– Нет. То есть да… Немного, – я рефлекторно провела ладонью по лицу.

– Ну, тащи свою Черепкову.

Черепкова лежала у матери на руках; я подошла, она чмокнула розовыми губами. Нахалка, с нежностью подумала я.

Ей уже удалили электроотсосом слизь из дыхательных путей. Может, в этом все дело? Всего лишь? Сама Черепкова чувствует себя сейчас очень даже неплохо. Больше спит, чем плачет. Если что-то имело место в роддоме, значит, ноги патологии растут из утробы матери. Но Черепкова родилась в срок, в анамнезе ничего особенного. Никаких инородных тел, кроме слизи. Большой родничок не закрылся, чуть напряжен. Судорог я не заметила, хотя могли быть и незаметные мышечные подергивания.

– У нее судороги бывали?

– Нет, – мать Черепковой зачем-то прикрыла дочь рукой.

– Даже когда она плачет? – уточнила я.

– Даже, – подтвердила мать.

В педиатрии лучше «пере», чем «недо». Я бегом отнесла Черепкову в реанимацию, чтобы она не успела выкинуть что-нибудь еще.

– Откопай, что у нее, – попросила я Буркова. – Надо.

– Так на ночь же, – Бурков насмешливо поднял брови.

– В реанимации отличный подход к комплексным исследованиям. Причем cito[1]. – Я шаркнула тапочкой, Черепкова чмокнула розовыми губками.

– А ты не… – с сомнением произнес Бурков, глядя на девочку.

– Нет! – перебила я. – Если бы я не вытащила ее с того света, к тебе не явилась бы.

– А как насчет респираторно-аффективных судорог? Ревела?

– Спала, – хмуро сказала я.

Черепкова чмокнула мне на прощание и засопела носом. Я не спала всю ночь. У двоих детей было ухудшение состояния, пришлось повозиться. Ледяной дождь лил не переставая. В такую погоду всем худо, детям тем более. Утром вернули Черепкову, так ничего и не обнаружив.

– Родимчик, – сомневаясь, сообщил Бурков.

– Угу, – мрачно ответила я, глядя на тихую маленькую мину.

Что с ней? Поиск верного диагноза схож с расследованием. Чаще оно удается. Я вздохнула, надеясь, что мне повезет.

Я осмотрела всех своих больных, числом тридцать два человека. Их больше, чем положено вести на ставку, и один тяжелее другого. Февраль – синоним гриппа. Освободилась в полтретьего и поехала домой. Погода в моей квартире была такая же, как и на улице. Я выругалась и пошла закрывать окно. За ним свинцовое небо, так низко, что его можно потрогать рукой. Тусклый, процеженный сквозь тучи свет, стена серой воды и промозглый холод. Я поежилась и закрыла окно. Шум дождя стал тише.

Не люблю переходов, не переношу ждать, мне нужна определенность. Оттого еле терплю весну и осень – они похожи на двери, которые открывают слишком долго. Я завернулась в плед с головой и засунула голову под подушку. Дождь зашуршал ее синтепоном, мерно, однообразно, уныло. Весна, похожая на позднюю осень, обещает долгое ожидание, убивая надежду на лето. Если приходится ждать, лучше спать. Анабиоз сокращает время пути; наверное, поэтому весной меня клонит в сон сильнее, чем в любое другое время года.

Меня разбудил телефонный звонок. Голос был незнаком.

– Добрый день, – сказал мужчина.

– Добрый, – ответила я вне себя от злости и порадовалась только тому, что догадалась положить трубку рядом с собой, иначе пришлось бы вставать.

– Это Марат.

Кто?! Осло-тюлень? Как он мог узнать номер моего телефона? Я точно помнила, что ему его не давала.

– Глинтвейн не забыли? – спросила меня телефонная трубка.

– Как вы… меня нашли?!

– Просто, – ответил он. – Вы мне так и не позвонили.

Тон его голоса был спокойным и ровным. Но мне вдруг стало неловко, как будто я обязана звонить каждому встречному.

– Я потеряла ваш телефон.

– Я думал, вы его не нашли.

«Лучше бы я так ответила», – с досадой подумала я. Меня внезапно выдернули из жаркого лета моего сна, и я не успела собраться. Мне нужно было сразу послать его подальше.

– Как вы узнали мой телефон? – жестко переспросила я.

– Просто. – Он был не оригинален.

– И все же, – настаивала я.

– Вы сами мне его дали, – засмеялся он.

– Я?!

Я вдруг увидела его глаза, серые и миндалевидные одновременно. «Это важно», – сказали они. И я сама протянула им свою сотку.

– Я не забыл ваши глаза, – согласился он.

– Я ваши забыла.

– Не хотите вспомнить?

Мне внезапно стало смешно. Осло-тюлень оказался ушлым парнем. Так просто, так элегантно и так беспроигрышно скачать информацию… Это нужно уметь. Была только одна проблема. Я люблю определенность. Или осел, или тюлень.

– Не хочу, – легко ответила я. – И не звоните больше. Я заблокирую ваш номер.

– Люблю жару, – не согласился он. – Кажется, вы тоже.

– С чего вы взяли?

– Кофе, – ответил он.

Я нажала отбой и заблокировала номер. Человек по имени Марат был из числа «никто, нигде и ни к чему». Женщины таких не замечают. Что ему от меня надо?

Серые миндальные глаза потянулись к вискам и я увидела редкие, черные волоски на смуглой голой коже предплечий. Меня внезапно бросило в жар. Маразм!

Ложась спать, я разблокировала его телефон. Вряд ли он еще позвонит. Но заснуть не могла до утра. Не стоило спать днем.

Зачем же я отказалась?

* * *

В кафе «Кофе без сахара» я хожу нечасто. Одной там делать нечего. Но сегодня решила пойти, не зная зачем.

Я поднималась по эскалатору на второй этаж, когда внезапно возник резкий запах турецкого пехотинца. Я впервые его не ждала. Странно, но с его появлением неясная тревога стала сильнее. У порога я нерешительно огляделась. Посетителей мало. Ничего удивительного. В субботний вечер кафе в супермаркетах не пользуются популярностью. Все либо дома, либо в ресторанах и клубах. Не знаю, но отчего-то мне стало спокойнее.

– Двойной эспрессо, – заказала я.

Эспрессо дохнул на меня мускатным орехом. Мускатный орех пахнет элимицином и вызывает жажду, головокружение и головную боль. Злоупотребление элимицином приводит к резким перепадам настроения от веселости до глубокой тоски. При передозировке – оглушенность сознания. Чувство меры – лекарство от всех болезней. Жаль, что об этом многие забывают. Я – нет. Я закрыла глаза и потянула носом. Крошечная доза элимицина защекотала мне ноздри, я вдруг почувствовала зверский аппетит и вспомнила, что забыла поужинать.

– Можно?

От неожиданности я вздрогнула и медленно подняла голову. У моего столика стоял мужчина средних лет. Я расслабилась и кивнула.

– Официант, – он заглянул в меню. – «Белый аист», два фужера и двойной эспрессо. Коньяк будете?

Он обращался ко мне.

– Я вас не знаю, – грубо ответила я.

– Это не отговорка, – рассмеялся он. – У нас все впереди. Коньяк – наилучшее средство коммуникации.

Я не сочла нужным ответить. Хочешь отдохнуть – выбери одиночество.

– Хотите, я угадаю, о чем вы думаете? А не пошел бы он в кафе напротив. Так?

– Так, – усмехнулась я. – Только менее экспрессивно.

– Значит, вы девушка воспитанная… – Он прищурился. – И привычная к одиночеству. Заметьте, как вы держите чашку. Обеими руками. Похоже на замкнутый круг из ладоней.

– А вы навязчивы.

Я разозлилась неожиданно для самой себя. Он поднял вверх руки.

– Я одинокий мужчина в чужом городе.

У меня вдруг екнуло сердце, я рефлекторно отвернулась к трем пальмам. Голубая волна миндалевидной формы тянулась ко мне, как к чужим вискам. Я чуть не рассмеялась. Дежавю. Вот в чем дело. Смутное беспокойство материализовалось из миндальной волны мужчиной средних лет. Осло-тюлень! Да зачем он мне?

– Пошло, – сморщилась я.

– Правдиво, – не согласился он. – Поскучаем вместе?

– Разве вы не знаете, что одиночества прекрасней нет?

– Банально, – он засмеялся и вдруг оборвал себя, будто передумал. – Меня Владимир зовут, можно Володя. А вас?

– Владимир? Хорошее имя, – я подумала о брате матери.

– Да? Значит, мне повезло с именем. У вас глаза сразу стали другими. Теплыми. Кто он? – Он замялся. – Простите…

– Не важно, – неохотно ответила я.

Детство – лучшее, что есть у каждого человека. И оно греет не только глаза. Но я прихожу в «Кофе без сахара» только затем, чтобы получить крошечную порцию удовольствия. Не более. Беседы не входят в планы, особенно с посторонними. Им нет дела до моей жизни. И в ней нет места праздному любопытству.

Командированный смотрел на меня выжидательно, но без любопытства. Ему было скучно, он развлекался беседой со мной.

Официант разлил коньяк. От фужера пахнуло глинтвейном, мне снова стало не по себе.

– Может, выпьем за не мое дело? – попросил он, в его глазах на заднем плане мелькнула тоска. Я увидела ее случайно, не сложив выражение глаз и улыбку. Кто-то из них был лишним, но они, похоже, давно ужились рядом. Пожалуй, он был одиноким мужчиной не только в моем городе.

– Давайте, – согласилась я.

Мы выпили и замолчали. Мне стало его жаль, он успел заметить мой взгляд. Я не умею лечить чужую тоску, я умею лечить детей. Разговор продолжать не стоило, мне этого не хотелось, но я ощущала неловкость. Ему было скучно, а я не желала оскорбить его невниманием. Всегда чувствую неловкость в общении с чужими людьми.

Он вертел фужер за ножку. Мы встретились глазами, я улыбнулась. Мне хочется нравиться, хотя это совсем не нужно. Но я так привыкла.

– Я хотел спросить… – он замешкался, подыскивая тему, – кем вы работаете?

– Детским врачом.

– Я почему-то так и подумал, – засмеялся он. – У вас серьезные глаза. И теплые.

Я опять улыбнулась, его взгляд спустился к моим губам и задержался.

– Выпьем за улыбку в ваших глазах? – Он поднял фужер, коньяк засветился абрикосом.

– Не слишком ли часто?

– Не слишком.

Коньяк обжег мне желудок и растекся горячей волной. Зря я не ужинала, частить не стоит.

Прямо в наши фужеры палило электрическое солнце, туго сплетенный ротанг отсвечивал загорелой кожей в полупустом кафе. Я моргнула, смуглый ротанг сложился чужими предплечьями с редкими черными волосками. И мои щеки сразу вспыхнули жаром вслед за обожженным желудком. Черт знает что! Я повела плечами, стряхивая наваждение.

– Что вы там увидели?

– Намек на отсутствие смены времени, – отшутилась я.

– Холодно?

– Жарко, – не согласилась я. Мы рассмеялись.

Его взгляд снова остановился на моих губах.

– Вам идет улыбка, особенно когда вы смущаетесь, – сказал он. – И губы у вас красивые. Они мне навевают что-то фруктово-ягодное.

– Абрикос? – Мои губы полуоткрылись сами собой.

– Нет. Что-то красное, – он развел руками. – Ничего не приходит в голову. Что-то я туго соображаю.

– Для этого нужна привычка.

– Для чего?

– Говорить комплименты.

– Угадали. Это не мой конек.

– Не угадали, – я подняла палец. – Все умения приходят в детстве; потом наверстать сложнее, включая кокетство.

– Мужчины и кокетство? – Он поднял брови. – Разве такое бывает?

– Бывает. Только выглядит это по-другому.

Мне привиделся лебедь. Он сложил крылья и превратился в белку с миндальными глазами. Я провела рукой, ее мягкая велюровая шкурка поднялась дыбом и прошила мою ладонь разрядом серой-голубой электрической радужки. Я отдернула руку и засмеялась.

– Над чем смеетесь? – спросил он.

– Над гибридами, – смеялась я.

– Такие смешные?

– Очень! – смеялась я. В моем кровяном русле гулял коньяк под высоковольтным напряжением. Зачем я отказалась? Зачем?!

– По третьей?

– Запросто! – смеялась я.

Коньяк щелкнул включателем абажура из ротанга, черты чужого лица стали четче и резче. Симпатичный, весело думала я. Мне внезапно донельзя захотелось, чтобы парень по имени Марат увидел, как мне сейчас хорошо и уютно. Я не жду ни его звонка, ни его самого. Это просто смешно. Таких женщины не замечают.

– О чем мечтаете? – спросил Владимир.

– Простите, – я улыбнулась.

– Ничего страшного. Мне нравится смотреть на ваше лицо. Оно очень выразительное. И радостное, и грустное. Все время разное. Мне даже немного завидно, что вы не со мной.

– С вами, – я кивнула на столик.

– Улыбнитесь еще.

Я делано нахмурилась, он засмеялся.

– Так нечестно.

– Да.

– Над чем вы смеялись, когда были не со мной? Над гибридами?

– Над ними!

Углы его губ приподнялись, сложив парус. «Мы похожи. Жара и кофе, – сказали они. – Не забыла?» Я покачала головой. Конечно, забыла. Так жаль. Зачем я отказалась?

– Вы опять от меня ушли.

– Кажется, мне действительно пора идти.

– Не уходите, – нарочито жалобно сказал он. – Иначе мне придется идти в гостиницу и читать «Сонные глазки и пижама в лягушечку».

– Как называется?

Я расхохоталась, мой смех прозвучал громче обычного. Коньяк, решила я. Лучше сбавить обороты.

– Эта книга об искусстве управлять женщинами.

– Научились? – Я завертела пальцем кудряшку, серые миндальные глаза потянулись к вискам.

– Нет, – без улыбки ответил он и отвел глаза в сторону. – Писанина и жизнь – разные вещи.

Я взглянула на его руки. На безымянном пальце не было кольца. Он походил на женатого, но обручальное кольцо не носил. Наверное, так бывает, когда личная жизнь превращается в бессрочный полдень без рассветов и закатов и становится скучно. От бесконечного рая тоже может затошнить. Но скука не тоска, а я не психолог.

– Не думаю. – Я развернулась вбок и положила ногу на ногу просто так, не думая. – Футуризм в фантастике всегда воплощается в реальность.

– Намекаете, что в будущем всегда есть надежда на реализацию желаемого? – серьезно спросил он.

– Смотря какие задачи вы ставите. Хотя лучше не мелочиться.

Во мне бурлила странная, вызывающая веселость. Я не могла понять, что со мной… Зачем я отказалась?

– А как же разочарование в случае фиаско? Глобальные планы грозят тотальным провалом.

– Бояться провала – в рай не ходить, – засмеялась я и закачала ногой.

– Я вам завидую, – неожиданно сказал он и тут же перевел разговор на другую тему: – Вы заметили, что мы все время смеемся?

– Ничего удивительного. Так часто бывает при первом знакомстве. Все хотят понравиться, даже если это совсем не нужно.

– Почему не нужно?

Он посмотрел вниз и улыбнулся глазами, я перестала качать ногой и убрала ноги под столик.

– Потому что – пришел, ушел. Зачем напрягаться?

– Зачем вы это сделали? – воскликнул он. – У вас красивые ноги.

– Это лишнее. Один и тот же жест может означать разные вещи.

– Какие? – Он самодовольно улыбнулся.

Я попалась самой себе на удочку. Начала оправдываться, когда в этом не было нужды. А посторонний решил, что это очко в его пользу.

– Ответ может быть совсем не связан с внешним раздражителем, – ехидно заметила я.

– По привычке колетесь иголкой, доктор?

Я насмешливо сощурила глаза, он рассмеялся и указал глазами на бутылку с коньяком:

– Еще?

– А! Давайте. – Я махнула рукой. Мы выпили не чокаясь.

Полбутылки коньяка на голодный желудок растворились в крови и легко встроились в нервные клетки. Я натянула протянутое пальто, не сразу попав в рукава. Меня штормило десятью баллами на миндалевидных, голубых волнах жаркого тропического острова. Я не дошла бы домой сама. Владимир целовал меня у моего дома, а мне чертовски хотелось, чтобы парень по имени Марат нас увидел. Когда он вышел из тени у моего подъезда, я даже не удивилась. Услышала запах кофе с отдушкой из кожи прежде, чем увидела турецкого пехотинца воочию.

– Чай, кофе, жара? – спросила я.

– Жара? – после паузы переспросил он. – Вы меня приглашаете?

– Вы же меня не приглашаете, – я покачнулась и кивнула в сторону темного подъезда. – Проводите меня, там темно, и мне страшно.

Я пыталась открыть дверь ключами, но не могла попасть в замочную скважину.

– Давайте я, – предложил он.

– Давайте! – легко согласилась я. – Я сегодня не ужинала. Забыла.

На кухне я засыпала кофе в джезву и включила газ.

– Не знаю, как пойду завтра на работу. Я совершенно не в форме. Скоро вернусь.

Я вошла в комнату и упала на диван. Мне казалось, я лечу в самолете, то и дело попадая в воздушные ямы. Я открыла глаза, почувствовав, что со мной кто-то рядом.

– Вам плохо? – спросил Марат.

– Хорошо, – я протолкнула слова сквозь горло. – Будете уходить, выключите воду, газ и свет.

Я попала в очередную воздушную яму, и мое сознание вырубилось.

Марат

Не собирался лететь сюда. Пришел в авиакассы и зачем-то купил билет. В самолете был абсолютно спокоен, спустился по трапу, вдруг внутри что-то екнуло и отпустило. Взял первое попавшееся такси и сел на заднее сиденье. Не люблю ездить сзади, но все же так лучше.

Дорога равнодушно перебирает улицы, залитые дождем. Черный ноздреватый снег, низкое серое небо, с умрачно. С тех пор как я отсюда уехал – казалось, навсегда, – город изменился неузнаваемо. Ожидания обманули. Ну и отлично.

– Отвезите к старому рынку, – неожиданно для себя произнес я.

Дождь усилился, таксист включил дворники. А я помню жару. Туда ли мы едем? Острое любопытство останавливает, машина несется вперед, брызжа оловянными лужами.

– Приехали, – сказал таксист.

Я оглянулся. Новые дома, белые стены набухли влагой и серым светом. Красные крыши зябнут в февральском дожде. Аккуратные асфальтовые дорожки мокнут в белом канте бордюра. Расчерчено, разглажено, неузнаваемо. Все стало другим.

– Расчерчено, – сами произнесли мои губы.

– Что? – обернулся таксист.

– По старому адресу, – безлично сказал я.

– Который раньше назвали?

– Нет, – я передумал. – Поворачивайте в гостиницу.

Все равно завтра лететь на юг. К Бенедиктову. Перекантуюсь день в гостинице. Так лучше. Зачем беспокоить старика? Когда вернусь сюда, груз уже прибудет. Заберу мотоцикл.

Город изменился, придется открывать его заново. Отлично! Не люблю вспоминать. Да я ничего и не помню…

* * *

Я снял квартиру. Первый этаж в старом доме, отдельный вход с торца. Потолки сводчатые, высокие, от двух с половиной метров. Три арочных окна в большом зале, забранные решетками. Кодовый замок на двери в тамбур. Это хорошо. Будет где ставить мотоцикл. Я подошел к окну и споткнулся о край разорванного линолеума; в дыре виднелся пол, похожий на искусственный гранит.

– Что здесь было? – спросил я.

– Железнодорожные кассы, – ответил владелец. – Здесь только две квартиры – моя и эта. Кассы перегородили, я выкупил обе. Все ваши вещи?

– Да, – я бросил рюкзак на пол и протянул баксы. – Вот плата.

– Спасибо, – старик, не считая, положил деньги в карман. – Я думал, вы прибудете раньше.

– Я прилетел несколько дней назад, но мне пришлось съездить на юг. Там тоже дожди.

– А, – понимающе произнес старик. – К Бенедиктову?

– Да.

– У меня есть одна просьба… – Его лицо неожиданно страдальчески сморщилось, превратившись в маленький кулачок.

– Да? – Я подумал, что он имеет в виду женщин.

– Заходите ко мне на чашку чая. Я живу один… – Он замялся.

– Хорошо, – безлично сказал я, глядя на дождь.

– Постельное белье в шкафу.

– Хорошо, – не оглядываясь, повторил я.

– Чистое…

– Я зайду, Андрей Валерианович. Обязательно. Но не сейчас…

Его глазки слезились от старости, он был жалок своим одиночеством. Я взглянул на него и узнал себя. Мне стало неприятно.

– Мне хотелось бы оставлять мотоцикл в тамбуре, – резче, чем следовало, произнес я.

– Конечно, конечно, конечно, – торопливо забормотал старик. – Когда вы хотите их посмотреть?

Я промолчал, он потоптался и ушел.

В темное оконное стекло билась ледяная вода, в его верхнем углу двоилось отражение света голой электрической лампы. Как два желтых глазка на дымчато-черном, прозрачном крыле Стикса. Стикс – редкий подвид Аполлона дельфийского, встречается только на высокогорье. Я видел брачный танец пяти Стиксов. В провале узкого ущелья внизу – темная вода ледяной реки, текущей по дну ущелья, вверху – на голубом фоне неба пять серебристо-черных переливчатых звезд. То пентаграммой вниз, то пентаграммой вверх. Таким и должен быть мрачный посланник Аида.

Я не коллекционирую бабочек в прямом смысле слова, но собираю их воображением с детства. Мне хотелось бы этого избежать, но собирательство превратилось в привычку. Не люблю насекомых, бабочек тем более. С их жилистых крыльев сыплется перхотью чешуя, пачкая пальцы. Их водянистое тельце упаковано в волосатый хитиновый футляр. На каждой лапке по паре коготков, их обманчиво деликатные прикосновения омерзительны до тошноты. Они вытягивают хоботок и касаются крошечными ножками, пробуя вкус моей кожи внутренними сенсиллами, и меня до костей пробирает дрожь. Я не беру их в руки, противно. Но меня к ним тянет, несмотря на запрет. Мое воображение распинает их на куске пенопласта швейными булавками, забитыми в грудь и крылья. И оставляет умирать. Так лучше. Для меня.

Два желтых глазка, не мигая, смотрели мне прямо в лицо. И я вспомнил кофейные глаза бабочки-зебры. Вернее, я ее не забывал. И понял, в чем дело, – она смотрела на меня из-под черных, змеиных бровей. Ее глаза не приглашали, не предостерегали, они подстерегали. Мое «нигде» научило ее смотреть на меня исподлобья. Можно было упростить задачу, но я злобный трутень, бьющийся башкой об стекло рядом с открытой створкой окна. Легкий путь скучен, я намерен получить свое без поддержки. Я знал, что она не позвонит. Так и вышло.

– Как ты меня нашел?! – изумилась она.

– Надоело ждать, – ответил я. – Знал, что не позвонишь.

– Я тебя забыла, – растерянно сказала она.

– Я понял. – Я застал ее врасплох, она не ждала.

– Как ты меня нашел?! – В ее голосе был слышен металл.

– Ты сама этого хотела. Или зачем ты дала свой телефон?

– Это не так! – возмутилась она.

– Я охочусь за бабочками, имитирующими глаза позвоночных животных. В моей коллекции обнаружилась существенная брешь – кофейные глаза. Я до смерти хочу заполучить их.

Но я вдруг осознал: сегодня мне не повезет.

– Мне не понять. Я не коллекционер, – согласилась со мной она.

– Я научу. Не бойся, – я почти просил.

– Не хочу, – отрезала она. – И точка.

– Неправда! Мы похожи! – Я почти кричал.

– Разве?

– Жара и кофе, – почти взмолился я.

Она выключила меня, не дослушав. Сука! Я был раздавлен. Но чем ценнее предмет, тем сильнее мне хочется им владеть. Бабочка-зебра не была бесценной, но могла стать, если я ее не раздобуду.

– Сука! – выругался я.

Бабочка с мужским именем Саша вызывающе рассмеялась в ответ. В ее фасеточных глазах переливалась мозаикой кофейная пенка. Я решил не отступать.

Я нашел ее в том же кафе. Субботним вечером. Она сидела спиной ко мне в компании с очередным самцом. Бабочка снова на охоте? Меня душной волной охватило бешенство. Бортанула меня, чтобы заполучить грызущего примитива? Уже вычислила бумажник, набитый кредитками? Смешно! Ты провалилась, детка! В дешевом кафе не ищут бабло.

Я сел за ее спиной, чтобы слышать.

– Холодно? – повторил он мои слова.

Я сжался; он копировал меня, а бабочки почти не различают цвета.

– Жарко, – засмеялась она.

Их брачный хохоток закружился в спертом воздухе дешевого кафе, приглашая на танец. Меня скрутило от волнения. У нее мужское имя и низкий, неженский голос. Я услышал ее смех со стороны и увидел гинандроморфа – одна половина тела мужская, другая женская. Рождение полусамца-полусамки – достаточно редкий случай, живой гинандроморф – несомненная удача. Коллекционер не пожалеет за них денег. Я – тоже. И почему же, позвольте спросить? Женское и мужское мирно ужились единым целым, не мешая друг другу. Поэтому?.. Как там? Пусть двое погибнут, чтоб ожил один… бла-бла-бла… андрогин… Да о чем я? Бред!

Я слушал ее смех и чувствовал неистовое желание – такое сильное, что готов был взять ее прямо сейчас, чтобы узнать свою половину. Отыскать и вернуть.

– У вас красивые губы. – Его квадратная челюсть выдвинулась вперед, раскрыв рот зияющим сачком.

– Абрикос? – подсказала она ему пароль.

Он ничего не понял, я чуть не рассмеялся. Нет. Не конкурент.

Она сказала, что из детства к нам приходит все, я согласился с ней. Неужели мы похожи?

– Разве такое бывает? – не поверил он.

Бывает. Поэтому свое детство я не помню. Так лучше. Для меня. Неужели мы так похожи?

Она смеялась над ним, возвращая себя ко мне. Я ее простил и расслабился.

– Над кем смеетесь? – спросил он.

– Над гибридами, – ответила она, закатившись от смеха.

Это было как плевок. Удар ниже пояса. Я внезапно понял: она смеется надо мной. Так смешно?!

– Очень! – смеялась она.

– Хочешь меня унизить?

– Запросто! – смеялась она.

Они пили, касаясь друг друга фужерами с коньяком. Это выглядело еще гаже, еще непристойнее. Шлюха! Она хохотала все громче и резче. Смех пьяной женщины раздражает до остервенения. Я сжал руки в кулаки и увидел, как разбиваю ей губы до крови.

– Что будем заказывать?

Я вздрогнул, из красного тумана выплыло выжидающе безразличное лицо официанта.

– Кофе, – произнес я.

– Что? – переспросил он.

– Кофе, турецкий. – Я должен был узнать, что она любит, чтобы прикнопить бабочку ее же булавкой. Официант скрылся в принте тропического острова, я остался, чтобы узнать.

– Искусство управлять женщинами, – сказал он.

– Научились? – Она вертела пальцами прядь волос, мой палец сам закрутил бумажную салфетку. Я не только делал, я думал как она. Она его хотела. Нетрудно понять: если женщина играет волосами, она желает, чтобы ее касались. Этот дурень понять не мог, что он упускает. Он продолжал торчать на месте, вместо того чтобы тащить ее в постель.

– Нет, – ответил он. Я расхохотался. Тупица!

– Фантастика всегда воплощается в реальность. – Она сложила ногу на ногу; ее голень, затянутая черной кожей, заблестела гладким хитином брюшка самки аполлона.

– Есть надежда? – Он наконец сообразил, когда ему все объяснили на пальцах. Дурень!

– Лучше не мелочиться, – намекнула она.

Ее палец, украшенный ядовито-красным коготком, медленно обвел край фужера. Она ласкала себя, чуть касаясь кромки стекла. Я проследил круг глазами и ощутил горячую кожу ее пальца на своих губах. Это был улет!

– Я боюсь фиаско, – сознался он.

– Бояться провала – в рай не ходить, – на полтона ниже засмеялась она, качая ногой.

Мои губы сами собой шевельнулись: «Бояться провала – в рай не ходить»? И сердце вдруг екнуло. Я отчетливо понял – это моя женщина. Из кончика ее черного хитинового сапога пер напрямую секс, а дурень сидел истуканом. Он провалился, сказав то, что говорить не следует. И она убрала ноги под столик.

– Не стоит напрягаться, – объяснила она.

– По привычке колетесь иголкой, доктор? – Он провалился еще раз. Мелочность не приветствуется. Это азбука.

Я должен был знать, где дом женщины, которая мне нужна. Я остался у темного тамбура ее подъезда, чтобы без помех видеть бабочку на охоте. Он целовал ее, она отбивалась руками.

– Идите же! – смеясь, повторяла она.

Он провалился в третий раз и умер на моих глазах. Все! Я засмеялся, она сама подошла ко мне.

– Кофе или жара? – Она приоткрыла красные губы, я увидел другие. Мое горло сдавило желанием, я не мог говорить.

– Жара, – выбрал я. – Когда? – Я хотел немедленно.

– Сегодня.

Она вручила мне ключ. Мне требовалось вернуть символ ее поражения, но я увидел мертвецки пьяную женщину. Это рай?! Я не беру трупы!

Провалилась она. Я ушел, чтобы не возвращаться.

* * *

Я взглянул вверх. Солнце шпарит вовсю, к нему с юга-запада плывут белые облака с коричневыми подпалинами на брюхе. Полдень, но ветер очень холодный – в горах снег.

– Сюда, – Кирилл кивнул на проход между двухэтажными домами из камышита и глины.

Мы остановились у входа, проемы окон зияли, часть из них забита фанерой, кое-где на ветру плещутся ветхие занавески. Дверей у подъезда нет. У облупившейся стены старая урючина. На ее гранатовых до черноты ветках парашютный купол розовых цветов. Урюк – азиатская сакура – цветет не больше недели. Но недолгая, убегающая красота никого не волнует.

– Вы к кому?

Из оконного провала высунулась девчонка. Сквозь прорехи розового купола ее узкие любопытные глаза блестят черной смородиной, голубое платье выцвело до белизны. Она улыбается, между зубами щербинка. Тощая, маленькая, счастливая девчонка в рамке их недолговечных розовых цветков. У меня защемило сердце. Такое редко со мной бывает. Почти никогда.

– К Мураду, – сказал Кирилл.

– А его нет! – засмеялась она. – В магазин ушел. Я его с пакетом видела.

– Зачем в магазин? – возмутился Кирилл, в его сумке тренькнули бутылки. – Мы все принесли.

– Ой! – насмешливо протянула девчонка. – Опять песни-танцы будут. Опять не спать. Опять ругаться, – она счастливо засмеялась. – А вы идите-идите. Там не заперто.

Мы поднялись на второй этаж, толкнули обшарпанную дверь и, отодвинув дырявую занавеску, вошли в комнату. Давно я не видел такой нищеты. Стены грязные, в потеках и пятнах. Ящики идут за стол и шкафы. На одном из них тюбики с красками, кисти, бутыли с растворителями, среди них скипидар. На выщербленном полу сваленные в кучу картонные, сплющенные коробки. В углу топчан со старым матрасом, почти без белья. Окно смотрит на север, как и положено – свет лучше. Но все равно сыро, темно.

Не предлагать много, решил я, глядя на оплывшие свечи в бутылках.

– Нет электричества. Давно, – Кирилл проследил мой взгляд. – Дом не на балансе. Умирает.

У окна стоял самодельный, грубо сколоченный мольберт, прикрытый грязной тряпкой. Я тронул ее рукой.

– Не надо! – запоздало воскликнул Кирилл. – Не любит. Если с похмела, орать будет.

– Поздно. – Тряпка слетела, открыв пылающий сноп солнца.

До самого горизонта ярко-желтые песчаные барханы, к ним лепятся вылинявшие войлочные шатры. На древесных искривленных стеблях шафрановые воздушные одуванчики сожженных солнцем листьев. А над холмами в кругах палящего солнца и пыльного суховея парит магрибская двоица. Он – в ярко-синем аба и голубой куфии, она – в пламенно-красной галабее. Он рукой уже снял с ее лица ярко-синий хаик. Она потупила взор, на щеках пылает отблеск галабеи, но на губах бесстыдная, еле заметная улыбка. Он вожделеет, она покорно ждет. И – сколько хватит глаз – опаленная чужой страстью безжизненная пустыня.

Неплохо. У меня засосало под ложечкой. Вот она, невнятная любовная двоица – он в синем аба, она в красной галабее. Странное сочетание, красный и синий – цвета Богородицы, но эти персонажи не святые, нетрудно понять.

– Ну и как? – Кирилл вгляделся в мое лицо.

– Ничего, – без выражения ответил я.

– Пальцами пишет, чудак, – Кирилл легко погладил ладонью холст, остро пахнущий маслом. – Есть настроение. Согласитесь. Даже в этой халупе светлее стало.

Жарче, молча не согласился я.

– Ну и как? – повторил Кирилл.

– Шагал, – усмехнулся я и коснулся холста кончиком пальца. Ее вылепленные пальцем жаркие губы обожгли мою кожу. Ярко-красная точка оказалась колкой, как жало. Ты точно знаешь, чего желает синий аба, но глаз красной галабеи не видишь, только улыбку. Чего она хочет? Жару или кофе? Мертвецки пьяным бабам все равно, из кого выбирать… Да что со мной? Я все забыл. Скучно…

– Кирюха, братан! – раздался за спиной зычный голос.

Я медленно повернулся, на пороге стоял здоровенный мужик. На коричневом плоском лице черные глазки серпом вниз, нос сплющен ударом, лоб и мощные монгольские скулы лоснятся потом в отблеске света из коридора. В грузчицком кулаке пакет, на его дне пластом лежит бутылка.

– Это Марат, – улыбаясь, произнес Кирилл. – Пришел на тебя посмотреть.

– Тезка! – зычно рыкнул мужик. – А это холодная! Отметим!

Он потряс бутылкой, она зашуршала в пакете как живая. Я про себя усмехнулся. Такому типажу идет эта шафрановая работа. Жара, пот и мамлюкский напор.

– Сначала посмотрим, – предложил я.

– Воля ваша.

Тезка перевернул холсты, стоящие у стены, и поднес к окну. На них кружились травяные, глинистые, землистые, песочные холмы. По их круглой кромке, как по краю земли, грибами росли угловатые мазанки, мельницы, ратуши, мечети, колокольни, пожарные вышки. И геоцентрично – человек. Всегда один, всегда мужчина. Магрибская двоица выбивалась из серии присутствием женщины. Странно. Я погладил птицу, сидящую на ладони ловца. Ее перья беспокойно топорщились под моими пальцами. Тоже не сходится. Она похожа на чайку, вокруг ни капли воды, только сочная трава. Она внимательная и тихая, у него на боку будущая клетка висит разноцветной лоскутной торбой. Он охотник, она предчувствует. Ее глаза в его глаза. Кто кого?

– Весна, – сказал Кирилл.

Дурень, выругался я. Ну что ты лезешь? Дурень!

Хозяин смотрел на меня выжидательно, заметно волнуясь. Я улыбнулся, ничего не ответив, и перевел взгляд на пакет. Мурад подмигнул и сдвинул пару ящиков столом. Тут же откупорил бутылку и расставил на импровизированном столе пластиковые стаканчики, Кирилл достал из сумки «Red Label» и закуски. «А то упьемся, – сказал он, покупая их в магазине. – У него жратвы я отродясь не видел».

– О, как! – восхитился Мурад. – Вискарь! По трешечке?

Трешечка оказалась тройной порцией на каждого. Сразу серией, без антрактов. Виски с зеленым луком и мясными нарезками ушли влет под оглушительный бас хозяина и говорок Кирилла. Вслед за виски ополовинили и бутылку водки. Мне стало жарко, и я скинул куртку.

– Как мазня? – блестя хитрыми глазками, спросил Мурад.

– Чего они хотят? – неожиданно для самого себя сказал я.

– Кто? – Кирилл захрустел огурцом.

– Бабы. – Мой подбородок выцелил красную, жаркую точку на шафрановом холсте.

– Бабы! – оживился Мурад. – Пробуй их, не напробуешься. Одна – перец, другая – рыба. Забудешь, вернешься, а уже не та. Рыба, да еще с перцем! Солененькая! Мм! – захохотал он. – Вот и ходишь от одной к другой – пробуешь. Пока кто-то из баб тебя сам не подберет.

– Да! – засмеялся я. – Нужно лишь одно условие – случайность, и она выполнит план гребаной бесконечности… Не нами, но с нашей помощью. Точнее, нашего вектора.

– За вектор! – развеселился Мурад.

– За женщину!

Мы сдвинули стаканчики с водкой, она пролилась в желудок как вода. Мурад внезапно перестал смеяться и обвел глазами комнату.

– Сюда сбегаю, когда припрет…

Опаньки! Так это не постоянный дом. Значит, раскошеливаться? Я окинул хозяина взглядом. Одежда простецкая, недорогая. Придуривается или живет, как живется?

– От кого бегаем? – нарочито развязно спросил я.

– От байбише и келин, – ухмыльнулся двоеженец Мурад. – Неделями тут живу, в себя прихожу… – Потом вдруг вздохнул и жалобно протянул: – Бабы…

– Вещество неопределенное, – согласился я.

– Понравилось? – перебил нас Кирилл, кивнув на шафрановую картину. – Берем?

Я выругался. Черт меня понес на разговоры. Закусывай, дурень! Кирилл искательно заглядывал мне в глаза, я усмехнулся. И сколько ты возьмешь, процентщик, с этого простофили?

– Я беру ловца и двоицу. Триста за штуку.

– Евро? – встрепенулся Кирилл.

Судя по реакции, с предложением у них негусто. Ну и правильно, снизим.

– Долларов, – сухо сказал я. – Цена окончательная. Беру кота в мешке, могу и пролететь. Это хорошая сумма для тех, кто еще не выставлялся. У вас интерьерные картинки. Не более.

– Да у меня на причиндалы больше уходит! – Мурадова нижняя мясистая губа обиженно отвисла.

– Но размеры… – разочарованно пробормотал Кирилл, вторя ему.

Дурень! Я чуть не расхохотался. Кажется, тебе обещали не больше десяти процентов. Не суетись, парень!

– Если заметят, пойдут как горячие пирожки, – примирительно произнес я. – Мой нюх меня никогда не подводил. Другими словами, если ваши работы понравятся галеристам, я дам знать Кириллу на ящик. Мы порвем публику.

– По рукам! – Мурад внезапно передумал и хлопнул своей лапищей по моей ладони. – Лиха беда начало.

Простофиля! Кирилл думал так же, но мне повезло. Конформный типаж. К тому же нам с ним еще работать. На пару.

Кирилл повез картины Андрею Валериановичу, а я поехал пошататься по городу на своем «Kawasaki». Люблю этого зверя, надежный друг, товарищ и брат. Не подвел ни разу. И люблю южный город весной. Деревья голые, а на ветках пляшут бабочками цветочки, намекая, что скоро лето. Лепота! Мой взгляд затормозил на кофейне с говорящим названием «Восток». Банально, но емко. Кофейня «Запад» не звучит, теряется не только настроение – теряется смысл и начинается клиника. Я притормозил у ее входа. Стоило проветрить голову и нутро от вискаря и зеленого лука.

Я заказал турецкий кофе, который здесь так еще и не распробовал. Не успел, замотался, потерял интерес, забыл. Я закрыл глаза, чтобы вспомнить, потянул носом и рассмеялся. Аромат пряностей и кофейных зерен сплелся с запахом забродившего ячменя и зеленого лука в причудливую, нелепую двоицу. И я решил позвонить. Набрал номер и попал на нее сразу. Она меня не заблокировала. Умница! Я рассмеялся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

Она молчала, я не слышал даже дыхания.

– Я уезжал на юг, – соврал я.

– …

– Думал, мечтал, ждал, – сказала за меня причудливая двоица.

– Алло, – ответила она ровным голосом. – У меня пропал звук, я ничего не слышала. Кто это?

– Марат, – ровным голосом отозвался я. – Я не сказал «до свиданья», думаю заменить его на «здравствуй».

– Заменяйте, – согласилась она.

– Когда?

– Предлагайте.

– Завтра?

– Хорошо. Я работаю до трех.

– Встречу у работы. Говорите адрес.

– Договорились, – она спокойно назвала адрес больницы.

– Советую надеть брюки. Или очень короткую юбку.

– Почему? – В ее голосе я впервые почувствовал интерес.

– У меня пропал звук, – мелочно ответил я и сам над собой посмеялся. Трикстер!

Саша

Меня точит смутное беспокойство, и я не могу понять, что со мной. Я всматриваюсь в свое отражение в зеркале, будто ища ответ. Неведомая сила тянет меня из дома каждый вечер. Я должна идти, но не знаю куда. Смутное состояние выводит меня из равновесия, я бесцельно хожу из комнаты в комнату под бормочущий телевизор. К моей ладони приклеилась трубка мобильного телефона. Чего я жду?

