«РЕЖИМ БОГА{1} (ПОСЛЕДНИЙ ШАГ)»

Из эпилога романа «Тень Уробороса{2} (Лицедеи)»

…Вот уже много лет я живу в сельве отшельником. Попытки хотя бы в «третьем» состоянии разведать, где на соседнем материке находится действующий портал в Агизской пустыне, не привели ни к чему: да, я увидел установку, но в ней не хватало составляющих. Охранялся ТДМ тщательно, да и люди, владеющие корпорацией, где некогда работал Фараон, были очень непросты, как и шаман, тот самый человек-в-шкуре.

Араго, сын вождя, выздоровел полностью. О былом укусе напоминали только два белых шрама на ноге и немного деформированная правая икра. Он сменил своего отца после его смерти через десять лет. Когда Араго стал главой племени, шаман, его родной старший брат, покинул сородичей и ушел к соседям.

Хаммон перебрался в город на этом же континенте. Звал он с собой и меня, но я решил остаться в сельве. Что нового я увидел бы в городе? И чем здешние горожане могли быть интереснее моих дикарей?

А в голове часто, так часто повторялся смех и слова Желтого Всадника: «Ты мог бы беспрепятственно путешествовать по всем без исключения мирам»… Да, воссоздавая себя во мне, Александр-Кристиан Харрис даже не предполагал, что может совершить такой чудовищный просчет. Вероятно, он не мог и представить, что я усмотрю свое-его предназначение в глупейшем за всю историю человечества акте медленного самоубийства, ведь чем по сути, как не суицидом, было мое нынешнее затворничество без права вернуться Домой?

Мне оставалось только ждать. Ждать неизвестно чего, неизвестно кого и неизвестно когда. Надеяться, нащупывать под ногами дно и ступать по нему в поисках сокровенного брода…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я останавливаюсь в замешательстве. Точно помню: именно здесь должен начинаться другой коридор. В прошлый раз мы преодолели его столь быстро, что подробности не запечатлелись в сознании.

Стою. Думаю. А нужно спешить!

Коридор должен поворачивать на юго-запад и спускаться под уклон. Я чувствую направление, как чувствуют его перелетные птицы. Кажется, тяжесть времен гнетет твои плечи в этих таинственных руинах!

Я зажмуриваюсь и вдруг отчетливо вижу собственную руку в черной бархатной перчатке, и она указывает на гигантские башни вдалеке. Словно каленым стержнем по сердцу, подобно грозному приговору горит, полыхает призыв: «Уничтожить!»

И тут приходит явственный ответ.

Я выхватываю из рюкзака короткую штыковую лопату, бегу в угол и начинаю разгребать песчаный занос. В горле першит от пыли, моргать больно, однако теперь не до мелочей.

Постепенно, нехотя открывается неглубокий провал. Я рою лихорадочно, уже не чувствуя тела и не думая больше ни о чем, кроме проклятого лаза в юго-западный коридор.

И вот лопата проваливается в пустоту. Не жалея рук, отгребаю остатки песка и земли, а потом лезу вниз. Здесь невыносимо жарко и совсем нечем дышать. То ли дело при нашем прошлом путешествии, вдвоем с Учителем, когда все эти неудобства не имели ровным счетом никакого значения, и опасными могли быть только Соглядатаи!

Песок липнет к потной коже, забивает ноздри и рот, скрипит на зубах. Я чувствую вкус его острых песчинок; опасаюсь открывать глаза, рою вслепую, крепко смежив веки.

И наконец-то я в потайном коридоре храма! Если все это правда, то о нем знают только умершие много тысячелетий назад строители, да еще, пожалуй, те, кто сделал здесь тайник.

Это совсем узкий проход. Узкий настолько, что даже хорошо зная архитектурные особенности Тайного города, невозможно заподозрить существование пустот между залами и камерами.

Святой Доэтерий! Будь благосклонен к нам сегодня!

Металл лязгает, встречая на своем пути что-то твердое. Я осторожно расчищаю углубление по периметру, поскольку предмет, который зарыт у стены, обладает прямоугольной формой и относительно невелик. Вынимаю изо рта маленький фонарик, чтобы перевести дух и глотнуть воды из фляги, и снова принимаюсь за дело.

Это шкатулка. Старинная каменная шкатулка с инкрустацией, а внутри нее перекатывается что-то тяжелое.

Все еще не веря собственным глазам, я ставлю ее на пол и приподнимаю крышку.

Святой Доэтерий, благодарю тебя! Свершилось почти невозможное!

ЧАСТЬ I

НЕВОЗМОЖНЫЕ УБИЙЦЫ

Когда на землю, сбросив покрывало,

Спускается мерцающая ночь,

Я выхожу из тела и устало

Бреду в миры за гранью смерти прочь.

Когда мой дух неспешно и лениво

Ступает по росе склоненных трав,

Бываю неумеренно счастливой,

У времени мгновение украв…

М.Новиковская «Тропой шамана»

1. «Там» что-то есть…

Мэтр Гэгэус нащупал в кромешной темноте кнопку на стене и включил бра. Неосознанный первобытный страх ослабил хватку, откатился и уступил позиции здравому смыслу.

Вроде бы — и что такого? Ну, снится уже вторую неделю проклятый Франтир, поселение аборигенов, мутноватая горная речка… Можно подумать, он, Гэгэус, кому-то там задолжал денег и теперь вынужден испытывать упреки нечистой совести, скрытые под маской навязчивых снов! Но даже если бы и задолжал, то все равно ничего страшного в природе вечнозеленой сельвы Франтира не было и быть не могло. Буйство растительности, горы и долины, птичьи песни от зари до зари, тропические ливни… Дикари с копьями загоняют травоядных животных в ловушки-сети, а потом, вечером, в потемках пляшут возле своих костров, пируя в честь удачной охоты… Ну не идиллия ли?! Разве что хищники, однако хищников во снах редактора не обреталось. Отчего же так страшно?

Присутствовало во сне мэтра Гэгэуса еще что-то, о чем он никак не мог толком вспомнить после пробуждения. Это темное пятно на задворках сознания… Именно оно порождало тревогу, граничащую с паникой.

А еще он с самого начала знал, что надо командировать туда кого-то из своих подчиненных. Но так как свободных журналистов в ближайшие два, а то и три месяца не предвиделось, Гэгэус все тянул и откладывал, а сны тем временем становились все муторнее и причудливее, как будто вынуждали совершить наконец необходимый шаг.

Сегодня ему мерещился вкрадчивый голос, нашептывавший над костром аборигенов странные речи, и мэтр точно знал, что тот, кому принадлежал голос, желает видеть во Франтире некоего человека из Гэгэусовых подчиненных. И хотя подобная командировка не противоречила политике издания, объяснить вышестоящему начальству необходимость финансирования столь дальней поездки будет не очень-то просто.

Гэгэус провел толстенькой короткопалой ладошкой по лоснящемуся от испарины лицу.

— Мамуля! — окликнул он посапывающую рядом секретаршу.

Та зевнула и сладко потянулась:

— Юлан?

— Мамуля, мне нужен список имен наших новых сотрудников…

— Профиль?

— Журналисты, корреспонденты… Можно даже фотокорров, в крайнем случае! Срочно, мамуля, это срочно!

— Гм! — она отбросила простыню и, совершенно обнаженная, лениво отправилась в смежную комнату, где, проникая в открытые окна, хозяйничал прохладный ночной ветерок. — Минутку, шеф. Сейчас загружу и соединюсь…

Домашний э-пи[1] замигал разноцветными светодиодами, загудел и, соединяясь с удаленным сервером редакции, начал тихонько попискивать. Зевая и ежась от сквознячка, заспанная секретарша сидела в кресле и ждала полной загрузки. Ее не удивляли внезапные приказы шефа: за годы работы во «Вселенском калейдоскопе» бок о бок с Гэгэусом она была готова к любым причудам с его стороны и выполняла их неуклонно, без лишних вопросов и, уж тем более, возражений.

Через семь минут она вернулась в спальню, держа между указательным и средним пальцами лист бумаги.

— Благодарю, мамулечка! — выхватывая распечатку, пылко воскликнул мэтр Гэгэус.

— Не за что. Обращайтесь… — она широко зевнула, — еще! — и в следующую минуту уже опять сопела на своей половине кровати.

Гэгэус пробежал взглядом по фамилиям сотрудников-новичков. На седьмом пункте его будто бы кто-то щелкнул по темечку. Мэтр редактор подпрыгнул и даже на всякий случай оглянулся. Но «мамулечка» безмятежно досматривала прерванный сон — было совершенно понятно, что похулиганить она не могла. И не в ее это стиле. Гэгэусу снова стало не по себе.

— Так… седьмой номер, — пробормотал он вслух, нарочно, чтобы приободрить себя звучанием собственного голоса. — Сотис! Ну, Сотис так Сотис, мудрствовать не будем…

Больше сон о Франтире его не донимал.

* * *

«Нашел я эту тональность! Какой я молодец! Вот так, вот так! Ха-ха!»

В душе Ноиро щебетали птицы, светило солнце, а сам он будто мчался в седле с победным кличем. Самое главное в его деле — поймать нужную ноту, сделать ее основной темой, а поверх накрутить остальную информацию. Она ляжет как надо.

А ведь иные статьи вымучиваешь через силу. Даже перечитывать потом бывает стыдно. Ничего не поделаешь: работа работой, а вдохновение вдохновением.

— Ноиро, а Ноиро?!

Он со стоном проводил взглядом расползающуюся картинку, на которой остались птички, солнышко, рыжий конь и — самое обидное — нужная тональность будущей статьи!

Перед ним возникла кудровласая обозревательница спортивных новостей. Кажется, ее зовут Пепти Иссет, и кажется, она с первого дня его поступления на работу в журнал изо всех сил старается заполучить внимание нового коллеги.

— Ап, ап! — она пощелкала пальцами. — Ты что, не слышишь? Общередакционная планерка!

Ноиро огорченно закрыл начатую статью. Нет никакой уверенности в том, что вдохновение вернется после этой дурацкой планерки. Нет, все-таки в «Зеркальном мире» — на прошлом месте его работы — начальники не злоупотребляли планерками и другими «внеочередными собраниями». Здесь же за два с небольшим месяца Ноиро побывал в конференц-зале Юлана Гэгэуса не менее двадцати раз. И почти всегда — отвлеченный от своего занятия в самый неподходящий момент. Эх, если бы «Зеркальный мир» не закрылся, тем самым пополнив бывшими служащими армию безработных Кийара! И Ноиро еще несказанно повезло стать сотрудником такого перспективного издания, как «Вселенский калейдоскоп»… Многие по сей день обивают пороги журналов и газет, согласные даже на малооплачиваемые должности.

— Иду… — обреченно сказал Ноиро, поднимаясь из-за стола.

Издательский центр «Вселенский калейдоскоп — пресс» располагался в отдельном восьмиэтажном здании с автономной инфраструктурой. Здесь была столовая, бар, небольшой магазин быстрого обслуживания, косметический салон, парикмахерская, массажный кабинет, медицинский смотровой, боулинг и даже бассейн с термокабинкой. И все это — к услугам счастливых работников журнала-«кругосветки»!

Конференц-зал располагался на седьмом этаже. Мэтр редактор вообще благоволил к этой цифре, полагая ее счастливой для себя со всей суеверностью творческого человека, волею судьбы ставшего номенклатурной единицей, но не утратившего искр былой романтики.

Ноиро и Пепти поднимались к нему со второго этажа пешком: молодой человек пренебрегал лифтом, а спортобозревательница так и норовила побыть в его обществе, пусть даже на бегу.

— Говорят, Гэгэус сегодня с утра загадочный-презагадочный! — пыхтя и отставая от него на пару ступенек, выпалила Иссет. — Наверняка готовит нам грандиозную выволочку. Рекламный уже оголяется: были слухи, на этой неделе больше всего проколов — у них. Сейчас пойдут в ход розги…

Ноиро почти не слушал. Он составлял в уме продолжение своей статьи о древних обычаях кочевников Узлакана. Даже если в ближайшее время его не оставят в покое, статья будет готова, и ее останется лишь напечатать на э-пи.

— Угу, — ответил он кудрявой сослуживице, делая вид, что принимает участие в разговоре, чтобы она не обиделась.

Ноиро не любил женские обиды, не любил уговаривать и каяться в несодеянных грехах. Тем более — обиды посторонних женщин.

В конференц-зале Гэгэуса — смежном с его кабинетом — собрались уже едва ли не все сотрудники журнала, за исключением, разве что, корректоров, служащих отдела сбыта и уборщиков, которые, впрочем, на планерках не присутствовали никогда.

Позже Пепти и Ноиро на планерку явился только старикан мэтр Сабати, заместитель редактора в отделе очерков о путешествиях. Ходил он так, как передвигаются голуби — при каждом шаге помогая себе головой. Взглянув мутноватыми воспаленными глазками на присутствующих, мэтр Сабати проковылял к своему обычному месту. Из кабинета Гэгэуса выглянула секретарша, окинула всех цепким взором и молча втянулась обратно. Пару секунд спустя оттуда же возник толстенький и лысоватенький мэтр главный редактор — Юлан Гэгэус. Началась очередная нудная планерка, во время которой засыпали даже вездесущие мухи. Показательные разносы обычно устраивались в самом финале. Как говорил главред, «на десерт». Поэтому Ноиро преспокойно отключил внимание от окружающей действительности, сделал вид, будто что-то царапает в блокноте для заметок, а сам принялся проговаривать про себя фразы рождающейся статьи. Его привело в замешательство собственное имя, произнесенное устами Гэгэуса:

— Сотис! Ноиро Сотис! Кто из вас тут Сотис? — вопрошал тот, тем не менее безошибочно сверля взглядом Ноиро. — Будьте любезны пройти в мой кабинет!

Журналист встал и огляделся. Планерка подошла к концу, сотрудники расходились, и только Пепти сочувствующе подергала его за рукав:

— Держись! Поорет — и успокоится. Главное, ты не перечь ему, он этого не любит. Скажет, что ты пустое место — соглашайся. Что он тут уже почти десять лет и давно уже душа этого журнала — ни в коем случае не спорь! И в глаза не смотри, он психует, когда кто-то выдерживает его взгляд!

— Ладно, ладно! — Ноиро отстранился.

Гэгэус пропустил их вперед себя — старого мэтра Сабати и недоумевающего Ноиро Сотиса, который так и не сообразил, за какой прокол ему сейчас устроят персональный разнос в присутствии непосредственного начальника.

— А вы что? — не понял мэтр редактор, меряя взглядом замешкавшуюся обозревательницу.

Пепти спохватилась и почти выбежала из конференц-зала. Гэгэус лишь усмехнулся ей вслед, а Ноиро тяжело вздохнул, понимая, что сейчас начнется основное действо.

— Итак, голубчик, как вы оцените вашего журналиста? — покуда игнорируя присутствие Сотиса, обратился шеф к мэтру Сабати.

Старик покряхтел, тараща красноватые глазки.

— Мням… мням… ну что сообщить… э-э-э… извольте… э-э-э… Исполнительность журналисту Сотису… мням… не чужда… мням… Присуща ему исполнительность, сказал бы я… Работу… мням… выполняет в срок и качествен…

— Ха! — прервал его мямленье Гэгэус. — Мэтр Сабати, а сколь внимательно вы изучили личное дело молодого человека? — он наконец соизволил кивнуть в сторону Сотиса, который уже догадался, что перед ним разворачивается представление.

— Мням… — невразумительно ответил Сабати.

«Что они там нарыли?» — встревожился Ноиро. Совесть его была чиста, но за свои двадцать пять лет журналист успел насмотреться на людей и не раз видел, как обычное злословие, порожденное завистью, портило жизнь ни в чем не повинной жертве сплетен. Сотис отдавал себе отчет в том, что и он совершенно не застрахован от оговоров. Недаром у этого Гэгэуса столь торжественно-зловещий вид.

Молодой человек внутренне подобрался, готовясь к худшему. В голове мелькнула одна лишь мысль: «Если уволят, что я скажу маме и Веги и на что мы с ними будем жить?» Так сложилась судьба их семьи: отец умер очень рано, оставив жену и двоих детей — Ноиро и его сестренку — без какой-либо защиты. Если бы природа не одарила юношу веселым нравом, отходчивым сердцем и стойким характером, у Ноиро были бы все шансы стать с возрастом мизантропом, возненавидевшим заодно с людьми и весь окружающий мир. Зыбкое, шаткое равновесие держало его на грани, однако не давало упасть. И к тому же был у него еще один важный секрет… Но об этом позже!

Гэгэус подошел к своему столу, где взял распечатки.

— Сегодняшнее утро я уделил вам, Сотис, — он снова кивнул в сторону Ноиро и надел очки. — Общая сеть предоставила мне много интересного. Мэтр Сабати, а вы знаете, что журналист Сотис — тот самый человек, который был в экспедиции, обнаружившей в Туллии останки…

Сабати подскочил, как от удара кнутом, с невероятной для дряхлого старика прытью:

— Что? Сотис?! Но тот был…

— Да, тот был Сэн-Тар Симман. Так подписывал Сотис свои статьи три года назад. Верно?

Ноиро кивнул. Этим псевдонимом он пользовался на протяжении пяти лет до тех пор, пока не потерял работу. Перед тем, как попасть во «Вселенский калейдоскоп — пресс» ему довелось побыть внештатным корреспондентом в одной маленькой газетенке, где Ноиро начал подписываться именем из удостоверения личности.

Гэгэус усмехнулся и протянул замреду листок бумаги с фотографией Ноиро, сопровождавшей статью о туллийском ящере.

— Не знал, что вы у нас знаменитость, — прошелестел старик, придирчиво сверяя изображение на снимке с оригиналом. — Что ж не похвастались в резюме? Помню эту шумиху вокруг вашего имени…

Ноиро опустил голову. Ну как им объяснишь, что именно эта шумиха и обрыдла ему больше всех остальных «прелестей» узнавания. Когда каждый третий ученый норовит поддеть тебя, уличить в какой-нибудь лжи, обозвать фальсификатором и охотником за дутыми сенсациями, приятного мало. Скандальная известность не приносит хлопот только очень богатым, а тем, у кого и без того минимум дохода, она обуза. Никакого желания «хвастать» этим фактом своей биографии у журналиста не возникало, несмотря на то, что в своем репортаже о поездке в Туллию он был абсолютно честен. Однако теперь ничего не попишешь: Гэгэус взялся за него основательно. Ноиро не удивился бы, спроси мэтр главред, где это он бывает по ночам, делая вид, будто спит. Совсем не удивился бы после всего сказанного.

— Прошу прощения за то, что утаил информацию, — не поднимая глаз, заговорил молодой человек. — Я счел ее не слишком важной…

Гэгэус расхохотался. Он, показалось Нойро, видел всех насквозь, как на снимке под R-лучами.

— Это неважно, — насмеявшись, отмахнулся шеф, — это лишь к вопросу об опыте и компетенции.

Старик Сабати неопределенно фыркнул, но Гэгэус сделал вид, будто не заметил, и как ни в чем не бывало договорил:

— Если командировка в Туллию вас не напугала, то уж от поездки в Рельвадо вы наверняка не откажетесь, господин Сотис!

Ха! Туллия! Это еще нигде не написано, что Ноиро побывал и в Леллии, причем в самый разгар зимы и почти на самом полюсе, и… Что?! Гэгэус сказал о поездке в Рельвадо?!

— Как вы сказали, мэтр?

— Думаете — ослышались? Нет. Я намереваюсь заслать вас подальше отсюда, в другое полушарие нашей Доэтерием позабытой планеты, к дикарям Франтира — за описанием их нравов и обычаев. После вечных льдов Туллии вам не покажется это слишком уж опасным предприятием?

Ноиро с четверть минуты беззвучно открывал и закрывал рот, не в силах подыскать нужные слова. Отказаться от командировки в самое желанное место мира?! Ему — жадному до новых впечатлений и информации журналисту?! Да за кого это Гэгэус его принимает?

— Вижу: вы согласны. Это хорошо. Послезавтра в те же края вылетает экспедиция наших археологов, и я договорился, чтобы они взяли вас под свою опеку…

— Мэтр Гэгэус… и мэтр Сабати! Могу я попросить вас об одном одолжении?

Мэтры изумленно уставились на Ноиро.

— Не разглашайте, пожалуйста, информацию о том, что это я был Сэн-Таром Симманом… и о Туллии…

— Это будет зависеть от результатов вашей командировки, Сотис! — с игривым задором откликнулся Гэгэус, а Сабати что-то пробухтел под нос. — Так, мэтр, а от вас мне к следующей неделе нужна статья на полосу этого… как его?.. в шапочке такой все время ходит…

— Дайнио? — невольно подсказал Ноиро, и старик сверкнул на него злым взглядом, но Гэгэус не обратил внимания на реакцию замреда. — Да, он! Как мы обсуждали, мэтр, — мне надо побольше об этих самых «смертях в собственной постели». О них уже только ленивый не писал — и мы! Стыд и позор! И это — «Вселенский калейдоскоп»?!

— Но… мэтр Форгос, как вы знаете…

— Я имел беседу с директором, — мгновенно побагровев, рыкнул Гэгэус и стал самим собой, — и он дозволил размещение этого материала. Поэтому — ступайте и работайте.

— А вы скрытный тип, — проговорил мэтр Сабати, вместе с Сотисом покидая негостеприимный кабинет.

И в голосе его Ноиро услышал зловещие нотки.

* * *

Когда журналист приблизился к своему кварталу, стремительный порыв ветра возвестил о скорой грозе, подтвердив ее начало первыми каплями дождя, что сорвались из налетевшей вдруг тучи.

Ноиро взбежал на террасу и некоторое время постоял, втягивая в легкие непривычно свежий и сочный воздух, глядя на раскачивающиеся прически долговязых пальм и ворочая в голове мысли о скорой поездке в Рельвадо — зеленый материк на другом полушарии планеты.

Мимо журналиста, поздоровавшись, прошла соседка; Ноиро и Веги с самого детства за глаза называли ее Гиеной. Это была охочая до сплетен пожилая тетка, всегда чудом оказывавшаяся там, где случалось какое-нибудь происшествие.

Туча мрачнела на глазах, лиловея и бряцая для устрашения вспышками коротких молний. И вдруг с яростным треском она вскрыла свое переполнившееся брюхо. На вечерний Кийар обрушились потоки воды, и горе было тем, кто не успел укрыться под каким-нибудь навесом. Город сгинул в белой пелене.

«Повезло, — подумал Ноиро, глядя на автомобили, застрявшие в озере посреди дороги, и пешеходов, испуганно льнущих к стенам домов, — вовремя я успел!»

И тут же вспомнил, что не выполнил просьбу матери — не зашел в магазин. Так всегда…

Веги была дома.

— Привет, плюшка! — сказал Ноиро и ловко увернулся от полетевшей в него подушки. — Какая ты сегодня добрая!

Сестрица скорчила рожу, погрозила ему кулаком, а потом громко захлопнула дверь.

— Что вы там опять не поделили? — донесся мамин голос из кухни.

— Ма, я страшно голодный!

— Попал под дождь?

— Нет, но в магазин не успел…

— Святой Доэтерий, ну до чего же ты рассеянный!

— Да, мам, рассеянный, как склероз!

— Ты и есть ходячий склероз! — буркнула из-за двери сестрица, которая, как всегда, подслушивала в надежде, что Ноиро за что-нибудь достанется от мамы.