Ловлю внимательный взгляд серых глаз, у меня начинает сосать под ложечкой, а голова – кружиться. Снова лечу в самолете, меня тошнит. Но почему-то это не только страшно, но и захватывает, как падение вниз с большой высоты. У самоубийц, прыгающих с небоскребов, в свободном падении с адреналином в кровь впрыскивается гормон счастья. Чтобы не жалеть о том, что случится. Я не жалею, я жду. Тревога пузырится во мне, как газировка. Вскипает и выливается пеной при каждом звонке по телефону или в дверь. Я жду – ничего не происходит. Все по-прежнему. Он сам меня нашел – я чувствую эйфорию, он от меня ушел – я чувствую стыд. Так я напилась только один раз, на выпускной. Еще в школе…

Мне хотелось, чтобы он застал меня с другим мужчиной; так и случилось, но он ушел. Я ошиблась, и мне наплевать. К чему он мне? Женщины таких не замечают.

Я ждала звонка, но он так и не позвонил. И вдруг поняла – ничего не было. Я выпила лишнего, мне все приснилось. Прошло так много времени. Я успокоилась. И все забыла.

– О чем думаем? – спросила Рита.

– Ни о чем.

– Что мне подаришь?

– Еще не решила.

– Месяц-два на раздумья, – засмеялась она. – Потом будет поздно. Люблю знать заранее.

Я познакомилась с Ритой в студенческом буфете. Мы учились на одном курсе мединститута, но в разных группах. Знакомство было шапочным – здравствуй, до свидания, и все. Рита сама ко мне подошла. Поставила на столик поднос и уселась напротив.

– Уступи мне Мальцева, – сказала Рита. Она не просила. Ее тон казался нейтральным, а взгляд жестким.

– Просто так? – усмехнулась я.

– Он же тебе не нужен. – Рита подняла стакан. Ее холодные голубые глаза тренькнули льдом о край стакана. – Давай его разыграем. Орел – мой, решка – твой.

– Нет. Орел – мой, решка – твой.

– Идет, – симметрично усмехнулась Рита.

Мальцева разыграли в курилке между парами. Спичечный коробок выстрелил вверх руками Степанкова и упал этикеткой вниз. Так Мальцев перешел в собственность Риты и не достался никому. Ему все рассказал Степанков. Наверное, Мальцев переживал. Когда я ловила его взгляд, он бледнел. Раньше – краснел. Не всегда.

– Поцелуй меня, – как-то попросил он.

– Не хочу.

– Почему? – растерялся он. На что он рассчитывал?

– Мне все равно, кого целовать – тебя или шкаф, – равнодушно ответила я.

Тогда Мальцев тоже побледнел, но меня это не пробило.

Рита перевелась в нашу группу. Мальцев ее не переносил, Степанков его подначивал. Я наблюдала за ними со стороны. Как скучающий зритель. Рита бесилась, я пожимала плечами.

– Зачем ты с ней общаешься? – спросил Мальцев. – Она тебя ненавидит. У нее грязный язык.

– Я с ней не общаюсь.

Мальцев меня не понял. На самом деле я сказала чистую правду. Общалась со мной Рита, не наоборот. Но потом все переменилось. Мы стали с Ритой закадычными недругами. По-другому сказать нельзя.

Если фотографировались группой, Рита вставала впереди, я оказывалась за ее плечом. Если меня отмечали вниманием, Рита старалась оттеснить меня на задний план. Она училась блестяще, потому мне казалось странным стремление Риты конкурировать даже в учебе. Она всегда была яркой, открытой и подчеркнуто дружелюбной, я – чаще молчаливой и необщительной. Наверное, потому ее чаще выбирали мужчины. Меня – реже, но так получалось само собой, без усилий. Однако Рита расценивала это как объявление войны.

Есть люди, которые умеют жить настоящим, Рита из их числа. Сенсорный тип – здесь и сейчас. Предсказуемость и напор, одни ощущения, реальность легко можно пощупать руками. Они легко забывают прошлое и не проецируют его в будущее. Они отвечают на любой вопрос: «Я подумаю об этом завтра». А завтра настоящее уже наступило. Мне кажется, их большинство. Я так не умею. Наверное, поэтому я страшусь будущего; оно всегда копирует то, что случилось, – прошлое моей матери. Лучше его не торопить.

Рита на меня не слишком похожа; может, поэтому временами она меня раздражала. Не более. Но однажды я ей позавидовала. Мы летели с ней в самолете. С юга.

– Ты знаешь, – не открывая глаз, сказала она. – Я научилась любить свое тело.

И так же, не открывая глаз, медленно провела ладонями по своей груди, животу, бедрам.

– Только что? – засмеялась я, со стороны это выглядело нелепо.

– Угу, – лениво ответила она и отвернулась к иллюминатору. Ее лицо засветилось зеленым яблоком в потоке света, льющегося сквозь пластмассовую шторку.

Тогда я ей и позавидовала: она произнесла то, о чем я побоялась бы сказать самой себе. Зачем я часами смотрю на себя в зеркало, если боюсь пролететь?

Я вышла на балкон. В горах полно снега, над ними холодное, чистое небо, вокруг меня прозрачный, голубой ветер. Он холодит мою кожу, облитую солнечным светом. Так красиво… Но показать это некому.

У меня зазвонил мобильник, я не глядя нажала кнопку.

– Помнишь? Так вот, это я, – сказал он.

– Нет.

– Почему ты меня не упрекаешь? – спросил он.

Я промолчала, мне нечего было ответить. Он меня забыл – это его вина.

– Мне хотелось бы, чтобы ты поняла – уже пришла весна и тает снег… – произнес он.

– Но горы в снегу, и, когда он растает, не знает никто. – Ветер холодит мою кожу, она голубая в тени. И я вся дрожу. Это его вина.

– Когда? – спросил он.

– Когда тебе будет угодно, – сказали за меня мои губы.

– Жди, я приду.

Я не спала всю ночь, я слушала его голос. Низкий и медленный. Красивый… Я слушаю его голос, мое сердце сжимает предчувствие. Он был спокоен, я была не уверена. «Помнишь? Так вот, это я», – сказал он. Где я это слышала? Подскочила с кровати и схватила с полки брошюрку. Она раскрылась сама собой.

Не удивляйся,

Вспомни, кто ночь за ночью

Являлся к тебе

В сновиденьях, покой твой тревожа.

Помнишь? Так вот, это я.

Я шевелила губами, читая будто молитву. Зачем он мне? Я не такая.

* * *

Ветер бьет мне в лицо, холодит скулы и лоб. Я слушаю запах дорогой дубленой кожи, положив на нее губы. Кожа согрела мне губы, я согрела ее. Ветер мчится назад, дорога – вперед. К горам, где не тают снежные шапки. Дорога прекрасна. Урюк кипит пенкой малинового варенья, вишня расставила креманки с белым пломбиром. Они слились бело-розовой полосой, уносясь туда, где нас уже нет. Солнце везде, оно смотрит на нас сквозь лупу. Лупа горит круглой радугой по его краю. Так красиво…

В городе снега нет, в предгорье он лежит блестящими иголками из белоснежного инея на голых ветках, камнях, даже земле. Чем выше в горы, тем больше снега. Тем холоднее ветер. Мне морозно и жарко. До озноба на моей голубой коже, облитой солнечным светом.

– Знаешь эти места? – спросил он.

– Я их забыла.

Я стою на плотине из серого бетона, под ней ледяное озеро. Синее до черноты. Озеро знобит от ветра вместе со мной, на нем золотые от солнца мурашки. Вокруг голубые ели, их хвоя отражает неласковое горное небо. А солнце играет в прятки, то ныряя в облако, то выныривая из него. Я вижу его в черной до синевы, прозрачной как лед воде. Так красиво…

– Откуда ты знаешь?

– Я здесь бывал.

С кем? Мне хотелось спросить, но я промолчала.

Он стоит рядом со мной и слушает, как бьется закованная в цементные кандалы ледяная река. Бетон гасит селевые потоки, река недовольно ворчит. Не стоит верить – ее покорность обманчива, она может снести все на своем пути, когда в палящий зной начнут таять дальние ледники. По берегам горной реки до сих пор лежат огромные камни, они выдают ее вероломство. Через реку перекинут ветхий мост, на нем надпись «Не ходить. Опасно для жизни». Мост качается под ногами, взвешивая нашу жизнь.

– Зачем ты ходишь в это кафе? Так любишь кофе? – Серые глаза османского лучника натягивают тетиву, я отвожу взгляд. Так почему-то легче.

– Да, – ушла я от ответа.

Он молчит, вглядываясь в ледяную темень реки. Я думаю о коротких темных волосках на его руке, река краснеет вместе со мной закатным солнцем. Мне жарко, через меня сквозит холодный ветер. Я смеюсь про себя. У моего сердца головокружение. Разве такое бывает?

– Ты нигде не работаешь в нашем городе. Зачем? – Меня мучает любопытство. Мне стыдно. Но мне хочется знать. И я знаю, ответ будет формальным.

– Я коллекционирую страны и города, – смеется он. – Моя жизнь – это дорога. Третий раз меняю паспорт.

Он мне ответил, я его поняла. Открытие так неприятно, что мое настроение падает вниз. К ледяной от ветра, еще зимней реке.

– Мне нужно домой, – говорю я чужими губами. – Завтра рано вставать. И я… замерзла.

– Пойдем, – легко соглашается он. А я хотела, чтобы он меня удержал.

Мы едем по серпантину, он в черной тени зимних гор. Меня знобит от прикосновений дорогой черной кожи. Я не чувствую пальцев в своих теплых перчатках.

– Я хочу тебе кое-что показать, – говорит он.

Его мотоцикл притормаживает у обочины, мы шагаем по черной земле, синие до черноты иглы инея хрустят под ногами битым стеклом. Мы идем к жилью, но у него нет окон, только серые в сумеречном воздухе стены. Они чуть выше человеческого роста и врыты в землю. Мы обогнули угол, серая стена окрасилась в красный свет заходящего солнца. В ней зияет черный провал. Он вошел туда согнувшись, я помедлила и шагнула за ним.

– Что это?

Я оглядываюсь, свет падает на меня серым квадратом из единственной двери. Я оказалась в тесном каменном мешке без единого окна. В нем промозглый холод и кромешная тьма.

– Что это? – повторяю я. И слышу чужое дыхание. Рядом.

Я шагнула в сторону и выпала из потока света. Он молчит, и я молчу. Так странно. Но мне не страшно. Нисколько. Меня обуревает злость.

– Это карцер, – наконец говорит он. – Здесь содержались японские военнопленные. Они строили электростанцию.

И снова тишина, только слышно неровное, сбивчивое дыхание. Его и мое.

– Его надо слушать молча, – наконец говорит он.

– Зачем? – еле разжав зубы, неприязненно спрашиваю я.

– Войну слушают молча, чтобы узнать, – смеется он.

В городе он доезжает до ближайшей остановки, я прошу его остановить.

– Не надо мне больше звонить, – я цежу слова сквозь зубы.

Уезжаю на автобусе и вижу огни его фар позади. Они теряются в потоке машин. Закрываю брошюрку – «Так вот, это я»!

Марат

На меня смотрит женщина, внимательно и строго. Я пытаюсь скрыть улыбку, но это нервное. Мне не по себе. Ее лицо белой чайкой вылетело из черной, струящейся тени моей клетки для птиц. Я – ловец, но я не ждал. Я вижу ее глаза и губы. Они так красивы, что у меня перехватывает дыхание. Ее взгляд снимает с моего воображения и моих мыслей одежду, я закрываюсь руками. Ее взгляд отнимает у меня руки – я наг и бос. И улетаю в темноту ее глаз под черно-белым гипнозом колдовства света и тени.

– …Нет двух литографий.

Я очнулся, вернувшись из лабиринта чужих глаз.

Андрей Валерианович сморщенными воробьиными лапками бережно перебирает лист за листом черно-белую магию графики.

– Ели бы я их достал, – скорбно продолжает он, – серия стала бы полной. – Он вздыхает. – Тогда можно было бы и умереть.

– Да. – Мое «да» звучит хрипло, я не узнаю свой голос.

– Я говорил с Ипатьевым…

Я киваю, я знаю Ипатьева. Известный музейщик и реставратор.

– Он даже не представляет, где они могут быть. В частных руках нет. В музейных реестрах будто бы тоже. В Питере и Москве нет точно, Ипатьев наводил справки по моей просьбе. И у крупных коллекционеров нет, я сам проверял. И вы… Может, в провинции? Или пропали? – Андрей Валерианович неожиданно оживляется. – О, если б пропали, я был бы счастлив! – и так же неожиданно хмурится. – Я даже мысли перенести не могу, что они в чьих-то руках.

– Да, – соглашаюсь я, и мои внутренности сжимает тугим комком. Я до смерти не хочу, чтобы черно-белый гипноз глаз и губ стал чужим.

– Прекрасна! – тихо восклицает Андрей Валерианович, глядя в лицо моей женщины. Он трогает ее сморщенными воробьиными лапками, и меня корежит от отвращения и злобы.

– Мне видится это лицо в окне скорого поезда. Ночь, в купе тьма, она смотрит сквозь нас, – бормочет он. – Одно мгновение, и уже нет ничего.

– В этой книге другой сюжет, – резко говорю я. Не хочу чувствовать взгляд сквозь себя.

– Да, – послушно соглашается Андрей Валерианович. – Не знаю, но когда я их смотрю, мне приходят в голову разные мысли. Фантазии… – Он смущенно смеется. – Простите, я вас насмешил…

Мне становится жаль и себя, и его. Мне знакома теория коллекционерской анальной регрессии. Она ведет внутрь одиночества. Оттуда не возвращаются.

– А вот посмотрите, – Андрей Валерианович выносит к свету очередной лист. – Идиллический примитив. Пара влюбленных и черная кошка у ног.

– Третьей лишней, – сухо говорю я третьему лишнему.

– Так наивно и трогательно, – не соглашается он, шерсть кошки недовольно дыбится бархатистым черным пятном под его скрюченным пальцем. – Это память о надежде детства, ее не вернуть. А я вот гляжу, вспоминаю.

И я гляжу. На столе мерцает свет керосиновой лампы. Углы тонут в зыбкой, живой полутьме. Вокруг лампы танцует ярко-желтая дневная бабочка. Что она делает ночью и здесь – в моей памяти?

– Мне пора, Андрей Валерианович. – Я поднимаюсь, чтобы уйти к себе. Спать.

– Я вас утомил, – он шаркает за мной в прихожую.

– Нет, – отвечаю я. Да, думаю я. Мне теперь не уснуть.

– Все, что любил, распадается в памяти, – бормочет он.

Я сам закрываю его дверь перед его носом. Теперь мне лучше не спать. Иначе…

– Я не сказал «до свиданья».

Она молчит, я молчу. Я загадал: если она ответит, ко мне не придет привычный ночной кошмар. Я буду спать как убитый.

– До свиданья, – отвечает она.

Я улыбаюсь. Красота!

Ночью мой сон огибает Александровскую колонну, облетает портик Таврического дворца, идет вдоль чугунной ограды на Мойке. Я брожу по осенне-зимнему Петербургу, переходя с литографии на литографию так… как ведет меня третий лишний.

* * *

Она взлетела на мою руку белой чайкой. Я нарочно привез ее к воде. Так честнее. Я гляжу в ее глаза, она запрокидывает назад голову, покорно обнажая шею. Ее щеки пылают румянцем, выдавая тайные мысли и подставляя себя ловцу.

Я хочу знать больше, и я спрашиваю:

– Зачем ты ходишь любить заваренные кипятком кофейные зерна? Что ты там ищешь?

– Зачем ты здесь? – отвечает она. Ее тоже мучает любопытство.

Я ухожу от ответа, как и она. Я не сказал ничего особенного, но она ускользает. Одно мгновение, и ничего уже нет.

Я привел ее в свою клетку, в черно-белое марево забытой войны. В тесном черном мешке все тонет во тьме, только ее лицо отражает призрачный свет. Она молчит, и я молчу, слушая ее дыхание, чтобы понять, какая она.

– Войну слушают молча, чтобы узнать, – говорю я сам себе. И налетаю на серьезный, внимательный взгляд заваренных кипятком черных кофейных глаз. Они объявляют войну. Так я ее узнал.

Утро высвечивает сводчатый потолок моей комнаты, переделанной из железнодорожных касс. Я случайно попал в начало дорог, они разбегаются отсюда рельсами во все стороны света. Горы на юг, пустыни на юго-запад, степи на север. Солнце жарит роспись на потолке. На ней дешевое лето – красно-золотое торжество соцреализма на моем частном вокзале. Смуглые девушки в красных косынках и мускулистые парни в комбинезонах. А за окном – цветущая вишня. Ветер треплет ее волосы, они облетают белыми конфетти. Вот и начало нового года по местному календарю.

– Еще два-три дня, и урюк облетит, – говорю я. – Пошатаемся по розовым конфетти?

– Ходить по цветам? – задумывается она.

Мне жаль белую вишню, она жалеет урюк.

– Это не так уж плохо, – улыбаюсь я.

* * *

Она сидит на коротком ворсе новой травы, ветер сыплет белые цветы на ее распущенные волосы. В моей руке черный грифель, я складываю мозаику из света и тени. Память водит моей рукой, вырастая отражением вишневого дерева в окне приближающегося поезда. Ее лицо налетает внезапно из облака белых, скоротечных цветов. Я узнал ее глаза – серьезные и внимательные. Улыбаюсь – я поймал мою женщину. Моя рука – мой сачок.

– Ты художник, – тихо говорит она.

Я слышу ее дыхание. Ветер треплет ее волосы, они щекочут мое лицо, ловя меня в свой сачок. Я обнимаю ее рукой и вижу, как белая кожа загорается от ожога моих желающих глаз.

– Так красиво, – она смотрит на саму себя, не отрывая взора.

Смешно, но я ревную ее к своему сачку. Легко поворачиваю ладонью ее лицо ко мне. И мы долго смотрим глаза в глаза. В ее радужке растет рыжий летний подсолнух, отражение весеннего солнца. Как я сразу не заметил?

– У тебя голубые глаза, – удивляется она и тихо смеется.

У нее сумасшедший смех. Он лихорадит кровь, сводя с ума. И вот ее глаза подо мной, мои – над ней. Она лежит на моей черной куртке, засыпанная бело-розовыми живыми конфетти.

– Так красиво, – шепчет она.

Ее низкий, горячечный голос сводит меня с ума. Я целую ее красные, жаркие губы, но вижу другие. Мне не жаль белую вишню, она не жалеет урюк.

– Поедем ко мне. – Я не предлагаю, я утверждаю.

Она качает головой.

– К тебе?

– Потом, – нехотя отвечает она.

– Когда потом? – Во мне дрожит ярость, срывая голос.

Она садится спиной ко мне, на ее черной спине цветочные конфетти рассыпались чешуйчатой перхотью.

– Потом, – упрямо повторяет она.

Мы сидим спиной друг к другу, как расчлененные близнецы. Два урода – Зита и Гита, разрубленные тесаком костоправа.

– Едем, – я цежу слово сквозь зубы.

Она покорно идет за мной, я до смерти хочу бросить ее у дороги. Меня воротит от ее виноватого взгляда. Она надевает черный шлем, я тоже, и нас уже нет. Мне легче… Ненадолго. Ее ядовито-красные когти блестят алой кровью на черной коже моей куртки. Они так близко, что джинсам моим становится тесно.

– Пока? – Она поднимает черные змеиные брови знаком вопроса, я даю по газам. Меня воротит от ее виноватого взгляда. Она остается у своего подъезда, в ее руках лицо женщины, на которую я положил.

* * *

Вечер растянулся в бесконечность. Я решил сжать ее, позвонив Кириллу.

– Возьми водку и приезжай.

– Лучше вы ко мне. Не пожалеете.

Я услышал в трубке женский смех и поехал ловить эрзацы. В синюшном облаке табачного дыма я обнаружил трех бабочек и двух самцов. Один из самцов – субтильный пацан с нелепой пажеской стрижкой, имя пажу Кирилл. Рядом с ним чернявый, копченый джигит Тимур, глаза черносливом. И бабочки! Две блондинки, крашеная привлекательней и похожа на белянку Фауста – губки поцелуйчиком, близорукие глаза беспомощно щурятся. Поодаль траурница – настоящая монгольская красавица; черные жесткие волосы блестят мотоциклетным шлемом, арки черных бровей, в смуглых пальцах дымится кальян.

– Кирилл немного о вас рассказал, – сказала брюнетка. – Так мотает по свету… Зачем?

– Воздух монструозный. Давит… – засмеялся я. – Я дезертирую.

– Это малодушие?

– Примерно. Не переношу замкнутое пространство.

– Рецепт – весь мир за раз? – заманчиво смеется траурница.

– Ну да, – нетерпеливо бросаю я.

– Глобализация возвращает нас к Ойкумене, – развеселился Тимур. – Правила ставят границы, в них нечем дышать.

– Бестелесность в супрематизме и конструктивизме – предвестник глобализации, – смеется брюнетка. – Что значит, она неизбежна. Границы сотрет время и Всемирная сеть, смешав не только культуры, но и кровь. И Земля получит нового человека без всяких предубеждений…

– Если человечество снова не обделается, – я улыбаюсь ей. – Не всем это нравится.

– Всем не нравится, – смеется Тимур. – Будет драчка за родные замки и заборы. Новое вавилонское столпотворение. Так уже было.

– Угу.

Я пришел не за этим. Одна из бабочек без пары. Какая? Решать мне. На мне скрестились пять пар глаз, я снова широко улыбнулся, выцелив узкие, длинные глаза. Их прикрыли бокалом с красным вином – игра начиналась удачно. Я сел напротив, чтобы подсечь и брюнетку, и близорукую блондинку зараз. Все равно кого. Мне требовалось вылечить свое «я» заместительной терапией.

– Лучше бы мне сесть между вами. Замерз, – улыбнулся я.

Бабочки переглянулись и рассмеялись.

– Садитесь, – пригласила брюнетка и протянула мне руку через стол. – Майра.

Я решил выбрать ее узкие, длинные глаза, перетянувшие широкие скулы влажной черной лентой. К чему тянуть резину? Мне нужно плацебо.

– Ваши глаза убивают, – серьезно сказал я, подсекая взглядом ее расширенные зрачки.

– Мощное пламя правит зрачками. Кто посмеет к рогам разящим приблизиться на мгновенье? Не обнажай, природа, свои мишени! – усмехнулась брюнетка, ее язык преднамеренно скользнул по влажным губам.

– Он не ищет женщин, – я невольно повел головой, отбрасывая в черный угол шквальный огонь ненавидящих глаз.

– Какая разница? – вдруг встрепенулся Кирилл. – Для чувств не существует пола.

– Да, – пришлось согласиться мне. Я не гомофоб, но все же антиподы не встраиваются в привычную мне картинку.

– Марат почитает женщину как вещество неопределенное, – улыбаясь, сказал Кирилл.

– Как же это? – Губки крашеной белянки беспомощно сложились знаком вопроса.

– Это комплимент, – засмеялся я. – Люблю разгадывать ребусы.

– Да? – Три пары женских глаз снова скрестились на мне с нескрываемым интересом. Я мог выбирать любую.

– Удается? – усмехнулся Тимур, он чувствовал себя задетым.

– Нет, – коротко ответил я.

– Бедняжка! – воскликнула натуральная белянка.

Бретелька ее блузки упала, обнажив плечо, она не спешила ее поднимать. Майра окинула ее быстрым взглядом и отвела глаза. Пожалуй, я в ней не ошибся. Нашел под столом руку Майры, вложил свои пальцы в ее. Она нехотя улыбнулась мне краешком малиновых губ.

– Как мне узнать тебя лучше? – успокоил я ее.

– Напиши мой портрет, – без улыбки ответила она, передавая мундштук.

– Я пишу обнаженную натуру.

Я втянул в легкие запах травы и ванильного коньяка, дым заурчал в кальяне водой. Ее черные ногти приподняли край узкой юбки, обнажив матовую, гладкую кожу. Я скосил глаза – смуглое, голое бедро заблестело лакрицей в приглушенном электрическом свете.

– Пойдет? – Ее малиновые губы, приглашая, раскрылись в улыбке.

– Я пишу в полный рост.

– А ты мне нравишься!

Она вызывающе рассмеялась в облаке веселящей травы. Я засмеялся вслед за малиновым ртом. Ее голос пах ванилью и коньяком, я сложил свои губы с ее, чтобы проверить.

– Пойдем, – пригласила она, сжав ладонь.

Я поцеловал ее пальцы, и она перестала смеяться. Так бывает всегда. Я привычно ловлю на обычный крючок и глотаю бабочек, как рыба наживку.

Мы ушли в спальню Кирилла, он проводил нас глазами. Мне показалось, ему хотелось ее задержать. Но он отвернулся, поймав мой взгляд. Это его девушка? Тем хуже для него.

Она застонала, выгнув шею, я прикусил зубами ее кадык. У ее кожи был вкус коньяка и ванили, смуглое тело отсвечивало крахмалом в свете луны. Ее феромоны – ваниль и коньяк. Она могла стать моей девушкой… Пока я здесь.

– Зверь, – она слизнула пот с моей груди.

Я поморщился. Вульгарно. Прекрасные бабочки любят человеческие экскременты, мочу и пот. Монгольская красавица не стала исключением. Я получил что хотел и забыл, шагнув за порог.

Майра не вернула мне настроение, но спал я отлично.

Саша

Гриша Томилин попал к нам с гриппом, осложненным бронхитом, потом пневмонией. Прошло уже три недели, в его легких все еще гуляют влажные хрипы. Ему три с половиной года, потому лежит он без матери. Так положено. И хочешь не хочешь, но весь персонал для детей старше трех лет – мачеха. На любовь просто нет времени.

Я вошла в палату, Гришка встал, уцепившись руками за холодный металлический поручень маленькой детской кровати. У него недетские, серьезные глаза, и он никогда не плачет. Только кряхтит, когда игла ищет вену.

– Мужик растет, – шутит Вера Васильевна, наша процедурная медсестра.

С полусинтетических пенициллинов я перешла на цефалоспорины, потом на хинолоны, но пока без заметного улучшения. Меня мучают неуверенность и жалость к нему. Честно говоря, я отчаялась. И не могу смотреть в глаза его матери.

Я взяла увесистого Гришку на руки и подошла к окну, за которым полно весеннего солнца.

– Видишь, как хорошо. А ты болеешь.

Гришка засопел носом, в его маленькой груди забулькали хрипы.

– Я испекла семь лепешек и все раздала. Даже частнику, который вез меня на работу. Мне сказали, так ты быстрее выздоровеешь.

Я не слишком верю в магию, но Наргиз уверила – как рукой снимет. Это смешно, но если больной не идет, все средства хороши. Даже такие.

За окном вишня осыпалась жухлой, серо-желтой крупой. Белых конфетти будто и не бывало. Я вдруг вспомнила, как Рита первый раз пригласила меня отпраздновать свой день рождения. Это случилось на втором курсе. Среди гостей оказался ее двоюродный брат Стас, акушер-гинеколог.

– Как работенка? – спросил Степанков.

– Пашу как вол. По двадцать абортов в день.

– На женщин после такого тянет? – не унимался Степанков.

– Я абстрагируюсь, – засмеялся Стас. Я подняла брови.

– Тебя не поняли, – хихикнула Рита.

– Еще как тянет… – Глаза ее брата остановились на мне, очертили контуры тела и вернулись к глазам. Я поджала губы.

– Какая серьезная девушка, – нарочито удивился Стас.

– Более чем, – насмешливо сказала Рита. Степанков хмыкнул.

Пора с этим завязывать, решила я тогда. Пошла на кухонный балкон, вытащила сигареты и услышала щелчок зажигалки. Стас встал рядом и оперся локтем о перила, рукой за моей спиной. Дрожащий огонек зажигалки раздвоился в блестящей роговице его глаз.

– Тебя после чего к мужчинам тянет?

– Не знаю.

Я наклонилась, чтобы прикурить, но не успела. Он убрал руку в сторону, огонек зажигалки погас, его роговица засветилась лунным неоном.

– А ко мне тянет?

– Я тебя не вижу, – усмехнулась я.

– Значит, после осмотра. А так?

Пламя зажигалки оранжевым кошачьим зрачком вынырнуло из его глаз.

– Так лучше. – Я взяла его за руку и прикурила.

– Что скажешь, серьезная девушка?

– Подними огонь выше. Надо закончить обследование.

Стас, не отрывая взгляда от моего лица, поднял зажигалку и вскрикнул.

– Ожог! – расхохоталась я. – Кажется, на квадратном подбородке.

– Мне Ритка сказала, что ты еще в девках ходишь, – со злостью произнес он. – Правда?

– Правда, – я выпустила струйку дыма ему в лицо.

– Тогда все ясно, – хохотнул он.

– Что ясно? – смеялась я.

– Гормонов тебе не хватает.

– И где их взять? – смеялась я.

– У меня, дурочка, – ответил он.

– Уедем к тебе не прощаясь. Сейчас, – вдруг сказала я. Стас засмеялся.

Смеяться буду я, решила тогда я. Последней.

Первый опыт оказался похожим на мутное море у общего пляжа в Сочи. Незабываемое ощущение липкой, влажной кожи. Клейкой, как расплющенное желе медузы. И желание поскорей отправиться в душ.

– Понравилось? – на следующий день спросила Рита.

– Хамамсу.

– Что?

– Ничего, – насмешливо ответила я. Голубые глаза Риты кольнули морозцем.

После второго класса мать повезла меня в Сочи. Я первый раз была на море и влюбилась в него сразу. Не вылезала из воды, плавала, захлебывалась, ныряла с открытыми глазами и смотрела на солнце сквозь воду цвета хаки. Или бесилась на пляже с другими детьми, бросая медуз, выброшенных на берег после шторма. Я бы так и уехала счастливой и влюбленной в море, если бы не случай.

– Не лезь в воду! – резко сказала женщина, сидящая неподалеку от нас.

– Почему? – заканючил мальчик.

– Это не море, а хамамсу!

– Что такое хамамсу? – заинтересовалась моя мать.

– Хамамсу – «моча» по-азербайджански, – ответила женщина и закричала: – Не лезь, тебе говорят! В бассейне будешь купаться.

– В душ. Немедленно! – тихо скомандовала мне мать.

Душ смыл влюбленность в сочинское море цвета хаки. В сухом остатке оказалась хамамсу.

Я посмотрела на серо-желтые останки цветов. Вокруг весна, они лежат прошлогодним снегом. Пришли – ушли, будто и не бывало… Пришлый человек по имени Марат мне не звонит, я сама не решаюсь. Я… Я боюсь… Я боюсь хамамсу.

– Мне надо работать. Побудь один. Я приду.

Я уложила Гришку в кроватку и на пороге оглянулась. Он глядел на меня серьезными, совсем недетскими глазами. Мне хотелось плакать.

* * *

В моей кухне висят маленькие аптекарские весы. В них ничего нет, но одно плечо всегда ниже. Вытирая пыль, я восстанавливаю баланс. Ненадолго. Получается, они меряют пустоту, но одна чаша всегда полнее. Странно. Только сейчас заметила.

Я тщательно вытерла пыль и повесила весы на место; они качнулись, одно плечо снова стало ниже. И пусть… Что же мне делать? Я заполняю свободное время рутиной, но мне все время неймется. Хочется идти, бежать, не зная куда. Нужно что-то предпринять, я не решу что. Я пытаюсь понять саму себя, не могу. Я не люблю. Я точно знаю. Так быстро ничего не бывает. Это просто смешно… Или нет?

Мне остается ждать звонка, но, может быть, он уехал. Я упустила…

– Привет.

– Привет, – помедлив, отвечает он.

– Может… пошатаемся по городу?

– И за что мне такая честь?

– Да или нет? – Меня охватывает злость.

– Жди у больницы, – он кладет трубку.

Мы едем в машине, перебрасываясь незначащими словами. На моих коленях лежит прямоугольник солнца, я грею в нем ладони, отвернувшись к окну. Сквозь новые листья просвечивает солнце, на мои руки ложится их кружевная тень. Ее уносит и приносит дорога, как и наши ничего не значащие слова. У меня щемит сердце. Так со мной часто бывает. Осенью мне жаль уходящее лето, весной меня гложет хандра, что лето еще не пришло. Я всегда тоскую по тому, чего уже нет, и жду того, чего еще нет. У меня такой характер, ничего не могу поделать с собой.

Мы остановились у кофейни «Магриб», и она вернула мне запах турецкого пехотинца, обдав жаром песчаной бани. И я заказала мазагран, чтобы память могла остыть.

Ледяная газированная вода пузырит крепкий кофе, на дне бокала куски льда преломляют желтый электрический свет в красный. Я тяну из трубочки охлажденный кофе со вкусом лимона, жаркий запах османского лучника мучает мою память. Я провожу ладонью по смуглым предплечьям, на их коже рябь, черные редкие волоски встают вслед за моей рукой. Серые миндальные глаза щурятся, я рефлекторно отвожу взгляд. На моей коже тоже рябь, по ней бегут мурашки прямо к сердцу и от него вниз. Мой жар не остудит ледяной мазагран.

– Что молчишь? – неприязненно спрашивает Стас.

Я отворачиваю лицо; не стоит, чтобы он читал мои мысли.

– Что молчишь? – повторяет Стас, его лицо морщится, словно от боли.

Мне становится стыдно. Правильнее сказать – неловко. Не стоит им себя лечить. Но сейчас мне нужен мужчина, который всегда позвонит. Я думаю об этом, и мне становится теплее – у меня есть верный парень. Я кладу свою руку на его ладони, сложенные на столе. Они непроизвольно сжимаются, я про себя улыбаюсь.

– Я скучала.

– Правда? – не верит он, в его голосе слышится ирония.

– Правда, – я улыбаюсь, его ладони плашмя падают на стол.

Мне его жаль. Чуть-чуть. И мне очень жаль себя. Так жаль, что хочется плакать. Я упустила…

– Что-то случилось? – Стас отворачивается.

– Ничего, – быстро отвечаю я. Нельзя кусать чужое сердце. Это больно. Я поняла. Мое сердце болит, я укусила его сама.

Стас ищет глазами подтверждение в моем лице и, кажется, не находит, потому что мрачнеет.

– Как ты? – спрашиваю я.

– Неплохо. Теперь заведую.

– Правда? – смеюсь я. – Здорово! Поздравляю!

– Разве Рита тебе не говорила? – щурится он.

Его слова обрывают мой смех, и я прячу глаза в ледяном мазагране. Я опоздала на месяц.

– Я ждал, – соглашается он, читая мои мысли.

– Прости, – неловко говорю я ледяному мазаграну. На его поверхности всплывает последний пузырек. Он меня простил. Да или нет?

– А ты как? – спрашивает Стас.

Мы говорим словно чужие. Не стоило его приглашать. Ни к чему.

– Хорошо, – отвечаю я.

Он ловит мой взгляд, я отвожу глаза, чтобы скрыть свои мысли, и сердце рушится вниз. У барной стойки парень спиной ко мне, рукава его черного свитера закатаны до локтя. Так знакомо, что я вся в жару. Мне чудятся черные редкие волоски на смуглых предплечьях. Я хочу видеть его лицо. Немедленно!

Парень с бокалом идет к нам, мои ладони сами сжимаются в кулаки.

– Кто он? – спрашивает незнакомый голос.

Стас смотрит туда же, его лицо морщится, словно от боли. Он ошибся, я тоже.

– Не знаю.

Я выхожу из кофейни раньше, Стас остается расплачиваться. Воздух пахнет весной, я ее не люблю. Она не обещает, я жду. Мне все время хочется бежать, не зная куда. Но, кажется, я себя поняла. В моем сердце свербит тоска по тому, что могло быть. Не больше. И я успокаиваюсь.

Мы едем в машине, перебрасываясь незначащими словами. Я сижу, отвернувшись к окну. На моих коленях не лежит солнце, и мне нечем согреть ладони. У него голубые глаза. Мне подсказало это весеннее солнце. Жаль, что я сразу не поняла. Так жаль. Так жаль… Что хочется плакать.

Марат

Кирилл принес мне серию офортов. Вряд ли их продашь. Публика не западает на графику, она покупает яркую мазню, а потом не знает, как приладить к обоям. Но…

– Мне они нравятся, – смущенно сказал Кирилл. – Даже не знаю чем.

Кажется, я знаю…

– Кто автор?

– Он уже умер. Вдова хочет их продать… Если получится.

Я пробежал офорты глазами, потом стал рассматривать каждый в отдельности. Рисунок скупой, но выразительный. Ничего лишнего, только самое главное. Неуклюжие линии, то истончаясь, то прерываясь, то легко, то трудно врезаются в пористую поверхность, словно движутся за резцом по камню. Расплывающийся контур дает впечатление тени, четкий – света, делая изображение трехмерным. Мои глаза следуют за черными контурами, рисующими странные образы то ли людей, то ли небожителей. Фигуры удлиненные, вытянутые, подчеркнуто спокойные, вокруг изломанный, взорванный пейзаж, переданный несколькими линиями. Неожиданный контраст тревоги и покоя оставляет сильное ощущение. У меня вдруг мелькнула мысль – они подошли бы к моей квартире.

– Ну и как? – привычно спросил Кирилл.

– Ничего, – скучно ответил я. – Оставь, я подумаю. Хотя вряд ли…

– Ладно, – Кирилл улыбнулся одними губами. – Майра вами интересуется. Здорово вы ее срубили. Она – неразгрызаемый орешек… – Он помолчал. – Была.

Противоестественно длинные узкие глаза кольнули низ живота, опоясав его черным поясом. Я поморщился, отгоняя воспоминания. Слишком легко. Это скучно.

– Есть отличная шутка, – засмеялся я. – Деревенский брадобрей бреет всех, кто не бреется сам.

– А что остается самому брадобрею? – удивился Кирилл.

– Брадобрей – женщина! – смеясь, ответил я.

– Женщины это знают?

– Они думает, что брадобрей – это мы.

– И кто заблуждается?

– С какой колокольни смотреть. Все мы человеки, – я неопределенно повращал рукой в воздухе. – Ищем определенность там, где ее нет.

– Я понял. Брадобрей – вещество неопределенное, – Кирилл натянуто улыбнулся и навязчиво перевел разговор в прежнее русло: – Может, сегодня? Майра просила передать…

– Не сегодня, – я удалил Майру из памяти без сожалений.

Мне хотелось остаться одному, чтобы смотреть офорты. Что-то меня в них зацепило. Так серьезно, что лучше было остаться. Я закрыл за Кириллом дверь и вернулся к черно-белым рисункам. На всех люди, и только на одном камни, сложенные в мазары. Я вгляделся, и мазары трансформировались в людей – лежащих, сидящих на корточках, стоящих на коленях и в полный рост. Одни расслаблены и безмятежны, другие скрючены и скорежены злобой и болью. Я улыбнулся – неплохая эпитафия. Мой глаз всегда находит несоответствие, выпадающее из общей картинки. Теперь хорошо бы узнать, исключение или правило я обнаружил.

Я лег на кровать, чтобы искать правило, и нашел. На офортах вдруг выступили люди-деревья, люди-дома, люди-надгробия, люди-животные. Я пересматривал ребусы, разгадывая загадки, и внезапно меня что-то торкнуло. Я снова вернулся к мазарам. На куполе центрального надгробия, как фотоснимок, вдруг проявилось крыло бабочки – Papilio glaucus. Мне стало жарко. Я увидел переднее крыло самца парусника. Белоснежное, с черными полосами. Как у зебры.

В любви один из двоицы цепенеет. Мне удается этого избежать. Это не так уж трудно. Влечение исчезает, как только получаешь свое. У меня всегда так. Я не звоню ей почти неделю. Это не наказание, а маневр для получения желаемого. Она сказала – «потом», что означает отсроченное «да». Растянутое во времени желание зажигает сильнее. Я люблю брачные танцы – один шаг вперед, два назад. Но они всегда заканчиваются одним и тем же – сменой партнера. Зачем я так делаю? Меня притягивает не финал, а начало. Всегда по-разному. Майра – это охота на лис, где правила давно известны. Я предпочитаю подстерегать непредсказуемость в скрадке и в одиночку. Без егерей.

Ночью на меня напала бессонница, я перелег в кровати, чтобы видеть окно. Оно зияло черным провалом в серой, призрачной стене. Луна растворила оконную решетку в кислотной ночи, сделав невидимой. Я рефлекторно отвел глаза. На бледных обоях шуршат ветки черных деревьев. Мрачный потолок давит свинцом, в его плафоне ожили едва уловимые тени. Я не вижу, я слышу тихий шорох кружащих вверху мускулистых, бесполых тел.

Ненавижу проемы, провалы, балконы, темень. В голову лезет черт знает что. Почему мне привиделись «Менины» Пикассо? Он использовал мотив Веласкеса, но переработал по-своему. У Веласкеса парадный портрет – инфанта в окружении придворных, художника и пары шутов. У Пикассо картинка превратилась в фильм ужасов без финала и старта. Маленькая девочка светлым пятном, из мрака выплывают тенями монструозные фигуры, рядом фрейлины – злобные ведьмы; остальные спарены и отчуждены, даже те, кто за нее отвечает. Шут парит бесплотным контуром, отзеркаливая того, кто стоит в дальнем проеме двери, – черного человека, стоящего против света. На нем лежит отпечаток тотальной угрозы, похожей на смерть. Но так ли черны его замыслы? Девочка стоит к нему спиной – невинна и безмятежна, но равнодушна. Ее платье цветет светом дверного проема – сильная, отчетливая связь ее с черным пришельцем. Он ушел, но остался. Кто кого? Он или она?

* * *

В полутьме прихожей я вижу, как трепещут крылья ее носа. Глаза цвета черного кофе неслышно крадутся по старым обоям, осторожно обходя заросли нарисованных, смазанных временем цветов. Они обходят угол, внезапно сворачивают вбок и врезаются в мои зрачки. В ее радужке кипит раскаленная докрасна кофейная пенка. Мы смотрим глаза в глаза. Кто кого? Я вижу, как вдруг ее ноздри раздулись, и мое сердце ухает вниз. Она так же внезапно отводит взгляд, ведя меня за собой. Она на каблуках, но я не слышу ее шагов, только шуршание вкрадчивой шелковой юбки. Я остаюсь в скрадке темной прихожей, чтобы узнать. Она не идет к центру, а медленно, настороженно обходит мою территорию по периметру, словно дикий зверь. Ее шелковая юбка блестит, копируя мягкие, тихие движения бедер. Я не вижу ее лица, но вижу, как раздуваются ноздри, запоминая запах. Она останавливается там, где нет света, и запрокидывает голову к потолку. К плафону с отпечатком дешевого соцреализма. На нем пылают костром языки женских красных косынок. Но ее взгляд кружит бабочкой по обугленным мускулам бравых парней. Значит, она такая?

– Что за необычное место! – тихо восклицает она.

– Это железнодорожные кассы, – улыбаюсь я.

– Ты живешь в кассах? – смеется она и бросает на меня быстрый взгляд. – Тебе идет.

– А на что похожа твоя территория?

– Моя?.. – Она задумывается, ее взгляд снова уходит к краснокосыночному, мускулистому симулякру на потолке. – На учебник геометрии.

Она начинает смеяться, ее белые зубы блестят, обдавая меня холодком.

– Странно! Я только сейчас это поняла.

– Геометрия – любимый предмет? – не верится мне. Ей больше идет шероховатый грунт и неточный контур. Или я еще не успел понять.

– Не люблю прямые, – не раздумывая, соглашается она со мной. – А твой дом на что похож?

– Ни на что. Я в нем почти не живу, – я ухожу от ответа.

Невинный с виду вопрос похож на взлом моей территории, но я его не позволял. Стоит сменить тему. Я протягиваю бокал «Fleurie», на ее ладонь падает сухой малиновый отблеск. И я вижу, как раздуваются крылья ее носа. Она чует кровь раздавленных виноградин, и меня возбуждает и ворожит ее неприкрытая животная чувственность. Она касается губами бокала, я ощущаю ожог внизу живота, и моим джинсам становится тесно.

– Пахнет крыжовником, – улыбается она.

– Все французы лжецы. – Я смотрю на ее красные, жаркие губы, она опускает ресницы, чтобы снова взглянуть на меня.

– Ты у нас уже второй месяц. – Она не желает сдаваться.

– Дела…

– Надолго?

– Не знаю, – я киваю в сторону картин, стоящих лицом к стене.

– Можно? – нерешительно спрашивает она.

– Да, – разрешаю я. В них нет ничего особенного. Они не мои. Она догадается?

Она поворачивает к себе первый попавшийся холст из средней кучи, но он в середине. И мне приходит в голову мысль – ее встреча со случайностью подскажет закономерность. Я жду ответ, затаив дыхание, и чуть не смеюсь вслух. Так и есть. Она выбрала «аквариум». Я не взял бы эту работу, если бы не она.

– Кто здесь? – спросил я.

– Пастух и барашки, – наивно, совсем по-детски ответил автор.

А мне привиделся фантазм сквозь толщу разогретой солнцем воды. Солнце рассеивает призрачный утренний свет, проходя сквозь воздух, схожий с мутной околоплодной водой. В странной зародышевой плазме изображение расплывается и дрожит золотистым миражным маревом, по его краю колеблются бутылочно-зеленые и коричневатые тени. В самом центре под солнечным окуляром стоит размытая зыбким светом фигура темноволосой женщины в красной галабее. И вокруг нее огромные белые яйца в солнечном облаке фисташковой травы.

– Я это уже видела!

Она неприятно удивилась. Я легко это понял. Что-то было не так.

– Не нравится? – осторожно просил я.

– Талантливо. – Она ушла от ответа – как я.

У меня засосало под ложечкой. Мне повезло, я с ходу нащупал закономерность, но она осталась неясной. Она ушла от меня прежде, чем закрыла за собой дверь моей съемной квартиры. Отвернулась к окну, будто что-то искала. Я читал ее лицо, пытаясь понять. Она о чем-то думала, губа слегка закушена, руки на коленях замком. Я был вне себя. Собственными руками задвинуть исполнение желания к такой-то матери! Дурень!

– Хочешь еще что-нибудь посмотреть? – спросил я, посылая себя к черту.

– Да, – неуверенно ответила она.

– Это пастух и барашки. Не моя работа.

– Да? – Она счастливо засмеялась. – Барашки!

Ее кофейные глаза меня погладили. Впервые. Я вдруг почувствовал, что тоже улыбаюсь. Совершенно безотчетно. Почувствовал и испугался. Так сильно, что улыбка погасла сама собой и выключила ее смех одним щелчком. Она опустила ресницы крыльями черного Стикса, под ними засветилась голубая, прозрачная кожа. И на запястьях, доверчиво развернутых кверху, бьются голубые жилки, сложенные буквой V. Мой рефлекторный испуг сменяется желанием так быстро, что я, не сознавая себя, касаюсь губами латинской буквы.

– Не надо! – Она вскочила с кровати и подошла к окну.

– Чего ты боишься?

– Я… – Она запнулась. – Я не боюсь.

Я гляжу на ее шею, на ней тенью лежит решетка, упавшая от окна. У нее тонкая кожа, за ухом виднеется еще одна голубая жилка. Я тихо, едва касаясь губами, целую тонкую венку. Моя добыча – в капкане из тени решетки – ежится и дрожит. Она дышит как загнанный зверь, но загнанный зверь – я. Мои ноздри раздулись, я чую сладкий, манящий аромат ее страха и мускусный запах моего неудержимого, неистового влечения. Наши запахи сплетаются в двоицу раньше, чем наши тела. Я улыбаюсь, ни к чему торопиться. Я получу свое.

Разворачиваю ее к себе, мне нужно видеть глаза. Ее радужка плетет старое кофейное кружево вокруг зияющего черной бездной зрачка. Мы скрещиваем зрачки клинками, раскаленными добела. Наконец она опускает ресницы. Значит, победил я.

– Не бойся, – еле слышно говорю я, чуть касаясь губами розовой раковины ее уха.

Она резко вскидывает голову.

– Я не боюсь! – с неожиданной тихой злостью шипит она. – Мне не нравится эта картина. Это не живопись, а вода цвета хаки. Я ненавижу хаки!

Ее зрачки влетают в мои на полном ходу. Но я ничего не вижу, кроме обжигающе-красной галабеи – цвета моей бешеной ярости. Я бью наотмашь по ее красным, колким, как жало, губам. Все!

Она ушла, тихо зарыв дверь. А моя рука все горит от ожога моей безудержной ярости. Но я ее не желал! Я смотрю на ладонь, на ней багровый оттиск ее ядовито-красных, ненавидящих губ, их раскаленное жало болью саднит внутри. Я ждал, я желал, я жаждал отпечаток внизу живота, но он остался в моей ладони. Я кладу ладонь на ладонь, чтобы обжечь, чтобы болеть ненавистью женщины, что ушла от меня, тихо закрыв дверь.

Я подношу руки к лицу и вдыхаю аромат ее губ, они пахнут пряной кровью гаме и ежевичной радужкой ее глаз. Как я сразу не заметил, не понял, не разгадал? Ее губы обжигают кожу, но их послевкусие – нежность с запахом диких фиалок подлеска. И я чувствую, я знаю – такой безумный, такой желанный букет хорошо сочетается с мясом. Мясо – я.

Она ушла, тихо закрыв за собой дверь. И я понял две вещи: я люблю, и я люблю себя в ней. Но себя мне уже не вернуть. Я умер. Точка.

Саша

Я включила телевизор, чтобы не думать, и случайно задержала взгляд. С крыш старых домов на булыжную мостовую сыплется лавина улыбающихся розовых шаров. И дети… Черные, как галки, стамбульские дети топчут черными каблуками улыбки розовых, веселых шаров. Раз! И вместо улыбок лавина розовых резиновых тряпок на старой, серой до черноты булыжной мостовой. Правильно. Апрель – никому не верь.

На меня вдруг накатила тоска. Такая сильная, что защипало в глазах. Так случалось не раз. Ровно при таких же обстоятельствах. Я вытерла выступившие слезы кулаками и закрыла глаза. Передо мной всплыло лицо матери. Сжатые губы и прицел ненавидящих глаз с черной мушкой зрачка.

– Уйди, – крикнула девочка, и я узнала свой голос.

От меня ушел отец, когда мне еще не исполнилось пяти лет. Мужья уходят от жен, отцы – от детей. До пяти лет я была счастливой, после стала такой, какая есть. Мой отец ушел к другой женщине, оставив с матерью один на один. Ушел навсегда. За это мать меня наказывала. Била скрученными, смоченными водой бельевыми веревками. Била за все. За то, что забыли ее, и за то, что забыли ее ребенка. От веревок у меня долго оставались синяки. Голубые отпечатки памяти о забвении, похожие на тесьму. На коже, а не на одежде.

После развода мы не говорили об отце никогда, но я выросла в ненависти к нему, потому что меня так воспитали. Мне и сейчас его не жаль, хотя он умирает. Умирает от рака. Двойная ненависть бывшей жены и дочери выжирает его изнутри, а он говорит мне «доченька». Он говорит мне «доченька», а я покупаю ему лекарства и отбываю наказание участием, думая, когда же можно будет от него отдохнуть.

Мать влюбилась в отца на втором курсе института, где он преподавал. Он был старше ее на двадцать лет. Не важно, что у него была семья, важно то, что мать позвонила его жене.

– Я люблю вашего мужа, – сказала она, – а он любит меня.

Мать была совершенно спокойна. Она точно знала, он ее любил. Его жена растерялась, а мать спокойно ждала, пока та придет в себя.

– Что вы хотите? – наконец спросила та.

– Не мешайте. Мы должны быть с ним вместе. У нас будет ребенок.

Его жена бросила трубку.

Отец приехал к матери в тот же день. Они встретились на обычном месте, вдали от дома. После она поняла, почему он выбрал это место. Здесь не было лишних глаз. Так ему казалось комфортнее. Мать всегда целовала его при встрече, в тот день не стала. Знала, что разговор будет тяжелым, но не боялась. Она всегда садилась в его машину, но в тот раз он встретил мать возле нее.

– Зачем ты звонила мне домой?

Отец бросил на мать быстрый взгляд исподлобья. Тот ударил ее по глазам.

– У нас будет ребенок.

– Врешь!

– Зачем? – потерянно сказала она.

– Разве тебя не учили, что лезть в чужую жизнь запрещается?

Он отшвырнул сигарету в сторону, она упала на землю вместе со знаком вопроса. Так бычок сигареты поставил точку в любви матери и отца. Большую, жирную точку.

Он вытащил из внутреннего кармана пачку денег, перекрученных тонкой красной резинкой.

– На аборт, – он не глядя протянул деньги.

Мать стояла опустив руки, и пачка денег упала на землю неподалеку от большой, жирной точки. Он уехал. Облако пыли из-под колес его машины осело тонким слоем на нерожденном ребенке, перевитым тонкой красной резинкой. Мать не взяла деньги. Кто-то, наверное, был этому рад.

Мать сама выросла без отца, судьба могла повториться. Но она оставила ребенка, потому что надеялась – дочь родится и все будет хорошо. Он все поймет, и они будут вместе. Два раза в одну воронку снаряд не попадает. Но оказалось, в жизни теория относительности не работает. Через год мой отец переехал к нам с двумя чемоданами. А ровно через три года ушел к другой женщине.

Мать рассказала эту историю во всех подробностях, мне было в то время тринадцать. Она сидела сгорбившись на табурете, рассказывала и качалась. Вперед и назад. Без единой слезинки. А потом повернула голову и посмотрела на меня в упор. Взглядом, тяжелым, как пудовая гиря.

– На чужом несчастье свое счастье не построишь. Запомни!

– Уйди! – крикнула я.

Мать перевела взгляд на свои ладони. И я увидела, как ее руки скрутили подол юбки. Туго-натуго. Не продохнуть.

Мать так и не простила мужа, хотя он залез в ее жизнь с ее разрешения. Так и не простила его за то, что он увез нас сюда из родного города, где остались ее родственники и друзья. Я отца тоже не простила. В мою жизнь он вошел не спросясь. И ушел, оставив меня с прочерком на месте имени отца.

– Как так получилось? – спросила я у матери. – Вы же поженились.

Мать отвела глаза в сторону. Струсила, поняла я.

– Так бывает, – мать читала мои мысли.

Я родилась зимой. Считается, что дети, родившиеся летом, счастливее, чем зимние. Солнце обещает счастливый конец, зимой настоящего солнца нет. Я свой день рождения не любила, и не люблю по сей день. Он превратился в день искупления вины. Всего один день в году, всякий раз начинающийся за здравие и заканчивающийся ссорой и слезами матери.

– Что за радость отмечать день рождения вдвоем? – спрашивала мать. – Почему ты никого не зовешь? Где твои друзья?

– Не начинай, – хмуро говорила я.

– Ты не умеешь общаться. Не умеешь дружить. Не умеешь нравиться, – раздраженный голос матери методично вколачивал гвоздь за гвоздем очевидные факты.

– Ты сделала меня такой, – вяло огрызалась я.

– Я? – голос матери падал до возмущенного шепота.

– Нет. Прости. Давай хоть раз отметим мой день рождения без ссоры.

– Ты сказала, я сделала тебя неудачницей! – кипела мать.

«А кто?! – хотелось кричать мне. – Кто, если не ты?»

– Меня не будет, кому ты будешь нужна?

– Никому! Устраивает? Ты это ждала услышать? Да?! – уже не сдерживаясь, кричала я.

Мать вскакивала и уходила к себе, я оставалась за праздничным столом и слушала сдавленный плач за стеной. Меня терзали любовь, гнев и жалость. Мучило бессилие из-за ощущения вины, которой не было и быть не должно. Но чувство вины саднило забитым гвоздем, потому что всякий раз после ссоры мать наутро просила прощения. Униженно, моляще, искренне. Это было хуже всего.

Нет. Не стоит вспоминать…

Я помотала головой, выключила телевизор и подошла к окну. За ним цветет черемуха; листья травянистые, солнечные, на коричневых с бело-желтыми чечевичками ветках полным-полно многоцветковых поникших кистей. Я открыла створку окна, в комнате запахло резким, пряным ароматом ее белых цветов. И я узнала волнующий, знакомый до боли, почти аммиачный запах моего страха. Вот только дело не в хамамсу цвета хаки, а совсем в другом. Мне себя не переделать, все будет по-прежнему. И я оставила окно открытым, хотя весну не люблю.

Тишина взорвалась телефонным звонком, я рефлекторно сжалась. Теперь каждый звонок сдавливает мне внутренности тревожным предчувствием. Я беру трубку радиотелефона как радиоактивный чип, хотя знаю, что он не позвонит. Он не знает мой городской номер. А мои губы его не забыли. Они все горят и горят от ожога его ненавидящих, яростных глаз.

– В эту субботу, вечерком, – сказала Рита. – Придешь помогать?

– Нет. У тебя есть своя Золушка.

– Золушка влюбилась в старое, лысое ничтожество, – фыркнула Рита. – Возраст – это проклятие. Ему нужен диван и удобные тапки. А я говорю: пока молодая, хватай жизнь за хвост и крути, не то он будет вертеть тобой.

– А она что? – равнодушно спросила я.

– Золушка нашла другую мачеху, – Рита засмеялась. – И лысый хвост раскрутил ее мертвой петлей.

Золушка – младшая сестра Риты. Ей не слишком повезло. В детстве Рита тяжело болела; любящие родители обрушили внимание на нее, а Золушка осталась наедине со своим отменным здоровьем. Что можно искать на старом диване? Папу.

– Кстати, – вкрадчиво произнес голос Риты. – Стас придет не один. У него появилась девушка. Любопытно на нее посмотреть. Не правда ли?

– Правда. – Мне расхотелось идти.

– Но он же тебе не нужен, – притворно удивилась Рита.

– Увидимся, – я положила трубку.

Рите хотелось смеяться, мне – плакать. Я потеряла ненужного парня, который всегда позвонит.

* * *

В моей квартире тихо-тихо гуляет запах черемухи, но я жду не зная чего. На мой балкон плашмя легло солнце, над бетонным солнцем кружится жаркий ветер. Я держу в руке детскую ладонь каштана, на ней пять пальцев, а на запястье длинные рыжие волосы. Волосатые детские ладони обнимают свечки с глянцевыми бутонами цветов. Волосатые детские ладони накрывают восковые бутоны цветов, они отсвечивают в тени молоком. А листья черемухи похожи на лодочки, сколоченные из светло-зеленых тонких досок. Только паруса нет. Это так странно. Я никогда такого не замечала.

– Не знаю, что на меня накатило…

Я не могу ответить. Мои губы все горят и горят от удара его ненавидящих глаз.

– Это правда, – после долгой паузы говорит он.

Я молчу, сердце колотится в горле, мешая словам.

– Что ты молчишь? – тихо спрашивает он меня. – Нет?

Я не могу ответить, мои губы недвижны, а ветер легко качает восковые бутоны в странных детских ладонях.

– Так никогда не было, – говорит он и повторяет: – Это правда. Скажи что-нибудь.

– Я ничего не боюсь, – говорят мои губы.

– Я должен это узнать.

На моем балконе плашмя лежит солнце, я вся в его поту.

– Этого больше не повторится. Я обещаю.

На бетонном солнце кружится жаркий ветер, надувая парусом зеленые лодки листьев. Я где-то видела это, не помню.

– Скажи что-нибудь.

Тамань.

Марат

На моей правой ладони саднящий укус ее ядовито-красных, колких, как жало, губ. Я дышу запахом своей ладони и не знаю, ее это рука или моя. Я кладу ладонь между ног, мое тело содрогается, вспоминая шквальный огонь ее ненавидящих глаз. Мое наслаждение с червоточиной абсолютного отсутствия моей женщины. У меня не осталось ничего от нее, кроме моей правой, безумной ладони. Я дышу запахом двоицы, сплетенным из вкуса ее губ и моего семени. Я не сплю, меня долбит бессонница с вечера до утра. Каждый день. Но я просыпаюсь в кошмарах, бродя по черным лабиринтам моего частного вокзала. Я в начале дорог, но они никуда не ведут. Я бьюсь и бьюсь головой в зарешеченное стекло, языки красных косынок жгут мои крылья, но их мускулы давно обуглены пламенем чужих, ненавидящих глаз. Я открываю веки, ее безжалостный взгляд пикирует с костра красных косынок на потолке, и жжет, и пьет мою кожу внизу живота. Во мне выжженная пустыня, но руки уже ничем не пахнут. Я во тьме, где навязчиво шуршат крыльями тысячи бабочек. Я весь в поту от безумного крика забытой, любимой, единственно любящей женщины.

– Не надо! Пожалуйста! Не забирай!

Крик нагой женщины пахнет животным ужасом и вечной печалью. Женщины давно нет, ее лицо давным-давно вырезано из памяти и стерто временем. Время – мой черный человек, его лабиринты без света, и мне не убраться из начала дорог.

Я умер, но я болен памятью, которую должен забыть.

– О чем вы думаете, Марат?

Я вздрогнул, вернувшись к себе.

– Что-то не так?

– У нее нет шанса, – медленно произнес я. Как оказалось, я не вернулся.

– У кого? – спросил Андрей Валерианович.

– У девочки в «Менинах» Пикассо. Она выберет не шута, а черного человека. Шуту останется только повеситься.

– Пикассо его и повесил, – засмеялся старик.

Его слезящиеся глазки порскнули по моему лицу и спрятались под чешуей век. Как я сразу не заметил? Он похож на бражника. Лысая, давно мертвая, ссохшаяся голова. Он умер, я сижу с мертвецом.

– Да, – вяло согласился я. – Если девочка не сама шут. Веласкес и Пикассо играют дуплетами. У девочки коленопреклоненная фрейлина, у шута собака. Двойное отражение.

– Собаке не слишком повезло, – согласился старик.

– Собаке повезло больше, ее заметили пинком; для девочки фрейлина просто не существует.

– Возможно, вы правы, – оживилась мертвая голова. – Но скорее шут – это художник. Он смеется над всеми одним пинком своей кисти.

– Они об этом не знают. Не лучшая перспектива.

– Для кого? – засмеялся старик.

Я пожал плечами, его глаза снова порскнули по моему лицу и остановились на рисунках.

– Страшные глаза. Это женщина или фантазия? – с неуместным, вяжущим любопытством спросил он.

– Не то и не это. – Я повернул ночные рисунки лицом вниз.

– Вы уже видели работы Калмыкова? – вязко спросил старик. – Его несбывшиеся чувства остались в картинах. Возможно, он выжал себя до капли, умерев в психбольнице от истощения.

– Да. – Я вспомнил отражение черного человека в мерцающем, расплывчатом свете коричневого тоннеля. Облако света сложилось тремя жмущимися друг к другу фигурами, а ниже – острое ухо радаром и внимательные глаза их ночного кошмара. Странно, что виде́ние руки Калмыкова смотрит на публику, а не на тройную жертву. Так и должно быть? Или кошмар видит только самого Калмыкова?

– Забавно, – старик захихикал. – «Купание красный коней» Калмыкова предвосхитило работу его учителя Петрова-Водкина. Знаете, что писал Калмыков? – Старик прикрыл глаза и процитировал на память: – К сведению будущих составителей моей биографии. На красном коне наш милейший Кузьма Сергеевич изобразил меня. Да! В образе томного юноши на этом знамени изображен я собственной персоной. Только ноги коротки от бедра. У меня в жизни длиннее. – Старик вперил в меня немигающий взгляд. – Его «Супрематическая композиция» приписывалась Малевичу, потом Чашкину, а картины так и не стали дороже. Я этим воспользовался, милейший! Заходите, я покажу вам пару работ Калмыкова и что-то совсем особенное.

– И что же? – скучно спросил я.

– Первый вариант «Сна» Кузьмы Сергеевича! – торжествующе воскликнул старик.

– Шутите? – Я замер в стойке, как охотничья собака.

– Нисколько! – хихикал старик, потирая свои воробьиные лапки.

Спасибо тебе, старый хрыч! Спасибо, мертвая голова! Я нашел дорогу, теперь меня манит твоя тайна. Пусть это будет ошибкой, но она – плацебо, которое я так ждал!

Старик ушел, а я чувствовал знакомое, спасительное возбуждение. Во мне появилась уверенность – я свое получу! Только начну с пустышки, чтобы точно найти себя прежнего. Мне нужен был черный пояс. И я позвонил противоестественно длинным, узким глазам.

– Я приду, – у нее грустный голос.

– Я тебя ждал, – мягко сказал я.

Я достал «Mouton Cadet», это вино подходит к трюфелям; томболаны можно найти в здешних местах, стоит только обучить охотничью собаку. Не зря монгольская красавица родом из степи. Я засмеялся. Фальшивый деликатес на ужин! Вино, налитое в бокал, согласно сверкнуло рубином на солнце. Я поднес его к лицу и почувствовал легкий запах малины и горьких косточек вишен с отдушкой ментола. Отличный букет! У ее малиновых губ будет мятный привкус, запах ягод лучше забыть. Я коснулся нёба кончиком языка, на нем привкус прекрасной траурницы – лакрицы, хрустящего картофеля и немного фруктов. Этот вкус я выдумал для нее, или она – для меня.

Она сняла черный плащ, он упал черным поясом к моим ногам, пахнув ванилью и амброй. Ее противоестественно длинные глаза обежали мое лицо, я улыбнулся, они ушли в сторону.

– Где твои краски?

Она шла прямо к центру. Степь не терпит окольных путей, у нее их просто нет.

– Пока нет настроения.

– Что нужно сделать, чтобы оно появилось? – обернувшись, без улыбки спросила она.

Мне хотелось ответить – время, но этот ответ был для другой. Не для нее.

– Бокал вина, – я протянул лакрице лакрицу. Она опустила в вино черный ноготь, тот засветился перезревшей вишней.

– Хочешь? – спросила она.

По моим губам скользнула горькая вишневая косточка, я прикусил ее зубами. Тонкая скорлупа лопнула и потекла красным сухим вином. Я почувствовал знакомый вкус мерло, он расшевелил мою память. У нее вяжущий вкус черно-белого крыла парусника, но у меня его нет.

– Зачем? – перебила прекрасная траурница.

– Знаешь, что нужно, чтобы женщина осталась твоей? – вдруг спросил я.

– Что? – Ее влажные глаза сверкнули перигорским бриллиантом, а запаха черного трюфеля нет. Или я не успел распробовать?

– Надеть пояс девственности. – Я засмеялся. – Самцы парусников оставляют на брюшке самки твердый хитиновый придаток. Он препятствует повторному спариванию. Ничего не поделаешь. Бабочка выбрала, назад хода нет.

– И что? – Черные ногти траурницы качают серьгу, сверкающую сигнальным огнем. Нетрудно понять, что он значит.

– Нам повезло еще меньше, нечего оставить женщине, – улыбаюсь я.

– Совсем?

Она отпила вино из бокала, откусив кусок крыла парусника. Он скользнул виноградной кровью между малиновых губ, тронул кадык и исчез в моей памяти, будто и не было. Его стер вкус кожи прекрасной траурницы – ваниль и коньяк. Но я его не хочу. Хотя она вряд ли поймет. Для этого нужно лучше меня знать. Если мне везет, я не болтаю, я просто хочу и беру.

– Ничего материального. Я это имел в виду.

– А как же дети? – Траурница чуть надкусила черный ноготь – тот, который был у меня во рту.

– Половые хромосомы не вписываются в теорию любовной двоицы, – скучно говорю я. – Да и принадлежат они нам лишь до оплодотворения.

Я непробиваем, она хмурится.

– Забавно, – черные длинные глаза внезапно сощурились. – Мне казалось, дети крепче любого пояса.

– Не всегда.

– Ты здесь надолго? – Она отлично меня поняла. Черные ресницы упали и сразу раскрылись. Траурница меня простила. Умница!

– Еще? – киваю я на пустой бокал.

Она уже выпила, я не притронулся. Ей не по себе, она скованна, мне все равно. Я даже не разочарован. Скучно… И нет никакого «Сна». Сумасшедший старик выдумал… Кажется, он говорил, эта картина попала к нему в пятьдесят втором. Странно…

– О чем ты думаешь?

Я очнулся, заслышав голос прекрасной траурницы. И чуть не рассмеялся – ко мне пришла женщина, а я сплю… Дурень!

– О ребусах, – улыбаясь, ответил я.

– Я не хочу детей, – засмеялась она.

– Что у тебя с Кириллом? – спросил я из простого любопытства.

– Ничего, – она насмешливо приподняла брови. – Так… Мальчик хороший.

– Настолько, что предлагает тебя мне?

– Я сама его просила, – мягко сказала она. – Он тоже не знает, когда ты уедешь.

– Я сам не знаю, – я окинул ее взглядом.

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги. Мне всегда это нравилось. Красиво. Так же красиво, как сплетенные женские голени. Ее смуглая кожа спряталась под блестящей лакрицей черных чулок, я уже хочу взглянуть на нее. Я глазами снимаю чулки, она защищает колени ладонями. Я глазами снимаю джемпер, она откидывается на спинку кресла, целясь в меня своей грудью. Я глазами целую ее голые бедра, она ежится и подставляет шею. По-моему, меня пробивает.

– Может, разденешься? – предлагаю я. – Мне хочется попробовать сделать набросок.

– Я думала, ты уже никогда не скажешь, – вкрадчиво смеется она и подрезает меня глазами. – Может, поможешь?

Она встает, ее юбка скользит по бедрам, ванильное облако амбры поднимается вверх вместе со мной. Сброшенный джемпер падает шкуркой к нашим ногам. Она нагая, только в черных чулках. Ее амбра пахнет так сильно, что меня скручивает жгучим желанием.

– А рисунок? – обжигает меня прохладный ментол.

– Потом… – Я не могу говорить, меня сводит с ума душный и сладкий запах восточной амбры.

Она смеется, я закрываю малиновый рот поцелуем. Ее рука касается молнии моих джинсов, я сжимаю ягодицы, иначе мне не успеть.

– Быстрей, – выдыхаю. – Ну же!

Мы падаем на грязный, немытый пол, по которому я хожу в армейских ботинках. Она стонет на грязном полу, и кажется, что и у него запах ее бедер. Я чую, я вожделею, я алчу любострастные феромоны давленых черных трюфелей, как дрессированный пес. Они сводят меня с ума!

– Сумасшедший, – шепчет она. Я улыбаюсь, я все забыл.

– Сумасшедший, – шепчет и шепчет она.

Я поднимаю взгляд вверх и круто сворачиваю в сторону. Но сетчатка уже обуглена костром красных косынок, которые я забыл.

– Рисунок, – просит она.

– Потом! – жестко говорю я.

Я хочу, я беру. Еще и еще раз. Кофейные глаза подо мной, я над ними. Она стонет на грязном полу, я хочу, и я получаю свое!

Траурница ушла, я ее не забыл, но жду другую. И не могу понять, что со мной. В чем тайна кофейного кружева?

– Где, черт возьми?!

Из кучи картин, сваленных в углу, я выбираю птицу. На меня смотрит глаз белой вороны. В нем тоска, тоска, тоска. Клетка так мала, что не развернуться, не увидеть, не осознать – дверца открыта!

Я почти не спал, еле дождался утра и позвонил.

– Я не боюсь, – сказала она.

Мне хотелось ей верить.

Саша

Мне нужно себя занять, но я не знаю чем. Мой взгляд бесцельно бродит по комнатам под звук моих тихих шагов. Я снова жду, глядя глаза в глаза черно-белой женщины. Я ли это? Ее лицо сложилось светом и тенью зыбких белых цветов. Но они давно опали прошлогодним растаявшим снегом. Не белые, но грязные, жухлые, мертвые. Он скоро уедет, оставив на моих губах след от удара своей руки. Голубой отпечаток памяти о забвении, похожий на тесьму из его папиллярных линий. Лучше забыть. Разве я не хочу?.. Не могу!

Мне нужно себя занять, и я решила убрать квартиру. Каждый угол, каждую щель выволочь на свет и убить паутину. Посуду и кафель до нестерпимого блеска. Одежду, белье, все мои тряпки – неразобранной кучей в шкаф. Пыль к чертовой матери! Я устала, но отдыхать не стоит. Так легче забыть. Он еще позвонит? Придет? Я не хочу, но жду. Я не жду, но хочу. Я устала!

В дверь позвонили, я бросила тряпку.

– Кого еще черти принесли?

Это соседи, у нас домофон. Я рывком открыла дверь и сжалась от неожиданности. На пороге стоял он, в руках костром полыхают тюльпаны. Они жгут меня стыдом, у них запах моего пота! Как он посмел? Как посмел?!

– Я не люблю, когда ко мне приходят без звонка!

– Извини… – Он вдруг прижал тюльпаны к своей груди, будто защищался.

Я растерянно подняла руку ко лбу, в моей руке была тряпка, я мыла ею кафель. Тряпка коснулась моего лица, я рефлекторно посмотрела на себя в зеркало. Мое лицо было красным. Я не была подкрашена. Я выглядела просто ужасно!

– Что?!

– Я хочу тебя видеть.

– Очень? – Меня корежит стыд и злость.

– Очень.

– Проходи и смотри, раз так этого хотел.

Я пошла на кухню, не оборачиваясь, и услышала, как хлопнула входная дверь.

Вот и все! Я почувствовала, как закипают слезы на глазах. Сейчас, кажется, начну реветь белугой.

Медленно развернулась, и сердце снова рухнуло вниз. Я не слышала, как он вошел, он тихо сотворился из воздуха.

– Я тебя не ждала, и мне надо закончить уборку. – Я желаю, чтобы он ушел. – Хочешь – жди, когда я закончу, не хочешь – не жди.

– Я подожду.

– Садись. – Я кивнула на табурет и залезла на другой, чтобы домыть кафель и шкаф.

– Ты была отличницей в школе, получила красный диплом в институте и привыкла все делать на «отлично», даже чистить кастрюли, – насмешливо сказал он.

– Угадал.

– А если это «отлично» вовсе не отлично? Что тогда? Тебе так не хочется быть собой?

– А ты?!

Я круто развернулась и чуть не упала. Костер красных тюльпанов погас на столе. Их красные языки сплющились его серой тяжестью, как бетонной плитой. Жухлые, почти мертвые. Я осторожно взяла их в руки, а они уже были холодные. Что же я делаю? Что?!

– Я сейчас. – Мне хотелось плакать, и я закрыла лицо красными языками тюльпанов.

Он отнял у меня цветы и прижал к себе. Я слушаю его сердце и дышу запахом серых миндальных глаз, у них жаркий вкус турецкого пехотинца, которого я люблю. Воинственный янычар всегда со мной, хочу я этого или нет. Это так странно и больно, что хочется плакать.

– Не плачь, – он стирает мне слезы губами. Разве этого уже не было? Я его уже проводила. Разве не сказал он – прощай?

– Я люблю запах джиды, – тихо говорит он. – Скоро май, она зацветет. Поедешь?

– Да, – улыбаются мои губы, на них соль моих слез. Он снимает ее своими губами, они пахнут тем, чего скоро не будет. Так горько, что хочется плакать и плакать оттого, что так скоро пройдет.

– Чем пахнет джида? – спрашиваю я.

– Медом. У нее запах твоих волос.

Он дышит запахом моего стыда, мне смешно. Я смеюсь над собой. Я такая глупая, что хочется петь. Точно, петь! Глупая, глупая, глупая я!

– Чему смеешься? – улыбается он.

По его губам плывет кораблик, за окном пахнет черемуха, ветер качает ее зеленые листья как лодки. Они на приколе; мне до смерти хочется их сорвать, чтобы забыть аммиачный запах моего страха. Я бросаю взгляд в окно. Глупая, глупая, глупая я! Черемуха уже отцвела! Нет ни страха, ни его запаха! Только ветер качает лодки черемухи, сколоченные из светло-зеленых тонких досок. Его губы натягивают латинский парус, я отвечаю им – ничего не боюсь!

Мы сидим на полу, головы одна к другой на моей кровати. И долго-долго глядим глаза в глаза. В его радужке чистая, прозрачная голубая вода кружит морем вокруг воронки зрачка. Я даже вижу белые барашки. Они набегают на меня пенной волной так неожиданно, что я вздрагиваю и закрываю веки. Лучше закрыть, чтобы не потонуть, мои лодки не на приколе.

– Чему смеешься? – спрашивает он.

– Время остановилось, – улыбаюсь я.

– В моих глазах? – удивляется он.

– Да! – смеюсь я. Я об этом читала, теперь поняла. Но счастье не остановишь. Так грустно… Так грустно! А я отчего-то смеюсь.

– Это прекрасно? – Он смеется со мной.

Я наклоняю голову, чтобы смотреть, его зрачки обжигают костром красных тюльпанов, я рефлекторно зажмуриваю веки. Зачем я так хочу уцелеть? Его губы на моих зажмуренных веках, на кончиках моих пальцев, на моих голых ключицах. Они ищут меня, и мне так морозно от их жаркой горечи, что я снова в поту. Его глаза ищут мои, я отворачиваюсь, чтобы не отравиться. Миндаль так горек, в нем яд. Мои ладони в его руках, они давно обожжены его папиллярными линиями. Я подношу свои ладони к глазам – так и есть, на них длинной дорожкой бежит чья-то жизнь, короткой – судьба. Я гляжу на его ладони – на них все наоборот, а линии любви нет, как я ни искала. Так горько, что хочется плакать.

– Ну, что ты? – тихо говорит он.

Я хочу ответить и не могу. Он кладет мою голову себе на грудь. Я слушаю его сердце, по моей коже маршируют мурашки под его барабанную дробь. Или мою. Не знаю.

Он распускает мне волосы и чему-то смеется. Я поднимаю глаза, но не решаюсь спросить.

– У нее солярные цветы, – говорит он. – В твоих глазах солнце, я вижу их там. Полным-полно!

«Кого?» – хочется спросить мне, но я улыбаюсь и молчу.

– На чужом, темно-зеленом фоне ее узкие листья кажутся серебристым кружевом. – Его глаза гладят мне пальцы, на них лежит свет от окна. – У нее свечки бутонов в футляре из замши.

«Чьи? – хочется спросить мне. – Или мне хочется… смеяться?» Я вздыхаю: глупая я.

– А аромат… – мечтательно говорит он. – Пряный, медвяный, степной.

В его руках мои распущенные волосы, он поднес их к лицу. Я ежусь, я вижу, как он вдыхает запах моих волос. Так странно…

– У джиды желтые ягоды. Из ее полосатых косточек дети делают бусы.

Я представила маленькую босоногую девочку с сорока косичками под тюбетейкой и детские, самодельные бусы на тонкой шее. Она недвижно стоит на дороге по щиколотку в пыли и смотрит сквозь нас, приложив узкую ладонь к глазам. Я не вижу ее глаз, но знаю, что они ждут.

– Какой у них вкус?

– Сладкий, вяжущий, – он закрывает глаза.

– Всё?

– Всё, – улыбается он.

Не всё… Я смежила веки. Земля тянется вверх небольшими холмами, над серебристыми облаками джиды плывет густой, медвяный аромат солярных цветов, которых я никогда не видела. Так красиво…

– Поедешь? – повторяет он.

– Уже! – тихо смеюсь я.

Он целует, едва касаясь губ, передавая нежность. Так странно… Я не привыкла. Я перевожу взгляд на тюльпаны, они рядом. Их холодные языки лижут кожу огнем. Огонь и нежность. Он такой?

– Что тебе во мне? – спрашивает он.

– Я удивилась… – Вижу черные, редкие волоски на его руках и краснею. Мне не хочется продолжать. Это мое, личное. Зачем ему?

– Все начинается с удивления, – улыбается он.

«И любовь? – хочется спросить мне. Но вместо этого говорю: – А во мне?» – и отчего-то снова краснею.

– Кофе! – смеется он.

Мы сидим на полу, головы одна к другой, на моей кровати. За окном ветер, качая, золотит листья черемухи. Они молчат – ветер уходит, они что-то шепчут – ветер приходит. Он теребит зеленые листья, они краснеют закатом. Так долго тянется их разговор, что хочется подстегнуть. Чего они ждут?

Я поворачиваю голову.

– Чего мы ждем? – спрашивают его глаза.

– Не знаю, – отвечают мои.

Я хочу, но никак не решусь сказать. Может, рано? Или не успею? Я отворачиваюсь. Все равно то, что будет, – уйдет…

– Я приду, – произнес он, уходя.

– Хорошо, – ответили за меня мои губы.

Я до смерти не хочу, чтобы он уходил! Но я не решаюсь сказать. За это он меня не прощает?

Его уже нет, я смотрю в глаза черно-белой женщины, чье лицо сложено из зыбких белых цветов. Она упустила, не я!

Так жаль… Так жаль, что хочется бежать. Кричать! Уходи, но останься!

– Не бойся, – теребит меня ветер.

– Я не боюсь, – шепчут за меня мои губы.

Ветер приносит запах. Пряный, медвяный, степной. Я улыбаюсь. Глупая, глупая, глупая я! Смеюсь и вдруг осекаюсь. Это запах моих волос! Я осталась одна…

Марат

– Когда изволишь вернуться? – Высокий голос всасывает воздух, ставя знак препинания придыханием.