— Веги, а ну прекратите уже препираться, как малые дети!

— А чего он обзывает меня плюшкой? — возмущенно воскликнула девочка.

— Если хочешь, я могу звать тебя пончиком, — и Ноиро скрылся в душе, заглушив плеском воды сестрин гневный ответ.

Веги была невероятной заучкой, полной противоположностью старшего братца. Если во времена учебы все дисциплины усваивались им играючи, как будто даже невзначай, Веги корпела над учебниками, попутно поглощая огромное количество пищи. Совершенно неудивительно, что ни быстрый рост, ни беготня со сверстниками ее от излишней полноты не спасали, и это было главной причиной их конфликтов с братом. Ноиро задирал ее в шутку, зато Веги злилась всерьез.

Когда за ужином он сообщил о своей скорой поездке, Веги невинно поинтересовалась, водятся ли там цветные шипохвосты.

— Не имею понятия. А что?

Она хмыкнула, притащила энциклопедию и зачитала:

— «Цветной шипохвост, или ядовитая унцерна, водится на территории сельвы Рельвадо во влажных пойменных зонах, но встречается и на взгорьях. Несмотря на яркую окраску, они редко попадаются на глаза людям. Встреча с унцернами, как правило, не предвещает ничего хорошего: они забираются в спальные мешки туристов и, побеспокоенные, тут же пускают в ход шип на своем хвосте, содержащий как значительную дозу вещества-анестезина, так и порцию яда. Если не применить противоядие в течение получаса, смерть наступает в ста процентах случаев. Опасность этого укола заключается в том, что из-за анестезии пострадавший его не замечает и может даже не проснуться»… Хочешь, почитаю тебе про то, как размножаются унцерны?

— Веги, ты это к чему? — насторожилась мама, хмуря высокий лоб под облаком пушистых светлых волос, нисколько не поредевших с годами.

— Спасибо, плюшка, я знаю, как размножаются унцерны, — перехватил инициативу Ноиро. — Они рождаются в семьях в облике второго ребенка и стараются отравить жизнь по возможности всем домочадцам…

Веги намахнулась, чтобы хлопнуть его по голове раскрытой книгой, Ноиро стал сопротивляться, мать попыталась разнять кутерьму, сердито стыдя обоих, пока наконец энциклопедия не улетела в сторону и не упала на пол вверх картинкой, на которой поблескивал разноцветной чешуей шипохвост — не то длинная ящерица без задних лап, не то странная змея с передними лапами и угрожающей конструкцией на хвосте.

— Так и быть, плюшка, я привезу тебе твоего сородича, — зажав руки сестры, засмеялся Ноиро. — Хочу узнать, кто из вас кого отравит…

* * *

…Поначалу не спалось. На улице все еще хлестал ливень, терзая деревья, и на душе оттого было так же мятежно, как за окном.

Сначала Ноиро обдумывал планы на поездку в Рельвадо, вспоминал все когда-либо виденные передачи о тех местах и время от времени убеждал себя, что это происходит не с кем-то, а с ним, прежде посылаемым в вечную мерзлоту. Мысли начали путаться, и это был очень удобный момент, чтобы попробовать повторить неудавшийся на днях эксперимент…

…В первый раз странность Ноиро проявилась в пять лет, когда родители привели его в гости на празднование дня рождения сына своих знакомых. Забегая вперед, нужно сказать, что подружить мальчишек взрослым так и не удалось.

Ноиро завели на террасу дома, где уже было немало гостей. Пока все обменивались приветствиями, мальчик разглядывал сидящую в плетеном кресле женщину преклонных лет. Она озиралась по сторонам, и ей было явно не по себе. Увидев Ноиро, старуха кивнула, а на лице ее проступило выражение безмятежного спокойствия, так не вяжущегося с обликом мученицы.

Кто-то из играющих малышей влез к ней на колени и запрыгал, нимало не беспокоясь, понравится ли это старой женщине. Спохватившись, на него зашикали, сняли, ревущего, с кресла, приговаривая, что здесь баловаться нельзя. Старуха опять посмотрела на Ноиро, как будто хотела о чем-то попросить, и вдруг поманила его рукой. Мальчик взглянул на родителей, однако ни папа, ни мама на их молчаливый диалог с женщиной в кресле внимания не обратили. Тогда Ноиро просто взял и подошел к ней.

— Хорошего дня, — смущаясь, сказал он, потому что его научили вести себя вежливо и здороваться со взрослыми.

Старуха снова кивнула и беззвучно двинула губами. У нее было доброе, только очень страдальческое лицо, впалые глаза и щеки. Она казалась очень больной.

Ноиро прислушался, но так и не смог расслышать ни слова, хотя странная женщина упорно что-то говорила. Он слишком увлекся и не заметил, как все вокруг стихли и стали смотреть на них.

— Что он делает? — тревожно спросила хозяйка — мать мальчик, к которому пришли гости.

Гайти Сотис замерла. Ее муж, отец Ноиро, пригляделся.

— Вы очень тихо говорите, — пролопотал Ноиро, отчаявшись понять старуху, — я ничего не слышу.

Толпа дрогнула и зароптала. Пожилая женщина заплакала, вяло вскинула руки с мольбою и в отчаянии потрясла головой. Ноиро стало жаль ее. Ему понравился цвет, которым, как ему казалось, обладала незнакомка — это были оттенки потухающего заката. Ни у кого еще он не встречал такого цвета.

— Ноиро! — окликнул его отец.

Мальчик оглянулся.

— Пойди сюда, Ноиро!

— Я сейчас, — предупредил он собеседницу, поворачиваясь обратно, и вздрогнул: кресло оказалось пустым.

Праздник был испорчен. Хозяйка рыдала и пила успокоительные капли, гости начали расходиться, бросая в сторону семьи Сотисов неодобрительные взгляды, словно кто-то из них совершил что-то кощунственное. Ноиро ничего не понимал, и ему вместе с папой и мамой пришлось тоже уйти. Лишь спустя семь лет, перед рождением сестренки, Веги, отец расскажет о том, что кресло принадлежало бабушке ребенка, которого они поздравляли, а сама бабушка умерла за полтора года до этого от тяжелой болезни. Но самое главное, за что та семья осталась благодарна Ноиро — это болезнь матери именинника, случившаяся с нею из-за нервного срыва. Если бы не это, на следующий день они отправились бы в поездку, которую планировали уже давно, и погибли бы в загоревшемся при посадке самолете, как все сто двадцать девять пассажиров и экипаж. Именно столько людей было на борту в том злосчастном рейсе…

Но на самом деле необычные вещи происходили с ним куда чаще, чем это было известно родителям.

В десять лет Ноиро сильно заболел. Он лежал в своей комнате и горел, дрожа от жестокой лихорадки. Приглашенный врач запаздывал, жаропонижающие не помогали, температура карабкалась по столбику термометра с пугающим упорством…

Мать и отец сидели рядом, не в силах помочь, а Ноиро тихо бредил.

— Пить, пить! — иногда стонал он.

Сначала в глазах появились желтые пятна. Они закрывали собой все — родителей, предметы. Когда он поднимал тяжелые веки и смотрел в потолок, там, по белому полю, ползали желтые чудовища с неясным обликом. Вскоре все начало меркнуть. Мальчик перестал видеть.

— Включите свет, мне страшно! — просил он и слышал, как рыдает мать, потому что в комнате горели все осветители.

Но ему уже стало все равно. В какой-то миг свет вспыхнул, жар ушел, комната покачнулась и встала на место. Пытки больше не было.

— Мам, пап, я здоров! — сказал Ноиро, но пересохшее горло не выпустило ни звука.

Чтобы обрадовать их, Ноиро резко сел в постели и засмеялся.

Родители продолжали с ужасом смотреть на подушку, которая осталась у него за спиной.

Мальчик извернулся и получил пинок, отбросивший его к дальней стене спальни. А за окном было уже совсем светло — правда, свет был неестественно белым и тянул к себе, не позволяя сопротивляться. И еще в комнате царила пугающая тишина. Такой тишины здесь не было никогда!

С трудом оторвав взгляд от окна, Ноиро снова посмотрел на родителей и остолбенел.

На кровати перед ними разметался бледный ребенок без малейших признаков жизни. Тусклые белокурые волосы, спутавшись, раскинулись вокруг его лица на подушке, а глаза…

Ноиро закричал, но его никто не услышал.

Серо-голубые глаза мальчика на кровати были подернуты белесой дымкой и полуоткрыты. Челюсть безвольно отвисла, тонкая струйка слюны медленно стекала с края рта, пузырясь пеной.

Ноиро кричал и упирался, но неведомые силы волокли его к распахнутому в летнюю, почему-то светлую, ночь окну. Там, на постели, лежал он сам, такой чужой и отвратительно неживой.

— Я не хочу! — стенал он. — Я хочу назад!

Он все понял. Это была его смерть, суровая и равнодушная к нему и ко всем остальным. Это она обратилась в белое свечение и стояла там, за окном.

Мать уже вскочила, уже трясла опустевшее тело Ноиро за безвольные плечи, уже что-то кричала. По ее лицу текли потоки слез, отец пытался удержать ее, но она вырывалась и хотела поднять ребенка на руки.

Ноиро дернуло, будто током. При каждом рывке тела разрядом молнии било и его, свободного. И мальчик… обрадовался.

— Назад! — закричал Ноиро, не слыша себя, но точно зная, что будет так, как он скажет.

Снова пинок, кувырок, боль…

…Страшно болит голова, тело придавило гигантским прессом, но что-то изменилось, что-то сильно изменилось!

Ветерок, дующий из распахнутого в черную кийарскую ночь окна, холодил испарину, выступившую на лбу Ноиро. Волосы мигом промокли от пота.

Мальчик облизнул растрескавшиеся губы и попросил воды. Он никогда и никому не рассказывал того, что с ним случилось.

Но приоткрыть завесу своей тайны ему, однако, пришлось два года спустя.

Конечно же, как всякого ребенка, смутная угроза чего-то непонятного первое время его отпугивала. Стоило Ноиро ощутить в себе подозрительные симптомы — гудение и вибрацию во всем теле — как ему тут же мерещилось удушье, он паниковал, подскакивал и гнал от себя подступившее оцепенение. Иногда из-за этого он не давал себе уснуть на протяжении всей ночи, чтобы в полусне опасная сила не вышвырнула его из тела в белую ночь смерти.

Но однажды его сморило прямо днем. Он вернулся после учебы домой и сел в кресло отдохнуть, пока мама хлопотала у плиты. Сел в кресло, а очнулся в верхнем углу комнаты, под самым потолком.

Ноиро отчетливо различил не замеченную мамой паутинку на стыке потолка и стены. А еще в глаза бросалась тонкая трещинка на побелке.

Он висел в воздухе! Он был невесом, как во сне!

Мальчик всплеснул руками, как птица крыльями, и переместился из одного угла комнаты в противоположный.

«А-а-а, так я просто сплю!» — несколько разочарованно подумал он.

Вот сейчас просто надо постараться и открыть глаза. Вот… вот сейчас…

Ничего не получилось. Прежде, стоило ему подумать о возможности сна, наступало пробуждение.

Ноиро нырнул вниз и встал ногами на пол. Подошвы ничего не ощутили, но он понял, что при желании может ходить, как обычно.

С содроганием взглянув на себя, кульком развалившегося в кресле, мальчик решил, что раз уж это такой хитрый сон, то и делать в нем можно, что заблагорассудится. Например, прийти в кухню и подшутить над мамой. Хотя, конечно, это даже во сне не самая лучшая идея. В их семействе вот-вот ожидалось пополнение, отец едва ли не носил маму на руках, всем своим видом и поведением внушая Ноиро такие же трепетные чувства к ней и будущему брату или сестре.

Позевывая и потягиваясь, мальчик отправился в кухню.

— Привет! — сказал он маме.

Та не обратила на него никакого внимания.

— Ма-а!

Она взглянула на часы и продолжила помешивать какое-то варево, в задумчивости покусывая губы. Кажется, Ноиро был для нее невидим.

Чтобы проверить это, Ноиро запрыгнул на подоконник, перебрался на стол и, не схлопотав за это никакого наказания, решил снова полетать. Хороший сон! Попробовал бы он вести себя так же наяву!

— Ма-ма! Ма-ма-ма! Мама! — хохотал он, то взлетая к потолку, то пикируя на пол.

С таким же успехом Ноиро мог бы разговаривать с солнцем или звездами.

И вот в один из пируэтов его неудачно занесло и швырнуло на плиту. Мальчик смутно ощутил раскаленную кастрюлю и, поддавшись инстинкту, отпрянул. В тот же миг мама повернулась к плите. Оба они вздрогнули, как от удара током, и Ноиро понял, что каким-то невероятным образом очутился внутри огромного, как надутый воздушный шар, маминого живота.

Звуки вернулись. Все, что происходило снаружи, сюда доносилось глухо и слабо. Кажется, мама там что-то мурлыкала себе под нос. Зато здесь, внутри, было очень шумно, как обычно у нее в кастрюлях: что-то ухало в однообразном такте, что-то поскрипывало, булькало. И большую часть пространства занимал едва различимый в потемках кокон.

— Ой! — сказал Ноиро и, пригнувшись, заглянул сквозь стенки кокона.

Перед ним вниз головой в мутноватой жидкости не то лежал, не то висел младенец. Визит брата разбудил малыша, и он — она! — спросонья брыкнула маму пятками под ребра. Ноиро успел различить, как нечто длинное и тонкое, похожее на шланг, закручивается на шейке у еще не родившейся девочки тремя петлями.

Снова разряд — и Ноиро открыл глаза в своей комнате. Он помнил все так отчетливо, будто не спал.

«Получается, я родился во второй раз!» — засмеявшись, подумал мальчик. И еще он решил подождать, когда «оттает» онемевшая нога, а потом пойти к маме и рассказать ей этот презабавный сон. Они ведь все время спорили с папой, кто должен родиться. Хотя и Ноиро, и отец фантазировали о братике, теперь мальчик мог бы порадовать маму ее возможной — пусть хотя бы только во сне — победой.

— Мама, привет! — сказал он, морщась от неприятных укольчиков, щекотливо бегающих в ноге. — А мне приснилась сестренка.

— Ты же хотел брата! — лукаво прищурилась мама.

— Хотел, но приснилась сестренка.

— Да? И какая она?

Ноиро прислонился к стене и почесал затекшую спину о холодный кафель.

— Не знаю, там у тебя темновато было.

Лицо мамы вопросительно вытянулось:

— Где «там у меня»?

— В животе. Я видел только, что это девочка.

Она усмехнулась и качнула головой:

— Ну и сны тебе снятся, однако же!

— Это от голода, — серьезно уверил ее Ноиро. — А может там быть какой-то тонкий шланг, который закручивается у них, у малышей, на шее?

— Шланг? — растерянно переспросила Гайти Сотис, наполняя его тарелку ароматным супом. — Приснится же тебе, фанта…

Вдруг она побледнела, как будто внезапно о чем-то догадалась. Это позже, сопоставив ее реакцию и рассказ отца о случае семилетней давности с умершей бабушкой их друзей, повзрослевший Ноиро сможет предположить, что мама вспомнила тот эпизод в гостях, а оттого заволновалась. В обычном состоянии она в мистику верила едва ли — по крайней мере, в бытовую-обиходную. Но теперь, когда чувствительность душевная развилась у нее до предела, госпожа Сотис стала почти суеверной.

— О, святой Доэтерий! — прошептала она. — Пуповина?!

И бросилась звонить своему врачу. Ноиро побежал было за нею, но его изгнали и отгородились дверью.

Вечером мальчик, не на шутку встревоженный маминым поведением, подслушал их разговор с папой.

— Я ничего в этом не понимаю, — приглушая тон, говорил отец. — Что такого будет, если эта пуповина обовьется?

— Мне сказали, что если один раз, то может сама соскользнуть, а если два, то… — она всхлипнула, — то ребенок задохнется…

Отец помолчал.

— Но меня уверили, что я зря так убиваюсь. Это бывает очень редко, а с нами все в порядке.

— Но ты сказала им, чтобы…

— Конечно! Они будут наблюдать. Чувствую себя дуррой совершенной. Я переполошила сегодня весь наш центр…

— Это их работа…

— Да! Каждый день слышать истерики беременных дур с тяжелой формой энцефалопатии! — она принужденно засмеялась.

— А это еще что за «патия»? — насторожился Эрхо Сотис.

Она махнула рукой:

— Да шучу я!

— Но ты же не с потолка взяла свои страхи!

— Да вот именно, что с потолка! Не могу же я доказывать им, мол, боюсь, потому что это приснилось старшему сыну! Меня после этого вообще перестанут воспринимать всерьез!

— А ты им скажи, кто ты. Скажи, что ты доктор математических наук и только неделю как перестала преподавать.

Гайти Сотис засмеялась по-настоящему:

— Угу, «там и перетрудила мозг, а посему пора бы нашей беременной немножко побыть под наблюдением психолога»! Нет, не стану говорить ничего!

Все оборвалось в душе Ноиро. Он был теперь уверен, что видел то, что видел. Никакой фантазии его не хватило бы на то, чтобы создать столь вычурное сновидение с множеством подробностей. Вопросы полов и размножения интересовали его тогда очень и очень поверхностно, как любого нормального двенадцатилетнего мальчишку, не желающего замусоривать голову чепухой. Но как доказать родителям свою правоту — то, что даже если это был сон, к нему нужно прислушаться?

Он сильно изменился. Учителя не узнавали его, жаловались на снижение успеваемости, предполагали всякое, в том числе — подавляемую ревность к будущему члену семьи. Ноиро не спорил, но все отчаяннее поглядывал на маму. Ночами ему снились настоящие кошмары, где он терял ее и не мог найти, днем он старался как можно скорее прибежать из школы, чтобы все оставшееся время до возвращения отца не отходить от мамы ни на шаг. Более всего он страдал оттого, что ничего не мог сделать: сама природа повернула против них.

— Все будет хорошо, — пообещала Гайти Сотис, уезжая в больницу.

Ноиро бродил по опустевшему дому, как неприкаянный. Отец отвез ее и приехал обратно. И потянулись страшные часы. Мальчик молчал, как взрослый дыша в кулак, однако не находил себе места и едва сдерживал слезы.

— Ноиро, — вдруг произнес Эрхо Сотис, — расскажи, что ты видел и как?

Будто того и ждал, Ноиро бросился рассказывать отцу подробности «сна».

— Ты мне веришь, пап? — глухо и серьезно спросил он в конце.

— Протоний покарай! — ругнулся отец, стремительно двинувшись к телефону. — Ревность, ревность… Мы глупцы!

Он долго с кем-то говорил, а когда пришел обратно, выглядел успокоенным, сказал, что врачи решили делать операцию, даже напомнил сыну ту историю с днем рождения и плетеным креслом умершей бабушки именинника. Ноиро помнил все отчетливо, не знал только одного: женщина, которая пыталась ему что-то сказать, была давно уже не в этом мире!

Когда через две недели они с отцом встречали выписавшихся из больницы маму и Веги, врач спросила Эрхо Сотиса, каким образом ему стало известно о пуповине.

— Можете не верить, — усмехнулся тот, — но это благодаря сну, который видел старший.

Тогда-то она и сообщила, что у новорожденной было тройное обвитие шеи пуповиной.

— Может быть, когда-то у нас будет возможность подсматривать за новорожденными в утробе матери, — вздохнула врач, — об этом уже пишут в журналах… Но пока… — и она развела руками. — Вам повезло. Берегите способности вашего сына.

Если бы только знала она, причиной скольких проблем в ближайшие годы станут для Ноиро эти его способности!

Когда парню было шестнадцать, мама случайно застала его во время «прогулки». Она решила, что с сыном произошло то же самое, что и шесть лет назад, когда он чуть не умер от лихорадки, подбежала к нему и стала тормошить, метнулась звонить врачу, снова к юноше…

Он же в то время был неподалеку от дома, но встряска сдернула его с места. Ноиро потерял все ориентиры, оказавшись посреди унылой серой пустоши. Он не знал, куда лететь, да и летать он тут не мог, а стоял, будто скованный туманом.

Вдалеке скользили невнятные тени, и Ноиро мог только догадываться об их намерениях в отношении него.

— Назад! — закричал он, как всегда — не слыша звука собственного голоса.

Возможно, было в этом приказе что-то магическое, а скорее все существо юноши устремилось туда, где было это «назад», но в следующий миг он очнулся на своей кровати, слабый, с горящими от пощечин щеками и рыдающей от ужаса мамой рядом.

— Самое страшное для матери, — сказала она ему потом, — даже представить своего ребенка погибшим.

Ноиро и без того уже знал это: он посмотрел ей в глаза и понял, что пережила Гайти Сотис в эти минуты.

— Иногда, мам, со мной это бывает.

— Значит, тебе нужно обратиться к врачу!

— Со мной все нормально, мам. Я не ухожу надолго, это не смерть и не обморок, это «третье» состояние. Ты… просто не буди меня никогда, ладно? Можешь сделать хуже. Мое сердце бьется, я дышу, это как сон. Поверь мне на слово.

— Зачем ты это делаешь? Зачем?

— Это помимо меня. Я не знаю. Однажды побывав там, я не могу теперь остановится. Там целый мир, ма! Мне очень интересно изучать его. И, мне кажется, глубже есть еще мир…

Госпожа Сотис отмахнулась:

— Уволь меня от выслушиваний этого бреда! Ты умеешь погружать свое сознание в измененное состояние и видишь то, что тебе показывает твой загипнотизированный мозг. И ничего более. Когда люди умирают, они тоже видят всякие события, но это отмирают клетки памяти, вот и все! Хорошо, я не буду беспокоить тебя, но очень прошу: не увлекайся этим слишком часто. Кто знает, насколько это безопасно?

А вскоре внезапно умер отец от сердечного приступа. Терзаемый удушающими воспоминаниями о том, как все было до страшного дня, Ноиро не мог ни спать, ни оставаться в одиночестве. Это была непрекращающаяся мучительная боль в груди, во всем существе. Все, что ни пытался он начать делать, чтобы отвлечь себя, казалось пустым, никчемным и лишним по сравнению с… Да, с тем белым сиянием ночного заоконья, пришедшим к нему однажды.

И вот во время самого жестокого приступа тоски Ноиро снова очутился на серой пустоши. Ему померещилось, что одна из теней вдалеке походит на фигуру его отца, и он побежал следом. Двигаться было тяжело, почти невозможно, как в кошмаре. Фигура удалялась. Юноша изо всех сил вглядывался в нее, чтобы рассмотреть, но ощущение, что это отец, не проходило. И цвет — правда, теперь в привычную гамму примешивались оттенки заката — и стать, и походка были отцовыми. Фигура удалялась в сторону едва различимого посреди тумана грозного возвышения.

— Папа! Па!

И лишь чудом не сорвался Ноиро в пропасть. А отец — если это был он — продолжал идти по невидимому мосту к той конструкции, которая теперь проявилась куда четче прежнего. Это была вовсе не гора, как поначалу подумал юный путешественник, а вращающееся спиралевидное устройство. И сверху, над ним, серебристо-белесоватое небо тоже закручивалось в неистовый водоворот.

«Что это? — мелькнуло в мыслях Ноиро. — Зачем оно?»

И вдруг устройство как будто чихнуло, сперва сжавшись, а после резко раздавшись в размерах. Юношу отшвырнуло на камни с такой силой, что в грубом мире он получил бы сотрясение и хорошо, если бы вообще остался в живых. Да и здесь ему пришлось несладко.

Сколько он потом ни думал повторить опыт, сколько ни пробовал вновь найти загадочный ворот, до последнего времени у него не выходило ничего.

За три дня перед событиями, случившимися во «Вселенском калейдоскопе» — планеркой, на которой Гэгэус принял решение отправить Ноиро в Рельвадо, — журналист снова очутился на серой пустоши и даже увидел в тумане смутные очертания того невероятного приспособления. Однако он тут же заметил, что за ним наблюдают. Сперва Ноиро подумал об отце. Из того, прямо сказать, небогатого набора литературы на волнующую его тему Ноиро все же смог вынести основную мысль: там, где он оказывался, покидая свое тело, одномоментно способны присутствовать как живые, так и уже умершие, которым никогда не возвратиться в прежнюю оболочку. А возможно, это даже безвременье, где сливается прошлое, настоящее и будущее. Не иначе как оттуда смогла вырваться сущность покойной бабушки, чтобы дать знак своим любимым сородичам, предупредив тем самым о смертельной опасности. А коли так, Ноиро не терял надежды еще хотя бы раз встретиться с отцом и поговорить с ним о том, о чем они не успели, в повседневной суете все откладывая на завтра.

Но наблюдатель оказался не отцом Ноиро. Он действительно изучал его, оставаясь на почтительном расстоянии, и приближаться не желал.

Незнакомец был облачен в широкую бесформенную накидку. Капюшон черного балахона спускался на лицо, полностью скрывая черты. И только чистейший серебристый свет, который почуял в нем Ноиро, позволял предположить, что истинная сущность человека в черном иная, нежели он желает показать унылой расцветкой собственного одеяния.

Только тут молодому человеку пришло наконец на ум полюбопытствовать: а как же он сам выглядит в этом мире?

Ноиро вытянул руку, но ничего не увидел. Когда-то он читал о фантомных болях у инвалидов, перенесших ампутации. Им казалось, что у них болят давно отрезанные конечности. Так и здесь: сознание Ноиро хваталось за привычные воспоминания о теле, тогда как самого тела и мозга, который управлял бы им, тут не было.

«Интересно, вот ученые говорят, что только мозг способен мыслить… Тогда как о нем сейчас размышляю я, если лежу неизвестно как далеко отсюда, совершенно безжизненный и отделенный от собственного мозга? Мама права — я сам ввожу себя в состояние гипноза и сам себе показываю картинки? То есть Незнакомец — плод моего угасающего воображения? Почему же тогда все попытки подчинить себе это пространство и его население не приносят результатов? Во сне, в настоящем сне, я справляюсь с этим очень просто»…

Если Ноиро перемещался здесь, он перемещался весь, разом, при этом по старинке полагая, будто у него есть ноги и он их использует в ходьбе.

Он был просто слабо светящимся клочком тумана, серебристой паутинкой, форма которой отдаленно напоминала человеческую фигуру. Одно точно: на нем не было никакого подобия одежды в отличие от Незнакомца. Отец, если это был он, покидая пустошь, тоже походил на самого себя при жизни. Он был не в том, в чем его хоронили, а в любимом спортивном комбинезоне, который всегда надевал, отправляясь с детьми на конюшню в Затоне.

И Ноиро подумалось, что Незнакомец — это тоже сущность недавно умершего человека, который, быть может, еще не догадывается, что умер. Потому он и стоит, приглядываясь в растерянности к окружающему миру. Одно не сходилось: не было, по ощущениям Ноиро, никакой растерянности во взгляде Незнакомца.

«Ну что ж, помогу новичку! — самонадеянно подумал журналист. — Ему ведь, скорей всего, тоже надо к той спирали, которая не подпустила меня, живого!»

И он направился к существу в черном. Не двинув ни единой частью тела, Незнакомец пугающе плавно отстранился, соблюдая прежнюю дистанцию между ними. Одно только получше разглядел Ноиро во время этих действий: балахон его — это клубящийся черный туман, а не материя.

Молодой человек попробовал подойти еще раз. Зная, что говорить тут не получится — он и сам себя не слышал никогда, — Ноиро стал мысленно повторять: «Я друг, я друг, я хочу вам помочь, не бойтесь меня!» Ему почудилось, что в ответ Незнакомец улыбнулся и снова отплыл в сторону той коварной пропасти перед спиралью. Он или заманивал Ноиро в опасную ловушку, или…

«Осторожно, барьер!» — мелькнуло в мыслях журналиста.

Но тут спираль снова «чихнула», вышвыривая Ноиро в реальность.

* * *

Ливень стих, а Ноиро наконец-то провалился в блаженное состояние не-сна-не-бодрствования, из которого ему так легко было покидать тело.

В ушах, а потом и во всей голове загудели невидимые турбины. Каждая клеточка тела задрожала, словно не желая расставаться с самым важным, что делало ее живой, а существование всего организма — способом для «самого важного» добраться до некой, еще не совсем ясной, цели.

Ноиро очутился именно в том месте, откуда его вышвырнуло три дня назад. Вот только Незнакомца здесь уже, конечно, не было.

Гигантская спираль являлась центром множества перекрестков. Невидимые для Ноиро, но ощущаемые им мосты вели от пещер серой пустоши к чихавшему вороту.

Молодой человек осторожно подобрался к краю, покуда спираль не изгнала его вон. Ему хотелось подсмотреть, на какую высоту и глубину простираются ярусы незримых дорог для уходящих навсегда, а сделать это как прежде, из тоннеля, которыми повсюду оканчивался знакомый ландшафт, было невозможно. Необходимо было рискнуть и покинуть убежище. Вот и получалось: попадаешь в туман, вдалеке видишь спираль, начинаешь идти к ней и обнаруживаешь себя вдруг в длинной пещере, а в конце ее манит тебя мерцающей звездочкой выход, за которым через пару шагов — бездонная пропасть и мосты, мосты, мосты…

И вот несколько мостов высветились как огромные хрустальные радуги, и тени, смело отталкиваясь от края обрыва, перепрыгивали на них, где обретали человеческое обличье и легкость. Встречаясь на радугах — чудесном творении воды и солнца, — они либо вместе летели к вращающейся спирали, либо садились и в неподвижности смотрели друг на друга, постепенно исчезая для посторонних взглядов.

Ноиро давно понял, сопоставляя свой образ мышления в физическом мире и здесь, что в «третьем состоянии» у него не остается и незначительной доли тех устремлений, которые так важны — или кажутся таковыми — в жизни грубых форм. Например, он никогда не вспоминал здесь о работе и о людях, которые окружали его на работе. Именно это роднило сон и путешествия вне тела: история параллельной жизни, не зависимой от того, что принято считать единственной реальностью.

И как во сне сознание Ноиро совершало подчас необъяснимые поступки, так и тут та часть его, которую журналист легкомысленно считал «главным собой», могла принять интуитивное решение, чуждое любой рациональности.

Так было и теперь: он настоятельно почувствовал необходимость прыгнуть на радугу. И, не размышляя ни мгновения, молодой человек проделал это, пока не спохватилась и не вычихнула его отсюда неподкупная спираль.

Всю его сущность пронзило чувство, схожее с безумно сильным сексуальным позывом. Он завис в пустоте над огненной пропастью, жестоко терзаемый выматывающей истомой. Казалось, это один из ликов смерти. Ноиро не ожидал, что самое желанное в физическом мире способно стать самым ненавистным в этом. Он извивался и кричал, моля о помощи, и оттого пульсация лишь нарастала, превращая мгновения в века истязаний. Спазмы стали конвульсиями, но это была агония не физического тела, а гораздо более страшная — так, словно все смерти всех когда-либо живших существ обрушились теперь на него одного.

«Не сопротивляйся!» — вспыхнуло в сознании равнодушное к нему и ко всему остальному понятие.

Сделать это сразу не получилось, уж слишком суровым было испытание. Но чем меньше трепыхался Ноиро, тем слабее делалась смертельная истома, тем дальше отступал безотчетный ужас перед гибелью. Журналист чувствовал, будто накинувшиеся на него враги постепенно отцепляются и падают в пропасть. Он так хорошо вообразил их себе, что последних удалось увидеть и сбросить усилием воли.

И сразу же точно крылья распахнулись за спиной — наступила легкость, головокружительная, как главная победа в жизни. Ноиро плавно спустился на хрустальную радугу и отсюда увидел, что все мосты к вороту — это аркады реальностей, соединяющие миры. Голова закружилась уже по-настоящему, как будто здесь могло присутствовать хоть что-то от физического мира.

С верхней точки радуги спираль выглядела совсем другой. Она состояла из шаров, скованных между собой подобно бусинам в многослойном ожерелье. Ноиро стоял и просто любовался ее вращением, почему-то уверенный, что теперь она чихать не станет.

Однако побыть в покое достаточно долго, чтобы отдохнуть после испытания сладострастием, ему не дали. Невдалеке на ту же радугу обрушилось создание, которое Ноиро определил как женское. Золотисто-огненное впечатление от него изрядно портил смерч истомы, все еще клубящейся вокруг существа. Со стороны это зрелище было еще более жутким, нежели когда журналист сам находился в его эпицентре.

Создание потянулось к нему, словно взывая о помощи. Ноиро решил, что вмешиваться опасно. И, в конце концов, с какой стати оно явилось на его мостик?

Молодой человек легко оттолкнулся и перелетел на другую радугу. Снизу грозно взревел огненный океан, запоздало вышвырнув вверх щупальце-волну.

«А тут нужен глаз да глаз! — глядя на то, как опадает назад магма, подумал Ноиро. — Чуть зазеваешься — и сгоришь… Вот бы увидеть Незнакомца!»

И он его увидел! Черная фигура в клубящемся тьмой балахоне скользнула по радуге навстречу тому созданию. То все еще корчилось в муках на хрустальной поверхности покинутого журналистом моста.

Увитый серебристыми нитями, тянувшимися со стороны спирального устройства, Незнакомец приблизился к золотистому созданию и подхватил его на руки. Смерч мгновенно распался.

Затем черный наблюдатель устремил внимание в сторону Ноиро, и тому показалось, что он чем-то недоволен. Это пришло, как всегда, на уровне ощущений. Опустив золотистую ношу на радугу, Незнакомец взмахнул рукой…

…И Ноиро сам не понял, как успел преодолеть обратный путь, чтобы очнуться в собственной постели.

Переведя дух, он лег поудобнее и почувствовал страшную усталость. Как хорошо, что можно выспаться!

Не успев даже толком додумать свою мысль, журналист провалился в безмятежный сон.

2. Туллийский ящер

С каждым годом пустыня Агиз, территория Заречного Кийара, понемногу, но отвоевывала себе место в восточной части города. Она росла, накатываясь на все оазисы. Теперь лишь вдоль реки, некогда разделявшей Восточный и Заречный Кийары, осталась зеленая полоса растительности, а пески, словно перешагнув водораздел, продвинулись внутрь, съедая все живое. Ученые не находили тому явлению никакой причины, ссылались на экологию и глобальное потепление. Но отчего поднималась среднегодовая температура, они не знали. Все давно смирились с тем, что скоро пустыня придет к ним в дом и либо загонит под землю, как странноватых жителей Тайного города на том берегу, либо заставит эмигрировать.

Ноиро шел по мосту над плотиной и поглядывал вдаль, на покачивающийся в мареве Агиз. Сейчас дорога пойдет под уклон, а затем высотки административного центра Кийара закроют весь обзор. А говорят, особо ясными днями, стоя на противоположной стороне моста, можно разглядеть не только смутно-голубую гряду Узлаканских гор на границе с соседями, но и море. Коренному жителю Ноиро увидеть его отсюда не удалось еще ни разу в жизни, и он сильно сомневался в правдивости «очевидцев».

Ноиро обдумывал события прошедшей ночи. Странно, однако, невзирая на приключения в «третьем» состоянии, утром не осталось и следа от усталости. Журналист даже позанимался на своем почти заброшенном тренажере. Энергии было столько, сколько бывает лишь у детей. Ее хотелось выплеснуть, растратить, растранжирить, чтобы не захлебнуться в бурном водовороте невесть откуда прихлынувших сил.

Когда две первые встреченные женщины впились в него пристальными взглядами, Ноиро не обратил большого внимания. Правда, завернув за угол, на всякий случай проверил, не испачкана и застегнута ли одежда.

Возле моста он уже удивился. Мимо проезжала шикарная машина. Женщина, которая управляла ею — делового вида госпожа средних лет, — резко сбросила скорость и, сняв темные очки, бесцеремонно уставилась на него вожделеющим взглядом.

Ноиро вытянул лицо и в шутку подергал бровями, смеясь над собой в духе мэтра Гэгэуса: «В Кийаре объявили съезд сексуально озабоченных теток? Надо иногда заглядывать в светскую хронику, Сотис, чтобы не шарахаться от бедных женщин!»

Последней каплей, убедившей его, что все это не совпадения, оказалась встреча на перекрестке напротив здания «Вселенского калейдоскопа». Две совсем еще юных студенточки, направлявшиеся куда-то в сопровождении таких же, как они, молоденьких пареньков, ни с того ни с сего вывернули головы в сторону журналиста. И — сомнений теперь не было! — в глазах недавно целомудренных по виду девиц светилось откровенное «хочу». Одна из них с намеком облизнула пухлые губы, другая неосознанно провела пальцем по ложбинке между загорелыми грудями, которые теперь так соблазнительно обрисовывало легкое платье.

Ноиро, который мог бы поклясться, что минуту назад внешний вид девиц выдавал в ней таких же занудных книголюбок, как сестричка Веги, шарахнулся в сторону и, прибавив шаг, почти добежал до входа в издательство.

«Мир рехнулся!» — понял он, пожираемый по дороге на свой этаж взглядами коллег женского пола.

В Кемлине давно уже не считалось зазорным в открытую проявлять интерес как мужчине к женщине, так и наоборот. Но всему ведь существовал предел! С подобной пылкостью не таращились друг на друга даже актеры в эротических постановках: этот взгляд невозможно подделать даже за большой гонорар. Ноиро проверил и обнаружил, что смотрят так только на него, другие мужчины вниманием со стороны женской публики были обойдены, и объяснений внезапной «ноиромании» пока не было.

В редакционном кабинете находились только мэтр Сабати и журналист полосы происшествий Дайнио в своей неизменной вязаной шапочке набекрень. Оба они коротко взглянули на Ноиро, ответив на его приветствие, и снова углубились каждый в свое занятие.

Молодой человек перевел дух. Может, мама по ошибке купила какое-нибудь не такое мыло, а там оказались ароматизаторы с афродизиаками, и сегодня, моясь под душем, он сам себя сделал столь «неотразимым»? Однако тут тоже не срасталось: ну, хорошо, пусть в отношении встреченных пешеходок это работало, но как могла учуять запах деловая дама за рулем?! А буфетчица за стеклянной перегородкой? А только что выскочившая из лифта прехорошенькая рекламщица, на которую Ноиро положил глаз с первого взгляда и которая до сегодняшнего дня никак не реагировала на его знаки внимания?

Вспомнив о ней, журналист снова поиграл бровями. А что? Чем бы это ни было — неплохой шанс! Надо будет завернуть в рекламный отдел и позвать ее на обед в…

Стоило ему лишь краем сознания зацепить тему секса, на душе стало муторно и все мысли в этом направлении испуганно отхлынули. Да-а-а… дела…

Ноиро спрятался за своим э-пи и стал допечатывать вчерашнюю статью. За этим занятием все постороннее вылетело из головы живо и бескопромиссно.

— Ноиро?! — восторженно выкрикнул женский голос.

Журналист заметно вздрогнул. Это вернулась в кабинет отлучавшаяся Пепти Иссет. Глаза ее алчно горели, сама она странно дышала и все время как-то неприлично облизывалась.

— Эй-эй-эй! — пробормотал он, отгораживаясь от сотрудницы папкой с годовой подшивкой журнала. — Пепти, очнись! Ты не в ювелирной лавке, а я не браслет с изумрудами! Что случилось?

Спортобозревательница на секунду пришла в себя и с придыханием сообщила, что еще с утра в редакцию звонила Окити Нэтерс, секретарша мэтра Гэгэуса, и просила Сотиса зайти на седьмой этаж. Ноиро с облегчением и удвоенным рвением кинулся выполнять, шарахаясь от встречных женщин. Когда перед поворотом на лестницу они нос к носу столкнулись с госпожой Альти Ха-Ар, дамой весьма преклонных лет, числившейся помощницей старика Сабати, Ноиро и подавно припустил со всех ног, провожаемый пылким взглядом седой особы. «И эта туда же! — мысленно простонал журналист. — Мир определенно катится в бездну к Протонию!»

Шеф был чем-то раздражен. Показав Ноиро сесть, он еще долго ругался с кем-то по телефону, попутно промакивая толстый загривок носовым платком.

— А? А! — оставив наконец в покое трубку, Гэгэус в первый момент взглянул на Ноиро так, словно забыл, зачем тот здесь. — Угу, это вы. В общем, вылетаете завтра, с самого утра, с группой археологов. Их главного, профессора, Протоний их всех покарай, ученых этих, зовут Йваром Ладом.

Журналист молча внимал. Уж лучше сидеть перед рычащим и кидающим молнии Гэгэусом, чем возле сексуально озабоченных сотрудниц!

— Вот здесь билет, командировочные. Если понадобится снаряжение…

— Нет, у меня все лежит с прошлых поездок.

— Тем лучше. За камерой, фотоаппаратурой зайдите на пятый этаж в студию, передайте мою записку Асо Курасу и внимательно проверьте, что он вам подсунет. Я не шучу. Э-э-э… Сотис!

— Да, мэтр?

— С вами сегодня все в порядке?

— Да. А что не так?

— Вас как будто чем-то хлопнули по темени…

Ближе к вечеру женщины наконец-то перестали таращить на него глаза, а у него прекратилась депрессия, накатывавшая каждый раз при мыслях о том, что неплохо было бы подойти и предложить встречу той рекламщице. Все изменилось с точностью до наоборот, все встало на свои места, и девушка из рекламного, которая вновь повстречалась ему в коридоре, обратила на него не больше внимания, чем на пустое место. Как обычно. Однако Ноиро не стал жалеть об упущенном шансе: в симпатиях под гипнозом он не нуждался. А тут явно был какой-то гипноз.

И вдруг журналиста озарило. Ну как же он сразу не догадался! Радуга! То, что он пережил в «третьем» состоянии, наложило на него невидимый, но ощутимый для противоположного пола отпечаток! Все было так просто…

* * *

Агиз был когда-то головокружительно красив! Ученые говорили, что не всегда он представлял собой пустыню, пристанище змей и злых насекомых. Много тысячелетий назад оазисов в нем было не счесть, а вместо пустыни простиралась зеленая саванна. Но, увы, канули те времена.

От Заречного Кийара остались лишь руины древних построек Тайного города. Об этом месте и по сей день ходило множество разнотолков.

Самолет развернулся, качнув крылом, пустыня нырнула вкось, ушла из иллюминатора, и Ноиро зевнул. Взлетели хорошо, теперь бы так же и приземлиться… Но путь долгий, очень долгий: Рельвадо находится в другом полушарии планеты. Радует то, что сейчас они летят в теплые края, а не на Полюс.

Уши закладывало от гула двигателей почти так же, как во время перехода в «третье» состояние. Но если там вскоре наступала блаженная тишина, то здесь слушать монотонную музыку небесного странника придется много часов.

Они встретились с археологами в аэропорте. Грязное, захламленное здание аэровокзала, едва взошло солнце, стало плавиться от жары. Конечно, почетных иностранцев принимают в другом месте, и там отстроено все на славу. Оттуда ходил легкий голубой экспресс — он вез приезжих прямо на курорт, к долгожданному морю.

Ноиро первым узнал Йвара Лада — он нашел его фотографию во Всеобщей Сети и хорошо запомнил сухопарого брюнета с аккуратно подстриженными усиками и цепким взглядом. В реальности Йвар оказался старше, чем на снимке: видимо, изображение было многолетней давности. Зато усы остались прежними!

С Ладом летело еще девятнадцать археологов — студентов, аспирантов и несколько вполне состоявшихся ученых. У Ноиро сразу же сложились дружеские отношения с одним из помощников профессора — Кливом Матиусом, тридцатилетним невысоким крепышом с такими же, как у журналиста, светлыми волосами.

И только после регистрации Ноиро понял, что одним из девятнадцати участников группы Лада была женщина. Она вылезла из уголочка, где скромно дремала до самого объявления посадки, и оказалась каким-то чудищем. На ней был бесформенный грязно-серый комбинезон мужского покроя, под которым, похоже, она скрывала не менее безобразную фигуру. Голову ее закрывала громадная кепка с выцветшим верхом и длиннющим козырьком, а половину лица — стрекозьи черные очки, из-под которых некрасиво выглядывала только маленькая запятая носа. Рассматривать ее подробнее Ноиро не стал, хватило увиденного. Компенсацией за сэкономленные внешние данные была чрезвычайная выносливость. Она сама тащила на плечах необъятный и тяжеленный рюкзак, наотрез отказавшись от предложенной Матиусом помощи.

— Вот упрямая! — пробормотал тот, подсаживая коллегу на первую ступеньку трапа. — Надорвешься!

К счастью, ее место оказалось в другом конце салона, и Ноиро вздохнул с облегчением. Судя по поведению, характер у этой ученой грымзы нисколько не лучше внешности. Он даже не понял, сколько ей лет.

— Смотри, — подтолкнув соседа локтем, шепнул Клив Матиус.

Самолет поднялся уже так высоко к солнцу, что пустыня внизу и во все стороны света стала просто однотонным желтым пятном под ярко-голубым куполом неба.

Ноиро проснулся от тычка и повернулся к Кливу.

— Это Сэн Дэсвери. Мы часто попадаем с ним на один рейс!

Да, на этот раз рейсом «Кийар-Франтир» летел сам мэтр Дэсвери, известный путешественник и телеведущий, дочерна загорелый и с очень ясными голубыми глазами, лысоватый. Он кивнул в ответ на приветствие сидящих через два ряда Клива и Ноиро и уже хотел отвернуться, как вдруг будто даже вздрогнул. Поднявшись с места, он подошел к молодым людям.

— Простите, ведь это вы — Сэн-Тар Симман? — спросил он журналиста.

— Не совсем, — аккуратно ответил тот, не желая раскрывать свое авторство.

— Позвольте вам представить, мэтр Дэсвери, — вмешался Клив, — это Ноиро Сотис, корреспондент «Вселенского калейдоскопа»…

— Ну нет, нет, я не мог обознаться. У меня абсолютная память на лица, и я видел не один телемост с вами, — возразил телеведущий, впиваясь в Ноиро кристально-голубыми льдинками. Несмотря на холодность, взгляд его не был отталкивающим — скорее наоборот — чем-то наподобие глотка студеной воды, когда нестерпимо хочется пить.

— Это мой псевдоним, — тихо сказал журналист, упрямо стараясь уберечь инкогнито.

— Ты Симман?! — оторопел Матиус. — Тот самый Симман?

— Ну да, да, что такого? — понимая, что все его старания пошли насмарку, почти вспылил Ноиро.