У меня сводит скулы – Ида! Раньше меня возбуждал ее тембр, особенно своеобразное придыхание в конце фразы. Потом стало смешить, теперь раздражает. Ида – бражник «мертвая голова». Ее голос – пронзительный писк. Так верещит «мертвая голова», если его разозлить.

– Не знаю, – отрывисто говорю я. Три часа разницы. Что нам не спится?

– Снова наводишь мосты? Тсс! – Она смеется, выдавливая воздух назад, как проколотая покрышка. Тсс!!! Мерзость!

– Навожу. – Сжимаю зубы, чтобы не заорать. – Выслал первую партию. Жди.

– Я получила твою писульку. Снова в том же духе? Мы не можем продать и половины. Я прогорю.

– Разное, – я решил ее успокоить, иначе не отвязаться.

– Знаю я твое разное! – верещит она. – Блондинка, брюнетка и ты в середине! Только попробуй привезти мне заразу!

– Не будь вульгарной! – я цежу слова сквозь зубы.

– Если бы я была вульгарной, я прошила бы тебя шпилькой! Подлец!

– Как поживает наш муж? – смеюсь я.

– Мерзавец! – Она швыряет трубку. Мне хочется потрясти головой, чтобы выбить из себя ее голос.

Ровно через минуту звонок. Черт! Черт! Черт! Я не отключил телефон. Снова Ида.

– Прости, – лепечет бражник «тупая башка». – Не выспалась. И проиграла херову тучу денег.

– Не таскайся по подполью. Загребут. – Я уже мечтаю, видя Иду в СИЗО. Пятнадцать суток – отличный вечерний наряд.

– У меня галерея, а не казино… – Ее голос все еще что-то просит. Мне наплевать.

– Поменяй профиль, будешь проигрывать нашему мужу.

«Наш муж» любит Иду, а она прицепилась ко мне репьем. Он поначалу бесился, сейчас устал. По-моему, скоро он будет скрываться в шкафу – не я. Я смеюсь вслух, она взрывается бомбой.

– Галерея живет на его деньги! И ты! Ты! Ты! Мерзавец! – снова верещит «тупая башка» на фоне сдавленных всхлипов. Я отключаю трубку. На сегодня Иды достаточно. Более чем!

Плевать мне на деньги. Я зарабатываю сам, продавая лучшее налево. Она знает, но молчит. Терпит. Мне просто жаль эту дуру, она здорово мне помогла. Но это было давно. Так давно, что благодарность превратилась в старую ветошь. Я один, потому я до сих пор с Идой. И сдохну с ней! И нашим мужем! Я начинаю смеяться. Дурь! Какая дурь! А не послать ли ее к чертовой матери? Я поднимаю ногу. Здесь у меня нет тапок. Тапки по имени Ида остались дома.

– Что ж вы так жмете, Ида? – смеюсь я.

У меня отличное настроение. Даже пронзительный писк «давно мертвой башки» не может вывести меня из себя. Я решил отступить. Теперь черед дожидаться кофейным глазам. Она ждала, я легко это понял! Я закинул руки за голову, мои глаза в красных языках костра на потолке. Он не жжет, не палит, не калит, а греет. Как я хотел. Я отдал ей костер, у нее он горит раскаленными докрасна углями тюльпанов. У красных цветов кожа моих обожженных ладоней. Каждая жила на каждой их пылающей лопасти – моя закупоренная артерия, черная сердцевина – обугленный струп от ожога.

Я засмеялся. Она ставила в вазу мой жаркий костер, я рисовал ей себя – руки в наручниках за спиной. Она поймет, я ее разгадал. Разве не этого она хотела?

Я закрываю глаза.

– Не люблю! – с тихой злобой шипит она, встречая меня на пороге. Что в ее голове?

– Тебе хочется быть собой, – прошу ее я. Мне хочется понять ее, но компромисс – единственный парадокс, который мне известен.

Она плачет, я тихо смеюсь. Семь пятниц на неделе!

Я вдыхаю запах ее волос, и меня прошибает пот. Я вижу детство – оно вернулось, когда я не ждал. Как оказалось, я не забыл.

Я увидел цветущую джиду весной. Земля тянулась вверх небольшими холмами прикрытых строгим матово-зеленым кружевом невысоких тонких деревьев. Замшевые листья, замшевые чашечки желтых цветов и свечки бутонов в футляре из замши. Над серебристыми облаками джиды плыл густой, медвяный аромат скромных туркестанских цветов.

– Что это за дерево? – спросил я. – Облепиха?

– Джида, – ответил голос матери.

– А.

Я сорвал цветок и понюхал. У него был тот же пряный, степной запах. Мне казалось, его унес ветер, но он пришел ко мне насовсем.

– У джиды желтые плоды. Из ее полосатых косточек дети делают бусы.

– Какой у них вкус?

– Сладкий, вяжущий.

– Всё?

– Пошли, – мать смяла желтый солярный знак и бросила на землю. У меня на руке остался ее сок, вяжущий, терпкий, сладкий…

Мать ушла, запах джиды исчез вместе с ее ароматом – и вдруг вернулся, когда я не ждал. Сейчас мои руки пахнут туркестанской пылью, волосы чужой женщины пахнут моей памятью… Мне нужно ее беречь.

Я увидел в ее квартире принты на рисовой бумаге.

– Почему-то захотелось, – смутилась она. – Нашла и заказала.

Я сразу узнал Сюй Даонина и удивился – китайцы ей не слишком подходят. Но вдруг понял: незаполненное, не тронутое кистью пространство раскрывает чужую тайну – мою женщину не рассказать, забываешь слова. Я искал чистоту – нашел рыбу в горном потоке. Чешуя ускользает в прозрачной воде. И все же ее красота – нежность и прелесть, китайцы называют такую you mei. Я нашел you mei без труда – сквозь теплый развернутый свиток растекается живой свет утренней, розовой дымки. Я кланяюсь деревом, ловя медвяную рыбу в чистой воде. Вокруг облаком аромат весны Ма Линя, в ее сияющих глазах слезы. Я улыбаюсь – небо ясное, после дождя. Небесные врата обождут!

* * *

В дверь позвонили.

– Не заперто!

– Это я.

Я услышал голос Кирилла сквозь шум льющейся воды. Вышел из ванной в одних трусах. И, ей-богу, увидел зависть в его глазах! Я усмехнулся, он отвернулся. Вот дурень!

– Мы собираемся за город, – не глядя, сказал чей-то паж. – Поедете?

– Кто – мы?

– Все. И Майра тоже.

– Поедем, но без Майры. – Я вытирал голову, он все так же пялился в сторону.

– Почему?

– Сейчас. – Я бросил в сторону полотенце и взял трубку.

– Да? – Мягкий голос согласился прежде, чем я успел что-то сказать. У меня защекотало в животе. Лепота!

– Мы собираемся за город. Поедешь?

– Кто – мы? – после паузы спросила она.

– Я и мои друзья, – но мне хотелось сказать: «Не бойся». Я вышел из комнаты. Кирилл не наш паж, ему ни к чему.

– Я… не могу.

– Почему? – тупо спросил я.

– День рождения у подруги.

– Пошли ее к черту!

– Не могу, – упрямо сказала она.

Я нажал отбой, мой палец застыл на кнопке. Что за подруга, ради которой?.. Или друг? У меня закрутило живот. Сука!

У меня снова скорежило живот, давя внутренности бешеной яростью. К черту! Телефон выстрелил в метлахскую плитку, под ним давно уже выбоина! К черту! К черту! К черту!

Я посмотрел на себя в зеркало – синяя небритая морда. Урод!

– Что-то случилось? – В дверях ванной Кирилл, глаза на телефоне.

А если она позвонит? Передумает?

– Ничего. – Я подобрал телефон с пола, гудит, ни царапины. Мне повезло? Да или нет?!

– Иди, я побреюсь.

Сбриваю щетину, она сползает шагреневой кожей вместе с гребанной благоухающей весной. К черту you mei! У меня получше замена – zhuang mei! Ее длинные глаза – прыжок черной азиатской пантеры. Она выжжет гребаную чахлую прелесть бешеным солнцем дикой степи. Черт! Царапина на подбородке, из нее кровь, в ней моя ярость. Ни конца ни края. Сука!

Я вышел из ванной, волоча за собой куражную злобу, как гирю.

– Зови Майру, – спокойно сказал я Кириллу и засмеялся. – Гульнем!

Она так и не позвонила. А я не помер!

* * *

Я рву воздух, он воняет весной. Из-под колес врассыпную камни, я взлетаю и падаю вместе с землей. Она то ближе, то отлетает назад, стреляя камнями.

– Мимо! – ору я. – Мимо!

«Kawasaki» орет вместе со мной, убивая колесами сочную зелень. Впереди небо, позади небо, надо мной небо, внизу трава. Ррраз по цыплячьему пуху одуванчиков – яйца всмятку! Ррраз по красно-зеленым стручкам диких тюльпанов – брызги крови! Ррраз по распятой крестовине клевера – карта убита! Ррраз по синим глазам цикория – фальш-кофе готов!

– Нате!

Надо мной скалит клыки громадный дракон, скрюченный сизым облаком. В его пасти не зубы – свечи, они горят желтым солнцем. Нестерпимо! Плевать! Я смеюсь ему в морду. Сам скалю зубы. Ну?! Кто кого?!

– Сдохни! – ору.

Камень-надолб бьет катапультой, «Kawasaki» взлетает, вращаясь в смертельном сальто. Ррраз – солнце справа! Ррраз – солнце сверху! Ррраз – солнце слева! Все!

Я открываю глаза, надо мной хвост дракона скорым поездом из облаков. В нем чье-то лицо. Не помню. Не вижу глаз.

– Дракон жрет глаза! – закатываюсь я от смеха. Корчусь, катаюсь от смеха на сочной зеленой траве. Подо мной брызги крови – тюльпаны всмятку!

Я лежу, мертвый дракон обернулся на западе белым тигром. Мне щиплет глаза, я молчу. Трава говорит за меня.

– Приди, приди, приди!

Но никто не идет. Я один, дракон сдох. А я не помер!

* * *

– Что с тобой? – Противоестественно длинные глаза бегут по моему лицу черной пантерой.

– Упал! – смеюсь я.

На ее лбу вязаная повязка с височными кольцами, на повязке шаманический узор карагалинской ведьмы. У меня кружится голова, узоры складываются в зверей, птиц, людей. Над ними небо, под ними земля. Я беру ее за руку рывком к себе. Она падает на меня, я шепчу:

– Возьми в рот.

– А как же?.. – она оглядывается назад.

– Да бог с ними! – смеюсь я.

Ее противоестественно длинные глаза бегут по моему лицу, черная пантера скалит клыки. От ее рта – жар и морок знойной степи. Мои губы обожжены. Все вокруг в красном тумане – солнце кровоточит горячей кровью. В ее глазах брызги крови – тюльпаны всмятку! Мы смеемся, как два жадных зверя, от нас несет пылью и суховеем дикой, безбрежной, сожженной степи. Мы дымимся обугленной степью, она выжжена нами до капли.

– Пойдем!

На сиденье в машине ремень – ррраз! Молния – ррраз! Трусы – ррраз! Я вижу терракотовые, вылепленные из глины губы черной пантеры, я чувствую коралловую мякоть утробы ее рта, я чую барабанную дробь ее ненасытного сердца. Я не ощущаю себя, но слышу рычание дикого зверя, его когти цепляют кожу сиденья. Я выиграл! Мне повезло!

Мы сидим в машине. Лениво и жарко. Окрест синий вечер и горный холод. Никто не решается подойти. Нам смешно.

– Почему мотоцикл? – спрашивает она.

– Место для двоих.

Она негромко смеется, мне ее жаль.

– Тебе больше идет «Харлей». – Черная пантера трется головой о мое плечо.

– Зачем? Не наш миф. Он пришел к пиндосам с войны вместе с их ветеранами. Я выбрал скорость.

– Я выбираю тебя, – шепчет она.

Мне жаль ее и себя. Я беру ее губы своими, на них вкус моей спермы. Она горчит памятью пополам с забвением.

Она так и не позвонила. А телефон гудит, на нем ни царапины. Мне повезло?

Льет дождь, я еду в начало дорог, разбегающихся девятихвостой лисицей. По мне течет слезами вода, я вымок до сердца, его знобит. На листьях акации у моего подъезда рассыпаны стеклянные капли дождя. Они похожи на рыб с серебристой чешуей или на серебряные листья северной оливы, на которой растут желтые колокольчики с терпким запахом мая.

Ночь, тишина. Никто не скажет: you mei. Запахи смыты дождем.

Саша

Я проснулась, тюльпаны согнулись. Их мысли тянут красные головы к земле. Я хотела подрезать стебли, мне на ладонь упал алый язык. Он холоден, как вода, а мне тепло. Я глажу его подушечкой пальца, он сворачивает край капризной губой. Так забавно!

Я подхожу к окну, на каштане весна зажгла свечи. Они стоят нарядными новогодними елками. Ни ветерка, ни шевеления. Свечки молчат, их цветки похожи на карнавальных барабанщиц – белое личико, пунцовые губки, вокруг пестика тычинки барабанными палочками наоборот. Надо мной болтаются бездельники-облака, гнут спины, подставляя их солнцу, зато подбрюшье розовеет солнечной тенью. Так красиво, что хочется ему показать.

– Видишь?

На балконе кружится и курится запах воинственного янычара. Только не хватает отдушки из кожи. Я улыбаюсь – османский лучник раздет донага. Он жжет мое небо крепко заваренным кофе, я вижу смуглую кожу предплечий и прячу бесстыдную улыбку от себя самой.

– Когда?

– Не знаю… – Я смеюсь, я давно согласилась. У меня была целая ночь. Я не спала.

Потягиваюсь к брюшкам розовых облаков, а телефон звонит.

– Поедешь?

– С тобой?

– Нет.

У меня закипают слезы на глазах. Я так хотела… Так хотела…

– День рождения подруги. – Мне нужен предлог отказаться. Я забыла, он подвернулся. Некстати? Или?

– К черту ее!

– К черту твоих друзей!

Или нет? Он отключает телефон прежде, чем я передумала. К черту его! Надо мной торчат горбатые облака. К черту их! Так обидно! Так жаль! Я так хотела…

Телефон звонит, я прикладываю трубку к уху, не глядя. Скорей, скорей, скорей!

– А поздравить?

Рита…

* * *

Город надел весеннее платье. Улицы колдуют, такси кружит, разматывая не мою дорогу. На мне весеннее платье, легкое как воздух, мне некому его показать. На нем цветки каштанов, я только сейчас заметила пунцовые губки. Такси закручивает ветер, пунцовые губки на белоснежном подоле взлетают, падают, ворожат. Так хочется плакать, мне некому их показать.

– Поднять стекло?

– Не надо.

– А может?.. – Мне улыбаются зубы с щербинкой.

– Нет.

Я выставила ладонь в окно, на нее падает пух с крошечными семечками внутри. Так рано?

– Тополя! – смеются зубы с щербинкой.

Я отпускаю тополиное семя в окно, оно скользит по стеклу, я держу его рукой изнутри. Но я не ворожея, не удержать.

Улицы колдуют, город в их паутине. Я забыла, зачем я здесь. Такси мчится, перелистывая лица – смеющиеся, смеющиеся, смеющиеся. Я вижу телевышку, ее антенна пикой врезается в синее небо, рассылая улыбки не мне. Мы не совпадаем. Такая грусть! Такая грусть! На летних площадках уже стоят столики, за ними люди только компанией. Ни одного одиночки. И еще – мужчины и женщины только вдвоем, мои глаза – третьим лишним. Мы снова не совпадаем.

На белоснежный подол падает лиловая тень, нет каштана цветов, я вижу глицинию Тосинари. Как моя душа тоскует по той поре, когда я никого… Не любила…

– Чему смеетесь? – спрашивают зубы с щербинкой.

– Ничему.

Я поворачиваю лицо к городу, заново открывая весну.

* * *

– А Стас еще не пришел, – глаза Риты обежали меня с головы до ног.

– Потрясно выглядишь! – воскликнула Золушка. Мы переглянулись и улыбнулись, Рита нахмурилась.

– Убедительно, – она кивнула на платье, намекая на Стаса. Я пожала плечами.

– Это Сева, – Золушка счастливо засмеялась. – Специалист по истории театра.

Сева смущенно раскланялся; на смуглом черепе редколесье черных волос, под лупой очков большие глаза, вокруг талии фартук.

– Сева хорошо готовит, – низким голосом произнесла Рита и бросила на него быстрый взгляд. Сева покраснел, Рита весело рассмеялась, Золушка нахмурилась.

– Саша, – я протянула руку, Сева снова залился краской. А он милый. Этот старый, удобный диван.

Дверной звонок сыграл «Турецкий марш», Рита насмешливо улыбнулась, я подняла брови, но живот отчего-то кольнуло.

– Оля, – девушка Стаса непринужденно подала мне руку, как я только что – Севе. Она ничего не знает, на нас смотрят все. Почему мне не по себе, если это не имеет значения? Но и Стас отводит глаза. Странно, столько лет вместе, теперь чужие.

– Саша, – не улыбнулась я, Стас расслабился.

За столом оживленно переговариваются, мне хочется уйти. Зачем я здесь? Мои глаза за окном, за ними горы, на них лежит настроение. На солнце – белый слепящий снег, в тени – сумрачно. В квартире искусственный свет и ненужные люди, за городом – небо до горизонта и он. Так жаль. Так жаль… Зачем я отказалась? Опять щиплет глаза. Все мой характер! Душит мертвой петлей. Зачем? Ну зачем я отказалась?! Ненавижу!

Я перевожу взгляд на Стаса. Как он смешон! Шутит, смеется… жалкий индюк! Я болела твоей хамамсу! Ненавижу!

С чего я вспомнила? Меня беспокоили боли внизу живота, и я обратилась к ассистенту кафедры акушерства и гинекологии.

– УЗИ – норма, мазки – норма, при осмотре – тоже норма, – сказал он. – Вы абсолютно здоровы.

– А боли?

– Когда именно они возникают?

– Сразу после… – меня скрутил стыд, я не могла говорить, – …после секса.

– Может, вам не повезло, – он улыбнулся краешком губ.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не получаете удовольствия. Вот что я имею в виду. Нужны перемены, – игриво закончил гинеколог.

– А. – Я почувствовала, как меня залила краска.

Я уже тогда поняла: с хамамсу надо завязывать. Столько времени потеряла! Столько времени! Мне не хочется плакать! Я хочу орать! Понял?!

Мои глаза бьют бывшего любовника тяжелой ненавистью в упор. Он мигает.

– Выкусил?!

– Да! – самодовольно улыбается он.

Рита хохочет и поднимает бокал.

– Саш, ну скажи что-нибудь, не молчи, – смеется она. – Или тебя с нами нет?

– За тебя! – Я хлещу Риту парой обычных слов.

Гости смеются, бывший любовник громче всех.

А что, если?.. Я вдруг вспотела. Что, если он с другой? Что, если?.. Нет! Лучше не думать!

– Подъем сменяется застоем… – мерно бубнит чей-то текст театровед Сева. – …Сплошь члены партии пуритан… Водворение богобоязненности, нравственности и пристойности… На сцене публично произносятся бесстыдные и нечестивые речи, все это отвлекает подданных ее величества…

– Свобода рождает причудливые плоды… Пушкин пишет «Гаврилиаду» и «Царя Никиту и сорок его дочерей», – смеется Рита.

– Поэт любит пошалить, – любовник Риты Камиль гладит ей пальцы, она смеется. – Чем меньше любим, тем легче нравимся…

– Забыла! – хохочет Золушка. – Мы вас так?

– Мы вас! – дружный смех.

– Аскеза, господа, аскеза! – восклицает Рита. – Вот что не повредит вашей гордыне. Схороните ее в таежном ските, в монастыре!

Я гляжу за окно, меня гонит на волю тоска и мутная, вязкая тревога. Моя тревога топит солнце, натягивая на него одеяло из набухших грозой облаков. Я бросаю взгляд на гостей, моя тревога накрывает их серой, сумрачной тучей. Ритины веснушки блекнут, рассыпаясь на лице грязными пятнами, похожими на ожоги шрапнели. Тусклый свет красит солью черный перец Севиных волос, даже Золушка кажется почти старухой в мрачнеющей городской квартире. Я разворачиваюсь и вижу Стаса и Ольгу, которым нет ни до кого никакого дела. Его ладонь на ее руке, она смеется не всем, только ему. Тоска, тоска, тоска! Зачем я здесь? Зачем я отказалась?..

– В викторианской Англии в общественный идеал была возведена пуританская добродетель, – подхватывает друг Камиля Антон. – Пуританам было дозволено любить друг друга только для того, чтобы рожать детей. В остальное время – ни-ни! И что вы думаете?

– Что? – хором.

– Обездоленные господа ринулись в бордели, и те расцвели пышным цветом по всей стране!

Дружный смех.

– Мораль… Противодействие реформам… Предварительная цензура пьес… актеры в тюрьме… Елизаветинский театр стеснен теперь даже законом… владельцы и публика ищут пути обхода…

– Если бы пуритане выиграли пари, Шекспира бы не было? – удивляется Золушка. – Получается, он закончил бы жизнь мелким ростовщиком, а мы бы его не узнали…

– Из сора, из сора растут цветы! – смеется Антон. – Нужен садовник, а не метла…

– Взгляд поборников общественной нравственности излучает альфа-частицы, гамма-лучи они отбрасывают за ненадобностью, – веселится Камиль. – Для них важнее форма, а не содержание, соблюдение обрядов и ритуалов значительней, нежели истинная вера. Благодаря их инициативности и предприимчивости в обществе вскоре воцарится единое благообразие, сковав собой несовершенное человечество. И что дальше? Страсти заблудшего человечества под толстой корой благообразия забурлят сильнее прежнего и взорвутся революцией «детей цветов» в самый неподходящий момент!

– А мне хочется настоящего! – кричит Золушка. – Грязь надоела!

– Настоящее – это наши маленькие слабости.

– А сила?

– Сила – это наши большие слабости! – Дружный смех.

– Армянский театр пятого века… Иоанн Златоуст в изгнании… Его страстное желание уничтожить бесовское порождение – театр… Гениальная проповедь бессилия… – гипнотически бормочет Сева, его никто не слышит. – Златоуст необычайно красноречив… Люди, воспитывающиеся у этих плясунов… кричать и делать все неприличное… более всех и возмущают народ, они-то и производят мятежи в городах, потому что преданное праздности и воспитываемое в таких пороках юношество делается свирепее всякого зверя…

Не Стас, он улыбается чужой женщине. Мне теснит грудь так, что трудно дышать, так, что кружится голова. Мои мысли свирепее всякого зверя. На ней темно-синее платье, его цвет омерзителен! Цвет гнилых баклажанов и раздавленной сливы. От него несет гнильем и кислятиной! Я вижу труху и червей в его протухшем овощном мясе! Меня тошнит от него… Как же меня тошнит!

– Золотая середина… Прессинг и фривольность – звенья одной цепи. Не лучше ли вовремя это понять?..

– Нет золотой середины! Или к ногтю, или разврат…

– Откуда чародеи? – бубнит наизусть Сева. – Не из театров ли они выходят, чтобы возмущать праздный народ, и доставлять случай пляшущим пользоваться выгодами многих смятений, и блудных жен ставить преградою для целомудрия?

– Хочу распутную актерку! Полцарства за качественный блуд!

– Обойдешься!

Взрыв смеха валит ударной волной. Мне хочется закрыть уши, чтобы не слышать, я не могу.

Не Стас, он склонился к другой женщине, ближе не бывает. Он говорит, она вызывающе смеется. Ее розовая помада пылает красным фонарем, он не сводит глаз. Его губы касаются уха, я вижу другие. Вижу так близко к чужой женщине, что хочется кричать: «Хватит! Прекратите! Хватит!»

– И что бы мы делали без театра? Без Ионеску, Беккета, Брехта?

– Моралитэ, дамы и господа, моралитэ! И ныне, и присно, и во веки веков!

– Фу!

Мне хочется встать и уйти, но я не могу. Меня ворожит темной силой пара напротив. Она теребит перстень на среднем пальце и вдруг снимает – средний палец раздет и наг – не Стас, он взволнован. Она откидывает волосы назад душной волной – не Стас, он взбудоражен. Она проводит пальцем в ложбинке между грудей – не Стас, он возбужден. Она облизывает губы, по ним тихо ползет язык влажной, клейкой улиткой. Не Стаса, его манит и зовет ее рот. Меня тошнит клейкой слизью влажной улитки. Меня тошнит!

– …Распутную женщину, которая с непокрытой головой нагло входит и, блистая золотом своего наряда, ломается, нагличает, поет распутные песни, делает наглые жесты… – бормочет кто-то чужие слова рядом со мной.

– Почему женщины-актрисы – основная мишень? Целибат – признак болезненной интеллектуализации?

– Глаз хочет, да зуб неймет!

– Крайности убивают здравый смысл! Смотрите! Вот мое исподнее!

– Ха-ха-ха!

– Разве не от подобных разрушались семьи? – монотонно зудит чей-то голос. – Не от них ли исчезло целомудрие? Разве не от них ссоры и драки? Ибо, когда возвращаешься ты, полный ими и пленником их, жена попрекает тебя сумрачно, и дети твои тебе несносны, семья – нестерпима, дом скучен и обычная забота о хозяйственных нуждах тяжела, и все, что встречается на твоем пути, тяжело и противно…

Да замолчишь же ты наконец? Это сердце мое несносно! Это мысли мои нестерпимы! Здесь мне тяжело и противно! Здесь! Устала… Так устала, будто ворочала камни всей земли. Мне нужно уйти…

Я вышла на кухню и прижала горящий лоб к стеклу.

За окном страшное небо. Тучи рушатся на город и давят, и давят, и давят невыносимой свинцовой тяжестью. Над головой черным-черно, ни зги. Запад пылает алым ядерным солнцем, разрезая небо и землю багровым шнуром. Над солнечной удавкой ярко-фиолетовые тучи, выше – сирень, кобальт, индиго, лазурь, снова черным-черно. Я облита солнечной кровью с головы до пят. Я устала, мне все равно.

– Саша. – Я слышу тихий голос. – Все не так, как ты думаешь.

Я не думаю, мне все равно.

– Я не знал…

Я поднимаю глаза к гаснущему небу, застойное солнце тащит ко мне красный пояс удавкой.

– Если бы ты только сказала…

Черное небо взрывается вспышкой, скаля клыки. Я слепну, не видя свет.

– Все было бы по-другому.

Черное небо ворочает тучи, рыча сытым зверем. Я глохну, не слыша голос.

– Саша, ты слышишь?

Взбешенный ветер в упор расстреливает черной водой. Сердце несносное всмятку!

– Нет!

Марат

Да что в ней такого? Заурядная баба со средним интеллектом. Ее даже нельзя назвать красивой. Непропорционально высокий лоб не спрячешь длинной челкой. Я вдруг вспомнил мадонну Фуке – башенный, бритый череп женщины Средневековья, яблоко груди с плоским детским соском, отрешенное, асексуальное лицо. Благоговение? Да к черту! Уныние и тоска. Скулы сводит. Нелепая, жалкая, трусливая дура! Есть ли у нее вообще мужик?.. Твою мать! Снова скрутило живот. А если давно? Старые тапки не выбросить, если не жмут. Послать ее к чертовой матери!

Из-под грифеля сама собой вырисовалась мадонна Фуке. Я засмеялся. Рахитичное тельце в оплетке из огромного члена дьявола, как бутыль «Гамзы» с привкусом серы. У продувного черта моя скабрезная морда. Я снимаю и даю ей рога, она тупит взор растерянной гейшей. Подари рога тому, кто будет тебя терпеть, дохлая рыба!

Из ниоткуда выплыли кофейные глаза, на раздетых черных ресницах стеклянные капли дождя блестят серебристой чешуей. Я неожиданно для себя вздохнул и обозлился. Водой не проймешь, крошка! Меня раздражают женские слезы!

Телефонный звонок крутит живот, я не глядя жму кнопку.

– Как вы добрались? Все в порядке?

– Нормально, – голос упал вниз вместе с надеждой.

– Мы беспокоились, не могли дозвониться. Потеряли в пути…

– Да все нормально! – ору я. Черт бы побрал этого зануду!

– Вы тут… – запинаясь, лепечет Кирилл. – Э-э… Я нашел любопытные примитивы… Вчера хотел сказать…

Еще бы! Вчера было не до тебя!

– Тащи, – вяло соглашаюсь я. Не хочется быть одному. Скучно…

* * *

Неплохо! Очень даже неплохо! Сочный, буйный балаган под Кустурицу. На заднике прозрачно-зеленое вечернее небо, в нем кружат рыбами карнавальные, красно-желтые звезды. Наглая шутовская луна высвечивает телесастую голую молодицу – внушительную гору любострастного, кирпичного мяса. Баба жмет к огромной груди натужно-красное лицо чернявого худосочного мужичка, сидящего на скоромном осле. Мужик алчет ее голые груди, она на него не смотрит, голова повернута ко мне, ее глаза – леска, похоть – крючок. Он вожделеет, она смеется исподтишка, приглашая меня в сообщники. А что осел? Я усмехнулся. Осел скалит зубы вместе со мной, глядя на кабацкую, сальную двойницу.

– Ну и как? – дежурно спросил Кирилл.

– Жизненно.

– Да? – Кирилл засмеялся. – Вот, смотрите. На втором картоне он умер, она верхом на нем. К нему задом, к нам передом.

– Имей в виду! – Я жестко рассмеялся.

Бледные щеки Кирилла порозовели, я решил сменить тему:

– Выпьем? У меня только коньяк. Закуски нет.

– Давайте, – нерешительно ответил он.

Кирилл чуть пригубил, я выпил залпом, не сводя глаз с непристойной двойницы. Мужичок убрался туда, откуда не возвращаются, выжатый жадной бабой до капли. У нее любви нет, нужда удовлетворена суррогатом до смерти. Его зубы оскалены, он умер счастливым. Его оранжево-красное тело – синантропно, бирюзовое небо – эгоцентрично. Емко и ясно. Порнографическая картинка хороша, но мне все равно. Меня перестали возбуждать симулякры дешевой двоицы… Моя женщина – не моя.

– Как вам это удается?

Я услышал смущенный глуховатый голос Кирилла. Мне стало смешно: мальчик пришел на курсы, а я скатился в абитуриенты.

– Чем больше женщин, тем лучше, – лепечет моим голосом абитуриент, я загибаюсь от смеха. – Любовная двоица стремится к устойчивости согласно парочке законов, где мужчина отвечает за изменения, женщина – за динамическое равновесие. Она жаждет устранить многообразие как угрозу единству, мужчина жаждет обновления.

– И как это совместить?

– Найти свою женщину. Она не давит, мужик не гуляет.

– Фантастика! Значит, единство обречено?

– Не обязательно, – я плеснул еще коньяка. – Нужно узаконить гарем, и все будет о’кей.

– И все же? – не понял Кирилл.

Ждешь умную мысль? Пожалуйста. Она не моя.

– Видишь ли, – засмеялся я. – Фаллос задуман исключительно как мост, ведущий к двоице. Всего-навсего! Хочешь, подброшу дровишек? Именно поэтому он не принадлежит никому – ни мужчине, ни женщине. Вне двоицы его существование абсурдно, как бессмысленна пустая каретка из-под яиц. Поймешь, невроз обеспечен…

– А если мужчина и мужчина? – перебил Кирилл.

Я пожал плечами.

– Мост в никуда. – Это моя умная мысль.

Кирилл поперхнулся, разом опрокинув полстакана коньяка, я хлопнул его по спине.

– Желаешь – бери! Понял? Завтра будет поздно.

Приличный мальчик Кирилл заходился кашлем, багровея натужным лицом, мне хотелось смеяться. Дурень! Вот дурень! Такая баба под боком! А ты ждешь варяга. Не завтра – сегодня поздно!

Я закрыл за Кириллом дверь и подошел к окну. Сверху огрызок неба, напротив стена лупится штукатуркой, щерясь голыми кирпичами как… на картинке Калмыкова. Кирпичи глухой клеткой окрест молодой женщины. Ноги сложены одна на другую замком, голени в тугой повязке ладоней. Ее живое, теплое тело прекрасно, головы нет. Вместо нее плотно сложенные, сцементированные кирпичи каменного мешка, в который ее заключили. В утробном свете тень женщины курится сизым дымом Мехмета Озура, рисуя облик отвратительной гарпии – воровки человеческих душ… Что в ее голове? Я смеюсь. Кирпич!

Я открыл зарешеченное окно, в комнату ворвался выстиранный дождем воздух, выманивая на волю. Ладно, проветрим битую голову.

* * *

«Kawasaki» крутит колесами, наматывая серый асфальт на черные шины. Ветер лупит в забрало, я пригибаюсь ниже, сливаясь с рычащим зверем. На его баке вмятина, пластик в сколах, они саднят у меня внутри. А мне хочется кричать залихватской, мстительной радостью. Злость не осталась в степи с его нижним плугом[2].

– Что в ее голове? – кричу я, глотая весенний ветер.

– Не знаю! – орет ветер, долбя кулаком прямо в горло.

– Тот, кто рожден свободным, тот не умирал! – Я ору как ненормальный.

– Поддай газу, байкер! – Ветер долбит тяжелый рок.

Город кипит белым шумом, разворачивая и сворачивая дороги пыльной прессованной лентой. Светофоры красным фасеточным глазом целятся в тупое рыло машин. Улицы грохочут металлом и корчуют с мясом дома. Дома, сбиваясь, считают пульс, их окна слепят ожоговым солнцем. Автобусы всасывают и выплевывают стадо, гоня на зеленый свет. Деревья валятся пешками, цепляя столбы и билборды. И всюду, везде, кругом, на каждом треклятом перекрестке – зебры, зебры, зебры. Я давлю полосатую шкуру колесами, впечатывая злость в склеенное гудроном серое крошево.

Прямо, направо, прямо, налево, объезд. Вот! Я влетаю внутрь груды серых домов, визжа покрышками по раздолбанному асфальту. Первый, второй, третий! Вот! «Kawasaki» хрипит у подъезда, на его лестнице она. В ее глазах кофе, на кошенильных губах кармин, кожа белым-бела. Ветер треплет волосы, сплетая и расплетая блестящую тонкую сеть. «Kawasaki» храпит от удушья, на ее скулах распускается розовым цветом румянец и стремительно гаснет. Расцветает и снова меркнет. Я молчу, я заворожен. Ее глаза, кожа, волосы, губы играют со мной в кошки-мышки. Мышка – я.

– Ты? – спрашивают ее карминные губы.

– Я! – колотится сердце.

– Ты за мной? – Ветер теребит ее ресницы, скрывая глаза.

– Я с тобой! – Сердце взлетает вверх марш-броском.

Углы ее губ поднимаются, накатывая на меня обжигающей красной волной. Я смеюсь под шум лихорадочной крови, несущейся с бешеной скоростью.

– Садись!

«Kawasaki» рычит, разрывая пружинящий ветер. На моем животе ее пальцы, за спиной она. Широкие улицы летят в сплошном потоке света, крыльями расправляя дома. Красный свет – ее волосы падают на мое лицо, я дышу. Зеленый свет – ее волосы реют флагом, я жду. Нетерпение нестерпимо! «Kawasaki» взвинчивает скорость, ветер свистит по-разбойничьи. Солнце. Улицы, улицы, улицы. Сквозные дворы. Светофоры, остановки, машины, пешеходы, проклятые пробки! Чертовым улицам нет конца. Гостиница, мэрия, биржа, сквер. Прямо, поворот, поворот, еще поворот! Шины визжат, я влетаю во двор. «Kawasaki» храпит у подъезда, на его ступенях она. В ее глазах обжигающий кофе, на губах кармин, кожа белым-бела.

– Я не спала всю ночь, – тихо говорит она, под кружевом раздетых ресниц голубая тень.

– Я тоже. – Я дышу запахом ее волос, он сводит меня с ума.

Детство – ирис, земля – фисташки, свежесть – иранский гальбанум, дерзость – ветивер. Я сжимаю в объятиях земную женщину с запахом детства. Касаюсь губами тонких запястий, они пахнут прохладой и лесом. Провожу пальцами по ключицам, на них запах бога и ладана. Целую ее ярко-красные губы, у них аромат греха и порока. Преднамеренное противоречие сводит меня с ума!

– Подожди, – тихо шепчет она.

Я закрываю ей рот поцелуем, впуская жадным жалом язык. Ее дыхание налетает на мое, как цунами, снося голову напрочь. Платье – к черту! Джинсы на свалку! Она – нагая, белая кожа украла свет у окна, глаза палят обугленным солнцем, красные губы – знак господства и мятежа. Но власть у меня! Я падаю на кровать, накрывая ее всем телом.

– Подожди! – тихо просит она, я сжимаю ягодицы. Я обещал себе.

Мои губы надевают на ее запястья браслеты, звено за звеном. Ставят на шее печати красными бусинами: одна – я хочу тебя, вторая – люблю, третья – не жить без тебя. Мои пальцы и губы сплетают на ее коже узоры, заново рисуя тело. Запоминают впадинки, родинки, косточки, чтобы не забывать. Я целую припухшие красные губы, она выгибает назад голову, покорно обнажая шею. Она стонет раненым зверем, я дышу – загнанным. Я хочу ее, я беру. Моя женщина – моя!

Наша постель пахнет накрахмаленными простынями и общим запахом обнаженной, изнуренной любовью кожи. Она спит, я смотрю, откинув одеяло. Ее губы полуоткрыты, я осторожно касаюсь кончиком пальца кармина. Мой палец горячий, их дыхание его холодит. Я пробую их вкус, он пахнет разбавленным сном. Теперь на моих губах спит она, я без сна. Ее ключицы изогнуты луком; я кладу на яремную ямку свой палец и медленно веду до пупка, потом ниже. Она спит, я хочу. Ее ресницы лежат на полукружьях тени, я обрисовываю сосок, они трепещут прозрачным крылом черного Стикса. Провожу рукой по коже бедер, ее кожа прохладна, я весь в жару. На запястье мерно бьется пульс, мой зашкаливает за норму. Ее грудь спокойно дышит, моя – ходит ходуном. Она спит, я хочу до смерти!

Я вдыхаю запах ее тела, сладкий дурман сводит меня с ума! И тихо смеюсь, но это нервное. Мне тесно в собственном жадном теле. И я завидую чертовым бабочкам. Я желаю того же, что дозволено безмозглым, изворотливым насекомым, – «изнасилования куколки»! У геликонид самка выделяет феромоны за несколько часов до рождения. Толпа самцов мечется около спящей куколки, борясь за право брачной ночи. Она еще не проснулась, а самый дошлый самец с ней уже спаривается.

Эта идея распаляет меня донельзя! Я хочу, я беру, я смеюсь сытым, дошлым самцом. Моя женщина – моя!

Саша

Я не спала всю ночь. С балкона синий прохладный ветер, на кровати жаркие простыни, я вся в поту. Всю ночь говорю – не может быть! Он не такой! Но синий ветер шепчет – не верь. Постель тонет в неоновом свете, тело черно, глаза назойливо слепит луна. Я лежу, раскинув руки, – меня знобит. Подгибаю колени к подбородку и обхватываю руками – горю в жару. Простыни сбиты – мне тесно одной на широкой кровати. Синий ветер зовет, я иду на балкон. Черные силуэты деревьев, черные силуэты домов, черные силуэты телеантенн. Каштан ощетинился пиками веток, что чернеют на небе цвета индиго.

Не верь…

Я стою, ветер треплет влажные волосы, холодит. Солнца не видно, но индиго, выгорая, светлеет небом, замоченным в разбавленной синьке. Тихо-тихо, ни единой души, и вдруг рядом кричит птица. Одна, вторая, третья, хором. Так удивительно – синий прохладный ветер и живое темно-зеленое кружево листьев. Я даже не знаю, где листья, где птицы. Но, может, это одно и то же? Солнце встает, деревья поют. Я стою и смотрю, не хочу уходить. Так красиво… Восток разгорается не спеша, сверху – льдистая, голубая вода, внизу – бело-розовый яблоневый цвет. Я потягиваюсь и ловлю запах яблоневого сада голодной пчелой. Хорошо-о-о!

Телефон звонит, страх щекочет живот. Я смеюсь – глупая, глупая, глупая я!

– Удачно домой добралась?

– Нормально. – Я улыбаюсь. Чуть-чуть разочарована, но это такая чепуха!

– Не стоит так переживать из-за Стаса. – Голос Золушки озабочен, мне смешно.

– Нисколько не переживаю.

– Хочешь, я с ним поговорю?

– Да не надо!

– Ну, пока, – неуверенно говорит Золушка.

– Пока! – Я смеюсь.