Услышав их с переднего кресла обернулся аспирант Лада:

— Кто Симман?

— Простите, — тут же обратился к нему Дэсвери, — вы не будете так любезны на время пересесть в мое кресло? Вон оно.

— Конечно, без вопросов, мэтр! — с любопытством оглядываясь на Ноиро, юный археолог сменил ряд, а Сэн Дэсвери тут же уселся на его место.

Ноиро тяжело вздохнул. Сейчас начнут «экзаменовать»! Будь трижды проклят этот туллийский ящер!

— Вы не думайте о плохом. Я не сомневаюсь и никогда не сомневался в правдивости ваших слов. Но в тех передачах, которые я видел, вас постоянно перебивали, и я не получил связного рассказа. А мне чрезвычайно, представьте, любопытно! Я только что подумал о том, чтобы пригласить вас в свою передачу. Что вы об этом думаете, мэтр Сотис?

— Просто Ноиро, пожалуйста. Я думаю, не стоит.

— Но в чем дело?!

— Я не хочу из-за очередной шумихи потерять работу.

— Кто у вас там за главного? Не иначе как Юлан Гэгэус?

— Он главный редактор, а директора я еще ни разу не видел…

— Что там видеть — Гатаро Форгос, один из отцов нашего города, — кивнул мэтр Дэсвери и значительно взглянул на прислушивавшегося Матиуса.

Тот жестом показал, что тайна умрет вместе с ним. Дэсвери улыбнулся.

— Юлан, этот старый мудрый гусак, не выгонит! Он умеет вывернуться. А за таких людей, как вы, Ноиро, он держится руками и даже зубами. Не отказывайтесь!

— Я подумаю.

— Так расскажите, прошу вас, как же все было!

И Ноиро поплыл по реке воспоминаний почти трехлетней давности…

* * *

Они с экспедицией в Заливе Мрака в Южном море, омывающем ледовый панцирь Туллии. Небольшой катер, отбуксированный громадным ледоколом, причалил в заснеженной бухточке.

Все конструкции на палубе ощетинились густым инеем, с перил лесенок и бортовых ограждений свисали сосульки. После палящей жары экваториального Кийара чертоги вечной зимы пугали и одновременно завораживали кемлинов. Но очень уж суровым был закованный в ледяную броню пятый материк.

В незапамятные времена здесь, как и всюду на планете, шли бурные геологические процессы, тектонические плиты сдвигались, сминали друг друга или, наоборот, расползались, вызывая страшные катаклизмы. Платформа Туллии тогда просела под воду, и Залив Мрака продвинулся далеко на бывшую территорию континента. От бухты до Южного полюса было всего ничего — около часа езды на снегокате — конечно, если прогнозы не предвещают буранов, которые опасны тут в любое время года и в любое время суток.

Полярники рассчитывали оборудовать на Земле Агатти новую метеорологическую станцию, а также понаблюдать за (возможно!) вулканом, прячущимся под гигантским слоем льда на Сарталийской Возвышенности. Дремлющий вулкан, который вычислили ученые, располагался восточнее станции и опасности не представлял. «По крайней мере, в ближайшие годы!» — уверяли вулканологи.

Однако полярники с неудовольствием обнаружили, что земля, точнее, лед под их ногами время от времени ощутимо подрагивает. Ездовые собаки при этом начинали горько подвывать и поджимать пушистые хвосты.

Двадцатидвухлетний юнец, Ноиро работал наравне с матерыми покорителями Туллии. Так их величали в средствах массовой информации, создавая достаточно неправдоподобный образ человекоглыбы, гордо смотрящей из школьных учебников. Нормальные полярники ничем не отличались от журналиста Сотиса — были там представители и ростом пониже, и телом хлипче.

Ребята из экспедиции уважали его и почитали за своего. Это была уже вторая его поездка в том же составе, а два года назад была Леллия, с другими полярниками, да и его задание было другим. Поэтому новичком на суровом континенте Ноиро не был.

— Ты бы нам подошел! — посмеивался командир экспедиции в минуты досуга, когда все исследователи собирались вместе на обед или ужин. — Есть в тебе, парень, правильная настырность!

Но однажды веселье закончилось. Из поездки к Сарталийской Возвышенности не вернулось четверо полярников. Прогнозы убежденно обещали скорый буран, но не поехать на поиски означало обречь заблудившихся людей на верную погибель.

И Ноиро поехал со спасательной группой на одном из двух экспедиционных вездеходов. Все с надеждой вглядывались в белую пустыню: в целях экономии топлива та группа уехала на санях, намереваясь вернуться через несколько часов, и теперь, если с четверкой полярников что-то случилось, а собакам удалось убежать, они могли самостоятельно, порознь или в упряжке, бежать обратно, на станцию. Но даль, над которой постепенно собиралась свинцово-туманная мгла, была безжизненна и тиха.

Может, уйди первая группа на вездеходе, его следы уцелели бы на снегу хотя бы эпизодически, а теперь отпечатки полозьев и собачьих лап замело поземкой. Спасатели переговаривались, и Ноиро понял: они даже не уверены, что движутся в правильном направлении, по пути той упряжки. Рация же пропавшей четверки не отвечала.

— Смотрите! — вдруг крикнул молодой — почти ровесник Ноиро — полярник и указал в сторону Возвышенности, которая угрюмо росла и надвигалась на вездеход, тогда как остальная видимая часть ландшафта была неизменна, все то же ровное белое полотно.

Теперь стало видно: между ними и Сарталийской Возвышенностью лед треснул, образовав каньон поперек дороги, бесконечный, сколько хватал глаз, в обе стороны.

— Командир ведь еще сказал, что в бухте льдина подалась… — напомнил кто-то. — Вот вам и в бухте…

Ноиро присутствовал при том разговоре. Через три часа после отъезда ныне потерянной группы над немой пустыней — даже ветер не завывал сегодня с самого утра! — послышался громкий взрыв, потом треск. Откуда он шел, никто не понял. Лед под ногами дрожал, но к землетрясениям почти привыкли. Командир вышел из домика, приложил ладонь ко лбу, защищая глаза от низкого весеннего солнца, и напряженно всмотрелся в сторону Залива Мрака.

Снег, как ни в чем не бывало, переливался под румяным небом. С каждым днем солнце оставалось поверх горизонта все дольше — и скоро, через пару недель, оно вообще перестанет заходить на ночь. Тогда в Туллии начнется время сурового лета.

Треск прекратился, и тишина, сменившая его, обрела оглушительность грома. Ноиро никогда еще не встречался с подобным и молча ждал объяснения бывалых.

— Лед тает, — коротко сказал командир. — В Заливе трещит…

— Больно уж громко! — засомневался один из «старичков». — Никогда такого не слышал!

— Нормально.

Спорить они не стали. Подождав некоторое время, все разошлись по своим делам.

Теперь тайна открылась. Лед треснул неподалеку от вулкана.

Они подъехали ближе и остановились на безопасном расстоянии от края каньона.

— Какая здесь может быть толщина льда? — спросил любопытный Ноиро.

— До двух тысяч кемов[2], — ответили ему как бы между прочим.

Пропасть глубиной в две тысячи кемов… Ноиро содрогнулся и отогнал подальше ненужное воображение.

Пешком подошли ближе, оценить размеры препятствия. Журналисту показалось, что со стороны Возвышенности подул теплый ветерок. «Как дома!» — ностальгически подумал он, и мысль эта через секунду заставила насторожиться. Заметили потепление и остальные. Ровесник Ноиро наклонился и нагреб рукавицами снега, который не рассыпался, как простой наст, а послушно лепился в ком.

— Снег мокрый! — озвучил кто-то в полной растерянности.

— Но это же не вулкан? — едва слышно пробормотал Ноиро, чтобы успокоить в первую очередь себя. — Ведь говорили, что он не проснется еще…

— Все сюда!

Старший группы, который уже достиг края разлома, обернулся и махнул спутникам. Все сгрудились возле него, как будто лишь с этого места можно было увидеть то, что они увидели, заглянув в пропасть.

Две белые отвесные стены уходили вниз, на дно каньона. Высота была головокружительной, но это не помешало рассмотреть бурный водный поток, несущийся к морю по черной, без малейших признаков льда, земле. Попасть на другой берег иначе, нежели по воздуху, было нельзя.

Тут спасатели услышали принесенный порывом начинающегося бурана лай собак. Со стороны материка к ним неслась упряжка, а за ней наплывами гнались потоки клубящегося снега. Казалось, это они несут с собой буран…

Бывшие в упряжке вещи четверке спасти не удалось: когда начал расходиться лед, они едва вытянули сани и двух псов, с воем рухнувших в расселину и повисших на ремнях. Вещи упали на дно и были смыты потоком невесть откуда взявшейся здесь воды. Вместе с вещами погибла и рация, поэтому выйти на связь со станцией ребята не могли. Самое плохое, что они очутились отрезанными этим каньоном от обратной дороги. Сначала решили ехать в сторону Залива — ведь должна же была где-то закончиться проклятая трещина! Взбираться, даже наискосок, на опасную Возвышенность поначалу не решились. Стало понятно, что дремавший вулкан просыпается и шлет ультиматумы.

Однако трещина закончилась… в море. Огромная акватория чернела посреди снегов, белыми хлопьями плавающие в ней мелкие льдинки, а от воды шел пар. Поскольку все измерительные приборы сгинули вместе с вещами, один из четверки попробовал воду на ощупь.

— Ледяная, конечно, но делений десять, не ниже.

— В это время?! — подивился старший спасательной группы.

Несмотря на удлинявшиеся сутки, подолгу стоявшее над горизонтом солнце и скорую весну, возвух еще не прогревался выше минус двадцати восьми делений. По сравнению с этим температуру моря, названную разведчиками, можно было считать кипятком.

Понимая, что выхода нет, ребята повернули сани и — снова вдоль каньона — погнали собак к Возвышенности. Они видели признаки начинающегося бурана и молили Святого Доэтерия дать им возможность или выбраться на другой берег, или найти убежище.

— Не поверите! — продолжал рассказчик. — Уже на этом берегу, в паре тысяч кемов отсюда мы нашли что-то вроде пещеры. Трещина вызвала большую осыпь, и один уступ горы совсем обнажился. Мы еще успеем добраться туда, а до станции — нет.

Старший группы связался с командиром и выслушал приказ не рисковать и укрыться в найденной пещере. Буран усилился.

Все существо Ноиро, конечно, вопило о том, что отсюда надо бежать как можно скорее. И, возможно, со станции тоже. Но полярники уже приняли решение, и оставалось лишь уповать на удачу. Журналист гнал черные мысли.

Пещера оказалась хорошим пристанищем. Это была даже не пещера, а небольшой тоннельчик в гигантской монолитной глыбе, которому не грозил обвал даже при самом страшном землетрясении — скорее уж тогда обрушится вся глыба целиком. Но на всякий случай полярники расположились недалеко от входа, загнав внутрь технику, послужившую таким образом ширмой от ветра и пурги. Внутри было уже достаточно тепло. Перекусив, люди покормили собак, после чего забрались в спальные меховые мешки. Никто не разговаривал.

Ноиро, похоже, был один, кому не удалось уснуть до самого восхода солнца. Он понял, что провалялся впустую больше пяти часов. Но когда стены и потолок пещеры начали проступать из темноты, а краешек неба над крышей вездехода игриво посветлел, под шум стекающей воды на молодого человека накатила апатия.

Он так и не решил, был это сон или что-то иное. Никаких ощущений, предшествующих выходу, он тогда не испытал, а просто понял, что стоит снаружи у входа в пещеру, за спиной у него вездеход, а сам он, озираясь, оглядывает вспоротую раной каньона долину. Вокруг, бурно тая, неслись потоками последствия ночного ненастья. Понимая, что идти по земле опасно, Ноиро, нисколько не задумываясь, раскинул руки и взмахнул ими, будто крыльями. Тело свободно поднялось в воздух — так прежде бывало и во сне, и в «третьем» состоянии, если не выбрасывало на серую пустошь, где было не до полетов.

Ноиро облетел все окрестности и уже хотел было, пользуясь сном, добраться до вершины Сарталия, чтобы посмотреть, нет ли там кратера, как вдруг взгляд его упал на странную прогалину чуть ниже их убежища. Раньше он ее не замечал. Ему показалось, будто там лежат, переплетенные и грязные, корни деревьев. Но разве могли здесь когда-либо расти деревья?!

Удивившись логичности сновиденческого вопроса, Ноиро взмахнул руками и плавно опустился близ того места.

В переплетении корней больших деревьев, когда-то поваленных тут или выше и в хаосе спутанных друг с другом, лежало гигантское мертвое существо. Невзирая на грязь, прилипшую к шкуре, оно выглядело так, словно испустило дух совсем недавно. Этих существо Ноиро видел только на рисунках в книгах, связанных с палеонтологией, или на фотографиях реконструкций.

— Эй! Ехать пора!

Ноиро грубо выдернули в реальность, и он очнулся в своем мешке, а затем бросился проверять фотоаппарат и камеру. Все работало исправно.

— Та-Эр, — обратился он к старшему группы, — а нельзя ли забрать чуть на восток? Вот к этому месту?

Старший взглянул на табло над панелью приборов в вездеходе. Там высветилась карта.

— Протоний покарай! — мрачно буркнул он, почесав курчавую бородку. — Что мы там забыли?!

— Проверить одну гипотезу, — туманно ответил Ноиро, постаравшись вложить в свой взгляд предельную красноречивость работника СМИ.

Стоит ли говорить, что впоследствии, рассказывая эту историю, журналист старательно пропускал все, что касалось «третьего» состояния и ссылался на интуицию.

Погрузив сани на заднюю часть вездехода и привязав собак к длинному поводу, полярники сели в машину и стали аккуратно спускаться в указанное место.

При виде прогалины со знакомыми очертаниями Ноиро ощутил, как ёкнуло сердце.

В полном молчании глядели люди на гигантскую тушу мертвого ящера. Первым опомнился журналист. Он включил камеру и начал снимать, потом сделал несколько фотографий, меняя ракурс, отошел в сторону, чтобы захватить окрестности, и тут вдалеке увидел еще деревья и стадо мертвых тварей двух видов — сородичей первого и четвероногих. Но на этих еще наплывал гигантский тающий сугроб, поэтому половина туш оставалась в замороженном виде. Выглядели все они так, точно давным-давно в невероятном смятении неслись куда-то, спасаясь, потом упали здесь — кто где — были завалены деревьями и замерзли в считанные минуты.

— Да… — протянул Та-Эр, а остальные полярники не знали, что и сказать.

Ноиро обползал все вокруг и нашел еще несколько подтаявших могильников. Все найденное он педантично фиксировал на камеру и фотоаппарат…

* * *

— …А все для того, — сказал журналист Сэну Дэсвери под мерный, давящий на уши гул самолета, который летел в Рельвадо, — чтобы непререкаемые научные авторитеты вскоре обвинили меня в фальсификации…

— Но ведь трупы — наглядное свидетельство!

— Все ящеры были слишком велики для нашего вездехода и оставались вмерзшими в землю. Это я теперь, задним числом, понимаю, что нужно было хотя бы отрубить часть туши. А тогда решили, что вызовем подмогу, пригласим ведущих экспертов-палеонтологов… Как будто у нас была куча времени!

Вулкан взорвался через пять дней. Просто разлетелся на куски, выбросив на много сотен кемов вверх тучи пепла, дыма и раскаленных камней. Земля Агатти начала погружаться в воду переполнившегося из-за таяния ледников Залива Мрака. Полярники спаслись просто чудом: направление ветра изменилось, и ядовитый выхлоп отнесло в другую сторону от жерла. А лава, расплавляя лед, проложила себе русло в море, и в тот год по всей планете отмечали случаи наводнений и слишком частых ливней даже в пустыне Агиз.

Бросив станцию, которая ушла под воду на глазах у отъезжающей экспедиции, они помчались в глубь материка. Вывозили их из Туллии на вертолетах. Все, что осталось у Ноиро в доказательство находки — это фотоснимки и видеозаписи, которые впоследствии объявили подделкой.

— Но Туллия — большой материк, и летом у берегов лед и снег сходит… — начал было телеведущий.

Ноиро кивнул, отворачиваясь в иллюминатор и при виде легкомысленной белой горы-облака вспоминая тот ужасающий черный клуб дыма, закутавший все небо над Сарталийской Возвышенностью.

— Да. Но чтобы снарядить поиски, нужно иметь доказательства, что средства будут вложены не зря. А доказательств нет.

— Как это нет?! — возмутился Дэсвери.

Губы Ноиро помимо его воли покривила саркастическая усмешка. Он не мог подавить в себе злости на этих зажравшихся ученых мужей за те обвинения, которые они выдвинули против него и его свидетелей-полярников. Все это походило на какой-то непонятный сговор — утаить, задушить всякую информацию, связанную с противоречиями официальной исторической науке. Зачем — Ноиро не понимал. Не понимали и полярники, которых представили как «подкупленных лжесвидетелей» и заклеймили позором. Лишь немногие — в том числе мэтр Эре, бывший редактор — верили Ноиро. И журналист в который раз поблагодарил старого шефа за то, что тот надоумил непременно пользоваться псевдонимом и поменьше мелькать перед телекамерами.

— Доказательств нет, — повторил Ноиро. — Ведь это все фальсификация. А другие источники отсутствуют. Да и мою пленку забрали на экспертизу, после чего она бесследно исчезла…

— Сволочи! — достаточно громко, чтобы его услышали сзади, пробубнил себе под нос телеведущий. — Но мое предложение остается в силе.

— Не боитесь испортить репутацию программы? — с усмешкой уточнил журналист, опять переводя взгляд в иллюминатор.

— Не боюсь. Я, господин Сотис, уже давно ничего не боюсь — ни властей, ни осведомителей, ни клеветников. Тем более осведомителей своих знаю насквозь, да и они знают, что я знаю. Уж сколько раз праздники справляли, — Дэсвери сделал соответствующий жест. — В позапрошлом выпуске я беседовал с писателем Рато Сокаром — слышали о нем?

— Нет.

— Жаль. Словом, участием в передаче Сокара я рисковал навлечь на себя научное проклятие куда сильнее, чем вашим. Ну а проклятие властей — троекратно: он ведь из Сузалу, сами понимаете… гм…

Клив Матиус слушал их с бешеным азартом в глазах, переводя взгляд с одного на другого, но до этих пор не смея вмешиваться.

— Уговорите вашего спутника, Клив! — напоследок обратился к нему Дэсвери, протягивая визитку. — Я обещаю: у нас никто не отнесется предвзято к Сэн-Тару Симману. И, кроме того, я вполне способен изыскать возможность для научной экспедиции в Туллию…

— Обалдеть! — прошептал Матиус, толкая локтем Ноиро, когда ведущий слегка, но почтительно им поклонившись, удалился на свое место. — Слушай, ты только при Ладе не говори, что ты Симман…

— А что? — Ноиро насмешливо поглядел в простоватое лицо археолога.

— Он мужик, конечно, ничего… Но за любую мысль, расходящуюся с тем, что прописано в авторитетных книжках, задушит дочь родную! Нет, ну это я погорячился, конечно… Но назовет безнадежным романтиком и будет относиться со снисхождением!

— Как к тем, кто верит в инопланетных пришельцев?

Клив хихикнул:

— Скажу тебе по секрету. У него это пунктик…

— Что?

— Только ему не проболтайся, а то он меня… крычь! — Матиус провел пальцем по горлу. — В инопланетян Йвар верит!

— Да?!

— Да! И во всякие проклятия — тоже!

Они расхохотались. Клив постанывал и добавлял какие-то отрывистые фразы про тарелочки и зеленых человечков, а с передних кресел и с соседнего ряда на них стали оборачиваться люди.

— Всё! Тихо! Ти-хо! — усилием воли Матиус заставил себя сделать серьезное лицо, и его примеру последовал Ноиро. — Про Сокара при нем тоже не говори. Звереет!

— Святой Доэтерий! — притворно напугался Ноиро. — Совсем застращал. Я к твоему шефу теперь даже и подойти-то побоюсь!

— Ты лучше Нэфри бойся.

— А кто это?

— Она перед нами в самолет садилась. С огро-о-омным рюкзаком…

— Н-де… такую действительно испугаешься… А что, она у вас еще и начальница?

— Не совсем, — уклонился от прямого ответа Матиус и перевел разговор в другое русло. — Ну, тебе-то она точно не начальница. Слушай, а что ты намереваешься нарыть на этот раз? В Рельвадо и без тебя реликтовых накопали — все музеи ломятся. Так что тут сенсации не выйдет…

— Насколько я понял задание, меня должны интересовать не дохлые ящеры, а живые дикари. Об их нравах и обычаях мне нужно сочинить репортаж…

Ноиро говорил, а сам вспоминал, с каким видом Гэгэус давал ему «журналистское задание». Шеф как будто прислушивался к своему внутреннему голосу, слова произносил машинально и вяло. Во всяком случае, у журналиста создалось впечатление, что этот репортаж главному не очень-то и нужен и отправляет он Ноиро туда по какой-то другой, неведомой, причине. Интуиция даже шепнула: «Такое ощущение, что он хочет сплавить тебя подальше от Кийара и своего журнала!» — но причин не знала даже она.

Матиус пожал плечами:

— Разве только у тебя получится разговорить кого-нибудь из племени мирных…

— А что, там еще есть и племена воюющих? — вскинул голову Ноиро.

— Да кого там только… Но ты не переживай, Лад всегда выбирает спокойные регионы сельвы, вот и теперь такой выбрал. Если кто и помешает работать, так это, вон, «туристы»…

— А что там делать туристам?

— Хм… Я вижу, ты совсем не в курсе.

— Абсолютно! Просвети!

Матиус удовлетворенно крякнул, сел поудобнее и начал рассказ.

Когда в середине прошлого века по всем периодическим изданиям научного и научно-популярного толка прокатилось известие о пропавшей цивилизации древних обитателей сельвы Рельвадо — вальдов, — на зеленый материк рванули толпы исследователей, авантюристов и дельцов. Найденные немногочисленные ценности они выдирали друг у друга из рук, причем иногда с кусками мяса. Однако источник обогащения очень быстро иссяк: всем стало понятно, что древние не очень-то понимали золото и не слишком ценили драгоценные камни. А камни обычные, на которых выбивались иероглифические тексты, интересовали только ученых — историков, археологов и лингвистов. И до последнего времени Рельвадо был их вотчиной, пока в нынешнем обществе один богач не увидел у другого табличку с надписью и не счел ее весьма престижным артефактом. И пошло новое поветрие: коли есть спрос, предложение появится непременно.

В Рельвадо опять потянулись искатели сокровищ, но на этот раз под видом простых туристов. Чаще всего в каждой компании таких авантюристов-любителей было три-четыре профессионала, которые, прячась за спинами дилетантов, скрывали истинное лицо до тех пор, пока не натыкались на что-нибудь действительно дельное. Отведя глаза бывшим попутчикам, «черные» копатели откалывались от основной группы, брались за работу и имели потом свой барыш.

— «Черные» археологи, — пояснил Матиус. — Слышал о таких?

— Конечно. Просто я был не в курсе этого поветрия… Да, странных людей много.

— А еще больше — жадных. Ну а поскольку мы стараемся не просто найти, но и уберечь эти памятники от разграбления — они у «черных» часто гибнут из-за грубого обращения, — господа «туристы» нам сильно мешают.