Я иду на кухню, чтобы не забывать его запах. Корицу и цветки гвоздичного дерева в порошок – в фарфоровой ступке, шоколадные зерна кофе – в кофемолке. Я засовываю нос в кофемолку и дышу, дышу, дышу. Мм! Вкуснота! Щепотка ванили, щепотка кардамона, кофе бежит коричневой пенкой – ахиллесова пятка готова! Я смакую горячую до ожога кровь турецкого пехотинца, вспоминая запах его волос и кожи. Память щекочет живот, я смеюсь. Глупая, глупая, глупая я!

– Как делишки?

– Ничего. – Я разочарована.

– Как тебе его девушка?

– Ничего, – отчего-то колет живот.

– Довыбираешься. – Голос Риты звучит скрытым злорадством.

– Да.

– Мне она не понравилась. – Рита получила свое, теперь можно быть и любезной.

– Мне понравилась, – холодно отвечаю я.

Рита смеется, мне хочется плакать. Глупая, глупая, глупая я…

У меня в руках кофе, он ничем не пахнет, османский лучник остыл. Я подношу чашку к лицу, коричневое кольцо у края, от него вниз потеки до темной, кофейной воды. В них не прочитать ничего. Остывший кофе темнеет смолой Мертвого моря, отсвечивая голубым… Как и его глаза. Падает тень – они серые, на солнце – голубые. Изменчивые, как вода.

Прямо перед собой я вижу лицо матери. Когда это было? Я и Стас? Не помню. Давно…

– Судьба повторяется, хочешь этого или нет. Бабка безмужняя, я одна. И тебе суждено.

– Замуж? Зачем? Сойдет и так, – смеюсь я.

– Дурочка! Безмужняя – не печать. Безмужняя – без твоего мужчины. Вот что такое безмужняя.

– Будет другой, все начнется сначала.

– Глупая, глупая, глупая ты! – кричит мать, в ее глазах слезы. – Душа прикипит – с мясом отрывать!

– Да хватит, мама! Я не умею любить.

– Ты себя знаешь? Затянет – не выплывешь!

– Я плавать умею. – Мне смешно, а мать не жаль.

– О себе думай! Слышишь? О себе!

Сумасшедшие глаза матери с тревогой вглядываются в мое лицо, я улыбаюсь. Я не умею любить. Глупая, глупая, глупая я!

Миндальные волны Мертвого моря качают сердце, прилив – надежда, отлив – тревога. В моей руке телефонная трубка, я снова жду. Брожу по комнатам, нет мне покоя. Глаза ищут того, кого нет.

Мой взгляд останавливается на восточной картинке – стрекоза и цветущий клевер.

– Не люблю насекомых, – сказал тогда он.

– Почему?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Хотя все равно. Они долго не живут.

Долго не живут – так сказал он. Он, не другой! Зачем вспомнила? Только хуже…

Мой взгляд снова кружит по комнате и падает за окно. За ним солнце и горная синь. Они зовут, но мне не к кому идти. Кожа светится янтарем, но мне некому показать. Я люблю, но мне некому сказать. В моих руках телефон, я должна сама…

Я провожу пальцем по подоконнику, на нем рисунок. Смотрю и смеюсь. Я, бабочки, сачок и он – руки в наручниках за спиной. Он терпит, я на охоте. Он ждет, мне наплевать. Он ждет – не я!

За окном свечи каштана, на мне платье из их цветов. Скорей, скорей, скорей! Лифт к черту! Пролеты, площадки, двери. Мелькают, рябят полосы света и тени. Ступеньки, ступеньки, ступеньки! Дробный стук каблуков бьется в самое сердце. Третий, второй, первый, все!

Меня выносит из тьмы подъезда прямо на шлагбаум миндальных глаз. Черный шлем – черный лоб мотоцикла, хищный профиль – резкий наклон колонки, излом ноги – жесткая рама. «Kawasaki» дыбится и храпит, он – в седле, руки точно приварены к рулю. Смуглая кожа, взгляд сквозь прищур, крутой поворот головы. Его глаза смотрят в мои, мои – в его. Жарко, жарко, как жарко – от синего ветра миндальных глаз. В рваном ритме безумного сердца нечем, нечем, нечем дышать. Солнце до самого горизонта, все белым-бело. Свет несется к земле, обрушиваясь светом и тенью – асфальт морщит. Синий ветер кружит и кружит голову, листья, деревья, меня. Я вижу его глаза, он – мои.

– Ты?!

Он в седле, за его спиной – я. Небо рушится лавиной, за ним оползнем облака. На дорогах вповалку осколки вчерашней весенней грозы. В зеркальных лужах синий ветер, сбиваясь, считает дома, солнце, нас, облака. Так красиво! Я раскрываю руки, город садится в ладони. Улицы пальцами, площади кольцами, парки амвонами, окна лицами, лица иконами. Город за нами бежит по крышам – выше, выше, выше! Я разбросала руки, небо упало в ладони. Город за нами, мир под ногами. Солнце, мы, облака…

* * *

За окном снова зашумел весенний дождь. Он остро пахнет свежестью и почему-то липой, а она еще не распустилась. Дождь пройдет, и ее сладковатый запах с горчинкой исчезнет, как наваждение. Раз – и ничего нет. Я вдруг поняла, что последний раз вижу его таким. Почему так щемит сердце? Оттого, что это не повторится? Волосы упали ему на глаза, я медленно раздвинула их руками. Лицо надо мной, в глазах нетерпение и что-то еще. Почему мне так важно узнать? Он поцеловал мне ладонь, и я почувствовала, что он улыбается.

– Подожди, – попросила я. – Моим ладоням нужно запомнить твою улыбку.

Он целует, теперь его волосы падают мне на лицо. Я невольно прячу улыбку; теперь их странный, сладкий и горький запах станет моей памятью весны. Его пальцы так осторожны, я их почти не ощущаю, и мне хочется, чтобы он стал смелее. Тогда я сама целую его ладонь, на ней запах моей кожи. Зачем мне помнить себя? Жаль… Как жаль! Так никогда не бывало, я не умею справляться. Повернула голову к окну, словно чтобы запомнить и этот кусок времени, вложенный в мою жизнь. За оконным переплетом тучи, дождь, клочок синего неба, в нем жаркое солнце. Наверное, таким бывает настоящее счастье. И я попросила его – подожди.

Дождь за окном спешит, мое лицо расчерчено его глазами, на скулах жар, а на губах давно ожог. Голубая миндальная волна тянет меня к своим вискам, я закрываю веки, чтобы не потонуть. Теперь мои глаза зачеркнуты его губами. Он медлит, но я уже не жду. Меня разбросало в жаркой, весенней воде. Не знала, что весна бывает такой. Может, поэтому я никогда не ждала ее?

– Подожди, – шепчу я. Он ждет, я не жду.

Меня затянуло волной, и я забыла, что мне нужна память. Вода обтекает, закручивая мертвой петлей. Я открываю глаза – куда ни кинь взгляд, прозрачная синь. Ледяная вода колет кожу, та горит облаком крошечных пузырьков, те блестят чешуей. В бесконечном пути потеряно тело. Я несусь к самому дну, оно отлетает прочь. На нем камни, на них солнце, его кружит лазурной водой. Я гляжу на синее небо сквозь лупу прозрачной воды. Гляжу, не могу наглядеться. Так красиво, что хочется жить!

* * *

Я закрыла глаза, он сложил наши пальцы замком.

– Что тебе снится?

– Рыба, – смеюсь я. – Вместо рук плавники, вместо ног хвост русалочий.

– Горная река, льдистая чешуя?

– Почти, – удивляюсь я.

– Чешуя ускользает в прозрачной воде, – не улыбается он.

– Значит, не я…

Мне отчего-то грустно. У меня щемит сердце. Нельзя повторить то, что случилось. Никогда нельзя. Я снова тоскую по тому, что уже было, и жду то, что будет. Такая грусть! Такая грусть, что хочется плакать.

Я закрываю глаза, мне снится льдистая рыба в платье из перьев птицы. Куда ни кинь взгляд – прозрачная синь, и небо, и море. У летающей рыбы мое лицо, она тихо шепчет чужие слова:

– Мир – только сон, а я думала, что явь. Я думала – живу, а мне всего лишь снилось…

Марат

Выглянул в окно, заслышав голоса, и увидел на дорожке Кирилла и Майру. Он – кузнечик, она – траурница. Она впереди, он чуть позади, как и положено чьим-то пажам. Она в красном, и я забыл траурницу.

– Привет! – улыбнулась она; ее лицо за решеткой, на щеках пылает румянец, украденный у красного платья.

– Заходите, – я непроизвольно махнул рукой от себя. Не знаю, хочу видеть ее или нет.

Кирилл разворачивает поклажу, она смотрит на меня поверх его головы. Противоестественно длинные глаза обегают мое лицо, падают на макушку Кирилла и насмешливо щурятся.

– Только и думает, чтобы еще принести. Весь город обегал.

Кирилл краснеет, она весело смеется. На матово-смуглом лице монгольские глаза жгут обугленной степью, а губы не подкрашены. Оставлены такими, как есть… Я смотрю, память жжет низ живота.

– Какие вы? – Я улыбаюсь, сам того не желая.

– Родились на коне, умрем на коне. – Ее глаза шаманским поясом тянут к себе мои.

– Всю жизнь в седле?

– Да! – смеется она.

Ее губы вылеплены из глины, я вижу их внизу живота. Черная азиатская пантера раскрывает пасть, скаля клыки в жадной улыбке. Ее горячий язык ластится, льнет, обвивает и высасывает меня из меня.

– Местным не понять, что такое вставать с колен. Они на них никогда не были. – Глуховатый голос Кирилла вклинивается в уши, обрезая колдовской пояс длинных ведьмовских вежд.

– Почему? – Мне хочется помотать головой, чтобы стряхнуть наваждение.

– Не знаю, – Кирилл пожал плечами. – Может, потому, что кочевники никогда не были крепостными. К тому же в степи нет мечетей. Ислам был принадлежностью только богатых и образованных, потому понятие о сакральности власти так и не укоренилось. Сегодня ты хан, завтра – кривой нож в адамово яблоко, сродники предали и разбежались… Или иди на поклон к новому господину. Примерно вот так, как пишет Шараф ад-дин Иезди – «Прибыл к Тимуру от Тохтамыша, что скитался бесприютным бродягой в степях Дешти-Кыпчака»… Бесприютным бродягой! – Кирилл засмеялся. – А Тимур давным-давно уселся на высоком троне…

– Ветер и степь от восхода до заката – вот наши боги, – смеется обожженным, глиняным ртом карагалинская ведьма. – От ислама мы переняли только самое вкусное – многоженство.

– Тебе-то это зачем? – Мой живот снова крутит терракотовыми губами.

– Низачем. Ищу одного-единственного, – легко согласилась она. – Если кто-то хочет жениться на девушке, он должен вступить с ней в борьбу. Если верх в борьбе берет девушка, побежденный борец становится ее пленником и поступает в ее полное распоряжение. Полное! – Майра усмехнулась, в ее глазах коварство и вызов. – Только победив девушку, может мужчина взять ее в свою власть.

– Старый дядька Геродот, – засмеялся Кирилл.

– Не знаю. – Майра пренебрежительно дернула плечом. – Моя прабабка ходила на кулачные бои. Всех парней побеждала. Всех до единого. Тогда ее мать сказала – или поддайся, или замужем не бывать.

– И что? – Бледные щеки Кирилла розовеют от грешного любопытства.

– Выбрала самого красивого парня… И уступила!

Ее радужка черной пантерой вновь бежит по моему лицу – обжигая. Я щурюсь, накидывая сачок – монгольские скулы пылают.

– Посмо́трите? – издалека слышу я голос Кирилла.

– Давай, – на автомате киваю я, карагалинская ведьма смеется.

Отлично! Отлично! Отлично! В пылающем пожарном зареве круговорот оранжево-красных нагих женских тел, сцепленных в неистовом хороводе. Пляшущие полные груди, толстые ляжки и животы. Разверстые рты оскалены в исступленном крике, жадные руки сжаты курком, ноги несутся в бешеной, языческой пляске. Никакой пластики, только рваный, скачущий ритм ритуального танца. Я смотрю и смотрю – заворожен буйным, диким костром обнаженного, агрессивного тела. Мне слышится яростный бой парфянских барабанов – громче и громче, ближе и ближе. Барабаны грохочут, вздыбленные волосы хлопают черным хлыстом, голые ведьмы кружатся все быстрей и быстрей – мелькают, рябят, мерещатся черно-красным лихорадочным флагом. Отлично! Отлично! Отлично!

– Чья рука?

– Майры. – Голос Кирилла утишен почти до шепота. Он раздавлен, она недосягаема.

– Это подарок. Тебе.

Майра улыбается, я вижу оскаленный рот черной азиатской пантеры. У нее мужская рука. Мой живот сжимает жадное предчувствие. Я нашел, что не пытался искать, – траурница интерсексуальна.

– Шел бы ты, Кирилл, – мягко говорит она, его розовые щеки мучительно краснеют.

Мы вышли проводить Кирилла в прихожую – ненужный ритуальный жест. Хотя, пожалуй, ей не стоило этого делать. Я бросил случайный взгляд в зеркало и увидел то, чего видеть нельзя. Кирилл смотрел на нас, в его глазах читались несбывшаяся мечта и томительная тоска. Майра прижалась ко мне, с вызовом глядя ему в глаза, он резко развернулся и вышел.

– Зачем? – спросил я.

– Жалеешь? – Ее глаза жестко сверкнули.

– Да зачем? – Я рассмеялся, ее палец замер на моих смеющихся губах.

– Пошли его к черту! – злобно сказала она. – Хватит таскаться! Я сама найду все, что нужно. Есть связи.

– Мне он не мешает.

Мне мешает назойливый прессинг. Нетрудно понять по моему тону.

– Забудь, – она скручивает меня руками, тесно прижимаясь горячими бедрами к моему животу. Ее длинные глаза обвивают мои, я снова ее хочу. Я ее простил. На первый раз.

Наши глаза несутся в безбашенной, безудержной пляске. Я хочу, я беру. Я всегда имею свое.

* * *

Время тянется, тянется, тянется. Сил нет терпеть. До трех полно времени – два часа. Мне нечем себя занять. Я решил пойти к соседу, чтобы не ждать.

– Андрей Валерианович, вы обещали мне показать…

– Помню, помню. Я-то думал, забыли.

– Нет. Некогда было. Я бы раньше зашел.

– Женщины, – захихикал старик.

– Дела, – поморщился я. Старику точно нечем себя занять. Его окно смотрит на наш подъезд.

Старик прошаркал в темную спальню и скоро вернулся.

– Вот, – он поднес холст к окну и торжественно произнес: – Кузьма Сергеевич. Сам.

Похоже на руку Петрова-Водкина. Но скорее отличная подделка. Всегда манила эта работа. Безжизненная пустыня, голые скалы; спящий обнаженный мужчина лежит на камне, тело застыло в неловкой позе; на него безотрывно смотрят две нагие женщины. Он в летаргии, они терпеливо ждут. Капсюль для его воскрешения – дымящийся вулкан.

– Помните Бенуа? – прошамкал старик. – Пробуждение его стерегут две богини. Розовая, юная, робкая, болезненная Красота и крепкое, смуглое, здоровое Уродство.

Я замер, взгляд вырвал из памяти высокий лоб и кофейное кружево, рядом – монгольские скулы и черные азиатские глаза. Черные – жар и дикость, кофе – нежность и прелесть. Им не ужиться вместе.

– Репин был в бешенстве, – захихикал старик. – Но его нелицеприятная критика, да и других тоже, подарила Петрову-Водкину широчайшую известность. Это был фурор. Впечатляет, не правда ли?

Я кивнул, не в силах оторвать взгляда. Огненное жерло – предчувствие катастрофы, пара женщин патологически спокойна и безучастна… Нет. Они скорее сосредоточенны, собранны. Их взгляды скрещены на его лице, он спит под гипнозом двух пар напряженных глаз. Мягкий подбородок Красоты, жесткий – Уродства. Кто же его добьет?

– Кузьме Сергеевичу вообще не везло с критиками. Работу «У гроба Ленина» просто смяли. Федоров-Давыдов как его припечатал! Как припечатал… Это ж такое написать – возмутительная картина! – Старик бубнит, я почти не слушаю. – Огромная, непропорциональная, выпирающая на зрителя голова… Мертвая, а не умершая… Гнетущее впечатление…

– Мне пора, – я оборвал соседа на полуслове.

– Да, да, – пробормотал старик и просительно заглянул мне в глаза. – Вы еще зайдете?

– Да, – я взглянул на часы. – Извините, время…

– Да, да…

* * *

В окно лезет ветер, качает старый, патриархальный тюль. За тюлем сирень вяжет свои кружева. Лепота! Обычная сирень давно отцвела, махровая только надумала. Разложила розовые юбки чайной бабой, напомадилась, нарумянилась, надушилась, ждет. Солнце печет, разогретые цветы пахнут сиреневой свежестью, пчелы тащат ее домой. Я раздуваю ноздри и смеюсь. Что за зараза? Теперь чувствую носом, а не глазами.

Она уселась на подоконник, ветер, размахнувшись, набросил на ее голову кружево старого тюля. Кофейный ажур смотрит сквозь белый, я глаз не могу отвести. Ветер качает старый тюль, ее улыбка то близко, то далеко. Старый тюль прячет ягодный рот. Но я уже не хочу глядеть – я хочу целовать, языком раздавить его, чтобы почувствовать жаркую мякоть. Вместо этого я безотчетно целую пальцы, перечитываю каждый мысок, каждую впадину. Касаюсь губами – пальцы молчат, прикусываю зубами – пальцы подрагивают, я улыбаюсь.

– Я перестала спать, – тихо говорит она, ее белая кожа розовеет волной.

– Я начал. Не хотелось вставать. Простыни пахли тобой.

– Да? – Несмелая улыбка отлетает со старым тюлем и возвращается дерзкой и страшной.

– Да, – я съедаю улыбку глазами. – Обхватил жадными ручонками подушку и чуял… Как голодный зверюга.

– Не надо есть мои пальцы! – смеясь, просит она.

– Я не обедал. – Меня точит голод, он прячется внизу живота.

– Как же тебе помочь? – Тюль отлетает и возвращает глаза. Они кипят обжигающим кофе, на коже моей волдыри.

Я целую через ажур, чтобы вернуть ожог. Теперь на наших губах пыль дорог, берущих начало здесь и бегущих во все стороны света. Целую глаза – восходящее солнце – восток; лоб – монастырь Шанмоль – запад; скулы – ледяной фьорд – север; губы – бедуинская хамула – юг. Я крестом кладу поцелуи на лицо, полумесяцем – на плечи и шею. Причастие – мой язык как облатка, ее несмелая, дерзкая улыбка – моя индульгенция. Между нами старый тюль третьим лишним, не ветер его качает – наше дыхание.

– Иди ко мне, – шепчу.

– Я с тобой, – шепчет она, ее волосы в белом ажуре, за ним кипят кофейные кружева.

– Не так! – Я подхватываю ее на руки, воздух тяжелее ее. Сил нет терпеть!

Не я беру, она забирает меня без остатка. Она спит, мне хочется просить – не будите и не тревожьте возлюбленной моей, доколе ей будет угодно.

Саша

– Как твои дела?

– Хорошо! – смеюсь я. – Просто отлично!

– Что-то случилось? – с тревогой спрашивает мать. Она в Находке, за сотней часовых поясов, но ее голос рядом со мной.

– Ничего особенного, – осекаюсь я. Забыла: мать лучше не пугать, иначе она напугает меня.

– Как со Стасом? – Она выдавливает его имя трудно, чуть не с хрипом.

– Нормально.

– Почему же он замуж не зовет? – Мать боится, я чувствую кожей.

– Зовет, – легко отвечаю я. Это даже не ложь. Всего два месяца назад то было правдой.

– Замужество без любви прочнее, – настойчиво долбит ее голос. – Не глупи! Чувства умрут, выбирай привычку. Никаких страстей, никаких всплесков, зато ты цела. Вот главное!

– Хорошо, – скучно говорю я.

Мать вышла замуж за человека, который любит ее. Он увез ее к стране рассветов и песен, но она так и не стала счастливей.

– Будь умницей, – она всегда так прощается со мной.

– Буду, – смеюсь я.

Надо сказать матери правду. Так правильнее. И так уже было, когда я начала встречаться со Стасом.

– Тебе звонил мужчина. Стас. Кто он? – наконец спросила мать. Ее губы были сжаты, черные мушки зрачков нацелены в упор.

– Мой любовник, – наотмашь бросила я.

– Что?! – Мать задохнулась от неожиданности.

– Мой любовник, – раздельно повторила я, и меня захлестнула бешеная волна жестокой радости. – Получила, мама?

Мать смотрела, застыв, не веря своим ушам.

– Мне двадцать лет. Мы пользуемся презервативами. К тому же я его не люблю.

– Это не имеет никакого значения, – глаза матери наполнялись слезами.

– Имеет, – улыбнулась я. – Еще как имеет!

Мать молча развернулась и закрылась в своей комнате.

Я взглянула на себя в зеркало и рассмеялась. Я тогда поступила правильно. Решила, что лучше один раз отрезать правды, чем врать и врать. Вырезала жалость к матери, как раковую опухоль. Одним взмахом скальпеля. И стала свободной.

Я поехала на работу, там меня ждал неприятный сюрприз. Гриша Томилин поступил повторно с диагнозом «обструктивный бронхит». Это плохо, в будущем все может закончиться бронхиальной астмой, ингаляторами, кислородом, гормонами.

– Простыл, – сказала его мать. – Такая погода… – Она помолчала. – Неустойчивая.

Мне хотелось ударить ее по губам. Она ушла, а я прижала Гришку к себе. Его маленькая рука доверчиво лежит на моей спине; сам молчит, сипит, смотрит в мои глаза. Маленький, серьезный взрослый. Хрипы свистят в его груди, мне хочется плакать.

– Все будет хорошо, – шепчу я. – Все будет хорошо.

– Дай! – ответил он.

Я протянула ему фонендоскоп и рассмеялась. Все будет хорошо! Положила Гришку в кроватку, взяла в ординаторской другой фонендоскоп и побежала на обход.

– Александра Владимировна, – окликнула меня процедурная Вера Васильевна. – Что это с вами творится в последнее время?.. Вы какая-то не такая.

– Какая? – засмеялась я.

– Влюбились небось? – Ее веселые глаза хитровато сощурились.

– Небось!

Замечательное слово «небось», синее как… небесная ось! Я смеюсь. Что за чепуха?!

Сегодня ночное дежурство, мне не страшно ни капли. Напротив, я жду, но потом забываю. Перед обходом руки нужно согреть в горячей воде, на фонендоскоп подышать, чтобы они были теплыми. В наше отделение госпитализируют детей из дома ребенка. Только здесь я узнала симптом укачивания. На застиранной казенной подушке голова маленького ребенка, подушка качает голову направо-налево, направо-налево, направо-налево. Направо – дверь в коридор, в нем мертвый свет люминесцентных ламп, налево – окно, в нем живое солнце и воля.

– Почему так? – спросила я, как только пришла работать.

– Брошенные дети укачивают себя сами, – сказала Наргиз.

Несправедливо… Так несправедливо, что жмет сердце. Казенная подушка – эрзац родной матери. Разве такое бывает?

– Саша, что с твоим лицом? – смеется Наргиз.

– Что? – пугаюсь я.

– Не знаю, – отвечает она. – Только я немного завидую…

– Чему? – смеюсь я.

– Не знаю, – грустно повторяет она.

Я улыбаюсь, точнее, улыбка появляется сама собой, хочу я этого или нет. Так хорошо! Так хорошо!

Солнце катится к земле так быстро, что не успеваю оглянуться. Только что было утро, и вдруг за окном вечер. А я заметила его, лишь оставшись одна.

– Александра Владимировна, вас в приемный.

– Зачем?

– Папаша какой-то.

– Пусть подождет.

Я дописываю истории, глядя в больничный сад. За окном яблоня, заходящее солнце красит ее янтарем. Вверху голубое небо, внизу урюк и вишня. В их стволах течет венозная кровь, анастомозом расходясь к абрикосовым облакам, в их сердечной сумке бьется жаркое солнце… Мне отчего-то грустно. Урюк и вишня похожи, но они далеко друг от друга.

– Привет!

Меня окатило жаркой миндальной волной, кожа вся в ее брызгах, сердце на дне.

– Ты?!

– Скучно… – Его губы сложили кораблик, мое сердце закачалось вперед и назад. Вперед – к нему, назад – ко мне.

– Я чувствовала, что ты придешь! – воскликнула я и вдруг поняла, что это правда. Может, поэтому я не боюсь?

– Чем? – засмеялся он.

– Сердечными ушками.

– Чем?

Он смеется, я тоже. Глупые, глупые, глупые мы!

– У предсердий есть ушки, они всегда на макушке. Первыми встречают, первыми провожают.

– Уже? – Его лицо смешно морщится.

– Нет, – тихо говорю я. Я на работе, но я все забыла.

Его взгляд скользит по стенам – скучаю, возвращается к моему лицу – улыбаюсь. А соскучиться не успеваю!

– Что это? – смеется он, склонившись над моими синими каракулями.

– Характер.

– Мне нужен графолог, – не улыбается он. – Линейное письмо «А» выдумали критяне-врачи. Его никто не может расшифровать. До сих пор.

– И что для этого нужно? – понизив голос, спрашиваю я.

– Брать «языка».

– Прямо сейчас? – коварно спрашиваю я, на моих губах улыбка, мне страшно самой от нее.

Мы долго смотрим глаза в глаза, сердце рвет сердечный листок. Он отворачивается первым и подходит к окну. Смотрит и молчит. В меня крадется тревога, ее ловят сердечные ушки.

– Осень… Тучи… – вдруг говорит он, глядя на жаркое вечернее солнце.

Я вижу небо. Облака растаяли, в небе нет ничего.

– Тучи? – шепотом спрашивают мои губы. Не веря. Не вижу лица, страшно.

Он поворачивает голову, глаза в тени.

– Жить хорошо! – смеется, вот только смех невеселый.

Я рефлекторно взялась за шею, под пальцами пульс, в горле тревога. У нее лицо хмурой осени, ветер мчится по трем дорогам, на них никого.

– Александра Владимировна! У Милюковой вода изо рта! Быстрей! – В проеме распахнутой двери перепуганное лицо молоденькой постовой сестры.

– Иду!

Я выбежала из ординаторской и оглянулась. Окно, солнце, листья, черный силуэт, его оранжевый контур. Не видно лица.

Изо рта Милюковой текла минералкой мокрота. Прозрачная, чистая, с газом. Острая левожелудочковая недостаточность, отек легких. Я даже не знала, что делать. У отказной Милюковой анэнцефалия, почти полностью отсутствуют полушария мозга. Девочка-растение. Ее черепная коробка сплющена уродством, несовместимым с нормальной жизнью. Ей два года, выглядит как шестимесячная. День и ночь мозговой, монотонный крик. Почти никаких рефлексов. В реанимацию не возьмут. Что делать?

– Наргиз, у Милюковой отек легких. Спасать?

– Придется! – Наргиз смачно выругалась. – У нее внутрибольничная. Пневмония после ветрянки. А ветрянка-то наша.

К нам прилетела ветрянка из боксов первого этажа. У всех все нормально – у Милюковой инфекция. Она прожила два года. Видимо…

– Кислород, строфантин на физрастворе, преднизолон. Пошевеливайся! – крикнула я ночной сестре.

Она бросилась набирать, пальцы дрожат. Только закончила, практики нет. Медленно, медленно, медленно!

– Да не бойся ты! – Я вырвала из ее рук шприц. – Все равно не жилец. Не сегодня, так завтра.

Сестра накладывает на лицо Милюковой маску – кислород со спиртом. Я набираю лазикс и одним глазом смотрю на Милюкову. Она захлебывается от крика и мокроты, текущей прозрачной рекой. Не жилец, урод, а мне ее жаль до сердца. Что же ей так не повезло? За что?

– Давай ее ручку. – Я тру спиртом кожу, венок не видно. Придется колоть на наружной стороне ладони. – Эуфиллин и димедрол готовь, быстро!

– Тоже на физрастворе? – Сестра уже освоилась. Она со мной – ей не страшно. А я сама с собой. Я слышу свой резкий голос со стороны, руки делают, в голове пустота.

– Да! – Я ищу вену на голове, там проще найти. – Отсасывай слизь электроотсосом.

В вену Милюковой течет помощь, улучшения нет.

– Разбавь спирт физраствором, – быстро говорю я. Спирт – отличный пеногаситель, но если ввести в вену, будет быстрее.

Мы провозились с Милюковой час, пока ей не стало стабильно лучше.

– Альбумин и глюкозу капельно, – сказала я, уходя.

Я шла по отделению, за мной ползла тревога, обесцвеченная мертвым светом люминесцентных ламп. Из поворота вынырнули двери ординаторской, сердце споткнулось и замерло. Не знаю, сколько я стояла перед дверью, не решаясь войти. Потом вытерла мокрые ладони о халат и взялась за ручку. Дверь открылась сама – темная комната, ни единой души. Проем окна зияет, в его раме никого нет.

Странно, но я почувствовала облегчение.

Ночью ничего серьезного не случилось, но я заснула под утро. Во сне я плыла в безбрежном море прозрачной воды, только текла она у меня изо рта, лопаясь крошечными газовыми пузырьками. А Милюкова умерла ранним утром.

* * *

– Сегодня не получится – мне так жаль. – Юбилей у начальницы.

– Хорошо. Поеду за город.

– Один?

– С приятелями.

Мне жаль, ему нет. Мне жаль, ему нет!

– Какие они, – мне отчего-то трудно говорить, – твои друзья?

– Разные, – скучно отвечает он.

Ему не терпится закончить разговор, я медлю. Мне хочется, чтобы он меня позвал, но он молчит.

– Два дня, – я говорю, как мне жаль, что мы не увидим друг друга.

– И две ночи, – смеется он.

У меня сжимает сердце. Почему ночи? Там будет женщина?

– Мужская компания? – У меня горят щеки.

– Смешанная, – смеется он. – А у вас?

– Тоже, – неловко смеюсь я.

Мне нужно увидеть его друзей, чтобы знать, почему его тянет к ним.

– Не скучай, – не соглашается он.

– Ты тоже. – Я разочарована, и мне страшно.

– А почему ты не говорила, что на сегодня у тебя планы? – вдруг спрашивает он.

– Забыла.

– Меня? – смеется он.

– Нет, – я говорю, что думаю только о нем. Нетрудно понять.

– Не скучай, – повторяет он.

– Тоже, – мне хочется плакать.

Марат

Бурная река, пришедшая с гор, мелея, подрыла глинистый берег широкими ступенями. В трещинах сочная трава, на прожаренных солнцем прилавках битые камни. Я спустился, считая ступени. Пять. По одной на сотню лет? Река бесится у берега, на ее дне голыши и яркие, цветные пятна. Мне стало любопытно. Что за артефакт мы имеем? Сбросил ботинки, зашел в воду и чуть не навернулся. Бешеный поток сбивает с ног, меня тянет тайна цветного дна. Я поднял со дна первый попавшийся камень, на ладонь лег изразец, облитый ярко-красной поливой. С ним рядом желтый, синий, белый. Полным-полно. Такими отделывали мечети и богатые дома на Среднем Востоке. Я погладил пальцами осколки древней мозаики. Жаль. Красота умерла, ее забыли. Я стою по колено в воде, она стала кладбищем чужого таланта. Теперь вряд ли кто-то узнает, каким он был. Не лучшая перспектива для таких, как я… Ха!

– Здесь недалеко развалины древнего городища, – услышал я позади мечтательный голос траурницы.

– Как они здесь очутились?

– Не знаю, – засмеялась она, разглядывая изразцы. – Вода тащит все.

Мы сидим на широких ступенях. Они обжигают жаром, будто древние суфы, но вместо горячих воздуховодов – солнце. Ноги по колено в воде, она такая ледяная, что ломит пальцы. Тишина, только мерный шум воды и стрекот кузнечиков. Ветер треплет волосы и гоняет запах степи от весны к лету. У колки боярышника и диких яблонь пока прохлада, вокруг – палимая солнцем, еще сочная трава. Вдалеке автомобильная трасса, придорожные белые столбы кривятся маревом и дрожат. За ними горы в пепельно-голубой дымке. Лепота!

– Хочешь остаться? – Она провела ладонью по моей голени, ее пальцы ушли в воду, их разломила вода, она даже не вскрикнула.

– Пусть меня здесь похоронят, – засмеялся я.

– Легко. – Она помолчала. – У тебя глаза… и наши, и не наши.

– Угу. Я наполовину азиат.

– И как вы уживаетесь?

– Легко, – нехотя сказал я.

– Есть старая песня, – она зачерпнула воды и засмеялась. – Выпей, я скажу тост. Ну же! Быстрей! Она вытекает!

У воды вкус глины, у ее пальцев вкус степи. Ее грудь касается меня, я помню острые соски степной волчицы. Они намеренно теребят кожу, память колет живот.

– Где же воины, кто говорил: весь мир – мой? Их похитила смерть, скрыла земля. За кем остался тленный мир? Я дам прорицание, сын мой, – смеется волчица, грызя глазами. – Твое тенистое, крепкое древо рода да не будет срублено, твои родные пестрые горы да не обрушатся, твоя вечно текущая прекрасная река да не иссякнет. Да не будет обманута твоя, данная богом, надежда!

Мой род? Не помню родственников со стороны матери. Они затерялись в этой земле так же, как битые изразцы. Если бы отношения сохранились, возможно, я бы не стал одиночкой. Но мне повезло. Я остался без корней, и у меня нет планов на такую надежду. Я засмеялся. Весь мир – мой!

Ветер принес запах жареного мяса и зверский аппетит.

– Пойдем. – Я встал, сбросив с колен изразцы. Они обрушились в воду пестрой горой. Их снова забудут.

– Может, останемся? – попросила она. – Я не хочу есть.

– Я хочу всегда.

Ветер несет запах мяса и дыма, я иду следом, раздувая ноздри. Аппетит звереет вместе со мной.

– Опоздали! – пророкотал Мурад. – Ждите вторую партию.

– Могу поделиться, – рыжая данаида протянула шампур с дымящейся бараниной. Ее глаза щурятся, я улыбаюсь.

– Не откажусь.

– О чем говорим? – Траурница оттеснила рыжую, та рассмеялась.

– Об антропологии, – Кирилл отдал нетронутый шампур Майре, она сняла кусок баранины и передала мне.

– На троих! – засмеялся я.

– Не надо, – Кирилл отвернулся, Майра даже бровью не повела.

Жаль парнишку. Да что поделать?

– Клал я на государство! – зарычал Мурад. – Мне оно башли не платит, перетопчусь.

– Давно проехали, Мурад! – закричала Ляззат, аппетитная толстушка, его любовница. – Что вспомнил?

– Не доклал! Где моя дубина? – загоготал он. – Ляззат потащила меня на площадь шарики пускать…

– Зачем? – удивился Кирилл. – Праздник?

– Протест против интернет-обрезания, – развеселился Мурад. – И что вы думаете? Хмыри в штатском переписали наши паспортные данные. Теперь мой автограф под колпаком.

– С крещением! – захохотал Тимур. – Надо это отметить!

Все загомонили и сдвинули пластиковые стаканчики, в них заколыхалась водка.

– Не ходи под колпак. Замри у телеящика во время забастовки, – Тимур поднял пластиковый стаканчик с водкой, – и жри фальшак.

– Это тост? – раздраженно спросила Майра.

– Нет! – захохотал Тимур. – Констатация факта. У мужика с дубиной только это отображение. Лучше его не будить.

– Я вообще не смотрю ящик, – встрепенулся Кирилл. – Но эта тошнота кочует и в нашем рукомесле. Одни цветочки и тухлые фрукты. Я больше люблю работы, историю которых можно продолжить.

– И где они? – Тимур развел руками и нарочито жалобно протянул: – Нету! Я сам мажу на продажу, – и он захохотал. – Стишки!

– Мельчаете! – засмеялась Майра. – Мужики!

– Девочки! – прочувствованно воскликнул Мурад. – Мы мельчаем около вас! Что бы мы делали без ваших ножек?

Ветер гладит волосы, солнце катится к горизонту, листья барбариса наливаются венозной кровью. Я смотрю окрест, наслаждаюсь. Лепота! Меня окликнули, я оглянулся.

– Где вы, Марат? – смеясь, спросила данаида.

– Здесь. – Я, улыбаясь, обегаю взглядом ее лицо, она кокетливо щурится.

– Мы о транссексуальности… Дитрих сожалела о том, что родилась женщиной, – данаида укусила кусок мяса и бросила на меня быстрый взгляд. – Я – нет.

– При чем здесь это? – усмехнулась Майра. – Дитрих – твое личное антропологическое отображение?

– Не смеши! – засмеялась данаида. – Она умерла до финальной эмансипации. Ей было о чем сожалеть. Сейчас смена пола не обязательна. Можно и так иметь свое.

Я развеселился. Опаньки! Да эта девушка просто клад!

– Марат, помнишь? – оживился Мурад, его лапищи ловко ворочали шашлыки на мангале, красное лицо пахло огнем и дымом. – Смириться с тем, что у тебя есть фаллос, или с тем, что его нет… – Он загоготал. – Да так может думать только пограничник! Родился в чужом теле – мирись, не мирись – один черт. А мне и так хорошо! – Он широкой лапищей притянул к себе свою толстушку. – О чем жалеть?

– Бред! – смеялась она, отбиваясь. – Кто проверил правдоподобие мифологемы – женщина мечтает быть мужчиной? Кто из нас так жаждет этого? Я – никогда!

Еще бы! Я залюбовался толстушкой. Сплошные округлости, ни одного угла. Верно ли, что подкожный жир вырабатывает женские половые гормоны? Поэтому самцы так любят толстушек? Больше женщина, чем женщина? Я засмеялся. Лишний жир жрет тестостерон. Знали бы мужики, чем он грозит!

– Не стоит ли опросить женщин, чего на самом деле они хотят? – смеется толстушка. – На сайтах, где матери публикуют высказывания детей от двух до семи лет, все девочки хотят рожать и ни одна не испытывает зависти к тому, чего у нее нет. Только интерес, не больше. Мурад прав: хотеть или не хотеть фаллос может только родившийся в чужом теле человек. Кстати, у Дитрих были лесбийские связи. Вот вам и объяснение.

– Желание женщины стать мужчиной индуцировано патриархатом. – Майра хрустнула болгарским перцем, он взорвался фонтанчиком красного сока, и я увидел красные веснушки на ее лице. – Деньги, карьера, власть. Приходится играть по чужим правилам.

– Верните матриархат! – засмеялся Тимур. – И что будет?

– То же самое, – отрезала Майра. – Мы будем вас подстрекать.

– Нормально ли для женщины так желать власти? – тихо спросил Кирилл.

– А пресловутый матриархат? – усмехнулась Майра. – Куда нам от него деваться? Он живет в подсознании, хотите вы этого или нет.

– Желание стать мужчиной может быть связано с очень простой вещью, – рассмеялась данаида, ее взгляд остановился на Майре. – Отвращением женщины к женщине.

– Ого! Так серьезно? – захохотал Мурад.

– Еще бы! Женщины всегда конкурируют, у мужчин же в устойчивом сообществе субординация почти не обсуждается.

– Надоело! – Глаза Майры бегут по моему лицу, я любуюсь другими. Лепота!

– И мне! Пойдемте к реке! – закричала данаида. – Глядеть на закат!

К темной реке ведьмины волосы свесили седые космы. Река ворчит, гоня камни и цветную мозаику. Песок порошит изразцы на дне, ветер на воде собирает пазлы в отражение неба. Мне сжимает живот, водное небо похоже на кофейную пенку. Меня это злит. И здесь чертово кофе!

– Что вы все время молчите, Марат? – смеется данаида.

– Кофе хочу, – смеюсь я.

– Так любите?

– Да нет. Привычка.

– А я люблю Головина. Похоже. Не правда ли? – Она кивнула на ведьмины космы. В закатном солнце их седая копна наливается алой кровью, вода жадно ловит их отражение и дробит.

– Не помню.

Данаида положила руки мне на плечи. Огненные волосы пахнули костром и дымом. Ее губы близко, мои далеко, ее глаза близко, мои – дальше не бывает.

– Не стоит, – я мягко сдвинул ее ладони. – Я не один.

– Чепуха, – низким голосом сказала она, у меня засосало под ложечкой. Знакомый тембр, но, кажется, я не ищу симулякры. И не пойму, что со мной. Разве это важно?

Я услышал шорох и обернулся. У кустов стояла Майра, черная, узкая щель глаз поделила лицо на красный свет и тень. Траурница заметила мой взгляд и нехотя подошла.

– Не помешала?

– А если да? – Глаза данаиды сощурились.

– Тогда иди, – мягко сказала Майра, ее улыбка блеснула волчьим оскалом. – Или потянуло искупаться? Ну-ка! – Майра неожиданно взмахнула рукой, та инстинктивно отшатнулась.

– Да твой он! Твой! – принужденно засмеялась данаида. – Пойду.

– Иди! – расхохоталась Майра.

Данаида ушла, Майра прижалась ко мне и замолчала.

– Дитрих – не шутка, – вдруг со злобой сказала она. – Они похожи. Делят себя между мужчиной и женщиной. Гадость!

– Угу, – скучно сказал я.

– О чем думаешь?

– Ни о чем.

Хотя… На самом деле я думал о кофе.

* * *

– Убить иллюзию, – сказала она.

– А как же – бояться, в рай не ходить? – спросил я. Разве не это она говорила?

– Чистилище страшнее, – ответила она.

Точно, подумал я. Парадоксально, но в аду личности невозможно лишиться. Зато чистилище – осознанное лишение индивидуальности. Я теряю? Так ли хорошо помнить себя?

Я перевернул ее на спину, голова на моей руке, губы близко, глаза – ближе не бывает. Кофе кипит кружевной пенкой. Она в тугой оплетке моих рук и ног, мне кажется – дальше не бывает.

– Убийство даже самой разрушительной иллюзии равносильно самоубийству, – сказал я. – Скучно. Тогда лучше не жить.

– А что потом? – ожесточенно спросила она.

– Какая разница? – засмеялся я. – Живи одним днем.

– Так может говорить только человек, которому нечего терять! – с тихой злобой сказала она.

– Брось, – я поднял углы губ, что означало улыбку. Не дура, сообразит. – Не будем портить друг другу настроение.

– Руки убери! – Она толкнула кулаками, я отвалился.

Ее пальцы дрожали, пока она застегивала блузку; я смотрел на ее тонкую спину, думая о вязкой склонности все усложнять. Она просыпается внезапно, обещая скуку и тягомотину. Она цепляется гирей к словам, они тащат ее жернова. Она обязательна, везет в редких случаях. Тягомотина! Сегодня я рассчитывал на другое. Вечер испорчен?

Она вышла в прихожую, я проводил ее глазами. В таких случаях лучше не уговаривать. Я не жду положительного подкрепления со стороны и не умею давать его другим. Можно завязнуть.

Дверь хлопнула, я уткнулся затылком в обои. И что теперь? Сподобится сама позвонить? Мой взгляд упал вниз, и я рассмеялся. Вернется! Ее мобильник остался в моей постели. Я поднес его к лицу и вдохнул – на куске пластмассы остался ее запах. И на кровати, и на мне, везде. Я засмеялся. Будем пользоваться эрзацами!

Я листал ее записную книжку, удивляясь странной прихоти шифровать имена только буквами. За неделю Р – трижды, З – трижды, Н – дважды. А что, если?.. Я набрал первый номер со своей сотки, ответила женщина. Отпускаем. На втором и третьем – тоже. Я улыбнулся. Вернется.

* * *

Она уходит, почти каждую ночь я сплю один. Надо мной бьются красные языки соцреализма, я слышу их вкрадчивое шуршание сквозь сон и бессонницу. И меня выводит это из равновесия! Что с тобой, чувак? Она никогда не звонит сама, и я не знаю почему. Всякий раз жду ее голос, всякий раз телефонный звонок сжимает живот, но она не звонит, я еще не привык. Я лежу лицом в подушке, вспоминая ее запах. И каждый раз одна и та же картина. Она жаркая с постели, за ней шлейфом аромат ее волос – я раздуваю ноздри. Моя любовь возвращает ее собственный запах – аромат цветущей джиды, она скрывает его другим.

– Я не хочу, чтобы ты пользовалась духами.

– Почему? – удивилась она.

– Это не твое. – Я не знал, как объяснить, чтобы не выглядеть идиотом. У каждой бабочки свои феромоны, я свои давно выбрал.

– Ну, если ты хочешь… – неуверенно пообещала она и снова пришла в маскхалате, сшитом из плохо пригнанных запахов.

– Больше так не делай! – Меня охватила внезапная злость.

– Прости, – тихо сказала она.

Меня скрутил стыд, и я спрятал глаза в ее волосах, губами к макушке.

– Ну что ты! – засмеялась она.

– Ирис, – сказал я, ее волосы шевелились под моими губами как живые. – Я его терпеть не могу.

– Да? – Крылья ее носа бесшумно раздулись, у меня сжало живот. – Точно, ирис. А я привыкла. Уже не чувствую.

– Если его раздавить, он пахнет болотом, – сам того не желая, произнес я.

Она покраснела душной волной; я увидел капли пота на ее висках, они вмиг запахли джидой.

– Затягивает, – неловко рассмеялся я, ловя знакомый запах. У нее задрожали губы.

– Брось! – Я целовал ее губы, проклиная себя, она прятала глаза. Я имел в виду другое, но слова разрушили настроение, и я его не вернул. Теперь уже не сказать.

Сейчас она приходит, волоча за собой тяжелую гирю из нероли, иланг-иланга и жасмина. Я терплю чужеродный коктейль, возвращая свою женщину только после любви… Другой женщины здесь быть не может. Она убьет память.

У меня мутное настроение, но дело не только в запахах. Мне впервые хочется… Что с тобой, чувак? Я гоню мысли, они возвращаются запахом наших простыней. Теперь я тащу эту гирю. И она… меня раздражает!

Меня гонит из дома темная сила, и я наматываю километры, не глядя по сторонам. Мелькают цветные бусины светофоров; я смотрю сквозь них, дожидаясь, когда машины поедут сами. И снова мотаю длинную леску километров на катушку вонючего мотора. И каждый раз «Kawasaki» приносит меня к больнице, где серые корпуса прячут ее. Она идет к остановке, я гляжу в ее тонкую спину, не двигаясь с места. Ее шаги легки, во мне тяжесть и муть. Я чую ее запах за тысячи километров, она не знает, что рядом я. Я еду за ней к своему дому, обгоняя на последнем отрезке пути. Она смущается, встречая меня у подъезда. Я жду ее, она знает, но не звонит. Что в ее голове?

* * *

– Привет! – выстреливают мои зубы.

– Да?

Ее тоска вьется из трубки, я рефлекторно отмахиваюсь рукой.

– Пообедаем в забегаловке у твоего дома? – Я не приглашаю, приказываю.

– Почему не у тебя? – просит она.

– Есть хочу! – я отрезаю ненужные вопросы.

– Хочешь, я приготовлю? – В ее голосе радость, я брезгливо морщусь. – Я умею готовить такой бешбармак, пальчики оближешь!

– Долго! – снова стреляю я. – Жди, я приеду через полчаса-час.

Я жму отбой прежде, чем она ответит. Мы не совпадаем; мне нужно выкурить муть из своей головы, ей – другое.

Застреваю в пробке, не доехав до перекрестка. Злость ворочает черным шлемом. Над головой тупит ультрамариновый яд, между ним и мной – сизый смог. Его камуфляж душит злобой город и солнце. Сквозь вонь и дым – зеркальные стекла домов стаей живых, хищных глаз. В них множится солнце, во мне – муть. Я вижу просвет и протискиваю «Kawasaki» вперед. Ррраз! – меня лупит прямо под дых, ррраз! – разворачивает башку круто вбок, ррраз! – боковое зеркало садит солнцем в зрачки, ррраз! – голова отлетает назад, ррраз! – глаза слепит взрывом осколков хитина. Из окна соседней машины в меня целятся ядовито-красные когти, за рулем посторонний мужик. Пять выстрелов долбят в цель – вместо крови пот!

– Открой! – Я бью кулаком в стекло, впечатывая ярость, ядовитый хитин отлетает прочь.

– Ты че, козел?! – Над синим металлом взвивается толстая, красная рожа. – Охренел?!

– Открой! – хрипит моя ярость, долбя кулаком в окно.

– В морду хочешь?! – испуганно орет красная рожа.

– Открой!!! – Муть и злоба рвут мозг на части.

– Нагима, дверцу не открывай! Не открывай! Слышишь?!

Руку рывком отбрасывает назад, сквозь красную мглу в лицо наотмашь бьет паслен широких зрачков.

– Нагима?!

– Тихо, мужик, тихо, – в уши долбят пасленовые зрачки. – В ментовку захотел?

– Нагима? – Я резко нагибаюсь, из лобового стекла черными пятнами вываливаются перепуганные глаза.

– Ошибочка вышла? – ржут пасленовые зрачки.

К черту! К черту! К черту! Я сбрасываю чужую руку одним ударом. «Kawasaki» взрывается бешеным ревом. Назад, вбок, назад, направо, налево – к черту!

* * *

Жара, жара, жара. Лето еще не пришло, на летней площадке кафе духота, разогретый ветер сыплет пылью с веток искусственного винограда. Вокруг весна, а у винограда красные осенние листья. Какого черта я ее пригласил? Надо было обедать одному. Да и есть не хочу.

– Твоя вода? – Траурница без сил опускается на стул и берет стакан с боржоми.

Во мне зудят раздражение и отвращение. Она шумно глотает, кадык ходит вверх-вниз, на лбу тусклые бисерины пота. Она прячет глаза, я отвожу свои. Да какого черта я ее пригласил?!

– Жарко, – глухо говорит она.

– Да. – Я смотрю сквозь красные пыльные листья; за ними надрывает лошадиные силы тяжело груженная дорога.

– В пятницу на следующей неделе открывается выставка моих работ. Пойдешь?

– Да, – я открываю меню. – Что будешь?

– Ничего не хочу, – она машет головой. – Нет. Пива.

Ее руки бессильно лежат на столешнице, на большом пальце след красного масла. Траурница замечает мой взгляд и прячет палец в кулаке.

– Хотелось закончить… – Ее глаза избегают мои, мои – ее. – Ты что-нибудь пишешь? Я… Мне хотелось бы…

– Нет, – отрезаю я любопытство одним словом.

Жара, жара, жара. Между лопаток течет пот, по ее лицу – тоже. Она вытирает его бумажной салфеткой, на столе ее скомканный платок. Мои глаза блуждают по летней площадке, на которой, кроме нас, никого нет. Одна, вторая, третья кружка пива. Меня начинает клонить в сон, ее смуглые скулы краснеют.

– Я сейчас, – заплетающимся языком говорит она. Мне кажется, она уйдет, но она остается. Ее лицо в ладонях, черные глаза сверкают сквозь пальцы.

– Сейчас, – бормочет она и кусает мякоть своих ладоней. – Вот посмотри, – протягивает мне руку, на ладони вдавленный красно-синий след острых зубов. – А вот, – поднимает рукава, предплечья цветут синими, красными, желтыми отпечатками. – Я ждала… – с жалобной укоризной говорит она и тут же резко вскидывает голову. – Нет! Не говори! Ничего не говори!

Мы молчим, солнце жарит июльским зноем, ее голова лежит на скрещенных руках.

– Как в трясине, – бормочет она. – Плыву, плыву. Не выплыву…

Я тоже в трясине, раздавленные ирисы пахнут болотом и тиной. Меня засосало. Как я сразу не понял?

– Я хотела сама… А потом взяла да и привела к себе мужика. Ты его не знаешь… Никого не знаешь… Да и зачем? – Она хохочет. – Не смогла! Чуть не стошнило! Гадость!!! – Она хватает себя за горло и жалобно стонет. – Зачем? Зачем вспомнила? Сейчас стошнит… Мне в туалет…

Мне кажется, она уйдет; но она остается. Небо взрывается громом, волоча за собой шквал ветра. Меня снова окатывает пылью искусственных листьев.

– Ты помнил меня? – Ее противоестественно длинные глаза режут мое лицо пополам, я отворачиваюсь.

– А я помнила! – кричит она. – Помнила!

Траурница обхватывает влажными ладонями мои руки, я терплю. Мне жаль ее и себя. У меня все так же.

– Так хочется… Так хочется… ударить тебя по лицу. Звездануть! – Она взмахивает рукой, я обрезаю ее глазами. – Нет! Прости! – Ее голос снова курится тоской. – Ночи не сплю. Душа болит, руки кусаю. Смешно, да? – Ее зрачки ищут мои, я смотрю в стол. – Глаза закрою, целю в себя… – Она запинается, проталкивая слова. – …У меня ружье есть. Вот его и вижу. Бах! Голова вдребезги! А вместо этого… – она хохочет. – Рву зубами подушку! Дура! Ой, какая дура! Скажи?

Ее слова тонут в вое ветра, он накрывает нас собой и пылью с земли и искусственных листьев.

– Я красивая? – Глаза черной пантеры тревожно бегут по моему лицу. – Скажи! Красивая?

Я киваю, она гладит мне пальцы.

– Знаю, знаю, – бормочет она. – Уедешь… Уедешь, и все. Но только хочется по полной. Так… Оторвать у жизни кусок, выдрать с мясом, а потом… Да что там потом! Потом разницы нет. Понимаешь?!

Я киваю, гром и дождь бьют по красным виноградным листьям. Я уеду. Разницы нет. Разницы нет… Не потом, а сейчас. Именно сейчас. Нет разницы!

– Пойдем ко мне, – просит она.

– Не сегодня. – Я тороплюсь, мне нужно идти.

– Пойдем! – требует она. – Ну же!

– Спасибо, – я целую ей пальцы и ухожу. Она плачет одна за столом.

* * *

Гроза и ветер рвут из рук красный зонт, выворачивая спицы наружу. Искусственный красный цветок закрывается над ее головой, на лице пылают алые губы и скулы в красном свете зонта, я за ее спиной.

– Ты?! – Я слышу вокруг себя шум дождя, в телефонной трубке – ее голос, он щекочет мне живот.

По асфальту, ворча, несется река, в ней взрываются брызгами капли дождя. Ее ноги по щиколотку в холодном весеннем дожде.

– У тебя маленькие ступни. – Мне сжимает низ живота. – Я хочу взять их в ладони, чтобы согреть.

Она спотыкается, ветер накрывает ее распустившимся цветочным зонтом. Она молчит, я улыбаюсь. Какая разница, что в ее голове?

– Ты где? – тихо спрашивает она и сразу разворачивается ко мне.

Ее лицо пылает пожаром зонта, в кружеве радужки кипит стоградусный кофе. Красный зонт валится под ноги, нас обтекает грозовая река, сталкивая вместе безудержной силой. Ее глаза, мои глаза вяжут жаркую сеть из ледяного дождя. Гроза над нами, гроза вокруг нас, гроза внутри нас. Я хочу ее до смерти!

– Едем!

«Kawasaki» ревет взбесившимся зверем, выплевывая грозу ливнем из-под колес. Дороги вертят беличье колесо, тасуя зигзагом улицы, перекрестки, кварталы. Дождь снайперским прицелом слепит глаза. Деревья, бордюры, столбы, дома выстреливают очередями. Фасад – в лоб, торец – рикошет. Нетерпение нестерпимо! «Kawasaki» взвинчивает скорость, грозовой дождь хлещет и хлещет в лицо ветром и красной водой. Улицы, улицы, улицы. Сквозные дворы. Чертовым улицам нет конца! Прямо, поворот, поворот, еще поворот! Шины визжат, я влетаю во двор.

– Где твой зонт? – смеюсь я.

– Ах! – Красные коготки взлетают вверх и растерянно падают на алые губы.

Беспомощная бабочка меня ест, и она об этом знает.

* * *

– Поедешь смотреть джиду? – У меня план, хочу показать ей саму себя. Она поймет?

– Да! – засмеялась она.

– Завтра утром.

В животе екнуло смутной тревогой. У тревоги голос, он попросил – не надо. Я посмотрел на небо, желая дождь, и не увидел ни облачка.

Она стояла у подъезда в красной куртке, на плече дурацкая сумка, сшитая мини-сундуком.

– Что это? – Меня внезапно захлестнуло раздражение.

– Еда, – смутилась она.

– Я об этом даже и не подумал. – Я цедил слова, жалея об этом.

– Ты что, мог бы целый день провести без еды? – оправдываясь, спросила она.

– Запросто, – коротко бросил я. – Садись.

Мой живот обхватили пять красных когтей, мне захотелось их сбросить. Ну и ладно. Подзадержались. «Kawasaki» рявкнул, заводясь злостью, мне захотелось смеяться. Ура!

– Хорошо сидим? – обернулся я, широко улыбаясь.

– Да, – доверчиво улыбнулась она. Я чуть не рассмеялся вслух. У тюрьмы день открытых дверей!

Прозрачный воздух полон света, степь вышила узоры цветов, растянув на пяльцах траву. Дорога петляет, осторожно объезжая куртины крокусов, их оранжево-желтые лепестки расцарапаны в кровь, розово-фиолетовые – уже собрали ее в цветочные чашки. У крокусов кровь на дне, маки и тюльпаны полны ею под завязку. Вокруг схваченные удушьем сине-фиолетовые головки ирисов. От них пахнет болотом за тысячи километров, от ее рук – тоже. Бабочка промышляет у стоячей воды! Мне хочется смеяться, она доверчиво улыбается моим мыслям, во мне клокочет жестокая радость.

Мы лежим внутри травы, выросшей по наши колени. Не стоит стоять на них, степь ставит на колени сама. Зеленая стена вокруг, сверху голубой платок неба, утреннее солнце вкрадчиво сочится через траву.

– Хорошо! – Она протягивает руки к небу, в ее ладонях горит солнечный шар.

Так похоже на предчувствие финала! Я закусил губу; мне жаль, что это уходит, но я уже жду. Новая женщина всегда возвращает в начало. Сквозь траву слышится далекий голос Иды:

– С каждой новой женщиной у тебя как в первый раз.

– Я всегда сбрасываю шкурку, начиная заново, – смеюсь я.

– Зззмея! – жужжит пчела голосом Иды.

– Уж! – смеюсь я.

Бабочка поворачивает ко мне голову, в ее фасеточных глазах плавают облака. Кофе и взбитое молоко легко ужились рядом. Я улыбаюсь: сегодня в меню капучино в фарфоровой чашечке склер. Молоко спрячет запах, и кофе никому не найти.

– Поедем?

Она кивнула. Кажется, ей не хочется уходить. Ну а мне хочется.

– Что это? – вдруг спросила она.

У нее под ногами раскинулся нежно-зеленый куст, его ворочает ветер, тонкие листья шуршат птичьими перьями. Ветки прикрыты кокетливыми, ажурными зонтиками белых цветов. Я подопнул их ногой, на меня глянул хорошо спрятанный фиолетовый ствол.

– Ферула.

– Да? – воскликнула она. – Это же цикута! К нам привезли ребенка с отравлением. Его корни похожи на репу.

– И что? – Мне стало любопытно.

– Ничего, – она пожала плечами. – Промыли, прокапали и переправили в токсикологию. Мальчишке повезло, он только надкусил. К тому же был разгар лета. Всех опаснее ранней весной и поздней осенью.

Я невольно повел плечами. Странно.

– Пахнет яблоками… – Она растерла стволик пальцами; я зачарованно слежу, как алчно трепещут крылья ее носа. – Говорят, у сока сладкий вкус. Хочешь попробовать? – Она, смеясь, протянула мне пальцы, с красного коготка упала желтая капля.

– Что я должен почувствовать? – засмеялся я, а внутри расползается холодок. Она такая?

– Жжение во рту, головокружение, судороги. Потом остановка сердца. – Она поднесла палец ко рту, он раскрылся алым цветком. – Всё.

Я вдруг увидел ее другое лицо и сачок над губами. Последний вздох – последняя бабочка. У меня закололо пальцы желтым соком с запахом яблок. Ну же! Что ты медлишь?! Пробуй! Разве не этого я хочу?

Она вытащила влажные салфетки и тщательно вытерла руки. Остановка сердца свалилась под ноги белым клочком. Я почувствовал разочарование.

– Поехали, – отрывисто бросил я, она послушно пошла за мной.

«Kawasaki» недовольно ворчит, петляя по горной дороге. В отвесном ущелье грохочет река, разбивая воду о камни. На тропе мелкие камни, осыпи и обвалы, сквозь них упорно лезет трава. По серым скалам ползет сплющенным мхом темно-зеленый арчовник, под ним в каменной коже зияют щели рубленых ран. Чем выше, тем темнее, отвесные горы скрывают дорогу в густой тени.

– Как красиво, – уносит ветер чей-то голос.

«Kawasaki» повернул к реке, остановившись в полуметре от обрыва. С горы с бешеным ревом валится водопад, разматываясь седой бородой; вода долбит камни водой, высекая искрами брызги. На реке быстрины, завалы, перекаты и крутой слив. Раз – и нет человека!

– Как красиво!

Она легко соскочила с мотоцикла и подошла к самому краю. Ее красная куртка кричит знаком «стоп», мои ладони взмокли в перчатках. Ну же! Она медлит, мне до смерти хочется ее подтолкнуть! Сверкающие капли вверху копируют солнце, внизу – ее алую кровь и мои безумные мысли. Она стоит, а я вижу красное пятно, летящее вниз. Она молчит, а я слышу крик, от которого цепенею. Темная сила гонит меня к обрыву, чтобы увидеть то, чего нет.

Ее лицо повернулось ко мне, алые губы сложились в слова:

– Ну же!

Я помотал головой, стряхивая наваждение.

– Давай быстрей. – Я решил уехать. – Мы не успеем.

– Посмотри как красиво! – воскликнула она. – Ну же! Иди!

– Уже видел, – я улыбнулся одними губами.

Она вздохнула за моей спиной, а я вижу ее красным пятном в бесноватой, мутной воде. Пятно все дальше, сердцу свободней и тише. Она все ближе, сердце ломает ребра в груди. Ее фасеточные глаза бегут по моему лицу и внезапно врезаются в зрачки. Я каменею – она читает мои мысли; забрало шлема для ведьмы – шутовская помеха.

– Ну что же ты? – доверчиво улыбнулась она. Меня отпустило.

«Kawasaki» скользит по мелким камням, круто спускаясь вниз. Слева – пропасть, справа – каменная стена. Полосы света все чаще, пока не сливаются в сплошную. Один неверный поворот руля, и можно свалиться камнем вниз. Я торможу ногами, мне сжимает живот. Разве этого я хотел? Мне хочется смеяться над самим собой – я люблю жить. А она? Я гляжу вниз – на черной куртке блестят красным ядом десять лаковых коготков.

– Где твоя сумка?

– Выбросила! – смеется она и оглядывается по сторонам. – Давай здесь остановимся.

– Я знаю место получше.

Весна в горах медлит, ловя летнее солнце. Только сейчас она разбросала цветы – пригоршню белых на магалебскую вишню, горсть розовых на алычу, щепоть фуксии на фисташку, пригоршню кремовых на иргу. Буйство запахов и ярких красок без меры и без границ. Воздух отравлен алкалоидами трав и цветов. Благоухающая весна Ма Линя осенней копией беззвучно пропала во взбаламученной горной воде.

Я привез ее на ассамблею деревьев, где полого течет река. Мутная вода устало тащит камни, ее рябое зеркало дробит осколками солнце, в него со склонов напрасно глядят деревья. Крошечный плес грызет берег, тихо чавкая под ногами. Мне смешно – я искал рыбу в прозрачной воде, она выбрала приправу из грязи. Хотя нет, дальше вода чище, там можно отыскать и маринку. Я сглотнул слюну. Маринка – вкусная рыба, только… Я засмеялся. Только если не есть ее голову, икру и черную пленку. Можно напороться на фугу по-среднеазиатски и отравиться.

– Марат, – позвал ее голос.

Я повернул голову, живот снова сжало предчувствием финала. У ее ног аронник раскинул лопухами зеленые листья, его бордовая дудка смотрит ей прямо в лицо. Весной в тени аронник не сразу заметишь, а летом его ягоды можно увидеть издалека – их красный яд блестит лаковыми когтями на кукурузном початке цветка.

– Как думаешь, он мне рад? – Она осторожно коснулась пальцами ощетинившийся иглами миндаль.

– Еще бы, – дежурно ответил я. Меня ворожил арониковый яд, упакованный в зеленой пробирке. Я увидел другое ее лицо – земля, на ней белый смятый клочок.

– Да? – Она счастливо засмеялась, ее глаза погладили мои, я не ждал. – У него цветы урючные! Розовые!

– Смотри! – Нетерпение вело меня по другой дороге. – Аронник!

– Вот этот? – Она взглянула на бордовую дудку. – Что в нем такого?

– Его любят бабочки. – Я не узнавал сам себя. – Бабочка садится, воронка цветка закрывается. Бабочка в ловушке, назад хода нет.

Ну же! Потрогай! В его листьях полно кристаллов щавелевой кислоты, запросто можно поранить кожу. Я увидел кровь на ее руках, и у меня закрутило живот так сильно, что выжало пот на ладонях. Да возьми ты этот чертов цветок!

– Как росянка? – Ее лицо скривилось от отвращения.

Идиот!

– Не совсем, – сами сказали мои губы. – Бабочка опыляет, цветок отпускает.

– Коварно! – засмеялась она и протянула руку. Я замер; во мне бродила гремучая смесь страха, жестокой радости и надежды.

– Какие у него цветы? – Ее ладонь сомкнулась зонтиком над цветком, моя выстрелила раньше, чем я успел подумать, и сжала запястье.

– Ах! – тихий вскрик.

Рот закрыт поцелуем, вздох отлетает в алый сачок. Деревья уносятся вверх, тело рушится вниз. Она на траве, ее глаза подо мной, мои – над ней. Мои губы берут ее, она забирает мои. Я раздуваю ноздри, ее губы пахнут яблоками и джунгарской ферулой, кожа – аронией и миндалем. Мои губы ищут запах джиды, на них сладкий яблочный яд, на языке волдыри. Красные когти на спине – царапина и ожог, красные губы внизу живота – судорога и боль. Сверху – небесный клочок, внизу – я. Сначала свет, потом темнота. Я пропал в воронке алого яда цветка.

По ресницам блуждает луч. Вспышка и тень, красно – черно. Я открываю глаза, надо мной она.

– Ты был мой, – сказала она; алый цветок распустился, скрыв колкое жало. – Только мой! – торжествующе повторила она.

Мое сердце екнуло и забилось, и я отвернулся, чтобы не видеть улыбку.

– Что ты хочешь? – вдруг спросила она и, помолчав, добавила: – Не сейчас. Потом.

– Ничего.

Я живу одним днем. Мне на все наплевать. Но я наконец осознал, что мне нужно больше всего. Я хочу, желаю, прошу, чтобы она умерла. Чтобы не видеть, не знать, забыть. Это так нелепо и дико, что я не узнаю сам себя. Такого никогда не бывало. Но все очень просто. Я не хочу, чтобы любили меня. Это обычно, я привык. Только зачем я видел другое лицо?

– Расскажи мне о себе что можно. Нет, – она помотала головой. – У нас в отделении лежит девочка… – Она опять осеклась и тихо спросила: – Почему люди не понимают друг друга?

– Люди не понимают сами себя, – я коротко рассмеялся. – Где уж понять других.

– Ты скоро уедешь?

– Скоро. – Мне нечего больше здесь делать. Мне нужно уехать. Лучше уехать.

– Это хорошо, – медленно сказала она.

Я повернул голову, она смотрела в сторону и о чем-то думала.

– Поедем ко мне?

– Нет.

Она поднялась, на нее упала узорная тень магалебской вишни. У меня вдруг сжало сердце. Крона прозрачным куполом расплывается в солнечной дымке, у цветоложа – кармин и пурпур. В марево белых цветов ускользает you mei.

Саша

Одну из моих палат освободили и перевели старых больных. Так делают, чтобы не допустить повторного заражения от вновь поступивших. Часть детей давно курирую я, часть досталась в наследство от других врачей. Я пошла знакомиться с новыми старенькими.

– Ой! – крикнули из угла палаты.

Я обернулась и замерла. Из окна свет, из света серые миндальные глаза.

– Ты кто? – сами спросили мои губы.

– Ха! – Девочка хлопнула ладошкой по поручню кровати.

Я подошла ближе; девочка лет двух, смуглая кожа, черные волосы. Она засмеялась, по губам поплыл маленький кораблик. Я моргнула, кораблик исчез.

– Кто же ты? – Во мне расползался холодок.

– Я! – засмеялась она.

Я раскрыла историю, строчки прыгают, руки дрожат. Фамилия девочки Разуваева, имя Ева, два с половиной года. Отказная, из нашего дома ребенка. Странное имя для отказной. Я пробежала глазами анамнез жизни. Ничего особенного, никаких отклонений, попала к нам с острым бронхитом. Абсолютно здорова, но от нее отказались. За что? У меня засосало под ложечкой. Я бы так поступила?

– Пойдем на руки… – я запнулась. – Ева.

Она обняла меня руками и доверчиво прижалась к груди. А я вспомнила колыбель из казенной подушки, и мое сердце тревожно забилось. Какая она? Мы похожи? Я бы смогла?

– Кто твоя мама?

– Ты, – сказала она.

Я думаю о девочке целыми днями. Быстро осматриваю и ухожу, она засыпает, я возвращаюсь и сижу у кроватки. Ищу в ее лице подтверждение, и нахожу – или не нахожу. Моя тяга стала навязчивостью, а она стала ко мне привыкать. Тогда я решила оборвать эту странную связь. Ни к чему хорошему это не приведет. Теперь она протягивает мне руки, я отвожу глаза, она плачет. Ее тоненький плач тянется за мной арестантской гирей. Я уже не могу его слышать. Кто ее мать?!

Мой навязчивый интерес стал заметным, я этого не хотела.

– Хорошая девочка, – сказала Инга, моя коллега.

– Кто ее родители? – спросила я саму себя.

– Сволочи! – резко бросила Инга.

– Нет! – Мне вдруг показалось, что речь обо мне.

– Ты что, их оправдываешь?

– Я не то хотела сказать, – я не знала, что ответить. – Мне нужно идти.

Я вернулась в ординаторскую и набрала номер. Впервые.

– Какая у тебя группа крови?

– Первая. А что?

У него первая группа, и у девочки первая. Она лежит у меня почти неделю, меня терзает тайна миндальных глаз.

– Ты здесь раньше бывал? – Мой голос предательски дрожит, он легко это почувствует. – Бывал у нас в городе?

– Да, – неохотно ответил он, мое сердце рухнуло вниз. – А что?

– Ничего.

Он молчал, я тоже. Его голос всегда хорошо слышен, сегодня нет.

– Мы увидимся? – наконец спросила я, у меня снова екнуло в животе и отпустило.

– Я позвоню, – после паузы сказал он.

Я закрыла глаза, из ниоткуда выплыли две пары миндальных глаз. Теперь они всегда со мной. Две пары миндальных глаз, которые принадлежат друг другу, не мне… Я разрешила, он вклинился в привычную жизнь, в которой все роли расписаны, все места распределены. Он чужак, я ему не нужна. Все очень просто. Игра не стоила свеч. Я только понять не могу, как за такое короткое время совсем чужой человек стал мне так необходим…

Нет. Нам не стоило ездить вместе. Я так и не увидела джиду, хотя желала видеть ее больше всего на свете. Просто вдруг поняла: запах желтых цветов – его единственная определенность. То, что я успела ясно почувствовать в нем. Он не решил мне ее показать, я не решилась его попросить. Не смогла. Он увезет разгадку с собой. Его отъезд – еще один гвоздь, забитый в мою память. Этот человек саднит у меня внутри, когда он со мной и когда его нет. Я хочу знать больше. Все! Но он молчит, я замыкаюсь в себе. Все… абсолютно все изменилось после поездки. Иногда мне даже хочется, чтобы он скорее уехал и я могла отдохнуть.

С чего вдруг? Мне вспомнились слова песни, которую пели по радио, – он уехал, чтобы вернуться, она не знала, и ее не стало. Такая глупая, жалкая, дурацкая песня, что хочется плакать! Знаешь, что такое «не стало»? Жив, но умер! Вот что такое «не стало». Нет! Не стоило нам ездить вместе!

Мне стянуло горло, и я подошла к окну. За ним солнце и сад, я их не вижу.

Два года – это давно. Очень давно. Мои три месяца новой жизни, отличные от той, которую я прожила, – длиннее не бывает. Только три вдруг оказались меньше двух. Намного меньше. Он здесь был. Сам сказал. Эти слова отрезали мои три месяца; теперь я всей кожей ощущаю, что-то изменилось… Но я этого не хочу! Какая она? Мы похожи? Женщина всегда думает о мужчине и детях… или о боге, если не случилось первого и второго. На остальное ей просто плевать. Значит, она выбрала не ребенка, его? Он был для нее так важен, что месть стала важнее ребенка? Да? Ведь так просто детей не бросают. Почему Ева? Кто придумал ей имя? Мать или даже он? Он знает? Если да, значит, для него это нормально? Плюнуть и растереть? Так просто?

Я провела ладонью по лбу и поднесла ее к лицу. На ней пот, он высвечивает кожу тусклым, нежным перламутром. Розовые пальцы, белая ладонь. Так красиво… Только некому показать.

Жаль, я не взяла ферулу. А хотела. Я засмеялась, вспомнила его лицо и себя с желтым ядом в ладонях. Хочешь попробовать? Почему нет? Мои ладони чашей, в них яд. У него тогда дернулся кадык, непрошеным свидетелем внушенного глотка. Я засмеялась. Помню-помню. Он выпил, даже не коснувшись. Как я желала. Жаль…

– Нопаль – всего лишь кактус… – сами сказали мои губы. Где же я это слышала?

– Ты почему такая пасмурная?

Я вздрогнула и обернулась. На пороге стояла Наргиз; я даже не слышала, как она вошла.

– Разрешите мне уйти. Пораньше… Я все сделала, – сказала я. – Нет. Сейчас.

– Иди, – недоумевая, произнесла она.

Я вышла на улицу и оглянулась – времени полно, идти некуда.

– Папа? Как ты?

– Доченька! – воскликнул старческий голос.

Меня передернуло от отвращения. Ненавижу слово «папа», «доченька» еще омерзительней. Но как его называть?

– Я к тебе сейчас заеду, – коротко сказала я. – Жди.

– О!

Я одним пальцем отключила голос, который выключил меня давным-давно. До свидания!

Ненавижу толпу. Она ползет серой коброй, ее качает из стороны в сторону под монотонный звук индийской змеиной флейты. То вправо, то влево, то влево, то вправо. Непрерывным цепным дыханием. Невидимый факир дудит гипнотически – павана на тротуаре, быстрее – гальярда на перекрестке. Или факир и толпа одно и то же?

Мой отец выглядит старше семидесяти, его квартира – так же. У него трое детей от трех браков. Не стоило стараться, его забыли. Как и он когда-то. Его дом пахнет заброшенностью и болезнью, в нем никого нет. Мой отец бродит там тенью, покрываясь пылью и чужим равнодушием. Вернее, безразличием родных детей. Кукушата выросли! А чего ты хотел?

Я могла бы к нему не ездить… Что меня туда несет?

– Доченька! – Полное лицо задрожало студнем, слезный канал впрыснул на роговицу влагу. Гадость!

– Я. – Отстранила лицо от синюшных губ и прошла в комнату, не снимая обуви.

В комнатах грязь. К нему никто не ходит. Денег на уборщицу не заработал, а кукушатам все равно. Ты этого хотел?

– Полы помыть? – спросила я себя.

– Не надо! – Его скрутил кашель, он сплюнул мокроту в газетный кулек. Я невольно передернула плечами. Странно, в больнице у детей то же самое, но меня это не раздражает.

– В банке видно. Прозрачная. – Его голос звучал виновато, он заметил мой взгляд.

Я мыла полы, он ходил за мной по пятам, я желала послать его к черту. Мокрой тряпкой по старым тапкам – шварк, шварк, еще раз шварк! Он отступал, мне хотелось переехать его тряпкой, как паровым катком. Может, ты это себе загадал?

– Чай будешь?

– Сначала я вымою чашки, – хмуро сказала я. – Из них пить невозможно.

Я мыла посуду, он сидел за столом, опустив полные плечи. Старое, одутловатое, больное лицо, в глазах заброшенность и обреченность. А я помнила его другим. Красивым, молодым, сильным… Жаль. Так жаль… Я этого не хотела! Это твоя вина!

– На этой неделе опять «Скорая»… Не стал звонить. Лекарства есть, ты купила.

– Ну позвонил бы.

– Ты занята. Знаю… – тихо сказал он.

Я шваркнула грязную тарелку в мойку и резко обернулась.

– Ты этого хотел? Да?!

– Я жить хотел, – он помолчал. – Смешно. Да?

– Смешно! Ты это сказал маме? Жить хочу, а ты умерла?

– Ты не поймешь, – испуганно, но упрямо сказал он.

Его зрачки метались по моим губам, подбородку, щекам, не соприкасаясь с глазами. Страшно? Но мне нужно узнать, что такое уйти – не вернуться. Что это значит? Черт возьми!

– Папа! – У меня вдруг набежали слезы. – Я понять хочу. Пожалуйста!

– Я ее не любил, – тяжело сказал он, глядя в стол. – Прости.

– И все?! – прошептала я. – А как же я?

– Прости, – повторила старая шарманка.

– А сейчас полюбил? – усмехнулась я.

– Ты о чем? Я всегда был с тобой! – воскликнуло одутловатое лицо. – Ты не поняла!

– Неправда! Почему я не помню? – Я щурила глаза, скручивая ненависть плотным жгутом. Так бьет больнее. Знаю! Он отвернулся – я попала в цель.

– Ты не поняла, – обреченно сказал он. – Я так и знал.

– Мне нужно идти, – я сцедила три слова сквозь сжатые зубы.

– Ты еще придешь, доченька? – жалко спросил он.

– Приду! – засмеялась я. – Если не будет слова «доченька». Оно тебе не идет.

Заклинатель змей играет на индийской флейте, используя непрерывное цепное дыхание. Отец не любил мать, она научила меня бояться. А что передам по цепочке я?

Марат

Вдохновение – прекрасная бабочка, ее трудно поймать, ее не купить ни за какие деньги и для нее не найти охотника по найму. Для себя я единственно божеский ловец, который и знает, и не знает, что нужно искать, и никогда не представляет, с чего начнется очередная иллюзия. Но тем интереснее. Мистерия всегда начинается с удивления. Я терпеливо жду, потом теряю терпение, потом бешусь, но фантазия всякий раз слетает со спускового крючка совершенно неожиданно для меня. Мое воображение – это ружье, но для того, чтобы попасть точно в цель, нужен бризантный заряд и отличный порох. Порох – новая женщина. До меня не сразу это дошло. Но когда понял, легче не стало. Никогда не знаю, кто вылупится из куколки – прекрасная бабочка или прожорливая гусеница. Именно поэтому я меняю женщин одну за другой, тасуя свои фантазмы как колоду карт. Сегодня воображение ворошит тембр голоса, завтра – запах волос, послезавтра – вульгарный жест или еще что-нибудь. Никогда не знаешь. Мне нужен допинг, я его ищу и нахожу. Новая женщина – естественный стимулятор моего воображения. Новая женщина – новые открытия и всякий раз реальность в ином свете. Пожалуй, я блуждающая морская рыба, перестраивающая зрительный пигмент с соленой воды на пресную, чтобы поймать нерест. И чем сильнее впечатления, тем больше шансов накинуть на вдохновение сачок. Я намеренно встречаю и без сожалений расстаюсь по одной простой причине – меня гложет страх последней точки, когда я уже ничего не смогу написать. Остановка смерти подобна, я страшусь ее больше всего на свете. Потому моя жизнь несется в постоянной погоне за завороженным воображением. А охота – единственная реальность, в которой я существую.

– Твоя страсть к бродяжничеству ненормальна, – ворчит Ида.

Нормально, ненормально… Даже неохота спорить, потому что это так. Новые места, другие женщины. Остаться на месте – убить себя как мазилу. Ни на что другое я не способен. Но проблема в том, что я здесь уже почти четыре месяца – и не могу. Страх не сделать больше ничего и никогда терзает меня все сильнее, я тяну с отъездом. Что меня убивает?

– Капля никотина, – хмыкнул Кирилл.

Точно. А я та самая лошадь. И никотин известен. Как у этой убитой жизнью доходяги. Ее взгляд упал вниз, она давно ничего не ищет. Безысходно, бесполезно, безнадежно. Свет отбрасывает тень, жилы и вены плетут черно-белые морщины кармической тяжбы. Я смотрю на доходягу, страх сосет под ложечкой. Я даже вижу его влажные, вкрадчивые… алые губки! Ё… твою мать!

– Черно-белый вариант. Любопытно?

– В общем и целом, – вяло произнес я. – По крайней мере, она выбивается из местного табуна… Есть настроение. Лошадь, которая почти умерла.

– Вот такой вот энимал-арт, – невпопад сказал Кирилл.

Я бросил на него взгляд и чуть не рассмеялся. Да мы похожи! Два бледных, занудных кролика в чьих-то злобных, когтистых лапках. У него что, любовь? Всего лишь? Тогда мне много хуже. У меня нет предмета для подстановки. Воображение помрет, коллекция останется неполной. Ха-ха… Сдается мне, я почти умер, реанимации не предвидится. Вот такие вот дела…

– А это что?