— Насколько я знаю, — вставил Ноиро, — эти таблички до сих пор так и не сумели расшифровать?

— Сейчас этим занимается твой тезка, профессор Ноиро Гиадо, — Клив улыбнулся. — Лингвисты сдались — дело за математиком. А что? Ведь язык древних узлаканцев в прошлом веке удалось понять вообще астрофизику!

— Зако Фурону много чего удалось…

— О! Интересуешься? — воссиял археолог.

— Я пишу о культуре узлаканцев уже четвертую статью — как не интересоваться!

Мимо них в хвост самолета прошла та самая археологиня. Даже здесь она так и не удосужилась снять очки или хотя бы свою страшную кепку. Все поведение Нэфри, казалось, говорило о том, что она очень хотела бы стать невидимкой.

Ноиро проводил ее взглядом и не выдержал — уточнил:

— С ней всё в порядке? — он повертел рукой над макушкой.

Клив рассмеялся, но, неопределенно покачав головой, что не было ответом на вопрос журналиста, промолчал.

— Я читал, — сказал Ноиро, — что Фурон тогда оттолкнулся от написания и значения имен. Они на узлаканских камнях выделялись графически, особенным образом. Иероглифы — это всегда всего лишь слова-конструкторы, из которых можно сложить любое понятие. Замена всего одного иероглифа во фразе может полностью изменить ее смысл. Скажем, выбито на камне имя вождя — Белый Аист. Если к начертанию прибавить несколько косых линий и убрать рамки, это уже не имя, а понятие «стаи птиц улетают зимовать».

Матиус кивнул:

— Да, я тоже читал об этом, хотя на Узлакане не специализируюсь… Но таблички из Рельвадо — дело еще более запутанное. Там вообще одни картинки. Несколько табличек я откопал этими самыми руками! — в его тоне мелькнул оттенок гордости. — Если повезет, и ты подержишь такую. На черном рынке подлинники стоят от четырехсот до семисот тысяч асов.

— И как отличить оригинал от подделки?

— Если ты хоть раз подержишь в руках настоящую табличку, ты уже всегда будешь знать разницу. Настоящие — они как будто живые, тепловатые. А копии — просто глина.

— Буду знать, если у меня заваляется лишних полмиллиона асов.

* * *

Перекоп Айдо, куда их долго везли из захудалого аэропортишки Франтира на потрепанном автобусе, был немалых размеров каньоном. Ноиро настолько сбился при пересчете часовых поясов, что, когда стало темнеть, недоуменно спросил спутников:

— Но мы же летели на восток, и здесь должно быть утро следующего дня!

В ответ он услышал, как презрительно хмыкнула идущая впереди него Нэфри. Йвар Лад терпеливо объяснил, что это уже не утро следующего дня, а вечер, потому как летели они без малого сутки, и время сильно сместилось.

«Действительно — до чего же стервозная ухмылка природы!» — покосившись на тетку в комбинезоне, еле различимую при свете фонариков, раздраженно подумал усталый Ноиро и решил впредь воспользоваться советом Матиуса: игнорировать эту Нэфри как можно тщательнее.

С приближением сельвы их группу все ожесточеннее атаковали тучи москитов. Их не отпугивал ни репеллент, ни яростное обмахивание ветками.

— То ли дело кемлинские! — сетовал Матиус, отвешивая себе пощечину за пощечиной. — Те кружатся, кружатся, да скромно так, мол, ничего, если я вас немножко покусаю? А эти…

— Потерпи, Клив, потерпи! — ответил руководитель. — Всего пара часов — и пойдут заросли айгуны. Там мы спасены…

Ноиро где-то читал, что пыльца постоянно цветущей айгуны отпугивает все виды насекомых, но ее невозможно ни синтезировать, ни сделать состав для защиты. Лишь свежая пыльца на коже и одежде давала несколько часов отдыха от кровососущих тварей и обладала ранозаживляющим эффектом.

Глубокой ночью, старательно побродив по айгуне, путники вышли к намеченной цели и расположились в трех давно покинутых дикарями каменных доменах. Эти постройки были сложены хитрым образом, в виде пирамидок, стоящих на высоком и устойчивом каменном фундаменте — менгирах, огромных глыбах-мегалитах. Сделано это было с целью уберечься от потопления: ливни в сельве отличались яростным характером. Сверху, в качестве пола, прямо на глыбы укладывали громадные куски местного асфальта. Целые озера застывшего вещества, образованные в результате древней вулканической деятельности, встречались здесь едва ли не на каждом шагу. Асфальт был прочным и почти вечным — хорошая основа для покрытия из очищенных от коры и заноз досок одного из самых долговечных деревьев сельвы — эртана.

Совершенно обессиленные, археологи и Ноиро забрались в спальные мешки и тут же отключились. Только под утро журналисту начали сниться сны. Один был подозрительно ярким: круг, выложенный гладкими белыми валунами, чадящая жаровня, неподвижно, не мигая, сидящий вдалеке на кочке шипохвост, а возле кустов айгуны за всем этим наблюдал неизвестный серый хищник.

А потом журналист открыл глаза и ощутил себя на редкость хорошо выспавшимся. Айгуна заживила за ночь волдыри от укусов и остановила воспаление в многочисленных царапинах.

Ноиро взял бритву, зубную пасту и щетку и отправился на поиски речки — ночью они переходили ее вброд в самом, как утверждал Йвар Лад, узком месте. Именно поэтому вся одежда археологов сушилась сейчас на впопыхах протянутых веревках, а сами путешественники все еще крепко спали, приходя в себя после вчерашней прогулки.

…Так… Вот рощица айгуны — тут они пробирались, уже мокрые и злые после переправы, про себя ругая Лада, перепутавшего место брода. Вот та скала, которую огибает тропа…

Не ожидая подвоха и уже слыша близкое журчание воды, слившееся с другими звуками — как будто вдали кто-то играл на струннике и тихо, неразборчиво подпевал, — Ноиро беззаботно свернул направо, где лицом к лицу столкнулся с незнакомой девушкой. Она была в купальнике, стройная, темноволосая, с короткой стрижкой и лукавой безуминкой в чуть раскосых светло-карих глазах. При виде журналиста девушка невольно отпрыгнула назад, закрывшись большим полотенцем с такой торопливостью, будто была голой.

— Здрасьте… — растерянно пробормотал Ноиро и не нашел ничего умнее, чем спросить: — А где здесь можно умыться?

Мимолетная враждебность ее взгляда сменилась прежним насмешливым лукавством.

— Если у вас есть сыворотка, — незнакомка повела рукой, — то везде.

— Какая сыворотка?

— От укусов ядовитых тварей, — и она легким щелчком сбила с полотенца Ноиро серого паука, которого тот даже не видел.

Журналист скрыл, что внутренне содрогнулся: ядовитых насекомых было полно и в Агизе, но молодой человек так и не привык к их соседству и всегда испытывал сильную неприязнь к любому существу, имеющему более четырех ног.

Голос девицы Ноиро узнать успел:

— Вы ведь Нэфри?

Та чуть освоилась, перестала закрываться (журналист с трудом удержался, чтобы не уставиться на ее идеально слепленную природой грудь и не навлечь тем самым на себя гнев строгой археологини) и кивнула:

— Нэфри Иссет. Да, это я. Пойдемте, я покажу вам хорошее место, где можно даже поплавать. А про паука забудьте: этот был неядовитым да к тому же оцепенел на солнце. Самое страшное в сельве — разозлить взрослого шипохвоста. Остальное — поправимо. Яд шипохвоста поражает центральную нервную…

— Я наслышан, наслышан, — поспешил заверить Ноиро в надежде на более приятную тему для разговора. — А что это за звук?

— Какой звук?

— Ну вот, прислушайтесь!

Он взял ее за руку и остановился. В восстановившейся тишине, перебиваемой лишь редким теньканьем птичек в кронах деревьев, сквозь журчание реки снова послышались звуки струнника и бубнящее пение.

— А! Понятно! — Нэфри засмеялась, и Ноиро не без удовольствия отметил, что смех у нее заразительный, как у сестренки, Веги. — Вот все новички первым делом спрашивают, кто это играет и поет! Река течет с горы. В некоторых местах она падает с камней, под которыми находятся маленькие пещерки. Вероятно, в каком-то месте пустоты создают таких вот акустических призраков.

И ничего у нее нос не запятая. Это все виноваты были те страшнющие очки. Прямой востренький носик. Задорный, под стать глазам. И яркие губы все время улыбаются, блестят, приоткрывая ровные зубки. Кожа ровная, загорелая, легкий-легкий пушок на щеках. Прехорошенькая молодая девушка, между прочим! Только зачем одеваться, как пугало? Как говорится, даже если ты студент-археолог, твоя жизнь еще не кончена.

— Нэфри, у вас нет сестры?

Она тут же насторожилась:

— Нет. А в чем дело?

— Вы когда фамилию назвали, я вспомнил, что у нас в журнале работает Пепти Иссет. Может быть, вы с нею родственницы?

Улыбка вернулась на ее лицо:

— Нет, среди моих родственников такой точно нет! Ноиро есть, двоюродный дядя, но он уже старый. А Пепти нет. Смешное имя. Вот тут хорошее место, — она остановилась на небольшой полянке у самого берега, намеченного узкой песчаной полосой вдоль кромки мутной реки. — Здесь и течение не такое быстрое, и в воде меньше ила. Но пить ее все равно не советую: до Франтира далеко, а дизентерия тут явление нередкое.

Ноиро внимательно осмотрел песок и только после этого рискнул положить на него вещи. Он ждал, что Нэфри уйдет, но она стояла и наблюдала за ним. Журналист почувствовал неловкость — ну, не привык он бриться в присутствии женщин, тем более, посторонних! — и, чтобы освоиться, а заодно подначить ее, спросил:

— Вы во всем такая эрудированная, Нэфри? Или только в отношении Рельвадо?

Она чуть склонила голову к плечу:

— Что?

«Н-де…», — подумал Ноиро и продолжать не стал.

Когда он вынырнул у противоположного, более крутого берега, Нэфри уже не было. Пожалуй, Матиус прав: людей со слабо выраженным чувством юмора действительно стоит опасаться и обходить десятой дорогой…

3. «Артавар ванта!»

Деревня дикарей — археологи называли их племенем Птичников за непременный атрибут, перышки, которые те вплетали в волосы или нашивали на одежду, — находилась недалеко от базы исследователей, всего в паре тысяч кемов.

Их дома были в точности такими же, как временные пристанища ученых — сложенными из черных камней пирамидками на фундаменте из камней-менгиров. Все они лепились вокруг центра — самого большого в поселении домена, окруженного площадью с костром посередине. За костром постоянно следили меняющиеся караулы воинов-копьеносцев. Улочки между постройками казались узехонькими, но детям для игр им хватало, да и взрослые могли разминуться без труда.

Обойдя деревню вокруг, Ноиро нигде не увидел ничего похожего на культурные насаждения. Земледелием племя не занималось: в мире, где царит вечное лето, вспахивание земли было бы надругательством над нею.

Здешние дикари не только знали чужеземцев — они даже немного разговаривали на нескольких языках мира и поглядывали на визитеров с видом деловой заинтересованности. Огонек корысти в глазах смуглых полунагих человечков огорчил журналиста. Туземцы были грубо и безнадежно развращены цивилизованными приезжими. Они не хотели даже разговаривать, пока не убеждались, что гость даст им за это какую-нибудь побрякушку. Недаром Гэгэус посоветовал запастись целой кучей разных значков, заколок с перышками, бижутерией и прочим хламом — и даже выделил на это дополнительные средства!

— Значуки! Значуки! — переговаривались аборигены, рассматривая подарки. — Значуки нада!

Ноиро ощутил, как уходит, сменяясь мрачной обреченностью, последняя надежда на хорошую статью. Здесь не осталось живого места, все затоптали. Как говорит Веги, «позорная попсня».

Может быть, попробовать пройти в глубь сельвы и поискать другие племена? Правда, Лад строго-настрого запретил уходить далеко от базы, подтвердив слова Матиуса о враждебном настрое некоторых местных.

— Не хотелось бы везти кого-то домой в виде жаркого, — угрюмо предупредил он, ни к кому, на первый взгляд, не обращаясь, но намек поняли все, в том числе адресат.

Скорее всего, Гэгэус похлопотал, чтобы за сотрудником присмотрели и в случае чего дали дельный совет.

Ноиро тоскливо смотрел на двух рахитичных подростков, которые, не поделив бижутерию, отвешивали друг другу обидные тумаки, когда в северной части деревушки поднялась суета. Многие тотчас побежали туда, позабыв о белом туристе, да и сам Ноиро, недолго думая, направился вслед за ними.

У центрального домена собралось все племя. Несколько воинов, разрисованных татуировкой с головы до пят, тащили окровавленные носилки и, когда из жилища вышел вождь, опустили их неподалеку от костра. Вождь был еще молодым, лет тридцати пяти, не старше, статным и хорошо сложенным, но чуть деформированной правой ногой. Он взглянул на раненого и повернулся к копьеносцам. Ноиро на всякий случай отступил в кусты, досадуя, что нельзя подойти поближе и разглядеть получше.

Выслушав главного, копьеносцы поклонились. Из толпы выдвинулся худой черный старик, подошел к носилкам, осмотрел лежащего там и покачал головой. Тогда вождь кивнул воинам, и те, мигом подхватив носилки, умчались в сельву по утоптанной тропе — единственной широкой дороге, ведущей прочь из селения.

Ноиро хотел незаметно покинуть деревню и проследить за копьеносцами, но откуда ни возьмись перед ним выросли двое. А поскольку для кемлина все местные были на одно лицо, он поневоле отшатнулся, подумав, что это вернулись те, которые унесли раненого. Не произнеся ни звука, они скрестили копья, мрачным своим видом давая понять, что никто его на северную дорогу не пустит. Еще двое очутились у него за спиной. Журналист показал, что безоружен, но воины отступили от него только тогда, когда к ним приблизился вождь.

Теперь Ноиро мог рассмотреть его внимательнее. Тот лишь немного уступал в росте кемлину, а тело его было слеплено с той удивительной гармонией, которая выдает породу у представителя любой расы. И лицо — мужественное, но не свирепое — вполне вписывалось в каноны красоты даже на взгляд белокожего и светловолосого жителя Кийара.

— Я Араго, — сказал вождь по-кемлински, с сильным акцентом. — Ты чужой. Уйди к своим.

— Но, может, я помогу вашему соплеменнику? У меня с собой есть медикаменты… а на базе у нас врач…

Араго посмотрел на него, как на пустое место:

— Уходи, чужой. Не твои дела, не надо здесь быть.

Ноиро пожал плечами. Нафотографировать дикарей он успел вволю, причем еще во время наблюдения за их встречей с очередной партией туристов-авантюристов. Что ждать от этого племени сверх того, если за интригующими носилками его все равно не пустили? Лад советовал не нбарываться. И то верно: гонят — уйди. Чужая территория — свои законы. Сельва!

— Не возражаете, если завтра зайду? — исключительно из хулиганства фамильярно уточнил Ноиро у одного из вытянувшихся в струнку копьеносцев; ни один мускул не дрогнул ни в лице, ни в теле воина. — Нет? Ну ладно, вам тоже не болеть.

Злой — и на вождя, и на себя самого — Ноиро побрел к базе, однако на полпути ощутил внимательный взгляд из кустов. Дикари так смотреть не умели, а здесь таилась злоба, тяжелая и глубокая злоба, как если бы у жадного хищника появился человеческий, все именующий и оценивающий разум. На самом деле журналист, конечно, был вооружен, однако ему стало не по себе от чьей-то капающей на землю ненависти.

Поднявшись на пригорок, где лес редел, позволяя рассмотреть панораму, Ноиро обернулся, чтобы напоследок взглянуть, а то и сфотографировать злополучную деревню.

В ушах взревело, грудь сдавило нестерпимой болью. Уже оседая на колени в траву, молодой человек успел заметить серую тень, метнувшуюся в кустах внизу, и услышать яростный рык зверя. Где-то завопил человек, и сознание померкло.

Когда боль прошла и свет вернулся в глаза, Ноиро привстал на руке. Вот и она — наследственная предрасположенность к сердечным заболеваниям, которой пугали его врачи после смерти отца…

Внизу было тихо. Так тихо, что журналист засомневался, не было ли увиденное и услышанное в начале приступа галлюцинацией, прихотью страдающего от удушья мозга?

Он вернулся на базу встрепанным и не в духе. Задание катилось в логово Протония, выполнить его, не насобирав приключений на известное место, было невозможно. «Подсуропил Гэгэус, вот спасибо! Я теперь себя уважать перестану… Проделать такое путешествие — и так глупо все провалить!»

— Что-то не так?

Меньше всего он ожидал услышать этот вопрос от Нэфри Иссет. Она отвечала сегодня за питание группы и как раз во время размышлений журналиста подошла к нему с миской, в которой дымилось свежеприготовленное варево.

— А? — очнулся он.

Девушка указала глазами на еду. Ноиро спохватился и принял миску.

— Да нет. Спасибо. Все отлично.

— Ну, отлично так отлично. Но выглядите вы не очень.

Журналист посмотрел на нее и не стал отвечать. Азарта не было. Хотя с Нэфри можно было поупражняться в остроумии, как он успел понять, слушая их пикировки с Матиусом, а то и с самим Ладом. Она как будто отходила от тяжелой болезни или тяжелого потрясения, распрямлялась с каждым днем, становилась увереннее и веселее.

— Лучше расскажи, что у тебя нового, — посоветовал ей Лад, усаживаясь поближе к костерку.

— Мне показалось, они уже что-то обнаружили, сегодня подошли совсем близко к гряде.

— Но копать-то не начали? — он потер усы и подсыпал в варево специй, от которых на глаза сидящих рядом навернулись слезы — а он ничего, только удовлетворенно крякнул, испробовав первую ложку.

— Они еще не отделились от туристов, чтобы начать копать. Но уже скоро. Я поставила в известность Франтир.

— Правильно. Растешь. Да и нам пора заканчивать на старом месте, там уже ничего почти не осталось…

Ноиро автоматически слушал их диалог, а сам думал насчет запоротой статьи, ссоры с Птичниками и сердечного приступа. Без аппетита опустошив миску, он поблагодарил Нэфри, вымыл за собой посуду и под молчаливыми взглядами археологов удалился в домен.

«Непрофессионально это… Совсем расслабился, стыдно. Где спортивная злость? Полюсы не напугали — а тут сдашься? Непрофессионально, несерьезно. Времени тебе — до утра, а завтра ты просто обязан выкрутиться и нарыть интересных материалов для Гэгэуса!»

С этими мыслями Ноиро влез в свой мешок и, по обыкновению не застегиваясь, уснул.

В первый раз его разбудила песня. Он проснулся не сразу, и волшебная мелодия гостила на границе между сном и явью. Женский голос, чистый и сильный, доносился издалека, журчал и переливался горным ручьем. Ощущение было сказочным. Журналист лежал и слушал балладу о дальней стране, где у озера духов невинные девы ведут хоровод и на горы спускается на легких крыльях заря. Там было еще много красивых слов, но в какой-то миг они перестали быть только словами, растеклись в пространстве. И обрели цвет, форму, запах… Ноиро поплыл по реке образов — и заснул.

А потом разразилась гроза. Археологи были уже в домене и, устроившись в своих мешках, продолжали неоконченную беседу. Ноиро услышал Нэфри. «Знакомый голос», — лениво заворочался сонный мозг, разбуженный раскатами грома и оглушительным ревом ветра, принесшего ливень.

В таком состоянии всегда легко получалось выйти из тела. Соблазн оказался велик. «Хоть какая-то польза за весь этот бездарный день!» — решил молодой человек и «поплыл» над спальными мешками соседей.

Теперь он видел все отчетливее некуда. Молнии были ни при чем: в «третьем» состоянии он не пользовался обычным зрением.

Над Йваром Ладом слабо колыхалась светящаяся серебристая паутинка, частично повторяющая контуры его тела. Она то втягивалась под кожу, то снова появлялась поверх. Особенно трепетала паутинка, стоило Ладу захрапеть. Ноиро уже видел такое прежде, у других спящих людей, поэтому не удивился и теперь. Поглазев на любопытное зрелище, журналист подался к мешку Нэфри. Та не спала — что-то кому-то рассказывала, — но звуков речи Ноиро не слышал. Она глядела в потолок, иногда улыбаясь и даже смеясь, иногда прислушиваясь к ответам коллег.

Хулиганская идея посетила журналиста внезапно и тут же воплотилась в действие: в «третьем» состоянии так происходило всегда. Ноиро знал, что неосязаем. Он может ощущать препятствия, но может и проникать сквозь них, а вот почувствовать его присутствие не мог никто. Поэтому Ноиро приблизился к Нэфри, полностью уверенный в своей безнаказанности. Та замолчала, и на всякий случай он замер. Она кивнула, улыбнулась и снова заговорила. Похоже, выслушала чей-то ответ и продолжила беседу.

Ноиро устроился возле нее и сделал вид, что обнимает ее спальник, смутно ощутив складки материи мешка и тепло ее тела. Девушка повернула голову. Ему показалось, что она пытается рассмотреть что-то в темноте, но не может. Совсем развеселившись, журналист поцеловал ее, троекратно освещенный всполохом молнии. Нэфри отпрянула, взгляд ее впился в его глаза, а внутри Ноиро прозвучало: «Ляг спать, идиот! Гроза!»

Не веря увиденному, он взвился в воздух, прошел сквозь крышу и снова встретился с молнией. Вместо серой пустоши, куда хотел попасть, он очутился в грозовых небесах. Такого ужаса Ноиро не испытывал еще никогда. Словно на взбесившемся дельтаплане его швыряло вверх и вниз вокруг Тийро, погружало на дно бушующих океанов, выбрасывало на орбиту, крутило, переворачивало, трясло. А он совсем потерял то место, где осталось его тело и даже не ощущал за спиной ту серебристую нить, которая всегда приводила его обратно.

Чувство холода — первое чувство в грубом мире — вернуло его в домен археологов. Ноиро рухнул в свое тело и долго не мог отдышаться. Он еще никогда не покидал свою оболочку на столь длительный срок.

Кровь живо побежала по артериям и венам, но мышцы свело ознобом. Мешок внутри, вся одежда и даже волосы Ноиро были мокрыми насквозь.

Попасть в домен вода не могла никак. Но почему она все-таки попала в его спальник? Этому было какое-то объяснение, однако найти его молодой человек не смог.

Выбравшись из мешка и завернувшись в сухое одеяло, Ноиро опять задремал.

* * *

Когда в лесу стало совсем уже светло, журналист обследовал свой мешок и одежду. Вода, пропитавшая ткань, была рыжеватого цвета, а кое-где в складках он нашел мелкие кусочки ржавчины. При этом пол домена — он нарочно осмотрел каждый уголок — оставался совершенно сухим, и никаких щелей в крыше постройки не наблюдалось.

Решение, что делать, пришло само собой. Ноиро оделся в сухое и чистое, повесил сушиться мокрые вещи и направился к деревне Птичников, но чем ближе к ней, тем сильнее забирая на восток. Миновав поселение, журналист повернул к северу и вскоре вышел на ту самую тропу, по которой копьеносцы унесли вчера в сельву раненого товарища.

Ощущение взгляда появилось снова. Но теперь оно было безмятежным и… знакомым.