– Тот примитивист… Помните бабищу верхом на мужике?

Еще бы! Как не упомнить картинку с места преступления!.. Какой же я идиот! Господи ты боже мой!

– Ну, посмотрим.

Я взял картон и подошел к окну. Это у нас что? До или после exitus letalis? Тот же парень играет на трубе. Ха!.. Шутка-шуточка… А играет он на какой-то национальной фиговине. Физиономия тоскливая, из компании только пасторальная коза и кувшин с вином. Ну и отлично! Что ж плохого, если ты один? Пей, запивайся в компании с домашним скотом… Если повезет, мозг отшибет до козлиного скотства. Да… Хорошая идея.

– А не хлопнуть ли нам по рюмашке?

– Хлопнуть, – вздохнул Кирилл.

– Водки нет. Есть «Барбанкур». Обычный.

– Не пил, – снова вздохнул Кирилл.

Я плеснул по полстакана рома и протянул Кириллу.

– Ну. Загадывай желание. «Барбанкур» прошуршит «Ву-Ду», и проблемка станет мертвым мертвецом.

Мы приговорили бутылку «Barbancourt» без закуски и слов. А чего говорить-то? Я пил, глядя на мужика, смерть которого уже объявили. Мужик наяривал на дудке все веселее и веселее, все ярее и забористее. Этакий воинственный диксиленд перед вечным упокоением. Я пару глотков рома – он рюмку ракии, я рюмку – он стакан, я полстакана – он бутыль. У него морда красная, у меня тоже, ему жарко, мне тем паче. Мужик жарит на дудке, а мне лезет в голову сербский коконешти. Хоба! Хоба! Хоба! Мы пляшем на пару, коза пучит на нас хитрые глазки. Хоба! Хоба! Хоба! Выкусила?!

– Слышь, Кирилл, а зачем ему коза? – ухмыльнулся я.

Мы переглянулись и заржали как кони с яйцами.

– Ххха! Это рай!

– Не. Ад!

– Ххха! Болезный!

– Кто? Бог?!

– Ххха!

– Баба!

– С возу!..

– Легче! Ххха!

– Где мой воз?

– Нету! Ххха!

– Туды их в качель! – рявкнул я.

– Ххха! – Кирилл упал на стол и сказал в столешницу: – Вы это… Ей позвоните.

– На кой? – удивился я.

– Ну… – Кирилл вдруг побледнел. – Она… Это… Ну в общем, позвоните.

Дурень! Вот дурень! И это любовь?! Хрень!

– Короче. Я сам разберусь. Понял?

– Ладно, – Кирилл отвернулся к окну. – Пойду я.

– Иди.

Кирилл ушел, я выцедил из бутылки последнюю пару капель и поднял стакан вверх.

– За тебя, мужик! Христос-Эрос, твою мать! Ххха!

Красномордый мужик подмигнул мне сразу обоими глазами. Хоба! Хоба! Хоба! Сербский танец коконешти – мужское дело! Я без сил рухнул на кровать и взял трубку.

– Привет. Давай я заеду…

– Не могу, – долбанула копытом в живот коза. – Я встречаюсь с подругой.

– Отодвинь!

– Не могу! – с тихой злобой прошипела она.

Я подбросил телефон вверх, он приземлился на пол. А когда поднял, телефон сказал: «Гуд-бай». К черту! К черту! К черту! Сука!

* * *

Я выцелил бабочку у больницы. Она на остановку, я за ней. Она в автобус, я за ним. Она на задней площадке, я в кильватере. Она поймала мой взгляд, я поднял средний палец. Выкуси! Она вышла, не оглянувшись, я за ней к летней веранде кафе. Она за столик, я за ее спиной.

Я приготовился ждать, а ждать не стоило. К ней сразу подошла роскошная блондинка. Я воленс-ноленс сделал стойку. Беспутный голос, развратные глаза, вульгарный смех. Блондинка уселась и привычно оглядела зал. Я улыбнулся – она лениво прикрыла глаза. Я рассмеялся и приложил палец к губам – она подняла брови. Я умоляюще помотал головой – она бросила взгляд на бабочку. Я выстрелил в крылатку – блондинка засмеялась. Они о чем-то говорили, во мне бурлила злобная радость. Бабочка лицом к столу, к меню, к окну, блондинка – на охоте. Ее цель – я. А я не прочь! Бабочки долго не живут. Господи! Да что я в ней нашел?

Блондинка подняла руку, блеснув кольцами, я замер. Длинные, толстые пальцы в перетяжках зажили своей жизнью. Я смотрел на них, не в силах отвести глаз. Бледные, прирученные гусеницы в серебряных ошейниках ползли по выгоревшей траве волос; я до дрожи всей кожей чувствовал их холодные, складчатые тушки. У меня засосало под ложечкой. Новая страница? Все заново? Повезет? Да пошли же ты ее к черту!

Я уже стал терять нетерпение, как бабочка поднялась и прошла к выходу, так ни разу и не оглянувшись. Сука!

Я молча уселся за столик, блондинка подняла гусеницы бровей, они блеснули золотистыми щетинками.

– Мы знакомы? – спросила она.

– Заочно, – засмеялся я.

– И кто же? Саша?

– Да.

Блондинка раздвинула кольчатые губы, за ними блеснули мощные резцы. У меня свело живот. Гусеница – хищница? И кто же я для нее? Я засмеялся. Червяк или тля?

– И что же вы хотите?

– Ничего.

– Мне она о вас ничего не говорила. Не стоите внимания?

– Вам решать, – улыбнулся я.

– Даже так? – Блондинка расширила веки, и я увидел рыхлую голубую пряжу радужки. Она вилась шелковой паутиной вокруг зрачковой, темной норки. Оступился, провалился.

– Я бы этого хотел.

– А как же… Саша? – Черные жерла зрачков блеснули красным взрывом, у меня закрутило живот. Опа! А наша гусеница закладывает боевой заряд. Моль-минер! Точно!

– Она об этом узнает? – засмеялся я. – Так принято?

– А вы хотели бы скрыть? – укусила гусеница мощными резцами. – Имеет значение?

– Вам решать, – ушел я от ответа. Да что со мной? Имеет?

Ее глаза оценивающе прошлись по моей одежде, я насмешливо улыбнулся.

– И что же дальше? Мне решать? – засмеялась она, кольчатые губы заблестели слюной, меня передернуло от странного возбуждения.

– На этой неделе, в пятницу, выставка картин моей знакомой. Мне нужна компания.

Простецы любят богемные тусовки. Гусеница обязана попасть на крючок. И прямо рыбке в рот. Рыба – я.

– Так Саша не единственная? – расхохоталась она.

– Я мало ее знаю.

– Ах, вот как! – Моль-минер понизила голос. – Тогда неинтересно.

– Расскажите. Если это имеет значение.

– Для меня? – Моль вновь подняла гусеницы бровей, щетинки приняли боевую стойку. – Для меня нет.

– Так что же?

– Дайте телефон. Я позвоню, – она оттопырила нижнюю губу, та заблестела шелковой слюной.

Ведьма! Я вдруг подумал, что она отлично вписалась бы в концепцию Майры. Злобная баба в ритуальной пляске на костях.

– Возьмите, – я протянул ей мобильник. – Правда, он не работает.

– Да? – Она жестко сощурила паутинистые глаза, сцепив ресницы акульими челюстями.

– Да, – засмеялся я. – Но вы могли бы узнать городской номер, если бы приехали ко мне. Я его не помню.

– В другой раз, – отрезали кольчатые губы.

– Есть надежда?

– Записывайте, – передумав, засмеялась она. – У меня хорошая память на свои номера.

Вот и отлично! Пишу!

Саша

Я снова не сплю, меня мучают бессонница и кошмары. И я знаю, что могу передать по цепочке. Но не хочу! Мать не желала, чтобы я виделась с отцом. Но он сам не стремился! Мне за это простить? Всегда можно найти способ увидеть родного ребенка. Хотя бы у школы. Я бы его приняла? Тогда, не сейчас? Не знаю…

У меня не было отца, только Володя. Двоюродный брат матери. Я приезжала к ним на каникулы. Сколько себя помнила, его мать всегда ждала его у окна. Я тоже. Руки сложишь на подоконнике и ждешь. Часы идут, спотыкаясь стрелка о стрелку, и все. Тишина… Он всегда приходил под звук шагов часовых стрелок. Может, поэтому у меня нет часов со стрелками? Он уехал работать за границу, оставил мать и, выходит, меня. Перестал писать, почти что умер… И его мать умерла. В кресле у окна. Она и тогда его ждала? После смерти? Не знаю… Никогда не говорили об этом.

У нас маленькая семья, со стороны отца я никого не знаю. А так… Один ребенок, и хватит. Есть что терять? Так, что хочется умереть?

Володя приезжал и уезжал, к нам с матерью тоже, я ждала. У меня до сих пор хранятся огромная морская звезда и трепанги. Он привез их с моря, где ходил на торговом судне. Я смотрю на фотографию его корабля. Старый, изъеденный ржавчиной корпус, белые-белые палубы, синее-синее море и сухой, выжженный солнцем берег… Я люблю старые, проржавевшие корабли, у них есть история… Я поднесла фотографию ближе к глазам. Она сделана со стороны порта, но отчего-то ни одного другого судна. Так странно… Володя не женат по сию пору. Это семейное.

Меня мучает память. Я провожу пальцем по щупальцам морской звезды, ее щетинистые известковые иглы покалывают памятью. У моей памяти пять лучей, закрученных на концах танцевальными па, мелодию которых я так и не успела выучить. Гляжу и вспоминаю Володю. Всегда всякая всячина в подарок. Даже змеиная флейта. У нее желтая змеиная голова с черной сомкнутой пастью и закрытые черные прорези глаз. Зачем он привез ее мне?

Я достала из лакового ящичка набор фигурок, их тоже привез Володя. Мне тогда исполнилось четырнадцать, как раз на день рождения. Странные, скрюченные человечки, слепленные из глины. Все женщины. Все до единой. Рука на голове, рука на бедре, рука на колене, рука на животе. На спине, на животе, боком.

– Это набор для отчаянно застенчивых, – сказал он.

– Зачем?

– Пригласить, проститься без слов, попросить прощения. Сказать, что любишь. Или как у тебя болит. Здорово, да?

– Да, – я пожала плечами. – А просто сказать?

– Если не хватает слов, можно передать ее как письмо. Кому надо, поймет.

– А если нет? – спросила я, вертя в руках вытянувшуюся струной фигурку. Голова запрокинута назад; рука с силой прижата к животу, другая обхватила грудь; нога согнута в колене и высоко поднята. – Я не поняла.

– Ну и хорошо, – ответил он. – Потом поймешь.

А сейчас? Кажется, знаю… Скрюченная женщина – я. И мне некому себя передать. Он не приходит, даже не звонит. Всегда можно найти возможность встретиться с женщиной, если она нужна. Мне и за это простить? Что делать? Самой?.. Нет! Я смешала фигурки в кучу. Ни за что! И плевать на советы!

– Сейчас расскажи! – потребовала я тогда.

– А ума хватит? – улыбнулся Володя.

– Ты же объяснишь. Володь, ну давай! – заканючила я. – Рассказывай!

– Ладно. Самое сложное – убить иллюзию. Вытащи проблему на свет и найди смелость ее признать. Включи третий глаз, поверти так и сяк, потом решай. Главное не болтать, а делать. Поняла?

– Нет, – искренне ответила я.

– Видишь! – засмеялся он. – Я посеял, тебе собирать. Но придется ждать.

Я все еще жду, не зная с чего начать. Но это не моя вина. Виноват Володя; если бы не этот подарок, я бы никогда не решила стать врачом. Не увидела бы девочку со странным именем Ева и не узнала бы, что случается с теми, кого оставляет он.

Может, маленькая девочка к лучшему?

И я легко дождалась лучшего. Увидела Еву на руках медсестры. Она обнимала ее, как меня. Она улыбалась ей, как мне. Она сказала ей – «мама». А у меня сжало сердце. Так сильно, что защипало в глазах. Я этого хотела?

Код ДНК всегда складывается под музыку волн, это знает любой генетик. Я смотрю на девочку, когда она спит, и нахожу только его черты лица – миндалевидные глаза, вытянутый овал лица, черные волосы и брови. И ничего от матери. Она спит, слушая мелодию голубых миндальных волн, я читаю ноты в ее лице. И у меня щемит сердце – эта музыка не моя. Но она так красива! Зачем я все время с ней?

Листаю журналы, читая о больных детях, которым требуется помощь для лечения. Мне жаль их до слез, но я ни разу не помогла. Даже не знаю почему. Некогда, не по пути, найдутся другие. Лень или страшно? Или слюни, слезы и сопли – смешно? Мое непрошеное причастие, на чужой взгляд, забавно? Но на деле это реальная жизнь… Никому не объяснить.

Да зачем мне это?! Я – врач, моя профессия помогать. Разве этого не достаточно? Она сказала «мама» не мне, медсестру это не смутило, а меня напугало. Что нормально? Заставить ребенка помнить и страдать? Или что?..

Да зачем мне это?! Выбросить мысли к чертовой матери! Я вязну в них, как в синтетическом клее, забивая голову не моей жизнью. Она сказала «мама» не мне. Мне повезло – моя совесть чиста. Не я приручила. И хватит на этом!

* * *

Зазвонил телефон, я вздрогнула. Теперь всегда так. Звонок – сердце падает вниз. Я жду и не жду звонка, но тревога не отпускает, как бы я ни хотела вернуть все назад. Я слышу звонок, мое нутро противно дрожит, не ожидая ничего хорошего. Тревога начинается в горле и валится сухим звуком камня, падающего в развалину гор. У меня всегда было так. Сейчас это стало более очевидным. Меня точит тоска. Ничего не хочу. Мне все равно. Свыклась с мыслью, что он уедет, но к другому уже не смогу. Я не тоскую по тому, что было. И ничего не жду. Мне видится впереди заиндевевшее поле, мне по нему идти.

Я посмотрела на дисплей, звонила Рита. Да пошел он к черту!

– Куда пропала?

– Никуда.

– Я решила вытащить тебя. Хватит сидеть дома.

– Вытаскивай. – Я тоже хочу вытащить себя. Рита вовремя подвернулась под руку.

– В нашем кафе?

– Нет. Давай на какой-нибудь летней площадке.

– О’кей. Есть веранда с видом на горы. Недалеко от меня.

– Пойдет.

Мне пришлось ехать с пересадками, хотя это все равно. Меня завернуло в каменный мешок, в котором когда-то морили до смерти японских военнопленных. Теперь в черном, душном мешке без окон и дверей появилась смена – я. Не гляжу по сторонам, смотрю внутрь себя. Там черным-черно. И так выходит само собой.

– Я даже предположить не могла, что история со Стасом так на тебя подействует. Думала, для тебя это так… – Рита пожала плечами, – между прочим. Я ошиблась?

– Ошиблась.

Я глядела в бокал минеральной воды. Если его наклонить, можно увидеть сквозь стекло небо, деревья и горы; сквозь воду – тоже, но только как их отражение. Но самое странное, отражение обратно во всех отношениях – вверх-вниз, вправо-влево. Так необычно, никогда не замечала. В бокале реальность сложилась восьмеркой, упавшей набок. Действительность и ее отображение в моем воображении. Изображение прошлого и будущего в один момент. Или мне это кажется?

– Кофе?

– Нет!

– Ты же жить без него не можешь? – удивилась Рита.

– Жарко, – я провела ладонью по лбу, стирая пот.

Меня тошнит даже от слова «кофе». Запах я просто не вынесу. Я усмехнулась. Жить не могу! Это так начинается?

– Да что с тобой? Так переживаешь? – Рита заглянула мне в лицо, я отвернулась.

– Раньше мне было даже жаль Стаса, – Рита вдруг засмеялась. – Теперь тебя. Не слишком?

– Меня это не волнует.

– А что волнует? – насмешливо спросила Рита.

– Ничего. Твоя личная жизнь тоже, – усмехнулась я. – Никогда.

– Ну-ну… – Ритины глаза тренькнули льдом о край бокала. Как и тогда, в первый день знакомства. – Что поделать. Я любопытна. Может, потому что я женщина?

– Может.

– А ты кто? – укусила она.

– Ответь сама, – засмеялась я.

– Это нетрудно, – Рита отвернулась к горам. – Красиво.

– Да.

Неправдоподобно красиво. Так не бывает. Над лазоревыми горами стая лососевых облаков. Их бока золотятся солнцем, как чешуя, вокруг горы застыли морской волной. И никого. Даже серфера. Подходит к моему настроению. Мой взгляд скользит по гребню горной волны. Я думаю о Патрике Суэйзи, которого милосердный названный друг отправил умирать. Он умер свободным, но умер. Так лучше?

– Прости, – вяло сказала я. – У меня не то настроение.

– Не прощаю, – засмеялась Рита, глядя поверх моей головы.

Зря мы встретились. Ни к чему. Я взяла сумку и ушла не прощаясь. Зачем?

Киану Ривз похож на него, я на Патрика Суэйзи – нисколько.

Марат

– Приезжай, – отрывисто сказала она. – Есть любопытная работа.

– Какая? – скучно спросил я.

– Увидишь.

В ее тоне чувствовался подвох, и внутренний голос сказал – нельзя. Могут быть проблемки, мы их давно уже выучили. Или Майра – тот самый Мюнхгаузен, который вытащит меня из болота? Я изучил свое настроение, оно велело двигать куда угодно, лишь бы подальше от напоминаний об импотенции мозга. Вокзал, который никуда не ведет, – слишком для моего скудного воображения. Не стоит напрягаться из-за того, что может случиться. Нелишний импульс никогда не помешает.

Дом Майры встретил меня монументальными скульптурами из ракушечника. Они сверлили мне спину пустыми глазницами, пока я поднимался по пандусу. Я посмеялся. Нет ничего нелепее домов для богемы, но они придают кварталу колорит. Если смотреть в сумерках с набережной – нервного впечатлит. Эдакий остров Пасхи, забытый в центре современного города.

Майра встретила меня на пороге, рукав ее белого балахона продуманно свалился с плеча. Воленс-ноленс я залюбовался. Слишком хорош был красно-коричневый агат в лучах заходящего солнца. Она заметила мой взгляд, и глаза ее стали мягче. Вот и хорошо! Не будем ссориться. Все по-прежнему. Все довольны. Каждый имеет свое.

– Где она?

– Выпьем?

– Валяй, – я пожал плечами.

Черная пантера переместилась к импровизированной барной стойке, и я поневоле снова залюбовался. Грациозная, но величественная красота в параллельных полосах тени от жалюзи. Пантера в клетке. Впечатляет! Кровать расстелена, на ней свежие простыни. Неплохо! Я засмеялся. Не зря же я сюда ехал.

– Чему смеешься? – Зрачковый занавес бесшумно поднялся, черная радужка ощерилась клыками. Вау!

– Ты потрясающе выглядишь. – Я пригубил из фужера. Настоящий французский коньяк. Тоже неплохо.

– А ты – хреново! Работа не идет? – усмехнулась она.

Ведьма! Я обозлился. Мне напомнили то, о чем я хотел забыть хотя бы на время. Ведьма!

– Давай закуску, – обрезал я. – Показывай. Что там у тебя?

Она наклонилась, балахон подался вперед вместе с ней, обрисовав крепкое тело степной одалиски. У меня защекотало низ живота. Красивые ягодицы – седло для меня.

– Смотри, – она отошла в сторону, открыв иллюстрацию разделочного стенда для подставной фотографии.

Тело обнаженной женщины без головы, рук и ног. На ней металлический пояс целомудрия и прорези для двух пар мужских рук – выше и ниже груди. Ее тело сладострастно изогнуто, рядом с ней никого. Но главное – цвет. У меня засосало под ложечкой. Венера утробного цвета болота. Я почувствовал знакомый запах ирисов, и меня затошнило.

– Нравится?

– Нет.

– Шутка! – захохотала Майра.

– Твоя?

– Йес! В каждой шутке, сам знаешь… – Она помолчала. – Я готова снять пояс. Но не для этих, – она кивнула на прорези для рук.

– Я… – Меня выводил из себя запах ирисов. Донельзя! – Я не в восторге от этой картины. Это не твое. Прости.

Она бросила взгляд на расстеленные простыни, и я понял, что не смогу. Меня засосало, но Майра – ошибка. Она сумела понять, что меня гложет. Это плохо. Хуже не бывает. Мне нужен другой Мюнхгаузен. Он не поймет, он соврет, я посмеюсь и забуду.

– А не пообедать ли нам? – Я жаждал отомстить.

– Нашел эрзацы для самоудовлетворения голода? – захохотала она.

– Да, – я заскрежетал зубами. – Пойдем. Я знаю отличное место. Там отличные шашлыки из белого амура.

– Ну, если хочешь… – По ее губам скользнула улыбка, я взбесился, но ответить было нечем.

Ведьма!

* * *

– Что за нелепое высокомерие? Ваша фаллическая теория – чушь, не стоящая выеденного яйца! Мужчина на пути к Единому, а женщина – «не все»? Но и у женщины также есть то, что ей не принадлежит, – матка. Фаллос и матка выдуманы для ребенка, потому мужчина и женщина находятся в абсолютно равном положении. Они оба – не всё, ребенок – всё! Женщине нужен ребенок, вам – трах-тибидох. А вы даже не поняли зачем! Убожества! Носитесь со своими драгоценными яйцами, как безголовая курица! Женщине нужен ваш фаллос только как шприц со спермой. И все! Не женщина создана для мужчины, и не мужчина для женщины. Они только родители. Не более того!

Женщина желает любить? Да. Ради чего? Ради будущего ребенка. Но кого любить, если чаще попадается мусор? Этот глуп, этот жаден, этот нечистоплотен, этот слабак, этот сволочь! Приходится выходить замуж не по любви только ради будущего потомства. И терпеть всю жизнь рядом с собой жалкое ничтожество, кичащееся своей непохожестью! Терпеть до смертоубийства!

И не надо этой чепухи о нежности и любви. Женщина дарит нежность мужчине, которая его убивает? Бред! Нежность рассчитана природой только на ребенка, мужчине достаются объедки. Может, вспомните? Именно дети нуждаются в любви и заботе. Кто их даст, кроме женщины? Вы?! Если вы получили немного любви от щедрости, не вам предназначенной, не удивляйтесь – так устроена женщина. Не для вас! Вы просто попались под руку.

Почему женщина цепляется за ничтожество? Из-за детей. Они нуждаются в заботе, им нужен отец. Из-за детей живут с уродами! Женщина зависит от мужчины? Чушь, чушь и еще раз чушь! Патриархат выдумал зависимость, а не ваша персона. Но жизнь изменилась! Женщина начала зарабатывать и стала самодостаточной. Зачем вы ей? Замуж? Подумаю! Где браки? Там же, где и разводы. Это вы цепляетесь за привычку, а женщина подает на развод. Вас выбирают только ради потомства, считывая с внешности генофонд.

Любовь женственна, потому она унижает мужское достоинство? Да нечего унижать! Покопайтесь в себе – отыщете ноль! Если женщина не хочет от вас ребенка, значит, она просто желает вас, как и вы ее. Для развлечения. Не больше! Это меня дрожь пробирает при мысли о том, что случилось бы с обществом, если бы женщина лишила вас нежности. Вы оказались бы в безжизненной пустыне, где вы – одни, а женщина осталась с ребенком, которому отдана вся ее любовь. И что дальше? Вы стали бы покупать в секс-шопах резиновые головы, говорящие «я тебя люблю». Знаете, почему? Страшно остаться совсем одному наедине с вашими привычными цацками – нейтронными бомбами, Сетью, футболом и пивом. Иначе что вы все время ноете? Что же среди вас так много самоубийц и сумасшедших? Много больше, чем среди женщин. А станет еще больше! Вы будете содрогаться от ужаса, видя мальчика с любящей матерью, зная, что, когда он повзрослеет, это закончится. Больше никто, никогда и нигде не скажет ему «люблю». Никакой любви – ни материнской, ни даже той пресловутой женской, какой вы ее понимаете. Вот она, настоящая кастрация! Никто и никогда! Это нам – вода от ребенка, а вам в подарок – дырявые пальцы от самих себя. Хотите яснее? Читайте «Цветы для Элджернона». Дали, отняли, забудьте!

– Да ты феминистка, Майра! – расхохотался я. – Я рассказал это, только чтобы развлечь. Я не размышляющий человек. Слова и буквы сушат мозг, а я не желаю умереть разочарованным.

– Ты высасываешь! – с ненавистью закричала она. – Зачем?

– Наполняю воображение, – честно сказал я. Честность на честность. Это честно. Ха!

– Сволочь! – Ее рука взлетела и рухнула мне на глаза. До слез от боли.

– Прости! – испуганно вскрикнула она.

– А не пошла бы ты… домой! – процедил я и поднялся из-за стола. На нас все смотрели.

Я шел к стоянке, она бежала за мной, повторяя как заведенная: прости, прости, прости! Она цеплялась за руль, стоя перед мотоциклом, как взбесившийся осел. Она умоляла остаться, я направил колеса на нее. «Kawasaki» взревел вместе с взрывом моего хохота, она отскочила в последнюю секунду. И отлично! Иначе я бы проехал по ней всеми колесами без всякого сожаления. На нас все смотрели, я чувствовал себя идиотом. Любящий мужчина – смешон, не любящий – клиника!

Я ехал в бешенстве, смеясь и проклиная свою дурь. Что нужно? Мой отъезд – штамп о разводе еще до встречи. Я показываю паспорт – это значит отстаньте! Я имею без обязательств. Не желаете – прощайте! Дурь! Какая дурь! Что я бешусь? Мне на всех наплевать, кроме себя. Я не гедонист, мое наслаждение – лишь инструмент для печати фантазий. Именно потому я свободен от связей. Ни корней, ни привязанностей. Отлично! Весело! Беззаботно! Живу в ритме самбы. Под оркестр, который сам собираю. А что? Я вспомнил тембр Иды и захохотал. Вскрикивающий, смешной голос Иды – это куика. Без сомнений! Ххха! А Майра? Клыки пантеры начинаются под беримбау, как капоэйра. Точно! Кольчатые губы-гусеницы на сухой траве волос – шуршание гуиро. Фу! А что же бабочка? У меня в голове забренчал агого, и я выматерился от души. Овца! На черта ей моя группа крови? Гадает на кофейной гуще, глядясь в зеркало?.. Да и черт с ней! Мне нужны еще две бабенки для оркестрового кворума в этом богом забытом городишке – сэнгсеро и бонго. Не поискать ли? Ххха! Дурь! Какая дурь!

А идейка неплохая для новой работки. Женщины-оркестр. У каждой своя мелодия, сложенная краской. Эдакий парад музыкальных инструментов-женщин в ритме эклектичной самбы. Карнавал, жара, солнце. Барабаны, колокольчики, маракасы – креольский морок и жар. Смычки и струны, эфы и деки – маленькая европейская капля тихой печали. Безбашенная страсть и грусть на заднем плане. Все размыто зноем в многоцветном рисунке женских лиц и тел в музыкальных футлярах. Я – дирижер, они – моя симфония. Я его уже вижу. Спасибо, агого! Зацелую!

– Ты танцевала самбу на траве?

– Нет.

– Попробуем?

– Не знаю.

– А что ты знаешь? – заорал я.

– Не знаю, – тихо сказала она.

Я чуть не взрезался в столб, меня скрутило от смеха. Я хохотал гомерическим шепотом. Хохотал так, что у меня текли слезы; она молчала, не бросая трубку.

– Вам плохо? – Поодаль остановилась старушка – божий одуванчик. На лице искреннее сочувствие, искренняя опаска и искренняя надежда – вдруг помру на ее глазах? Божьих одуванчиков вставляет жизнь, если кто-то дает дуба?

Я помотал головой, божий одуванчик остался торчать рядом. Видимо, надежда на счастливый исход еще не угасла.

– Кто с тобой? – спросила она.

– Мать Тереза с ключом от газовой камеры.

Честное слово, я чуть не заплакал. Я – здоровенный конь с яйцами! Да что со мной? Будь ты проклята!

– А музыка будет? – вдруг спросила она. – Там… На траве?

– Напою. – Я дрыгнул ногой, в зеркале расплылась чья-то улыбка. Моя?! Дурень! Вот дурень!

* * *

Если вы не видели идиотов, приходите в сквер у театра драмы. Там легко можно обнаружить мужчину, который смешон. У него на башке дурацкий колпак и забрало.

– О-о-ой! – Она упала на траву, смеясь. – Это самба?

– Угу.

Я смотрю ей в глаза, кофейная радужка переливается фасеточной пенкой всех цветов радуги. Она лежит рядом со мной. Я вижу, как она дышит, наполняя воздухом мои легкие. Она далеко – на расстоянии вытянутой руки, и близко – я снова слышу запах джиды. Меня он волнует, как… весна. Весна валится на меня белыми цветами жасмина и персидской сирени, ее волосы – солярной джидой. У них одуряющий запах тяжелых наркотиков, запрещенных всеми полицаями мира. Их вводят в нос, чтобы поймать кайф, и они действуют мгновенно, снося башню. Я уже вижу себя в зеркале ее роговицы, в рамочке из синего неба и облаков.

Я умер?

– Никогда бы не подумала! – не верит она и смеется. – Зачем ты пришепетывал и кричал?

Мне хочется сказать, что так бывает, когда умирают от взрыва шишки глупости, но вместо этого говорю:

– Так звучит куика – самый нелепый музыкальный инструмент. Благодарно повизгивает и плачет басом, если ее потереть мокрой тряпкой. У куики самый идиотский голос.

– Куик! А! – ору я. Девушки смеются.

Оказывается, в моем оркестре куика – я. И мне жаль себя до смерти!

* * *

Ночью на меня пикируют черные бабочки ночи. Меня подбрасывает от отвращения и первобытного страха. Живое отродье умерших душ марширует тощими ножками к моим подмышкам, чтобы жрать мой пот и тянуть мою душу. Я ничего не могу! Я пробую писать, но ничего не выходит. Замысел есть, кисть не ложится. Замысел есть, твою мать! Я кружу зверем в про́клятой клетке с тремя зарешеченными окнами. Из угла в угол, от окна к двери. Ничего! У меня есть деньги и есть перфекционизм. Мне не нужно мазать поделки, чтобы жрать. Меня покупают и знают. Десять-двадцать тысяч зеленых за холст. Не меньше! Я желаю не падать, а подниматься! Это понятно?! И мне остохренело ждать!!!

Страх и ярость носят меня из угла в угол. От окон – кресты, от двери – ноль, сверху – краснокосыночная ехидна. Дешевая поделка богом забытого мазилы! Ты – мой?! Хрен тебе! Ярость и страх раздувают ноздри, я слышу запах гнилья и подтасовки. Меня преследует запах стоячей воды. Всё! Всё им воняет! Смердит отовсюду! Ненавижу! Сссука!

«С» выстреливает изо рта, разбивая стул вдребезги. А-а-а! Еще?! На! На! На! Сволочь!

– Рита? Это Марат. Не забыли?

– Нет! – смеется она.

Я вижу, как кольчатые губы поднимаются горбиком, и меня сводит это с ума! Мне повезет! Ё… твою мать! Раздавить овцу! Чтоб следа не осталось от этой вони!

– Приезжайте сразу на выставку. Я вас встречу. – Рублю слова, отбивая их яростью, как кувалдой.

– Не раньше восьми.

– Отлично!

– А потом? – понизив голос, спрашивает она.

– Все, что пожелаете! – Смеюсь во все горло. Мне повезет!

– Я много чего хочу.

– Не больше меня!

Что может сравниться с тем, что хочу я? Ничто!!!

* * *

Ненавижу смотреть чужую мазню с потусторонним прицепом. Пришел заранее и обнаружил траурницу в тесном кольце самцов. Я – мимо, она не повела бровью. Ведьмины глаза рыщут по другим лицам. Ххха! Я посмеялся от души. Мне везет! Прошелся по залу, смеясь. Картонку с безголовой бабой цвета стоячей воды лапают чужие зрачки. Они все так похожи? Их общий запах – болотная вонь?

Сделал второй круг, и вдруг меня что-то торкнуло. Я резко обернулся, живот сжало предчувствием финала. Кругом дымная чернота; в пятне оранжево-красного цвета, как внутри пылающего костра, три согбенные, скрюченные затаенной злобой старухи. Все глядят в одну точку, скрыв шагреневые лица старым тряпьем. Смотрят тайно, исподволь, подсекая и подрезая невидимую жертву. Видны только глаза, поджатые ненавистью скобы губ и крюковатые пальцы, хищно свернутые птичьей лапой. Три ведьмы ждут, их глаза прядут зло душной сетью.

– Как тебе?

– Впечатляет, – хрипло сказал я. – Почему три?

– Диавол троицу любит! – засмеялась она. – Считай – звериная интуиция.

– Да, – автоматом согласился я.

У каждой ведьмы свое лицо, я их знаю. Она спиной, но голова следит, обжигая взглядом. Как я сразу не понял? Глаза не встраиваются в благостную картинку. Ее глаза жгут, я не увидел противоречия. Не прошел, а задержался. Поэтому?

– Спасибо, – тихо сказала она. – Я думала, ты не придешь.

На ее лице ожидание радости, надежда и страх. Ее лица меняются, мелькая слайд-шоу, мне смешно. Не ради тебя, хочется сказать мне. Я пришел за твоим талантом, дурища!

– Я пришел за твоим талантом.

– Спасибо, – шепчет она. На ее глазах слезы, мне смешно. Если бы мне было не наплевать, я бы удивился – у черной пантеры оказались вставные челюсти вместо клыков.

– Что они хотят?

– Клевета и сплетни родились вместе с женщиной. Слова тяжелее кулака. Один удар – и соперница в грязи. А добивает смех. Был человек, нет человека. Теперь ее мужчина – твой, – смеется она. – Все вы слабаки. Обойдете лежачего, отвернетесь. Не царское дело быть добрым самаритянином. Засмеют.

– И кто ты среди них?

– На четвереньках, – не улыбнулась она. – Я устала ждать.

– Не везет! – смеюсь я. – Время идет, надежда тает. Забудь!

– Надежды нет. Я состарилась, она умерла. Хочешь, купи мою ненависть на память.

– И сколько же она стоит?

– Одну ночь! – смеется она, ее противоестественно длинные глаза вертят вокруг меня шаманский кокон, складывая узор из трех черных птиц. Три птицы смерти слушают, видят, молчат. Мне жжет живот жгучим желанием.

– Я всегда этого хотел, – сами говорят мои губы.

– Не знаю, – черная пантера скалит клыки, их сухая эмаль рвет мне глаза. Карагалинская ведьма!

– Сегодня ночью, – говорит за меня чей-то голос.

– Я жду.

Она ложится на меня грудью, ее черные волосы дыбятся электрической шерстью злобного, жадного зверя. Воздух без кондиционера веет жаром дикой степи, ее неистовые глаза сами обжигают распаленное солнце. Ее груди в моих ладонях добровольной жертвой на ритуальном круге. Я хочу жрать! До смерти!

– Пойдем!

Ледяной кафель жжет кожу, глаза режут лицо, когти – спину. Я вгрызаюсь в нее зрачками, она отвечает клыками. Ее пальцы визжат моей молнией, мои – отстреливают пуговицы ее шаманского рубища. Ррраз! Ррраз! Ррраз! Ее губы щепотью в моей руке, мои ноги в колодках ее бедер.

– Ненавижу! – рычит пантера.

Мой язык кляпом в ее рот, его распиливают резцы. Я рычу от боли. Я хочу еще!

– Ведьма!

Я вколачиваю ярость под шаманский бой барабанов. На! На! На! Еще? На! На! На! Она стонет, пружиня луком, я заряжаю ее стрелой, целя в самое яблочко. На! На! На! На!

– Придешь за ней сам. – Ее кожа в поту, моя тоже.

– Успею! – смеюсь я.

– Сволочь! – Ее губы дергают буквы, как куклы.

Я бью наотмашь по глиняным губам. Ее подбородок в крови. Я смеюсь. Ты ненавидишь, мне все равно! Я ненавижу другое!

– Животное! – Куклы пляшут святого Витта.

– Все мы животные! – Я ухожу, она плачет одна.

* * *

Я встретил гусеницу на улице вместе с клокочущей в моем нутре жестокой радостью. Она открыла кольчатые губы, я рывком притянул ее к себе, запечатав слизистый рот поцелуем.

– Ого! – засмеялась она. – Какой темперамент!

Мне хотелось вытереть губы, но шелковая слизь будоражила холодным отвращением. Я сдержался.

– Не опоздала?

– Вовремя! – засмеялся я. – Я много хочу. Пойдем.

– А как же выставка? – Она не сопротивляется, меня это устраивает. Для простецов картинки – чьи-то цацки. Можно отложить на потом. Не убудет.

– Я пришел, я сел, я ушел! – цитирую Элюара. Лаконично и емко. Я получил что хотел. Пора начинать второй акт. Что еще можно добавить?

Она смеется, запрокинув голову; широкие резцы блестят, на правом изнутри крошечный скол. Так подпиливают зубы парни, любящие парней, чтобы узнать своих. На ее щеках веснушки сбивают голландское масло, их запах – молоко и навоз. Полная шея лоснится атласом и потом. Жара… Мне тоже смешно. Меня не убудет?

Я поднял руку, возле нас тормознул частник.

– У тебя нет машины? – Бесцветные брови поднялись снисходительной аркой.

– Нет, – я чуть не расхохотался. Дурища. Вот дурища!

Она села рядом, я подтянул ее полное колено к себе. На нем две ямки, колено играет улыбкой, имитируя щеки. Забавно! А где же их зубы? Под ее коленом влажно, я стираю слизь пальцами и подношу ладонь к носу; ее зрачки расширяются, я улыбаюсь. Теперь мои руки пахнут фруктами – феромонами гусеницы моли-минера. Не ждал, но это не так уж плохо. Ее взгляд ловит мои трепещущие ноздри, она колеблется, не решаясь войти. «Приняла меня за каннибала?» – чуть не смеюсь я открыто.

– Какая запущенная квартира! – Она оглянулась, стены ощерились драными обоями.

– Не моя, – легко отрезал я. – В вашем городе я проездом.

Зачем врать, если ложь станет препятствием. У меня мало времени.

– Да? И откуда?

– Я уезжаю на днях. Это важно?

– Нет, – засмеялась она.

– Вот и прекрасно. Букет «Barbaresco» специально для тебя. – Я протянул бокал, ее складчатые, полные пальцы толстыми гусеницами расползлись по стеклу. За ним вино, прожорливая гусеница хочет есть.

«Barbaresco» – отличное красное вино. Молодое, но терпкое. Цветет спелым гранатом с апельсиновым блеском. Девушкам, лишенным сложности, подходит как нельзя лучше. Красит щеки румянцем. Ххха!

– Откуда вы знаете Сашу? – вязко спросила она, и мой живот внезапно свело необъяснимой тревогой.

– Я же сказал, я не знаю, – отрубил я. – Это шутка. Как я мог еще познакомиться?

– Смешно! – расхохоталась она. – Если бы не эта шутка, я бы никогда здесь не оказалась.

– Жалеем?

– Ну, – ее аномально выпуклые ногти застучали хитином по стеклу бокала. – Пожалуй, сейчас нет. Хотя…

– Это вино становится почти черным, вбирая в себя время, – нетерпеливо перебил я. – Тогда его пробуют ночью.

– И что же? – Она пригубила вино и закрыла веки. На них тоже складки. Ну же!

– Я бы хотел попробовать и до, и после.

Я отпил глоток и обвел языком дугу кольчатых губ. Мой «Barbaresco» сложился с ее, я почувствовал разочарование. Не успел узнать ее собственный вкус и запах – гусеница окуклилась раньше, надев непроницаемый хитиновый кокон. Она ответила, скрестив язык с моим, он медленно вполз в мой рот толстой слизистой гусеницей. Йес! Кажется, меня зажигает! Я наездник, жрущий гусениц. Такой шелк мне по вкусу!

– Хорошее вино, – низким голосом сказала она.

Ее тембр показался знакомым, и мне снова свело тревогой живот. Да к черту! Я опрокинул гусеницу на лопатки, она погрузилась в запах постели, который хотелось забыть.

Моя рука гуляет по упругой горе фламандского мяса, изучая географию Фландрии. Живот – городская площадь Лувена, груди – купольные своды удвоенной воображением антверпенской биржи, ноги – реки Рюпель и Шельда, в глазах дождит Северное море. Фландрские реки обтекают меня, я вижу сочное тело библейской Вирсавии. Персиковая волглая кожа нежна, на ней красные полосы моих ногтей. Я получил все, что хотел. Теперь моя память просит того же.