Еще через тысячу кемов возникло едва заметное головокружение и слабая тошнота. Прислушиваясь к себе, Ноиро остановился. Кажется, сердце билось в прежнем ритме. Тут было что-то другое, не похожее на недавний приступ.

А тропа внезапно кончилась, как будто тот, кто ее проложил, повернул здесь обратно и пошел по той же дороге. Дальше — снова спуск в долину и редколесье.

Шагах в тридцати за стволами деревьев что-то белело. Из-за туч наконец-то выглянуло утреннее солнце, осветив рукотворное сооружение. Тошнота и дурнота усилились.

Чтобы перевести дух, Ноиро прислонился к дереву. Краем глаза он заметил, как за дальними кустами промелькнул неизвестный крупный зверь серого окраса. Манера двигаться выдавала в нем хищника, и хищника опасного. На всякий случай журналист проверил доступность оружия, хотя животные сельвы предпочитали не связываться с людьми, тем более днем.

Поляна, где стояло таинственное сооружение из белых валунов, с одной стороны была почти совсем лысой, но не вытоптанной, а с другой, наоборот, покрытой темно-зеленой с синеватым отливом травою.

Валуны лежали концентрически и подогнаны друг к другу очень аккуратно. Эти камни приснились Ноиро в первую ночь, проведенную в Рельвадо. Во сне возле постройки были шипохвост и серый… Ноиро вздрогнул: серого зверя он только что заприметил неподалеку, значит…

Из травы на камень медленно выползало громадное длинное тело. Увидев радужные разводы на чешуе шипохвоста, журналист поспешно ретировался.

— Лодка богов, — пропищал чей-то голосок. — Тебе нельзя!

Мальчишка из племени Птичников стоял на пригорке и всем своим видом показывал, что дальше не ступит ни шагу.

— Ты кто?

— Тебе иди домой, тут умирать! — жизнерадостно сообщил юный птичник. — Иди!

«Удачный момент!» — подумал Ноиро и взял мальчишку в оборот, взобравшись к нему и подарив несколько значков, зеркальце и бусы из фальшивого жемчуга. Следя за солнечным зайчиком, дикаренок визжал от восторга.

За это мальчик согласился ответить на все понятные ему вопросы. Впрочем, Ноиро догадывался, что хитрый малец начинал «не понимать» в выгодных ему, мальцу, местах и за дополнительную плату его лексикон слегка расширялся. А торговаться, похоже, Птичники учились с младых ногтей.

У мальчишки журналист вызнал, что эти камни «были тут всегда, потому что положены богами». Через круг валунов проходят боги в своем «плавании по океану». Однажды, когда вождь Араго был «совсем младшим», боги «приплыли в сельву и решили тут остаться». На вопрос, где же они теперь, дикаренок прикинулся глухонемым, и тут не помогли ни уговоры, ни подкуп. Он сказал только, что они все время близко и могут их слышать и даже видеть. Ноиро продолжал записывать все на камеру, мастерски отвлекая мальчишку от встречных расспросов.

— А куда вчера унесли вашего раненого?

Мальчишка сделал большие круглые глаза, съежился, затряс головой и стал отсупать:

— Что сказай ты? Прямо не знай, прямо не знай!

И со всей прытью понесся к своей деревне.

Самым важным сведением в этом «интервью» было то, что загадочное племя Плавунов хочет теперь напасть на Птичников. Ноиро пересмотрел запись. Так и есть: еще до прихода журналиста в деревне побывали туристы-авантюристы. Они выменяли свои сувениры на дикарские принадлежности — воротники из перьев, набедренные повязки, венки из перышек. Некоторые нацепили это убранство поверх своей одежды и в таком виде нагрянули к Плавунам, а там их встретили серьезные люди, которые, к тому же, давно не ладили с Птичниками. Плавуны обвинили племя Араго в том, что те подослали чужаков шпионить, подкупив их своими побрякушками. Это был отличный политический ход в оправдание начала войны. Видимо, и в самом деле в этих краях скоро произойдет кровавая стычка…

* * *

— Нам надо поговорить, — сообщил Ноиро, в упор глядя на Нэфри. — Давай я помогу тебе с посудой.

— Что ж, бери бак, — она кивнула в сторону большой металлической посудины, в которую они собирали ночную ливневую воду, — и тащи к огню, пусть согреется.

Ноиро не без труда приволок наполненный почти до краев бак и, водрузив его на огонь, задумчиво посмотрел на прыгающие по дну кусочки ржавчины. Нэфри хихикнула:

— А полный-то зачем тащил? Для мытья и половины достаточно.

— Неважно, пусть греется. Вот, посмотри лучше запись…

Нэфри внимательно уставилась на экранчик и посмотрела эпизод с дикарями в поселке и с мальчишкой у белых камней. С каждой минутой хмурилась она все сильнее.

— Что скажешь?

— Плохо.

— Что именно?

— Война. Как раз в тех краях мы нашли приметы древнего поселения вальди и со дня на день собирались избавиться от «черных» копателей, чтобы начать раскопки.

— Как это — избавиться?

Нэфри засмеялась:

— В ловушку заманить и перестрелять, естественно! — она расхохоталась еще веселей. — Я наблюдатель от КИА[3]. Моя задача — принимать превентивные меры против пиратского использования памятников цивилизации вальди. Тут уже кружит одна группы, поэтому я сообщила о них во франтирскую комиссию по надзору за древними ценностями. Вот-вот нагрянет местная полиция и вышлет наших копателей на родину. Если не повезет — запросят подмогу в Шарупаре. А тут еще и война местных… Ну совсем здорово…

Нэфри что-то буркнула, потрогала воду и начала мыть посуду.

— Пусть бы каждый за собой мыл, — помогая ей, проворчал Ноиро.

— Я заметила, ты один среди нас так всегда и делаешь…

— Отец приучил.

— Молодец! Но ты не переживай, мы тут все по очереди дежурим, каждый по двое суток. Не так уж сложно.

— А я еще про камни хотел у тебя узнать…

Она безразлично пожала плечами:

— А что камни? Обычный кромлех[4]. Спроси Йвара, он тебе расскажет со всеми подробностями.

— Официальное мнение я знаю: везир для точного исчисления дней, который создали древние люди, чтобы ориентироваться в датах для ведения земледельческих работ.

— Угу, угу. И что тебя не устраивает?

— За каким Протонием местным дикарям земледелие, когда тут круглый год протяни руку — и в нее непременно упадет какой-нибудь фрукт? Да и смена сезонов здесь практически незаметна. Объясни!

— Хм… Непростой вопрос… А если в те времена климат был другим? Хотя нет… реликтовые не выжили бы… Слушай, а ведь стоит подергать усы Ладу! — она озорно подмигнула Ноиро. — Обожаю, когда он начинает пыхтеть и обзывать всех романтиками от истории, если что-то не может объяснить, а единственное подходящее мнение — из разряда альтернативных, которые он презирает!

Но у журналиста настроение было совсем не игривым:

— Знаешь, меня вполне устроило бы объяснение «календарь», если бы я не почувствовал влияние этих камней на себе. Когда я был уже совсем близко от кромлеха, меня, извини за подробность, чуть не вывернуло. Конечно, видео не может передать, что у оператора во время съемок кружится голова, но ведь каждый может побывать на моем месте и удостовериться! И мальчишка упорно стоял на безопасном расстоянии, да еще и с той стороны, где растет трава — в ту сторону кромлех почему-то не воздействует. Я все сопоставил! А если того раненого (или мертвого?) принесли в жертву этим их богам и отправили в кромлех? Сожгли, по ветру развеяли? Это ведь, может быть, целый культ, понимаешь?

Нэфри вздохнула:

— Не лез бы ты в это. А то и тебя ненароком, — она выплеснула в траву воду с кусочками ржавчины, — в жертву принесут, а Ладу потом перед твоим шефом отвечать…

Ноиро проницательно посмотрел на нее:

— А ведь это ты вчера облила меня водой…

Она резко поднялась:

— Сам виноват. Только полный псих полезет из тела во время грозы! Да, кстати! — девушка стремительно развернулась и влепила ему пощечину. — А это — сам знаешь, за что. Приятного вечера!

Ноиро стоял, как парализованный. То, что сказала она сейчас, не укладывалось ни в какие правила. Всё это было на самом деле! И Нэфри — она тоже знает о «третьем» состоянии!

Когда перед сном они разговорились с Матиусом, Ноиро осторожно спросил, почему тот советовал беречься Нэфри Иссет.

— А ты что подумал? — шепнул весельчак-Клив. — Я, вообще-то. Подразумевал, чтобы ты боялся втрескаться в нее по уши. Эх, если бы ты еще не дрых, как сурок, а слышал, как она поет!..

— Я слышал, — подавленно ответил Ноиро и полез в свой высохший спальник.

* * *

При виде того, что осталось от деревни Птичников, журналист ощутил липкий холод, пробравшийся за ворот рубашки и потекший по телу. Поселение было разорено почти полностью.

Жилища дымились. Сжечь или развалить сами постройки враг не мог, но уничтожить все внутри было Плавунам под силу. На вытоптанной земле большими пятнами темнела кровь, обильно пролившаяся здесь ночью. Ни раненых, ни убитых, ни победителей: по каким-то причинам Плавуны не стали занимать покоренную деревню.

Ноиро пошел к домену вождя и обнаружил, что жилье полностью уцелело. На пороге перед ступенями, покачиваясь, сидела полуседая сморщенная старуха и тянула: «Эу-эу-эу-а-а-а-эуэ». Выцветшие глаза ее смотрели в никуда. Журналист понял, что она не в себе.

— Бабушка! — позвал он, подходя ближе. — Куда все делись?

Старуха вздрогнула, мутный взор обратился на Ноиро.

— Прятасся… — прошамкала она беззубым ртом.

— А жив вождь?

Молчание.

— Вождь, Араго, жив? — повторил он вопрос.

— А-а-а! — старуха блаженно улыбнулась. — Сын моя живо! Араго ранетый, Араго Та-Дюлатар. Берегись, белый чужак! Улах идти!

— Где Та… этот самый… Латар? Проводите меня туда, бабушка! Араго и остальным нужно помочь, мы тут, неподалеку. У нас есть оружие, плавуны не осмелятся…

Он подхватил ее под руки и, развернувшись, почти понес в сторону заветной тропы. Старуха послушно семенила рядом, то ли читая молитвы, то ли оплакивая свой народ, и вдруг, охнув, стала оседать наземь и жалобно выть. Ноиро обнял ее за плечи, а когда выпрямился, то едва не ударился лбом о подбородок откуда ни возьмись выросшего перед ними мужчины со свирепым лицом, глазами хищника и носом стервятника. Его голову венчал череп громадной кошки. Ноиро ощутил что-то черное, колючее, стремящееся прорваться в него. Старуха залопотала, как будто умоляя о чем-то черного незнакомца.

Сощурившись, тот секунду глядел на них, а потом выкинул руку в направлении Ноиро, уже готового стрелять, и рявкнул:

— Артавар ванта!

Журналист услышал, как в то же мгновение заверещали все птицы в округе, а стая каких-то черных пернатых взвилась в воздух.

Старуха отшатнулась от Ноиро, как от зараженного. Свирепый схватил ее за седые космы и грубо поволок за собой.

— Эй! Ты! Оставь ее, не то буду стрелять! — разозлился Ноиро, целя в незнакомца, но не решаясь выстрелить из страха попасть в бабку.

Тот резко развернулся и приподнял копье, а старуха закричала на Ноиро, чтобы убирался и не подходил к ней больше. При этом она почти нежно гладила свирепого по разрисованной груди, а свирепый еще грубее выкручивал ее волосы, заставляя несчастную голосить от боли.

— Хорошо, я ухожу. Ухожу. Не мучай ее только! Ублюдок…

Мужчина угрожающе дернул копьем в его сторону, окинул Ноиро угрюмым взглядом — так не смотрят на живых — и пошел своей дорогой, волоча рядом рыдающую бабку. Да уж, поистине артавар ванта, Протоний всех покарай! Иначе и не скажешь.

Весь день журналист тщетно искал следы исчезнувшего племени. Не тут-то было! Совсем усталый и разбитый, молодой человек вернулся на базу, где о нем, поглядывая на часы, уже поговаривали Матиус и Лад.

— Ты где бродишь? — накинулся на него, как сова на мышь, Клив Матиус. — Это тебе сельва, а не проспект Фурона! Мы уже думали снаряжать спасательную группу…

— Да полная артавар ванта! — ругнулся Ноиро: это словосочетание весь день крутилось у него в памяти и вызывало страшное раздражение. — Плавуны разорили «моих» дикарей, дикари куда-то разбежались, потом какой-то поддонок напал на мать вождя Араго и утащил ее с собой за косы, а она… Вы чего?

Он смотрел на вытянувшиеся лица археологов. Лад даже поставил на землю миску, которая заплясала у него в руке, словно живая.

— Что ты сказал? — спросила Нэфри, с ужасом коснувшись пальцами губ.

— Я сказал, что эти сволочи…

— Нет, в самом начале…

— А… это… арта…

— Молчи! — перебила она с видом матери, впервые услышавшей от маловозрастного сына непристойного словцо. — Где ты это услышал?!

— Плавун сказал… или кто он там на самом деле?

— Кому сказал?

В воздухе сгустилось напряжение. Все археологи смотрели на Ноиро. Тот растерянно пожал плечами:

— Думаю, мне. Я же хотел увести оттуда старуху, вот он меня и выбранил…

Постаревший и осунувшийся Лад сидел, охватив голову и прижав лоб к коленям. Глухо и тихо проговорил он куда-то себе под ноги, в землю:

— Он тебя не выбранил. Он тебя проклял. Это Улах-шаман.

* * *

— По-моему, это глупо, — сказал Ноиро, наблюдая, как археологи баррикадируют вход в домен и устраивают свои спальники так, чтобы можно было в любой момент вскочить и схватить оружие.

Нэфри села рядом с журналистом, намереваясь караулить не то его, не то от него.

— Зачем мы нужны этим дикарям, чтобы они пошли сюда? И вообще, по-моему, шаман блефовал. Я ведь мог и выстрелить…

— Ноиро, а ты не хочешь наконец заткнуться? — поинтересовалась девушка.

— Хочу. Но все так суетятся…

— Тогда заткнись. Йвар однажды собственными глазами видел последствия этих двух «бранных» слов. До этого он тоже над мракобесием смеялся и Улаха не знал.

Ноиро невесело усмехнулся:

— Значит, у меня есть надежда убедить его в альтернативных взглядах на историю? Ладно, не злись! Ну не плакать же мне теперь!

— Я на твоем месте всплакнула бы.

— А кого из проклятых видел Лад?

— Одного из археологов. Это случилось десять лет назад и, конечно, я того человека никогда не видела. Лад до сих пор об этом рассказать не может, трясет его…

— Да… печально. Но я-то себя нормально чувствую!

Она приблизила губы к его уху и шепнула:

— Все-таки, ты тоже не так прост, каким кажешься, и у нас есть надежда…

Ноиро резко повернулся к ней:

— Я знаю, где видел тебя раньше! Этот огненный оттенок… Ты прыгнула тогда на радугу и…

Нэфри зажала ему рот ладонью:

— Молчи, говорю! — и опасливо покосилась по сторонам. — Что ты кричишь?

Даже в свете факела было видно, как она покраснела.

— И что такого? Меня на радуге тоже потрепало…

— Да я потом три дня как чучело наряжалась, чтобы на меня не пялились, как будто я голая. Пф! Побывал бы ты в моей шкуре, я бы посмотрела!

При одном воспоминании о том случае целый вихрь «стражей перекрестка» закружил над нею. Журналист ничего не успел с собой поделать: кровь забурлила, в паху стало горячо, напряглось и заломило, а сердце в бешеном ритме выдало барабанную дробь. Воображение нарисовало такое, что и описывать неловко, а разглядывать — заманчиво. Ноиро ничего сейчас не хотелось, кроме как стиснуть гибкое смуглое тело Нэфри, а потом до боли, до стонов мять губами ее губы, войти в нее и обладать ею до умопомрачения, до полного бессилия, до…

— Протоний покарай! — прохрипел он, вспоминая алчущие глаза знакомых и незнакомых женщин. — И я еще удивлялся! Вот как оно действует!

Нэфри с подозрением взглянула на него, словно раздумывая — пора отодвинуться или нет?

— Прости, прости, но это действительно сильнодействующая штука, — Ноиро поморщился, пытаясь все-таки подавить не стихающее желание. Нэфри и сама по себе нравилась ему, а тут еще отблеск чужого мира… Или не чужого — просто неизведанного? — А зачем ты меня облила водой? Отомстила?

— Ну что, гасим свет? — спросил Лад.

Матиус встал и специальным ковшичком пригасил все факелы в домене.

— Если бы я хотела отомстить, — донесся шепот Нэфри, — я просто легла бы спать, позабыв о твоем существовании.

— А наутро доктор Орсо констатировал бы мою внезапную смерть во сне?

— Вот именно!

— О! Значит, этот поступок дает мне право надеяться?..

— Какой ты…

— Раздолбай?

— Вот именно! Ты — в реальной опасности, а думаешь неизвестно о чем!

Ноиро огорченно шмыгнул носом:

— Почему же неизвестно? Скажу по секрету: я вообще всегда об этом думаю…

— Хватит уже! Я не ханжа, но когда обстоятельства…

— Ладно, я понял, понял! Расскажи лучше, как у тебя это было в первый раз?

— Ты опять?! — в гневе едва не завопила она и со всего размаха треснула журналиста по плечу.

Ноиро отпрянул:

— Да я про «третье» состояние, вот сумасшедшая!

Нэфри смутилась, а потом они прыснули и тихо захохотали. Первой не выдержала она и закатилась в голос.

— Про… про… стите мен… меня! — постанывала девушка. — Не… не мо… гу!

— Ты чего там? — недоуменно спросил Матиус.

— Смешно им, — скептически ответил Лад. — Повод прекрасный! Потрясающее легкомыслие!

Ноиро хрюкнул и закрыл лицо скомканным одеялом, гася в нем смех. Нэфри вытирала слезы.

— Да пусть ржут! — хмыкнул Клив, который и сам не прочь бывал позубоскалить, но вскоре не утерпел и он. Не зная причин веселья, просто зараженный звуками, испускаемыми Нэфри, он затрясся в приступе хохота, а через минуту весь домен трясло от раскатов гогота: это смеялись остальные археологи.

— Эй! — крикнули с порога. — У вас там все нормально?

Лад что-то проскулил в ответ. Недоумевающие коллеги из двух других доменов так и не поняли, что произошло, однако, строя различные предположения, удалились в свои жилища.

— Ладно, — прошептала Нэфри, когда все наконец угомонились и наступила непривычная тишина. — Расскажу. Впервые я «вышла» в пятнадцать лет. Случайно. Подумала, что умерла, ужасно перетрусила, но потом решилась попробовать снова и снова. Пока мама не рассказала мне, что это можно делать вполне осознанно, я вообще считала, что одна в своем роде.

— А что, твоя мама тоже умеет?..

— Нет. Говорит, что боится пробовать. А отец, говорит, умеет. Правда, я его не знаю. Он шаман, живет в одном маленьком городишке в Узлакане.

— Экзотика!

— Я тоже так думала, а потом мама мне сказала, что у него там каменный дом и бытовая техника. Представляешь — шаман со стиральной машинкой!

Они снова прыснули.

— Ты не похожа на узлаканку. По мне, так они страшноватые…

— Отец тоже не похож, в молодости красивым был. Он из коренных, которые еще до завоевания там жили. А страшные — все пришлые с Востока, «чистая раса», как они себя называют. Вырожденцы. Я в Са-Аса жила и то пару раз таких видела. Мерзкие люди, к другим относятся свысока, а сами учиться не хотят, только размножаются и воюют друг с другом, тупые и злые. Хотят выгнать всех, кто к их крови не относится… У них очень много умственно отсталых — это из-за близкородственных браков. Нет, мама с таким не общалась бы, а с отцом они любили друг друга, но она не захотела оставаться в Узлакане и уехала домой, а меня забрала с собой.

— Значит, тебе от отца по наследству это умение передалось?

— Не знаю. Я его там еще не видела.

— Наверное, я должен был помочь тебе тогда, на радуге…

— Учитель тоже сказал, что это должен был сделать ты, и тогда ни для тебя, ни для меня не было бы никаких последствий в физическом мире.

— Учитель? У тебя там есть учитель?

— Он приходит, когда хочет или когда это необходимо, и помогает мне продвигаться дальше.

Ноиро обрадовался, догадавшись, кто этот учитель Нэфри. Он уже совершенно забыл об «артавар ванта».

— Опиши его, как он выглядит?

— Я же не видела его в этом мире!

— Нет, там, в том! Опиши!

— На нем черный балахон с капюшоном, подвязанный бечевкой, а сам он серебристый, чистый, светится, как звезда. Но лица его я никогда не видела…

— Точно! Это он — Незнакомец! Тогда, на радуге, я видел его же!

— Он говорил, что дикари называют его Та-Дюлатар.

— Та-Дюлатар! — восторжествовал Ноиро. — Все сходится, Нэфри! Та-Дюлатар — это божество птичников, бог-целитель! Это к нему они относят своих раненых! Недаром, недаром я так хотел найти его все это время! Я уверен — это он привел нас с тобой сюда! Я уверен!

— Тише, тише, не разбуди людей!

— Меня как магнитом тянет в сельву, понимаешь?

— Понимаю, понимаю, не кричи!

— Я шепотом.

— Все равно слышно. Значит, он живет где-то здесь? Я даже не знала. Мы с ним никогда об этом не говорили. Он очень интересный, знает такое, о чем я даже не представляла, и умеет объяснить. Мне казалось, такие вообще не живут на этом свете, и он должен быть существом из того мира… Я его даже побаивалась поначалу, пока не поняла, что он добрый. Но очень требовательный и бывает резким… Мне обязательно нужно встретиться с ним и кое-что отдать.

— Так пойдем завтра вместе и найдем его? Отпросишься у Лада?

— Эта вещь не со мной. Я ведь не знала…

— Пойдем просто найдем! — Ноиро был чересчур оживлен, и Нэфри положила ладонь ему на руку.

— Тише!

— Слушайте, ну вы спать сегодня собираетесь?! — зашипели на них из темноты ближайшие соседи.

— Собираемся, собираемся! Простите! — отозвалась Нэфри, придвигаясь к Ноиро. — Вот, я говорила?!

Ноиро охватил ее рукой за плечи, и она не воспротивилась. Между ними образовалось общее поле, сделавшее их едва ли не родными. Найти такого же, как ты — это всегда триумф. Им так много хотелось рассказать друг другу, делиться впечатлениями, догадками, опасениями. Мир стал вдвое больше для них после того, как Нэфри призналась о своих прогулках по серой пустоши. И они говорили, говорили, пока Лад не захрапел во всю мощь своих легких, заглушая не только сопение других спящих, но и голоса Ноиро и Нэфри.

— Наверное, пора спать, — сказала девушка. — Завтра пойдем к Учителю…

— Я очень рад, что встретил тебя, — признался Ноиро. — Мне до сих пор кажется, что это сон, потому что так не бывает.

— До завтра, Ноиро!

Он хотел поцеловать ее, но Нэфри приложила к его губам указательный палец:

— Нет! Не тут!

Может быть, знай она, что произойдет несколько часов спустя, то не была бы столь категорична?

4. Та-Дюлатар

Ноиро дернулся и открыл глаза. В домене все еще было темно, Нэфри по-прежнему спала, а Йвар Лад сотрясал храпом древнюю каменную кладку постройки.

Зачем ждать? Та-Дюлатара, Незнакомца, учителя Нэфри нужно отыскать прямо сейчас! Только что Ноиро незримо присутствовал при уходе Птичников из жилища их божества. Раненый вождь Араго шел сам, опираясь на плечо одного из воинов.

Ноиро осторожно выскользнул из мешка, прошел между спящими, беззвучно ставя ступни на пустые места, легко проник между наваленными у входа вещами. Тело было по-звериному ловким.

Презрев опасности и суеверия, Ноиро мчался через ночную сельву, и лишь сова, вылетевшая на охоту, недоуменно следила взглядом за человеком, который бежал с немыслимой для двуногих скоростью. А потом она увидела того, кто преследовал его, и, бесшумно махнув напоследок мягкими крыльями, села на ветку, напуганная тем ужасным и неестественным, что было в сути черной тени-охотника.

Бегущий миновал домен вождя Араго, одним прыжком преодолел канаву за деревней и вылетел на тропу. Еще немного — и он окажется возле кромлеха из белых валунов, напоминающих вымытые ливнями и отполированные ветрами черепа павших колоссов.

«Ар-р-р-ртавар ванта!» — взорвалось в голове.

Ноиро ухватился ладонями за виски, и тут же что-то прыгнуло на него сбоку, и бешеная боль, и рев турбин, и он катится по траве, не чувствуя, не видя и не слыша ничего, и напугано вскакивает, взмахивает руками. Поднимается в воздух над поляной…

«Что это? Что это? Как такое может быть?»

И тут он остановил свое внимание на происходящем внизу.

Большая черная кошка — череп ее сородича украшал голову Улаха-шамана — мертвой хваткой вцепилась в безвольное, пустое тело знакомого светловолосого мужчины в знакомой одежде.

«Это я…» — отрешенно подумал Ноиро.

Кошка не рвала его и не терзала, а жертва не сопротивлялась, но было видно, что в первом своем броске зверь разорвал когтями бедро человека, а теперь — наверняка со страшным хрустом — сжимает клыками плечо, придавливая всем своим весом к земле. Ноиро ощутил смутные отголоски боли в ноге и в плече. Это отрезвило, это заставило его действовать.

Он бросился вниз и со всей отчаянностью обрушился на кошку. Боль от соприкосновения с собственным телом ослепила и повергла в бессилие.

Отпрыгнувшая в сторону тварь снова кинулась к оболочке, лишь презрительно рыкнув на прежнего ее обладателя. Того перекувыркнуло и снова подбросило вверх. Опуститься по собственной воле Ноиро уже не мог. Боль стала стремительно утихать, а память — уплывать куда-то, в ненужное сейчас прошлое, в туман, в отсутствие всякой логики. И где-то вдалеке, за лесом, уже высился спиралевидный ворот перекрестка в белом сиянии…

«Стой! — крикнул кто-то. — Жди!»

Ноиро встрепенулся. Он пропустил очень много и только теперь увидел, как внизу непонятное огненное существо, похожее и непохожее на человека, сражается с черной тварью. Такой же была Нэфри после прыжка на радугу. Это и теперь была Нэфри. Она била кошку по морде, и та злобно скалилась, не понимая природы происхождения противницы, досадуя, что нельзя убить ее и вернуться к недорастерзанной жертве.

Сознание снова поплыло по безрадостной реке уходящих. Во всем лесу стало светло, и серебристые небеса настойчиво влекли его вверх, к водовороту над спиралью, а там… там… Там что-то есть!..

«Я не хочу! — как в детстве у окна, что есть сил заорал Ноиро. — Я буду здесь! Я подожду!»

«Жди!» — безмятежно ответил бархатистый мужской голос, на сей раз очень близко, почти рядом.

Кошка взвилась в воздух, намереваясь в последнем прыжке добить поверженную оболочку Ноиро. Нэфри лишь бессильно вспыхнула пламенем и полетела вслед, уже не рассчитывая остановить хищника.

Из кустов вылетела другая тварь. Столкнувшись с нею, кошка нелепо брякнулась спиной на землю и забила лапами, а серебристый зверь бросился на нее.

Реальной была новоявленная бестия или только творение мира «по ту сторону», неизвестно. Ее могущество было почти осязаемым. Не теряя ни мгновения, пес вцепился в глотку кошки и, мотая головой, стал трепать, давить, рвать.

Нэфри исчезла.

Черная зверюга лупила врага когтями, но удары проходили сквозь серебристое тело.

Ноиро почувствовал, что может спуститься, и нырнул к своему телу. Слияния не произошло. Он в отчаянии катался по самому себе, лежащему, надеясь ощутить хотя бы слабенький отголосок боли, но все тщетно. Спиральный ворот прорисовался в небе еще отчетливее, и лес стал тонуть в сером тумане Пустоши…

Тем временем серебристый зверь каким-то чудом вырос раза в два, подбросил в воздух безвольное тело придушенной черной твари, перехватил, играючи, другой стороной челюсти и что было сил швырнул в сторону чащи. Распластавшись в воздухе, кошка пролетела не меньше пятнадцати кемов и наделась на одиноко торчащий из ствола обломанный сук. Фонтан крови брызнул из ее пасти, и тварь испустила дух.

Пес повернул морду к Ноиро и, как Нэфри некоторое время назад, испарился.

«Жди!»

И тут, словно на веревке, журналиста дернуло в воздух. Ему почудилось, что эта веревка вросла в его позвоночник, а другой ее конец примотан к неподвижному телу. Ноиро не сопротивлялся. Натяжение усилилось, последовал второй рывок — и неописуемая боль, хлынувшая в него, точно морская вода в пробоину корабля, вытеснила весь мир.

* * *

В эту же минуту на расстоянии полутора тысяч кемов от каменного круга в большом домене открыл глаза человек.

Он тут же поднялся с постели и повел головой, заставляя ожить затекшие позвонки. Придя в себя, мужчина легко вскочил на ноги и приблизился к двери — ни у кого в сельве, кроме него, не было дверей, только пологи-циновки или на худой конец войлочный занавес.

Выглянув наружу, хозяин необычного домена крикнул что-то в темноту ночи. Сердце успело стукнуть два раза, прежде чем на пороге возникло несколько копьеносцев, бесшумных, как тени.

— Асуэ свийто, — сказал мужчина, сверля их проникающим насквозь взглядом серо-стальных глаз и указывая на испачканные чьей-то кровью носилки, — кафаре ата, — (Рука небрежно махнула в сельву.) — Па астуринга-атэ, пай стета-атэ. Йол?

— Йол, — ответили ему и с глубоким поклоном удалились, прихватив носилки.

Он тут же повернулся и зашел в отгороженную ширмой часть помещения. Здесь у него таилась целая лаборатория. На громадном деревянном столе высились всевозможные склянки, перегонные кубы, колбы, соединенные между собой стеклянными змеевиками или шлангами, горелки, разного вида пробирки и другие приспособления для химических опытов.

Мужчина заглянул под стол и вытянул оттуда сколоченный из досок ящик. В ящике лежал фонарь с гигантской белой лампой. Присоединив фонарь к заряжающему устройству, человек проверил исправность лампы. Вспыхнувший неживой белый свет подавил яркость трех факелов, которые еще за мгновение до этого исправно освещали жилище. Однако хозяин лишь убедился в работоспособности фонаря, поэтому, отключив его, он быстро двинулся к выложенной в стене печи. Секунда — и пламя заполыхало в ней живыми лепестками. Он взгромоздил на каменную подставку хромированный бак с водой, а потом застелил чистой тряпкой второй, узкий, стол.

Привычным жестом мужчина собрал на затылке длинные пепельно-русые волосы и упрятал пучок под светлую тонкую шапочку.

Все больше предметов возникало на химическом столе в пределах досягаемости для того, кто будет стоять под лампой возле узкого, высокого. Шприцы, шланги, хромированная закрытая коробка, в которой звякало что-то металлическое, флаконы — много флаконов, наполненных разноцветными жидкостями. Человек не спешил, но все в его руках спорилось, будто по волшебству.

— Та-Дюлатар! — крикнули снаружи ровно в тот момент, когда он взял в руки запакованные в прозрачный мешочек резиновые перчатки. — Стета-атэ!

— Ито! — ответил мужчина, и копьеносцы внесли носилки в дом. — Висса-атэ ляй санга! — он кивнул на стол.

Воины осторожно, но очень быстро переложили с носилок на белую тряпицу окровавленного юношу в изодранной одежде.

— Йяй таято мия бемго-бемго ута? — спросил самый рослый из них.

Хозяин вздернул бровь и выглянул в раскрытую дверь. Двое оставшихся за порогом дикарей держали на плечах длинный тонкий ствол деревца с привязанной к нему тушей дохлой кошки. Внешний вид хозяина в шапочке и белой накидке, что скрыла его фигуру, пробудил в них священный трепет. Бросив зверя наземь, они рухнули на колени и ткнулись лбами в траву.

— Стай ута бемго-бемго ати-ма? — сухо осведомился мужчина.

— Бемго-бемго муто-маро, Та-Дюлатар, — не смея поднять головы, пробухтел в ответ воин справа, а воин слева быстро закивал. — Бемго-бемго Улах ватара ду.

— Стета-атэ бемго-бемго ута Араго анэ йохо раванга, — бросил хозяин и, ни секунды не сомневаясь в том, что приказ его будет мгновенно выполнен — испорченную напастью мертвую кошку унесут к вождю или шаману племени, — удалился к раненому, с которого дикари уже успели снять окровавленную одежду. — А теперь вон отсюда, — произнес мужчина, пользуясь известным лишь двоим в этом мире языком, однако воины прекрасно поняли распоряжение и покинули домен, благоговея при звуках божественной речи.

Он включил фонарь, облил руки бесцветной жидкостью, надел перчатки, облил их тоже. И только потом взглянул в бледное лицо светловолосого юноши. В серо-стальных глазах Та-Дюлатара мелькнула боль, брови сошлись у переносицы в глубокую морщину скорби, а руки словно сами собой, независимо от него, совершали нужные манипуляции: кололи, промокали, вытягивали, шили, вязали узелки…

Тихо потрескивали ненужные факелы.

* * *

Я… я… Что такое «я»? Это все и ничего? Где оно, это «я»? Что же мешает понять? Почему все путается, словно в покатившемся с горы калейдоскопе? Это — смерть? Это так просто? Но что же мешает понять? Где-то за пределами уютного меня, собравшегося в комок и не участвующего в разгадывании головоломки, есть еще раскинувшееся во все стороны, разбитое и разорванное «я», которое так болит и так заходится в судорогах, что уютное «я» не желает просыпаться и искать решение.

Но что же так… А-а-а-а! Святой Доэте… А-а-а!

* * *

Ноиро колотился в агонии, беззвучно крича и в ужасе тараща глаза. Свет угасал. Холод подступил так близко, что его можно было бы увидеть во плоти, если бы не страшная, противоестественная темнота.

Раненый не видел кинувшегося к нему мужчину, не чувствовал силу рук, прижавших его к твердой поверхности.

Конвульсии пошли на убыль. Смерть сдала позиции.

Мужчина что-то говорил, осторожно, но крепко удерживая Ноиро. Кажется, он успокаивал и объяснял. Раненый не знал этого языка и даже никогда раньше не слышал, однако умиротворение постепенно пришло на смену панике.

— Та-Дюлатар? — прошептал он, когда ужас отступил, а глаза снова стали видеть. — Вы Та-Дюлатар?

Неведомый спаситель молча снял колпачок с иглы шприца, прижал здоровую руку Ноиро к столу и поставил инъекцию в вену на сгибе локтя жестом уверенным и не доставившим боли. После этого мужчина приложил два пальца к его горлу и сосчитал пульс. Результат ему не понравился: лекарь насупился и покачал головой.

Укол подействовал быстро, боль в ранах утихла. Журналист пригляделся к хозяину домена.

Это был вполне зрелый, хотя если судить лишь по состоянию тела, то достаточно еще молодой мужчина из тех, кого с некоторой завистью и восхищением называют матерыми. Но взгляд выдавал его древность. Кажется, человек этот видел мир на протяжении очень и очень многих лет. Это пугало, но это же и привлекало в нем, таило загадку. Когда-то, быть может, и он был глупым пухлогубым юнцом с наивно светящимися глазами, однако вообразить его такого Ноиро не смог бы и при более благоприятных для себя обстоятельствах…

Глубокая поперечная морщина пролегла между бровей Незнакомца, а то, что в детстве могло быть обаятельной ямкой на щеке, ныне больше походило на суровую складку. Длинные русые с проседью волосы гривой падали на плечи, на лоб, свешивались над лицом, когда он склонялся к Ноиро. И еще от его одежды пахло удивительной чистотой. Так пахнут тщательно выстиранные и просушенные на свежем воздухе вещи — роскошь, почти недоступная горожанам.

— Вы только передайте археологам, что я тут и живой, — простонал журналист.

Вместо ответа лекарь влил ему в рот горький отвар из пробирки, а потом сунул электронный градусник. После того, как увидел шприц, наличию градусника в диком доме отшельника раненый уже почти не удивился.

Еще раз послушав пульс, Та-Дюлатар показал ему, что нужно спать. Утомившись, Ноиро сомкнул горящие веки и провалился в бред. Во сне он гнался за Нэфри, пытаясь объяснить ей, что жив и что его близких нужно уберечь от страшной новости. А Нэфри вскакивала в седло, и рыжий Всполох уносил ее к Затону.

Но потом стало невыносимо жарко. Это взошло злое кийарское солнце. Все они устали, и конь бегал в белых хлопьях пены. Только тогда девушка пообещала ему сделать все так, как он просил. Ноиро вздохнул, отер выступивший пот и лег прямо на песок, чтобы заснуть. Просто заснуть, ни за кем не гоняясь и ни от кого не убегая.

* * *

Журналист не знал одного: этим же утром на базу археологов по приказанию Араго-Ястреба заявилось трое воинов-Птичников.

В поселке ученых царило смятение. Йвар Лад готов был свернуть работу, как тогда, десять лет тому назад, и возвращаться в Кемлин со страшными новостями. Убеждений Нэфри он не слышал: на месте ночной схватки со зверем остались только гигантские пятна крови и смятая, а то и выдранная с корнем трава. Ни трупа, ни живого Ноиро в окрестностях они так и не обнаружили, а что может ждать человека, потерявшего столько крови и получившего такие раны, если не оказать ему квалифицированную медицинскую помощь?

— Говорю вам, Йвар: он у Та-Дюлатара! — твердила Нэфри.

— Что сделает знахарь-дикарь?

Вскоре не выдержал и вмешался Матиус:

— Хотя бы окажет первую помощь! Йвар, но не потащим же мы его израненного на самолет, сам подумай! Да и вообще… Меня вот еще почему зло берет: неужели нельзя найти управу на этого придурочного шамана? Сколько еще он будет безнаказанно уничтожать ни в чем не повинных людей?

Нэфри благодарно сжала его руку и хотела продолжить свою речь, но тут с наблюдательного поста дали сигнал, что у них гости.

Это были три копьеносца, мускулистые и темнокожие парни в густой вязи татуировок, с множеством мелких косичек, в которые не без искусности вплетались цветные птичьи перышки. Один на ломаном кемлинском поинтересовался, кто у чужаков самый главный, и Лад выступил им навстречу.

— Ваш быть белой голова человек, — не спросил, но уверенно заявил абориген. — Ночь он кусат… кусатой… бемго-бемго.

— Зверь, — подсказали ему спутники.

— Зверь! Да! Зверь — не жить, белой голова — болеть очень. Та-Дюлатар велить нам говорить, белой голова у он дом, долго лежит нада, долго. Вам ходит не нада. Плавун ищет. Ни! Нельзя совсем!

Йвар Лад раздраженно сложил руки на груди, съежился и в немом возмущении вздернул брови. Когда парламентер закончил, археолог почти закричал:

— Как мы бросим его там? Вы соображаете, что несете? Это наш соотечественник!

Птичники невозмутимо выслушали его, и в лицах не отразилось ни капли сочувствия.

— Вождь говорить, Та-Дюлатар говорить! Нельзя! Ни! — повторил главный и развернулся, давая понять, что переговоры окончены.

Археологи зароптали.

— У нас есть оружие! В конце концов, мы можем вызвать солдат из Франтира! — послышались предложения.

— Можно? — вдруг громко, перекрывая гул, спросила Нэфри.

Все смолкли. С молчаливого одобрения Лада она продолжила:

— Я знаю человека по имени Та-Дюлатар. Я убеждена, что ему не только можно, но и нужно доверять в этом деле. Если он говорит, что туда нельзя идти, это так и есть. Да я и не знаю, куда идти. Сельва большая. И те же Плавуны ориентируются в ней куда лучше нашего. Неужели кто-то хочет схлопотать ядовитую стрелу из-за дерева или привести врагов прямо к порогу спасителя Ноиро?

— Что ты предлагаешь? — устало уточнил Лад.

— Не уезжать в Кемлин, а продолжать работы и подождать, как будут разворачиваться события. Вы извините, что я вот так… лезу… Но я единственная, кто может поручиться за Та-Дюлатара.

Руководитель группы вздохнул и с кислым видом промямлил:

— Ну и откуда ты знаешь этого человека? Кто он? Почему указывает вождю?

— Он… я думаю, он у них врач…

— Ну вот… «Думаю»! А говоришь, что знаешь!

— Мэтр Лад, ну позвольте мне пока не раскрывать мои источники! — почти взмолилась она. — Просто попробуйте раз, один раз в жизни, — девушка приподняла указательный палец, — поверить кому-то на слово!

Взгляды всех ученых метнулись в сторону Лада. Тот потер усы и снова тяжко вздохнул:

— Нэфри… исключительно ради тебя. Только ради тебя я пойду на это безумство…

— И ради родственников этого раздолбая, — с облегчением улыбнулась Нэфри. — Они ума лишатся, если подумают, что он погиб!

А про себя подумала, что после Нового года, уже вернувшись в Кемлин, обязательно прокатится на том бешеном рыжем скакуне, которому никак не удавалось пересечься с путями бредившего Ноиро, чтобы Нэфри могла добиться от него, что нужно делать.

* * *

Журналист тяжело и ожесточенно боролся с лихорадкой на протяжении трех дней. У него не было сил есть, он только пил, и вкупе с огромной потерей крови это довело его до истощения. Ноиро мог видеть лишь кисть своей здоровой руки, и с каждым днем она все больше напоминала конечность высохшего мертвеца.

Та-Дюлатар ставил ему импровизированные капельницы и почти не отходил от его лежанки ни днем, ни ночью. Правда, иногда Ноиро доводилось слышать невнятное бормотание целителя и гадать, адресовано оно ему, или тот от бесконечного одиночества просто привык разговаривать сам с собой. А может, лекарь выдохся и бредил в полусне?

Однажды, когда хозяин жилища задремал рядом с постелью больного, уронив голову на руку и опершись локтем на свой «лабораторный» стол, Ноиро привиделось вдруг что-то желтое, видимое только боковым зрением. Оно кралось к ним из угла, держась так, чтобы оказаться у изголовья раненого, а тот не смог повернуться.

Ужас обуял журналиста, как в тот первый день. Ноиро завозился в постели, застонал, не в силах вопить, и проснулся от окрика вскочившего Та-Дюлатара:

— Луис!

Раненый не понял этого слова, но был несказанно благодарен целителю за то выражение глаз, с которым он кинулся на помощь, а после проверял, не случилось ли чего и в самом деле. Будто опомнившись, лекарь померк и сел на место, слегка махнул рукою и покачал головой в укор самому себе.

После этой — самой страшной — ночи все изменилось. Утром Ноиро проснулся голодным до тошноты, с очень ясной головой и в прекрасном настроении. Стараясь не разбудить прикорнувшего неподалеку Та-Дюлатара, он дотянулся до градусника и померил температуру. Впервые за последнее время жара не было.

Спина чесалась и ныла от чересчур долгого лежания в одной и той же позе: лекарь примотал его к кровати простынями, чтобы тот ненароком не растревожил раны, когда метался в горячке.

Услышав его возню, Та-Дюлатар очнулся. Ноиро показал, что хочет есть. Мужчина кивнул и ушел за ширму, к печи, пробыл там некоторое время, а потом вернулся с керамической миской, из которой стал кормить раненого с ложки. Бульон помстился голодному Ноиро чрезвычайно вкусным. Он с удовольствием щурил глаза, нет-нет да поглядывая на своего спасителя. А Та-Дюлатар впервые за все это время улыбался, правда — одними глазами, и сеточка морщинок собиралась у висков.

В дверь осторожно постучали. Лекарь спокойно докормил Ноиро — пришедшие не осмелились повторить стук — и пошел открывать.

Между тем журналист ощупал больное плечо и обнаружил, что боль приняла другой характер: теперь это был приглушенный зуд, мало похожий на прежние уколы сотен раскаленных спиц и рывки тупыми крючьями. Ноиро захотелось встать и попробовать свои силы.

Вслед за лекарем в жилище вошла дикарка с ребенком на руках и сопровождавшая их старуха. Ребенку — глазастой девочке — было года три, и она тихонько подвывала, пытаясь ухватить себя за нос, однако мать упорно перехватывала ее руку. При этом женщина не переставала объяснять что-то Та-Дюлатару.

— Ито, — ответил ей лекарь, указывая на стол, где три дня назад оперировал Ноиро.

Сейчас сюда сквозь окно, защищенное прозрачным стеклом в крепкой деревянной раме, проникал яркий дневной свет, и потому включать свою лампу лекарю не пришлось.

Журналист заметил, что из носа девочки сочится кровь. Когда ее усадили на стол, она заплакала и вцепилась в мать. И тут Та-Дюлатар, улыбаясь, присел на корточки, заглянул ей в глаза и заговорил. Девочка покосилась на него с недоверием, а через пару минут ответила и даже улыбнулась, показывая на нос.

— Табосто-ерта ис пачо-пачо? — игриво уточнил лекарь. — Йол? Оста: р-р-р! Йол?

Мать девочки и пришедшая с ними старуха переглянулись, после чего начали смеяться. Малышка охотно кивнула:

— Йол! Р-р-р-р! — и с любопытством глянула поверх головы Та-Дюлатара на Ноиро. — Ака ту?

Мужчина оглянулся.

— Кафаре ата иллой. Бемго-бемго.

— Р-р-р?

— Р-р-р.

В ее глазах мелькнула жалость, но превозмочь любопытство девчонка не смогла.

Женщины молчаливо таращились на Ноиро, будто позабыв о цели своего прихода. Тем временем Та-Дюлатар вытащил из хромированной коробки ножницы с расплющенными концами. Пока девочка не обращала на него внимания, он запрокинул ее голову и внимательно заглянул в окровавленные ноздри. Девчонка тут же догадалась, что он собирается делать, и захныкала, но лекарь быстрым точным движением ввел ножницы-щипцы в левую ноздрю пациентки и столь же точным движением извлек оттуда предмет округлой формы, похожий на косточку одного из местных плодов. Кровь побежала сильнее, и Та-Дюлатар приложил к ее носу тряпицу, смоченную темным раствором в одной из банок. По запаху журналист определил, что этим же веществом целитель все это время промывал его раны.