– Мне нужно позвонить, – вдруг сказала она и свесилась с кровати к сумке вместе с парой объемных грудей. Я увидел на яблоке полного локтя заманчивую ямку. Лепота!

– Это ты? – спросила она телефон. – Помнишь Мальцева? Так вот. Прошло десять лет. А я не забыла.

Она отключилась и рассмеялась.

– Кто? – лениво спросил я.

– Никто. Должок забрала.

Она щелкнула сотовым телефоном и снова засмеялась.

– На память! – Ее паутинистые глаза выцелили мои и укусили. – Мне нужно идти.

Она ушла, я остался дышать ее запахом. Фрукты с кислинкой. Стали уже подгнивать? Ххха!

* * *

Я проснулся от крика. Он выбил сон ударом в солнечное сплетение, швырнув меня из темноты в темноту. Я весь в поту от безумного крика забытой, любимой, единственно любящей женщины. В тесном черном мешке невыносимой тревоги и страха, где навязчиво шуршат крыльями тысячи бабочек. Я прижал руку к груди, сердце выпало на ладонь безумным комком.

– Не надо! Не забирайте! А-а-а!

Крик нагой женщины пахнет животным ужасом и вечной печалью. Женщины давно нет, ее лицо давным-давно вырезано из памяти и стерто временем. Но сейчас я увидел ее как тогда.

Сумерки, солнце красит комнату сернистой ртутью, цветя киноварью. Красное, багровое, бурое, черное закручивается спиралью, врезаясь в балкон. На балконе женщина, вся в закатной крови. Черный силуэт в красном канте, как дешевый гроб. Ни глаз, ни лица. Но они сверлят память даже сейчас! Я слышу память и затыкаю уши. Бесполезно! Нестерпимо! Невыносимо! Безумный протяжный крик вспарывает мозг, разбивая стекло. Я с головы до ног в грязной перхоти мириадов чешуйчатых крыльев. Крылатая мерзость бьется в лицо, царапая кожу скрюченными холодными лапками. Ненавижу!

Я родился в этом городе и уехал в семнадцать лет навсегда. Отец – северянин. Тупая скотина! А матери нет. И в наследство – лишь южная ночь и джида. Зря я вернулся. Прошло столько лет. Ни к чему… Теперь меня на куски режет память.

Моя мать выбросилась с балкона, мне было десять лет. Отец избил меня тогда до полусмерти. Я уничтожил весь его дневной улов. Разбил банку с пойманными для коллекции бабочками. Выронил из рук. За это мне сломали нос, но я живу до сих пор. А мать сломала шею и умерла. Ее пришли забрать, она предпочла разбиться в лепешку. От нее на балконе остался халат, на асфальте – кровь и остатки мозга. Их присыпали песком, он промок. Я вижу это до сих пор.

Я не умер, но болен памятью, которую должен забыть. У матери была шизофрения, мне тоже может повезти. Это наследственное. Я жду ее всю жизнь. Могу ли я простить свою мать?

Саша

Я снова, снова, снова не сплю. Из ночи в ночь. Не спать, не спать, не спать – не просят, требуют часы. В них не ходят стрелки, у них электронные цифры. Но они долбят меня бесконечным боем бегущего времени. Не ждать, не ждать, не ждать – не молит, приказывает сердце. Я думаю о том, что пройдет время и пять цветов сольются в один. И это хорошо… Не просто хорошо, а отлично! Серый цвет – ни то ни се. Ни радость, ни боль. Так… пустота. Зато все путем. Вот только что мне делать с памятью?

Мне было двенадцать лет. Мы с матерью отправились на свадьбу двоюродной тетки в другой город. Полный автобус гостей. Было так весело. Все толпой в автобус, мать осталась в стороне, чтобы не толкаться. Да… Лучше бы мы уехали утром, но мать не отпустили с работы.

– Не садись со стороны проезжей части! – крикнула она мне в спину. – Там опаснее!

Мест не было, я села там.

– Я же тебе сказала, – усаживаясь, ворчала мать. – Путь неблизкий. Мало ли что.

У нее звериный нюх, мне повезло меньше.

– Тут интереснее, – отмахнулась я. – Какая разница?

– Толик, поменяемся? – попросила мать. – Вы с Машей – на наше место, мы – на ваше.

Может быть, лучше было остаться на выбранных мной местах?

Я люблю смотреть в окно. Нужно только дождаться, когда кончатся деревья, и ты увидишь тюльпановые поля. Маленький, весенний Грас в окрестностях моего города. Утром – заморозки и роса, днем – солнечная конфорка и прожаренный воздух. Утром – застенчивая свежесть, днем – ожоговая болезнь. И ни одного человека, даже сборщиков. Красный утомляет. Тюльпаны убивают.

Мы пересели, красные поля остались с другой стороны. Я разозлилась на мать. И правильно! Надо было попробовать.

Весной сумерки приходят ненадолго. Красное солнце падает вниз и распластывается над горизонтом. Степь горит бездымным пожаром, ни одного уголька. Так начинается ночь. Ночью – темень, ни зги. Ветер лезет в окно, холодя потное тело. Хочется спать, а глаза ловят огни. Чернота, чернота, чернота. И вдруг – три-четыре огонька. До сих пор не знаю, кто живет в такой дали? Темно-синее небо, черные холмы, и далеко-далеко светят желтые электрические глаза пары невидимых зверей. К ним ведут две колеи, они сереют в земле светлой тенью. И ни единого человека, даже машина не пропылит. Зачем эти две колеи? Кого туда несет, если там и нет никого?

Я уснула и не увидела главного. Автобус налетел на брошенную машину без габаритных огней. Конус света выхватил ее слишком поздно, шофер не успел затормозить. Трое погибли на месте, двое – почти сразу, в больнице. На мне и матери не оказалось ни царапины. Оставшиеся в живых вытаскивали раненых, потом трупы. Мать изорвала подол своего платья, чтобы остановить кровь. Катастрофа случилась посреди ночи, попутная машина встретилась только к утру. Все было кончено. Но я не забыла, мне помогли.

– Я нас поменяла, – блестя страшными глазами, сказала тогда мать. – Понимаешь? – Ее больные зрачки впились мне в лицо. – Что теперь будет? Не знаешь? Мы должны?

До сих пор помню лицо Маши. Струйка крови изо рта, и больше ничего. Что я ей должна? Жить на всю катушку или начать отдавать?

– Что я должна? – сами спросили мои губы.

Я подошла к окну. А за ним весна, весна, весна. Ветер включил листья, они выкипают зеленым варевом прямо ко мне на балкон. Стоит только протянуть руку, и грин-карта в кармане. Что мне мешает? Солнце палит листья черемухи, сворачивая их лодкой-долбленкой. Но я остаюсь на берегу, мои лодки гниют в порту. Ягоды черемухи уже стали темнеть, а я никогда не делала бус из полосатых косточек джиды. Может, я была бы другой? Я стягиваю горло стеклом и пластмассой, чтобы не закричать. Может, лучше кричать? И тогда меня смогут услышать? За окном пахнет весной, но она уже отцветает. Оглянуться не успеешь – осень осыпала листья, и лета как не бывало. У меня закипели слезы на глазах, я так и не узнала… Так и не узнала запах джиды! Сама не хотела. Сама!

– Что я должна?

Меня носит из угла в угол неведомая сила. Угол, кровать, стул, балкон. Опять угол, кровать, стул, балкон. Снова и снова – лечь-встать, лечь-встать, лечь-встать!

– Что я должна?

Я легла на пол и прижалась к нему щекой. Теперь здесь мое место? Там, где был он? Так мне помнить?! Однажды, когда меня забыл один человек?! В моей ладони сухой язык тюльпана. Он побурел и стал прозрачным, одно неверное движение – и нет его. Я, не касаясь, глажу жилки. Так мне помнить?!

Я обхватила голову, колени жгут локти, а пальцы – лоб. Моя душа натружена не спать, в глазах бельмом бессонница, он в ее бельме мозолью. Мне жаль до слез, да только и слез уже не осталось. И не себя мне жаль – мне жаль, что все уходит. Но только я не знаю… Что делать? Он уедет… Все равно? Ведь ничего мне не исправить. Ничего.

Зачем тогда я торчала у кровати чужого ребенка? Вместо того чтобы… Испугалась? Да что со мной? Боялась не простить? Стать копией матери, сделав кого-то несчастным? Таким же, как я? Я все могла! Все! Все можно изменить!

Я посмотрела вверх и попросила:

– Я все исправлю. Все отдам. Оставь его со мной!

И на подоконник села бабочка. Маленький посланник весны. Голубой, как кусок неба. Прозрачный, как ветер. Легкий, как судьба. Может, это мой лоцман? Бабочка качнула крыльями, я затаила дыхание. Направо? Значит, будет хорошо. Ветер погладил черемуху, она шлепнула долбленками по створке окна. Ну же!

Не знаю, сколько я ревела. Так жаль себя. Так жаль. Так жаль, что хочется смеяться… Глупая, глупая, глупая я!

* * *

Я остановилась у подъезда, нужно переждать. Не привыкла. Я оглянулась, вытащила зеркальце и улыбнулась. Глаза красные, под ними круги. Я больна, но это не страшно. Это опасно!

Что я смеюсь? Сумасшедшая…

Он открыл дверь и отпрянул назад. Мне стало стыдно. Так сильно, что загорелись щеки.

– Можно? – нерешительно спросила я.

– Я не ждал, – испуганно ответил он.

– Я… Я шла мимо. Напрасно?

– Нет! Конечно! – тихо вскрикнул он и неловко отступил в сторону, я неуверенно прошла, но осталась в прихожей.

– Папа, – я заглянула ему в глаза. – Прости меня.

– За что? – испугался он.

– За то, что тебе со мной не слишком повезло.

– Ну что ты… – Он вдруг обмяк и сел на стул в прихожей, не глядя. – А я думал, ты уезжаешь.

– Не пустишь? – засмеялась я.

– Как я могу? – тихо сказал он и поднял голову. – Уезжаешь?

– Почему ты так решил? – У меня засосало под ложечкой.

– Не знаю… – Он вглядывался мне в лицо. Он искал, я прятала глаза.

– Пап! – нарочито весело воскликнула я. – Я сама ничего не знаю. Ничего.

И вдруг заплакала. Он тяжело поднялся и обнял меня, а я услышала в его груди хрипы. Как у маленького мальчика Гриши Томилина. Получилось, я жалела чужого ребенка, а родного отца – нет. Что важнее? Не знаю…

– Я пойду? – попросила я.

– Береги себя. – Он, не стыдясь, вытер слезы.

– Ладно! – рассмеялась я.

– Ты такая красивая, что трудно дышать, – он сипло засмеялся в ответ.

– Спасибо.

Я поцеловала его в щеку и поняла, что не помню, когда целовала и обнимала родного отца. По-моему, никогда. Сколько же я пропустила! Так жаль. Так жаль… Что снова хочется плакать. Глупая, глупая, глупая я!

Марат

Я не могу заснуть. Я все забыл, спать не могу. В мою голову навязчиво лезет чужой мотив – бабочка философская присела на розовую звезду и открыла окно в ад. Мне смешно. Так смешно, что трясет от смеха, выворачивая кости судорогой. И здесь бабочка! И здесь! В ад! Ххха! Ххха! Я – розовая звезда! Розовая! Балаган!.. Бабочка! Ххха! Порхающие цветы – дерьмо! Частица неба, упавшая на землю? Ересь! Ошметок ада, вернувшийся домой! Ее перхоть смердит стоячей водой и серой! Ненавижу!.. Хоть бы кто-нибудь позвонил! Хоть кто! Мне поровну! Я жду чужой голос так сильно, что хочется бежать, все равно куда, чтобы искать. Страх и надежда носят из угла в угол в зарешеченной клетке, я мотаю круги ожидания один за другим. Никого! За окном темень. Ночью не живут. Я валюсь на кровать, меня распинает жара, ее духота высыпает холодным потом. Влажная оспенная сыпь пахнет черной смертью и гнилыми яблоками. Не переношу юг! Душит зноем весна, смеясь над календарными потугами. Какого черта меня сюда принесло?!

Да позвони же мне, овца!

* * *

– Поедешь на шашлыки? Ко мне на дачу. Она в горах.

– Да. – Я уцепился за вкрадчивый, слизистый тембр, как за спасательный круг.

– Мы будем не одни.

– Все равно! – засмеялся я.

– Я уже там. Найдешь?

– Говори адрес.

Спасибо, гусеница! Я ждал, ты пришла вовремя.

Ветер умер, воздух па́рит стоячей водой, я весь в поту. Жми на газ, будет ветер! «Kawasaki» наматывает на шины серый густой воздух. Над ним, ниже не бывает, зависли тяжелые облака предчувствием грозы. В их грязном, влажном дыме блестит оловянной пуговицей нечищеное, гуммигутовое солнце. Его сухой яд горчит на языке. Меня несет вперед бешеная скорость. Деревья, дома, столбы стоят стоймя, их намертво клеит к земле мерклое небо.

– Бретонцы! Проезжая дорога ведет меня в край неизведанного кафе! – ору я.

Взбесившийся ветер бьет в глотку душным мячом, она давно забита. Я в полосе блеклого солнца, горы во тьме. Колеса печатают белым полосу разметки, она стремится в грозу. Серый асфальт упирается в тучи, возвращаясь ве́рхом назад. Меня крутит мертвой петлей в сером битуме мотодрома. Вверх-вниз – голова-ноги, вверх-вниз – голова-ноги. До одуряющей бесконечности. Я думаю о хеппенингах тухлого мяса Дали. Ххха! Бетон, черви, вонь. Подходящая иллюстрация!

– Твоя тачка? – смеется гусеница, кивая на «Kawasaki».

– Угу.

– Как ты ее сюда привез?

– Оказией. Я привык.

Ее жирные, складчатые пальцы выскальзывают из моей ладони, оставляя пятна давленной слизи, линзы ногтей тускло блестят некрашеным хитином.

– Мой двоюродный брат. – Кольчатые губы поднимаются горбиком. Гусеница смеется.

– Стас. – Жук-навозник бычит лоб, пожимая руку. Его плотоядные жвала скрежещут любезной улыбкой.

– Ольга. – Яйцевидное тельце, обутое в желтый сарафан, протягивает ладонь, на предплечьях топорщатся волоски. Ежемуха! Ей-богу!

– Марат.

Мне смешно. Изведанный зоопарк для насекомых. И только! Я хотел другого.

– Вчера я сразу приехала сюда. Захотелось мяса с кровью. – Глаза гусеницы вязнут в моих, я щурюсь, ресницы клеит топкая слизь. Духота сыплет на ее кожу пот, меня передергивает от отвращения. Жаль. Жаль. Зря я приехал. Мне хотелось другого.

– Ты любишь преферанс? – спрашивает гусеница.

– Может, распишем пульку? – вторит ей Стас. – Шашлык только через пару часов.

– Не люблю, не пишу, – коротко ответил я.

– Много теряешь, – засмеялись кольчатые губы. – Любопытно поиграть реальностью. Если на руках ловленный мизер и ход с твоей руки, нет ничего лучше, чтобы отправить свой паровоз в чужое депо.

Отлично! Я про себя рассмеялся. Не наше воображение создает желаемый образ женщины, а она подталкивает нас к нему согласно нашим предпочтениям. Не себя мы любим в ней; мы лишь принимаем ее обманчивую уступчивость поцелуем Климта, спрятав свое лицо. Не больше! Не потому ли женщина закрывает глаза? Страшно получить то же взамен?.. Нет. Я не жалею себя. И все же… Не сидится мне прочно и бодро в собственной шкуре. И мне нечего отдавать.

– Ну, ты загнула! – хохотнул Стас.

– Угу, – не глядя, откликнулась она. – Тайные желания трансформируются в предумышленные поступки. Если правильно ими распорядиться, можно спровоцировать желаемую реакцию… – Она щурится, выцеливая мишень. – Хорошая пуля бьет гору с размаху.

– Ты проиграла, не начав, – усмехнулся я. – Тот, кто умеет шагать, не оставляет следов. Но все равно спасибо.

Ее глаза ползут по моему лицу, пробуя на вкус его карту. Они нетерпеливо ждут. Я смеюсь. Кажется, теперь знаю, чего ты хочешь. Мой живот сжимает предчувствие финала. Да когда же, черт подери?!

– Стас, я пригласила Сашу. Ты не против?

В моей голове взрывается красный шар и бросает голову в сторону. Вот оно! И сразу мысль – при чем здесь навозник? Его глаза и губы щурятся нескрытым ожесточением и раздавленным самолюбием. Так не бывает у посторонних. Не бывает! Что за черт! Какого хрена?

– Почему я должен быть против? – Узкие губы жмут слова, выдавливая по букве. «Должен» шлепает по лицу ежемухи, «быть» – по-моему.

– Сколько чего у одного тела отнимется, столько же присовокупится к другому, – хохочет гусеница. – Не правда ли, Марат?

Значит, быть! Сволочь! Мои глаза вгрызлись в его, его – в мои. Наши зрачки носит кругами, как пару взбешенных зверей. Мои ладони сварены в кулаки, ногти гвоздями вбиты в мякоть. Взгляд наотмашь кувалдой в чужое лицо. Направо – против, налево – за!

– Познакомьтесь! – подначивает волглый голос и чья-то слизь.

Мясо с кровью? Ведьма! Тошнит от тебя!

Ветер выкручивает руки деревьям, листья лупят в ладоши. В центре красная ярость, нас бросает кругами. Две ведьмы топочут ногами, вколачивая вниз большой палец. Ну же! Ну же! Ну же!

– Оля, постой! Сами! – кричит волглый голос. Оле́?! Хрен тебе!

– Стас! Кто такой Саша? – Чей-то испуганный крик гонгом вклинился в первый раунд и отшвырнул жука на траву.

– Ххха! Ххха! – Он на траве, его корчит смех, втягивая мою ярость. – Ххха!

– Стас! – Желтый сарафан обтекает его руками. – Что с тобой?

– Ххха! Собирайся! Ххха! Бери шмотки. Ххха! Ххха!

– Мы уезжаем? – лепечет желтый сарафан.

– Ну же! Иди! – орет он, его женщина бежит за вещами.

Вот оно что! Лепота! Я и здесь взял свое! Пришел, увидел, поменял. Ха! Мне даже жаль тебя, жучара! Я поворачиваю голову к гусенице и смеюсь. Спасибо за цирк! Ты спасла второй раз. Мне уезжать, не жалея! Спасибо!

– Ты за этим приехала к нам? – цедит жук, не глядя на гусеницу. Его глаза пилят мои, я улыбаюсь. Он идет мимо, с силой толкая плечом мое. Да иди ты! Бедняга. Иди. Мне жаль тебя.

– Все? Я, пожалуй, поеду.

– Постой! – Гусеница хватает меня за руку. – А как же?

– Мы закончили. Спасибо, – бросаю я. Мне уезжать, не жалея!

Зрачки гусеницы внезапно расширяются, сжирая блеклую радужку. Ее кольчатые губы кривятся горбатой улыбкой.

– Саша!

* * *

Ветер раздвинул тучи, уронив солнце в твои глаза. Я вдруг ощутил, что такое бесконечность, растянутая и сжатая взрывом твоих простивших и непрощающих глаз. Так она началась. Мы не сказали ни слова, но открыли себя до конца. Связали глаза руками света и взлетели, поймав его большую волну.

До самого горизонта миражные синие горы и слепящий раздробленным солнцем ледяной фирн. Внизу – прозрачные слезы безумной горной реки. Над ней в шквале зеленых листьев парят магалебская вишня и карагалинский урюк. Он – бос и наг, она – в белом мареве недолговечных цветов. Он рукой уже снял с лица ее неверную сеть. Она растворила настежь глаза, его не вернула, себя отдала. Он пропал, чтобы жить. Она отравила, чтобы забыть. И, сколько хватит глаз, разбитые в клочья небо, небо, небо и рваные облака.

– Вот и солнце! – засмеялась ты, даже не подняв головы. Ты давно залучила солнце, надо мной его нет.

– Да, – я ловлю солнце в твоих глазах. – Притащила его с собой?

– Оно стало совсем ручным, – смеешься и смущаешься ты. – Ходит за мной по пятам.

Ты бросаешь глазами солнце, как мяч. Солнце в моих ладонях, они в волдырях.

– Я знал, что ты придешь.

– Я не пришла. – Твои глаза погасли, не стоило дарить солнце мне. – Ты уедешь.

– Мне нужен воздух, чтобы менять шкуру и время. Иначе мне быть никаким. Если отъехать в начало, всегда наступает конец… – Я глотаю глазами слова. Мне жаль до смерти того, что уходит.

– Расскажи о себе. Хоть немного.

– Да что рассказать? – смеюсь я.

– Все! Я хочу знать все. Ну же! – кричат твои глаза и сразу тихо просят: – Пожалуйста. Мне нужна память.

– Не знаю… – Я колеблюсь, но все же прощаюсь; наверное, лучше сказать. – Я люблю дорогу. Надо мной небо, подо мной земля. Сегодня море, завтра каньоны. Скорость, ветер, жара, пыль. По-моему, пыль давно стала моей второй кожей. И мне нравится это до черта! Я собираю на себе землю, пыль сеет в меня семена конопли и дикого мака. На моих ладонях яблочные семечки и высушенные солнцем личинки жуков. Они пахнут землей, они живые. Я смываю вторую кожу в реке, вода уносит семена, они вырастают, и все начинается снова. Если устал, можно поваляться в траве, она выше меня, я приложил к этому руку. Здорово, да? Я ленивый садовник, но деревья растут. Может, в этом мое призвание?

Меня гонит ветер, я раздуваю ноздри, чтобы поймать запах озоновых дождей, расплавленного гудрона и разогретой солнцем травы. Знаешь, чей этот запах? Если бы ты хоть раз попробовала, то узнала бы, что такое свобода. Не я это выдумал, но с этим родился. Наверное, поэтому я сбегал из дома, чтобы понять. Я жадно глотаю запах, я пьян свободой, и я голоден ею донельзя! С каждым разом я жажду все больше и больше и все сильнее и сильнее. Даже не знаю, что для меня важнее, небо или дорога. Под колесами радуга бензиновых пятен, на небе после дождя – ее отражение. Может, лучше, если было бы наоборот. Я смог бы остановиться. Но остановка – синоним смерти. А я люблю жить. Я люблю жить до смерти! Ты понимаешь?

– Разве ты не хочешь отдохнуть? – молят твои глаза. – Хоть немного?

– Знаешь, как красивы огни ночного порта? Ты в лодке, лодка на сваях цветных дорожек огней. Море спит, на нем штиль. Сверху звезды, снизу вода, в середине – я.

– Значит, ты всегда один?

– Так получилось. Я не хотел.

– Может, останешься? Ты не один, я с тобой. Здесь автобаны и заправки, кафе и мотели, регулировщики и светофоры. Ты будешь жив, а я перестану бояться.

– Я видел черных журавлей. Они ночью ищут в степи горящие нефтяные вышки. Огонь выжигает ветер; нужно войти в восходящий поток, тогда журавлям легче подняться. Ночь, ветер, запах сохлой осенней травы, и черные птицы взлетают в огне. Но я остаюсь на земле. Ты понимаешь?

– Здесь кондиционированный воздух и отфильтрованная вода. Искусственный свет никогда не оставит ожогов. Разве ты не знаешь, что так безопасней? Так безопасней! Ты слышишь?!

– Я еле терплю город, он пахнет казармой и мокрой псиной. И я ненавижу лампы дневного света! Они вбивают кулаком даже залапанные слова.

– Глазам слова не нужны. Ты не сказал ни слова, я слышу. Мы так похожи. Мы можем быть вместе! – кричат твои глаза. – Ведь, правда? Скажи!

– Я болен твоими глазами. – Мои глаза просят понять, не жалея. – Я теряю себя. Это страшнее.

– Я поеду с тобой! Тогда ты получишь и себя, и меня!

– Я хочу взлетать, не садиться! Лететь, не парить! Искать, а не ждать! Я все время ищу, но найти все труднее. Мне нужен запах моря и йода, он в стеклянном шаре фурина, мне достался только его перезвон. Я ловлю чистый воздух, ливийский флейтист выдувает мертвый песок, земля цветет его запекшейся кровью. Она нестерпимо прекрасна, но в песке нечем дышать!

– Нечем? – шепотом спросили твои глаза. – Значит, я такая? Такая?!

Идиот! Идиот! Идиот! Да заткнись же ты наконец!

– Мне нужно искать одному, иначе ничего не найти. – Мои глаза ищут слова, мне самому не найти. – Я вдруг понял, кто она, магалебская ведьма, ведающая, что творит. Не та, что похожа, не та, что понятна, а та, что не уловить. Та – что дорога – всегда впереди и всегда позади, та – что остановки нет. Может, поэтому так жаждут возвращения к ней? И может, поэтому так его не желают?

Ветер разогнал облака, дождя нет, его без остатка вобрали твои глаза. Миражное озеро слез рябит умершей надеждой – воскресшей надеждой. Убил бы себя!

– Мне нужно уехать, чтобы вернуться. Веришь?

Она улыбнулась, вернув солнце себе, и глаза сверкнули майским дождем.

Я ушел, и она упала как мертвая. Но все же я ушел, не жалея. Так не было никогда. Это значит… вернусь?

Саша

Меня носит из угла в угол темная сила. Угол, кровать, стул, балкон. Опять угол, кровать, стул, балкон. Снова и снова – лечь-встать, лечь-встать, лечь-встать!

– Что я должна?

Я вошла на кухню и оглянулась. Что я должна? Кофе? Я включила газ и открыла духовку. Встала на колени и положила голову как на плаху. В черной щели голубой огонь, у него красные языки. Я закрыла глаза и услышала знакомый, сладкий запах джунгарской ферулы. Он лег на язык легко и просто, я узнала вкус прелых яблок, и он повел меня горной дорогой. Осыпи, обвалы, расщелины, трещины, тень, свет, обрыв. Река взрывается брызгами, бешено падая вниз. В ней кипит безумное солнце, его лед жжет кожу, сердце клокочет горной рекой. Вода падает, падает, падает. Манит, колдует, зовет, ворожит.

– Ну же!

Я услышала голос, прыгнула и открыла глаза. Небо, небо, небо, далеко облака. Я парю над землей, она глядит в меня. Степь, степь, степь, ни края ей, ни конца. Ветер грохочет и ломит бешеным стуком копыт. С запада, с севера, с юга, с востока валят лавиной дикие кони. Ветер, ветер, ветер, пыль, жара. В центре глаза, в них солнце и синева. Степь сшибает стороны света в раже неистовой, бешеной скачки. Удар! Удар! Еще удар! Пыльная буря несется в небо, в ней пропали глаза, и солнце, и синева. Тишина, пустота. Всё.

Я встала с колен и ушла.

* * *

Утро, планерка, лица, слова. Коридоры, палаты, стены. Я хожу из палаты в палату, прежняя жизнь идет впереди, открывая двери в старый, привычный мир. Открой рот, не дыши, согни ноги в коленях, не плачь. Стетоскоп мерит чужую жизнь, пальцы считают пульс. Я взвешиваю болезни, ставя клеймо, – тяжелая, среднетяжелая, легкая. Лихорадка, кашель, одышка ложатся в медкарты печатью написанных слов. Привычно, обычно – так будет всегда. Я ничего не упустила, все предусмотрела. Я хороший врач. За шесть лет у меня не умер ни один больной. Так будет всегда.

– Саша, я ухожу, – на меня смотрит Наргиз.

– Да.

– Все будет в порядке. Не беспокойся.

– Да.

Она с тревогой изучает мое лицо, я гляжу ей в глаза, не обещая ни ей, ни себе.

– Все хорошо, – улыбаюсь я.

– До завтра, – неуверенно говорит она.

– Да.

День тянется, тянется, тянется, таща за собой вечер. Я снова хожу из отделения в отделение, из палаты в палату, проверяя чужую жизнь. Ночью она весит больше.

У окна Мирзоева с сыном, рядом ее муж. Почему так поздно? Кто разрешил?

Я бросила на них мимолетный взгляд, в глаза врезалось лицо мальчика, и живот сжало предвосхищением финала. Его рот открыт в крике, звука нет. Глаза закачены вверх, он не плачет, сипит. Синие губы на бледном, без крови лице. Воздух рвется в грудную клетку, в гортани удавка.

– Немедленно! В процедурный!

Он хочет жить, но вдоха нет. Сердце теряет силы, грудь перетянута ребрами, промежутки между ними запали окопами, мечевидный отросток грудины качает качелями. Бледная кожа, холодный пот. У ребенка отек гортани, в реанимацию не успеть. Кислород, гормоны, десенсибилизирующие, спазмолитики, сердечные. Я делаю, делаю, делаю свою работу. Быстро, точно, методично… И только одна мысль – как они допустили? Как я упустила?!

Мальчику стало лучше, я оставила его под капельницей и вышла в коридор. Мирзоева воет точно на похоронах, у окна спиной отец.

– Немедленно прекратите! – со злобой сказала я. – Дети спят!

Мирзоева судорожно всхлипнула и замолчала. Руки у груди, в глазах ужас.

– Как вы могли?! – Я упустила, теперь Мирзоевы платят за меня.

– Убью! – У моего лица взорвались ненавистью глаза Мирзоева. – Слышишь, убью! Мой первенец! Поняла?!

– Не надо учить! – взбесилась я. – И не мешать!

– Убью!!!

Маленький детский стул взлетел в его руке и застыл над моей головой. Его сжатые ненавистью, побелевшие губы трясутся, у меня внутри все дрожит.

– Вашему сыну лучше!

Я вздрогнула и очнулась. Из процедурного вышла медсестра.

– Все хорошо, – она улыбнулась, ее взгляд остановился на лице Мирзоева. – Не бойтесь. Он зовет маму.

Мирзоев посмотрел на свою руку со стулом и медленно опустил вниз.

– Можно к нему? – испуганно попросила Мирзоева.

– Конечно. – Я посторонилась, пропуская ее в процедурный.

Мирзоев прошел мимо меня вслед за женой.

– Извините, – сказала я ему в спину; он сплюнул, не оборачиваясь.

Они сидели у сына до самого утра. Я проклинала себя. Мирзоевы страдали, я обманула их ожидания и не дала утешения. Это моя вина. Что я здесь делала?

Я стояла у окна, глядя в утро. В дверь ординаторской постучали.

– Войдите, – не повернувшись, произнесла я.

– Спасибо, – тихо сказал Мирзоев.

– За что? – Мне тяжело говорить. – Разве я помогла вам?

– Мой первенец, – улыбнулся Мирзоев. – Я потерял веру, но он выжил.

– Да.

– Спасибо.

Он закрыл дверь, я осталась одна.

Утро положило на подоконник свет, я коснулась его руками, и он согрел мои ладони. Легко и просто… Жаль, что я раньше этого не поняла. Было бы легче.

Я плакала горько и долго, пока не узнала себя.

Ночью ко мне пришла девочка, у нее были серые глаза и странное имя.

– Ева, – сказала она.

– Я знаю.

– Так что же ты ждешь?

Я взяла ее за руку. Маленькая ладонь была невесомой, но она подарила мне силу. Я научилась жить, это не страшно… Даже если останусь одна.

* * *

– Мам, как ты? Все хорошо?

– Хорошо. Что-то случилось? – пугается она.

– Да! – смеюсь я. – Я тебя люблю.

Она молчит, и я молчу.

– Я тебя очень, – тихо говорит она.

– Я хочу сказать тебе спасибо. Когда ты приедешь?

– За что? – смеется она.

– За то, что ты есть. – Мне грустно, но только это светлая грусть. – Береги себя.

– Глупая ты, – вздыхает она.

– Не очень! – смеюсь я. – Пока?

– Ты себя береги.

– Ладно.

Я подошла к окну и подняла голову. Небо, небо, небо, далеко облака. Солнце упало мне прямо в глаза, и я зажмурилась, чтобы забрать его навсегда.

– Приедешь на дачу? – спросила Рита.

– Да. – Живот сжало предвосхищением финала.

Я его поняла. И все же… И все же мне повезло!

* * *

Передо мной миндальные глаза, они берут, я отдаю.

– Видишь? – смеюсь я. – Бусы красные надела! Ты сказал, они к лицу. Помнишь? Каждая первая – люблю, каждая вторая – жить не могу! Ты носил их как четки. Твои пальцы и ягоды красные. Я смеялась – порвешь! Ты их прятал за спину, но вдруг отдал. Зачем? Чтобы и такого от меня не осталось? Как хочется плакать! Глупая, глупая, глупая я!

– Зачем тебе я? – спросил ты. – Забудь, я уезжаю.

– Разве это в моей власти? Сердце живет по закону – либо все, либо ничего. Поэтому любят и ненавидят всем сердцем. Или не замечают – тоже всем сердцем. По-другому не получается. Или у тебя не так?

Ты отвел глаза, я так и не сумела их разгадать. Я подслушивала твое сердце, я подглядывала, как ты дышишь, я следила за твоим пульсом. Но так и не узнала тебя до конца. «Что в твоей голове? Кто тебе я? Кто?!» – кричат мои глаза. Но сердце встревает: «Теперь это неважно, он уезжает, ты не успела».

– Расскажи о себе, – попросил ты.

– Зачем? Я опоздала.

– И все же.

– Ты спал, я рассказала тебе, как боялась. Жизни боялась. Смешно, да? Там обожглась, тут расплескалась. А оказалось, я не жила ни дня!

Утром я не сказала ни слова, а ты мне ответил:

– Если бы меня спросили, какая из работ новых художников меня зацепила, я бы выбрал картину Гоголадзе «Ворона». Я часто смотрю на нее, а белая ворона глядит на меня одним глазом. В нем тоска. Беспросветная тоска. Клетка такая тесная, что в ней не вздохнуть, тем более не взлететь. А дверца открыта. Вот в чем дело. В каждом из нас живет маленький кусок белой вороны. Он – единственный симптом нашей уникальности. Но мы зачем-то красим перья, а не летим. Может, стоит попробовать?

А я промолчала. Глупая, глупая, глупая я!

Нет! Мне казалось, что я боялась. Но теперь поняла. Я просто ждала. Понимаешь? Ты научил меня видеть, я закрыла глаза. Ты научил меня желать, я не просила. Ты научил меня гореть, я не хотела. Ты научил меня любить, я сбежала. Глупая, глупая, глупая я!

Твои глаза улыбаются, я не верю своим. Они предлагают надежду, я ее не ждала. Я снова верю – верить нельзя.

– Останься! – молят мои глаза. – Я боюсь, ты потеряешь себя. Ты спал, я нарисовала на твоей груди крестик. Как я могу защитить тебя, если мы будем врозь? Останься! Я обещаю беречь тебя от себя!

– Я не могу.

– Лучше мне не видеть твоих глаз никогда! В них чужой город, там меня нет. В них дальнее море, у меня нет ветрил. В них бескрайняя степь, но дорога для одного. В них нездешнее небо, мне крылья не суждены. Так жаль! Так жаль, что хочется не плакать – кричать!

Каждый день, каждый час, каждую секунду я думаю, что мне нужнее всего. Нет! Ты не понял! Ты во мне, я тебя не отдам! Но я решилась. Позовешь – я поеду с тобой. Хочешь крылом, хочешь верхом, хочешь пешком. Ноги сотру, но дойду. Куда ты, туда я. Не позовешь – умолю! Или ты не любишь меня?

Хочу, хочу, хочу идти с тобой до конца! Хочу остаться с тобой, где бы ты ни был, где ты смотришь в себя, а я – на тебя, не желая увести тебя за руку от самого себя. Я хочу забыть, какая я есть, лишь бы не расставаться! Я хочу, чтобы бог спросил меня – кем ты была? И я бы ответила – только тобой. Ты позовешь меня, если я стану не мной, а тобой? Позовешь?

– Нет!

Я снова плачу. Боюсь… Боюсь, что не забуду тебя. Как ты не понимаешь?!

– Отдай мне меня! – с ожесточением просишь ты.

– Нет! – горько смеюсь я. – Ты спал, и я закрыла твои глаза губами, чтобы ты видел меня, даже когда спишь. Я положила губы на твой лоб, чтобы ты думал обо мне, даже когда меня нет. Я положила губы на твои, чтобы они не забыли мои, даже когда меня нет и не будет.

– Мне нужно уехать, чтобы остаться с тобой. Веришь? – нехотя сказал ты.

Я посмотрела на небо. Ветер разогнал облака, вернув солнце глазам. Я победила, и я проиграла. Я остаюсь, не жалея. Я жила, и мне есть зачем жить!

Марат

Июльский зной па́рит воздух, подменяя весну летом. Я в полосе яркого света, горная темень осталась вдали. Колеса накручивают разметку на катушку дороги, завязывая память узлом, она возвращается майским дождем. Значит, мы ищем то, что не схоже, чтобы понять, что «не та» – это та?

Эйфелевы электростолбы идут караваном, их шкура лоснится взмыленной сталью. Они устали – я нет! Между ними черный провод альпинистской веревкой. Они на привязи – я нет! «Kawasaki» рвет ветер, я кричу в небо, тучи летят за мной. Асфальт мотает, мотает, мотает линии электропередачи, отбрасывая стальные столбы назад, направо, налево! Ррраз! Ррраз! Ррраз! Ррраз! Ррраз!

– Тот, кто рожден свободным! Никогда! – ору я.

– Никогда! – вопит со мной ветер.

– Дави на газ, ветрюга! – ору я.

– Йа! – Ветер вбивает в бетон запредельную скорость. «Kawasaki» ревет бешеным зверем, вспарывая черным лбом горизонт.

– Лепота-а-а! – ору я.

Солнце танцует на серпантине, рисуя озеро в стальном караване столбов. Из-под колес врассыпную камни, я взлетаю и падаю вместе с землей. Ррраз! – налево – по миражной ряби. Ррраз! – направо – по неотсюдным волнам. Ррраз! Ррраз! Ррраз! Ррраз! Ррраз!

Камень-надолб бьет катапультой, «Kawasaki» взлетает, вращаясь в смертельном сальто. Ррраз – солнце справа! Ррраз – солнце сверху! Ррраз – солнце слева! Всё!

Небесные врата открыты, в них глубина без дна. Солнце богом глядит в глаза. Я лежу, надо мной скифской конницей пятицветные облака[3]. Снизу – пепел и синева, в середине – кровь, сверху – золото и белизна. Во всю ширь и высь – дикая степь и весна. Зной звенит в ушах, плавит и отливает воздух в щиты и колокола. И до самого горизонта – трава, трава, трава. Степь кладет разноцветные соты цветов, солнце варит в брагу их мед. Я дышу – майский улей шатает кровь. Я распят – в жарком хмеле не устоять. Я не трезв, я не пьян – заворожен. Горный ветер гонит волну, травяное море шумит, плетя жар в миражи, в них пахучие шишки шабдара вяжут мечи и стрелы в древний парфянский узор. Небо рвет радугу в клочья, степь убирает и рядит в ее лохмотья цветы. Красное, синее, желтое, белое пляшет, шаманит, кочует на зеленом соке травы. Впереди – флагом дикого мака уголь, позади – горицвета крест, справа – бессмертника снег, слева – в зеркале барвинка – небо. Подо мной – земля, у меня в руках сон-трава. Я слушаю шум тишины, во мне – глаза, в них майский дождь и пятицветные облака[4]. И я молчу, молчу, молчу. Боюсь растерять, что искал, что нашел, что забрал.

Хочется жить! Жить! Слышите? Жить!

* * *

Летний зной колоколом валит в окно, шпарит коричневый пол солнечным кипятком. Оса выгрызает дорожку на серой от времени раме. Я даже слышу, как молотят жвала ее пасти по некрашеному дереву. Звенящий воздух пахнет масляной краской до одури. Я малюю холст за холстом. Жара, жара, жара. Лепота!

Пять красных прохладных капель садятся на мое разогретое солнцем плечо. Я скашиваю глаза. Красные ногти горят огнем, белая-белая кожа ладони люминесцирует солнечным светом.

– Пойду искупаюсь? – тихо просит она.

– Угу.

Прохладные пальцы медлят на моем плече, я равняю температуру наших тел, отдавая жару. Я уже хочу бросить кисть!

– Так красиво, – шепчет она, смотря на саму себя.

Я перевожу взгляд на холст. В огненном сплаве красных опийных маков Женщина-Лето как слиток. Меня пробирает дрожь. Знаю – ее глаза!

– Угу.

Она уходит, я бросаю кисти к чертовой матери!

Олух! Осел! Блаженный дурак! Жаль! Мне жаль себя.

Аминь!

Примечания

1

Срочно (лат.).

2

Деталь мотоцикла.

3

Пятицветные облака – традиционный символ благовещения в Китае.

4

Дождь и облака – традиционный символ свидания в Китае.

Content

Ирина Кисельгоф
Умышленное обаяние

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Саша

Марат

Примечания