Поговорив с женщиной — довольно игриво и не без превосходства светила, привыкшего, что люди заглядывают ему в рот и ловят каждую фразу, — хозяин выпроводил гостей, а потом счастливо потянулся.

Ноиро сделал знак, что хочет встать и выйти по нужде. Та-Дюлатар выглянул за дверь и окликнул кого-то, а сам расстегнул и рывком содрал с себя рубаху. Тело его, слепленное без малейшего изъяна, было исполосовано старыми, но еще заметными шрамами, а один, самый свежий, рубец алел пониже левого соска, прямо напротив сердца. Ноиро ужаснулся увиденному, а Та-Дюлатар спокойно улегся на свою постель — отсыпаться впервые за последние три дня.

В дом вошли два воина. Один из них отмотал журналиста от лежака, и вместе они помогли ему подняться. К тому времени хозяин домена уже крепко спал.

* * *

Кампан погиб в недавней стычке с племенем Зубатых Ящеров. Кампана не было уже двое суток. Пятнадцать мужчин, воинов той и другой сторон, унесла Ночь в свои земли, откуда нет возврата. Но Кампана вернули, только не всего, не прежнего…

Кампан сидел перед шаманом и пусто глядел одним уцелевшим глазом, как тот натирает его тело какой-то мазью, бормоча себе под нос одни и те же непонятные слова, чуть подвывая и время от времени хлопая в ладоши. С каждым повтором и хлопком павший воин проникался ненавистью, но приказа бежать выполнять посмертную задачу еще не было, и Кампан не мог сдвинуться с места.

— Табаро маро… Табаро маро… Табаро маро… — твердил теперь Улах и водил костяным жезлом по ребрам скелета пантеры.

Перед мертвым взором возникала и прорисовывалась подробностями фигура обидчика, его жилище, окрестности. Какую обиду тот нанес ему, Кампан не помнил, знал он только одно: если не убить незнакомца, покоя не будет, а боль и ненависть станут мучительно и бесконечно раздирать его, как раздирают слова, которые гудят в голове, словно множество барабанов под ладонями незримых раванг-шаманов. Улах был для него невидим. Шаман Плавунов опустил в кипящий котел длинный и тонкий клинок ножа, вытесанного из вулканического стекла и отполированного до блеска.

— Табаро маро! — выговорил свиреполикий раванга и, ухмыльнувшись напоследок, нацепил на разбитую вдребезги голову мертвеца сверкающий конус: проклятые белые, поздравляя друг друга с одним из своих праздников, надевали такие уборы на себя и веселились. Знатный будет подарок самозванцу! Попомнит он Улаха. — Маро! Маро! Маро!

И он забился в экстазе, только что потратив все силы на преступление против великого Змея Мира, отделявшего живых от мертвых. Так давно пытался Улах научиться этому искусству — и вот наконец сейчас Отнятый-у-Змея совершит великий обряд избавления от врага.

* * *

По мере приближения к обидчику ненависть и боль возрастали. Ветки хлестко били нечувствительное тело. В отличие от Улаха Кампан точно знал, куда бежать. Мертвые знают все о мире, который им пришлось покинуть. Такое знание дается мертвым в тот миг, когда истаивает хрупкая серебристая пуповина между телом тонким и телом из плоти. Они получают его, чтобы унести самые главные уроки этой жизни в следующее воплощение, а не использовать против живых в Покинутом мире.

Всего два взмаха отравленного клинка — и встретившиеся Кампану на пути Птичники падают замертво. Жертва уже рядом, и сейчас она поплатится за все!

Враг был в сельве. Он стоял на одном колене в траве и срезал что-то с невысокого стебля. Пылая жаждой мести, Кампан обрушился на него всем своим смрадным телом… и обсидиан вошел в землю на том месте, где только что был его длинноволосый оскорбитель.

Терзаемый неутоленной яростью, мертвец гортанно взревел, мотая головой. Тысячи солнечных бликов брызнули в заросли, отраженные нелепым колпаком на размозженной голове. Он изрыгнул бы страшное ругательство, но одеревеневший язык плотным кляпом затыкал рот, наполненный ледяной тягучей слюной. Мутная зловонная жижа потекла из перекошенного рта Отнятого-у-Змея. Перед взором колыхался только пульсирующий теплый комок в центре вражеской груди. Сюда, именно сюда должен войти отточенный обсидиан! А потом он своими руками вырвет светящийся комок плоти, сломав противнику ребра, и отнесет великому Змею Мира в знак отмщения. У самого Кампана уже два дня не было живого сердца, и он с удвоенным чутьем угадывал его у других.

А на краю тропы стоял, наблюдая за ними и слегка ухмыляясь, болезненного вида человек в длинном желтом плаще…

Длинноволосый перехватил руку Кампана и молниеносно швырнул труп через себя. Кампан слышал треск собственных костей, но это его не остановило. От удара оземь сплющился и слетел с головы мертвеца блестящий колпак. Покуда бывший Плавун готовился r третьему броску, хватая с травы потерянный нож, белый человек успел вооружиться посохом. От нападения он ушел, исчезнув с пути Кампана и возникнув у него за спиной. Тот со всего размаха врезался в дерево. С противным плюхом вылетели из черепа холодные, начавшие разлагаться мозги. Длинноволосый настиг его; один за другим удары посоха сшибли Отнятого-у-Змея с ног. Наконечник пробил брюшину и пригвоздил Кампана к земле.

— Табаро маро ватанга! — сказал враг и, тут же прекратив быть врагом, исчез.

Растаял и тот белый наблюдатель в желтом плаще. Вместо их лиц Кампан начал видеть другое — смуглое, злое, ненавистное.

Длинноволосый спокойно отступил, взглянул в заросли и стремительным движением выхватил оттуда молодую унцерну. Пресмыкающееся шипело, но, повиснув на собственном ядовитом хвосте, причинить вреда ловцу не могло.

Мужчина огляделся, нашел в траве смятый колпак и, растянув резиночку, примотал его к шипохвосту.

Все это время мертвец пытался вырвать из своей утробы пригвоздивший его посох и бессильно урчал от злобы.

— Табаро маро ватанга! — повторил длинноволосый, освобождая его и вкладывая в руки извивающуюся унцерну.

Кампан ринулся в обратный путь. Ядовитый шип не раз впивался в задеревеневшую желтовато-серую кожу. С каждым прыжком лицо проклятого обидчика приближалось.

— А! — вскрикнул шаман, когда брошенная в него унцерна с привязанной к ее туловищу блестящей мятой бумагой всадило жало ему в бедро, выскользнула и, шипя, удрала в кусты. — Марун вевер!

Изуродованное тело Кампана, готового довершить начатое шипохвостом убийство, мгновенно обмякло и, словно из него выдернули костяк, рухнуло в костер.

Грязно ругаясь, Улах отправился устранять последствия ответного новогоднего подарка от Та-Дюлатара.

* * *

Ноиро привстал на локте уцелевшей руки. В дверь вошел лекарь, и выглядел он взбудораженным.

Налив воды в большой чан, Та-Дюлатар подставил таз, разделся, вступил в него и, поливая себя из ковша, тщательно вымылся, а затем, выплеснув старую воду, налил свежей, в которой замочил грязную одежду.

Журналист ничего не понимал. Лекарь выглядел сосредоточенным, как пред операцией.

— Что случилось? — спросил раненый, силясь встать и ухватывая прислоненный к лежаку костыль.

Та-Дюлатар, как будто не слыша его, неторопливо надел все свежее и чистое, расчесал гребнем вымытые волосы, напился воды из чайника и только потом повернулся к Ноиро.

— Ито, — произнес он и поманил журналиста за собой.

Молодой человек заторопился встать, однако лекарь жестом остановил его и покачал головой. Чуть подумав, Та-Дюлатар изобразил, будто спит, прикрыл глаза и слегка взмахнул руками, словно крыльями.

И Ноиро догадался.

«Только бы получилось! — мелькало в мыслях. — Только бы получилось, я ведь ни разу вот так, срочно, не пробовал!»

Он слышал, как Та-Дюлатар улегся на свою кровать за ширмой.

Ноиро волновался, у него не получалось. И вдруг в груди слабо заныло, а мозг превратил эту странную, сладостно-тоскливую, похожую на ностальгию, боль в слово: «Явись!» Медленно, плавно в голове нарастал гул. Тело завибрировало, неохотно расставаясь со своей сутью. На миг он успел увидеть над собою Незнакомца в черном балахоне — и тот одним рывком вытащил его на серую пустошь, едва понял, что разделение произошло. А там он, нисколько не церемонясь, закинул Ноиро на радугу.

Журналиста опутало безумным, изнуряющим иссушающим сладострастием. Но почему, почему здесь это такая пытка?!

Та-Дюлатар уже стоял на радуге, но даже не думал помогать застрявшему в пространстве спутнику. Он терпеливо ждал, когда тот расправится со своими химерами.

Наконец Ноиро избавился от последней вспышки похоти и упал на радугу.

«Теперь здравствуй, Ноиро, — прозвучал у него в голове знакомый баритон. — На радуге можно общаться, ничего не забывая. Радуги соединяют между собой миры».

Ноиро вспомнил, как отец учил его, четырехлетнего, плавать в море. Положив его на воду, он отступал. Мальчик трепыхался, глотал соленые брызги, но плыл, и с каждым разом это получалось у него все лучше!

«Нам нужно поговорить, садись», — сказал Незнакомец и подал пример, усаживаясь на хрустальную поверхность.

Лучи света бегали по граням горного стекла, преломлялись и заставляли хрусталь рождать мелодии солнечного спектра.

«Мое настоящее имя — Кристиан Элинор, — продолжал Незнакомец, чуть двинув капюшоном. — Здесь я выгляжу — когда, конечно, хочу так выглядеть — монахом».

«Что такое монах?» — не понял Ноиро, но следом пришел образ шамана, все пояснивший.

«Ты тоже можешь выбрать для себя форму. Но это неважно».

«А какая форма у меня сейчас?»

Кристиан Элинор со своей обычной небрежностью махнул рукой. Часть радуги вскинулась перед ними гигантским зеркалом, и Ноиро увидел себя.

Он был просто средоточием света, принявшего очертания человеческого тела. У него не было ни лица, ни глаз, ни носа, ни рта, не было пальцев на руках и ногах — но все это возникало, как только Ноиро замечал их отсутствие. А откуда-то из спины, извиваясь, выходила длинная серебристая нить, тянущаяся в никуда. Только теперь журналист обратил внимание, что на такой же «привязи» был и Незнакомец, но тот умел отвести глаза постороннему, и если не вглядываться нарочно, увидеть нить Элинора было нельзя.

«Хорош? — в мыслеголосе целителя прозвучала улыбка. — Я позвал тебя ради просьбы. Но если ты еще не в силах, то…»

«Я в силах! — быстро возразил Ноиро. — Я уже сам встаю и неплохо передвигаюсь!»

Еще бы: прошло уже десять дней! Иногда раненому казалось, что он почти совсем выздоровел.

«Не в том дело. Завтра мне придется отлучиться на весь день. Я буду выглядеть, как мертвый».

«Мне ли не знать!»

«Я буду выглядеть, как совсем мертвый! — упрямо повторил мысль Элинор. — У меня не будет биться сердце, ты не заметишь пульса и дыхания, к вечеру тело слегка закоченеет и станет ледяным, и по возвращении мне придется долго лежать, пока кровь снова с прежней скоростью побежит по артериям и наполнит мышцы, органы, мозг. Только сверхчувствительные приборы смогли бы уловить в том состоянии признаки теплящейся жизни. Но это не смерть. Я хочу, чтобы ты знал».

Ноиро кивнул. Он успел ухватить нечаянный образ, вспыхнувший в памяти Незнакомца: ночь, тревога и полные обреченности темные глаза невероятно красивой женщины рядом с ним, в его объятиях. Журналист вспомнил облик Элинора в физическом мире и сообразил, что эта красавица была под стать ему и внешне, и душой. Именно она — это чувствовалось! Может быть, он увидел жену Та-Дюлатара, и с нею случилось непоправимое? Почему такие страдания испытывает целитель, воскрешая ее образ? И почему этот образ всегда с ним? Он не посмел спросить, а Элинор не стал отвечать, хоть и понял, что Ноиро теперь знает о ней.

«Тот, кто проклял тебя, Ноиро, проклинает меня уже девятнадцать лет, — продолжал Незнакомец. — Он не оставляет попыток разделаться со мной…»

«Но за что? Что мы с вами сделали ему?!»

«С тобой. На „вы“ — это все ненужные сложности. Особенно здесь…»

Девятнадцать лет… Если девятнадцать лет назад — Ноиро тогда было всего шесть — Элинор был в таком возрасте, что мог спровоцировать Улаха на проклятие, то сколько же ему теперь? Журналист считал, что лет тридцать, максимум — тридцать пять.

«Мне сорок пять, — ответил лекарь, или услышав его мысли, или логически поняв, о чем может задуматься человек, узнав такое. — Я был твоим ровесником, когда мы впервые увиделись с Улахом. Сегодня он сделал очередной ход в этой изрядно затянувшейся партии… Завтра ты останешься один, поэтому будь начеку. Он, конечно, еще нескоро отойдет от моего сегодняшнего подарка, — Элинор тихонько хмыкнул, — но на всякий случай не стоит терять бдительность. Слава Всевышнему, Улах пока так и не узнал о двадцать первом числе!»

«О каком двадцать первом числе?»

«Двадцать первое число первого весеннего месяца. Оно наступит завтра».

Ноиро едва не охнул и оглянулся на вращающуюся спираль:

«Как я забыл! Ведь завтра Новый год!»

«У вас — да. Я знаю. Но меня здесь завтра не будет, и ты останешься за хозяина. Я видел, ты еще слишком слаб, чтобы сопротивляться Призыву…»

«Призыву? Это что?»

«Призыв может помочь, а может и убить. Все заключается в силе, с которой он послан».

«Как он может убить?» — насторожился Ноиро, ощутив, что близок к какой-то важной разгадке.

«Он может вызвать инфаркт или инсульт, грубо вырвав тонкое тело из физического. И никто из врачей никогда не заподозрит неладное».

Только теперь Ноиро вспомнил, о чем там бормотали у них в редакции со дня его появления и до отъезда сюда. «Смерти в собственной постели» участились настолько, что Гэгэус даже решил посвятить этой теме материал в жанре «журналистское расследование». За один только год умерло столько известных персон, сколько не покинуло этот мир за десять минувших лет. И большинство, по статистике, гибло именно от инфарктов и от инсультов. Причем в молодом возрасте. Врачи объясняли это изменением климата, побочными эффектами технического прогресса и прочей невменяемой ерундой.

«Тогда, в сельве?..» — Ноиро вспомнил злобный наблюдающий взгляд и свой странный приступ.

«Да. Он приценивался к тебе».

«Но зачем я ему сдался?»

«Не взывай к разуму там, где его нет. Аннигилирующие друг с другом частицы в космосе не имеют разума. Они просто сотворены так, чтобы взаимно уничтожаться. Вещество и антивещество не имеют разума в нашем понимании, не имеют нашей логики. Они просто созданы так. У нас есть разум, но по чьей-то прихоти мы просто такие, какие есть. И эта взаимная неприязнь неосознанна. Это просто данность. Здесь не может быть политических и дипломатических переговоров — это все равно, что пытаться помирить леопарда и оленя. Эти двое родились на свет такими: один — убийца, другой — невинная жертва. Единственное, что доступно людям в силу их разумности — это выбор: быть или не быть жертвой. А может — быть охотником на охотника? Нарушить правила игры? Сломать вечное колесо несправедливости? Но это трудно, в одиночку это не делается. К тому же многие выдохнутся по дороге и отпадут. Защищающийся всегда в менее выгодном положении, чем нападающий. Злоба, агрессия — это так просто!»

«Почему в менее выгодном?»

«Потому что тактику выбирает агрессор. Потому что время нападения выбирает он же. Потому, наконец, что „положительной частице“ сложнее вернуть равновесие, ответив злобой на злобу. А надо».

«А если от противного: добром на злобу?»

«К несчастью, это не работает. Или работает очень недолго и с огромными погрешностями, но зато с великой затратой сил. Неэффективно. И если тебе не повезло и ты создан со стержнем „положительной частицы“ — уж поверь, на тебя свалятся все испытания и несправедливости этого мира! Ты не виноват. Я не виноват. Это не волеизъявление. Нас просто создала такими Вселенная».

Ноиро задумался. Да, неприятно осознавать, что ты сам сможешь жить и дышать только в том случае, если твой враг, готовый на все, лишь бы стереть тебя с лица земли, будет лишен этой привилегии. Если бы кто-то спросил его, Ноиро, так пусть бы эти «положительные» и «отрицательные» частицы жили себе на здоровье. Лишь бы не лезли к нему. Он, вообще-то, мирный человек. Может, конечно, и по лицу настучать, но это если уж очень сильно доведут. А тут, оказывается, существует некий несгибаемый закон — или ты, или тебя… Хм! Замечательно. А главное — так улучшает мнение об этом мире, что хочется пойти и добровольно уколоться о хвост унцерны. Чтоб уж наверняка.

«Знаю, я тебя огорошил. Конечно, мир многозначнее и ярче, и относиться к нему с неприязнью только из-за того, что тебе стал известен еще один из его законов — это не самый зрелый выбор. Ты ведь не покончил собой, однажды узнав, что когда-нибудь умрешь, как умирают все. Тебе надо время, чтобы переварить это. И оно у тебя есть. Главное: не углубляйся в философию слишком сильно», — в мыслефразе Элинора снова послышалась улыбка.

«Послушай, а есть такие, кто нейтрален? Ну, то есть, абсолютно равнодушен и к тем, и к тем?»

«Так я и думал, что здесь проявится максимализм. Значит, пока ты сам не прочувствуешь это, любые объяснения бесполезны. Поскольку я старался преподнести это доступно… Но опыт — великое дело. Ноиро, существуют нейтральные магниты? Они плохие или хорошие? Их можно расценить с точки зрения шкалы цветов? Вот тебе пусть и не ответ на вопрос, но почва для размышлений о природе этой закономерности!»

И он внезапно исчез, словно его выключили. Ноиро помешкал, соображая, и тоже приказал себе «вернуться в убежище».

Над ним стоял лекарь и внимательно следил за возвращением. Когда их взгляды встретились, Элинор лишь с пониманием прикрыл глаза и кивнул журналисту.

А Ноиро в очередной раз пожалел, что здесь они не смогут поговорить…

5. Новый год

Лекарь со странным именем Кристиан Элинор не подавал признаков жизни с самой ночи. Предупрежденный загодя, Ноиро воспринял это как данность и постарался не беспокоить хозяина лишним шумом. Возможно, у того было очень серьезное занятие в мире серой пустоши, и оно требовало длительного присутствия.

Журналист пытался представить, что там сейчас делают друзья, как отмечают праздник родичи, однако вовремя спохватился: в Рельвадо все события отмечают почти на сутки раньше, чем в Орсирео, и до Кийара Новый год докатится только завтра.

Вспомнилась Нэфри. Ноиро удивленно заметил, что его чувство не только не потускнело от времени и расстояния, но и окрепло. Значит, впервые все серьезно? Кто бы мог подумать, они и знакомы-то всего ничего! Правда, их объединяет то, что оба вынуждены скрывать почти ото всех. И не столько потому, что сочтут сумасшедшими, сколько из-за бессмысленности, ведь понять такое может только переживший «третье» состояние.

Она не вела себя, как прежние девушки Ноиро: не жеманничала, не вешалась ему на шею, не пыталась казаться возвышеннее или красивее, чем на самом деле. Раньше женщины появлялись в его жизни сами собой, журналист не отказывался от их общества, но когда они ему надоедали, делал все, чтобы роман закончился. Нарочно он не искал никого и не чувствовал, что ему это нужно — до той пощечины от Нэфри после глупой выходки с поцелуем и полетами во время грозы.

«Скорей бы уже поправиться», — подумал Ноиро.

Передвигался он уже достаточно бодро, но мешали швы, до сих пор стягивавшие раны. Без них боли было бы гораздо меньше, однако Элинор не спешил. При этом лекарь заставлял раненого ходить и время от времени двигать раненым плечом. Ходить было несложно, а вот плечо сильно ныло, и Элинор хмурился.

Сидеть в домене подле летаргически спящего хозяина Ноиро надоело. Присутствия Та-Дюлатара не ощущалось, смотреть на него, безжизненного, было, по меньшей мере, жутковато.

Журналист оперся на костыль и заковылял по ступеням «крыльца». В сельве снова готовилась гроза, было душновато и тихо. Такими приходили сюда весны…

При виде Ноиро с земли привстало три копьеносца-Птичника, сидевшие невдалеке. Сменяя друг друга, воины Араго-Ястреба днем и ночью караулили «жилье божества», не попадая в поле зрения Та-Дюлатара, но со своих позиций видя домен, как на ладони. Тыл постройки защищала скала, в нише которой находилась «пирамидка», и увидеть каменный домик в густых зарослях айгуны, оплетенный с открытой стороны лианами и диким плющом, было не так просто. Если приглядеться, то в гуще листвы можно было заметить небольшое застекленное окошко: его старательно освобождали от растительности. Но, не зная, куда смотреть, найти жилище Та-Дюлатара было почти невозможно. В точности так же лианы и плющ захватывали каменные глыбы, отколотые от уступов, старые деревья, скалистые образования. Лучшей естественной маскировки и не найти.

Ноиро сказал охранникам, что намерен пройтись до речки и обратно, и один дикарь — наверняка по распоряжению лекаря — вызвался пойти с ним.

— Тебя Улах проклял? — почти без акцента спросил Птичник, рослый парень помоложе Ноиро.

— Так мне сказали, — ответил тот.

— Тебе повезло, что остался живым. Другие умерли, кроме Та-Дюлатара. Но он бог. А тебе повезло.

— Значит, этот шаман проклял и его?

— Старшие говорят. Они говорят, Улах — бешеная тварь. Говорят, что в детстве его укусил бешеный лесной бемго, и Улах стал таким же, как он. Он и одежду потому носит из кошкиных шкур и костей…

Ноиро усмехнулся, вспомнив вчерашний разговор с Элинором о полюсах магнита.

— Знаешь, я не удивлюсь, если узнаю, что этого психа и в самом деле кто-то укусил. То, что с головой у него непорядок, хорошо заметно. Наверное, воспаление мозга.

— Что?

— Червяки в голове.

Дикарь непонятливо нахмурился, пытаясь буквально понять образное высказывание журналиста, и под конец выдал сентенцию:

— Червяки появляются в голове только у тех, чей дух давно ушел к великому Змею Мира…

— Ладно, забудь. Впрочем, вот тебе и ответ. У вашего свихнувшегося шамана…

— Он не наш раванга! — запротестовал копьеносец, и на смуглом его лице отразилось негодование. — Он раванга Плавунов!

Ноиро и бровью не повел:

— У свихнувшегося шамана Плавунов дух давно куда-то ушел, оттого в мозгах завелись черви и заставляют тушку делать всякие мерзости.

Черные-пречерные глаза дикаря засветились озарением:

— Это так! Я расскажу моим сородичам! Ты правду говоришь: душ ушел из раванги Улаха, он мертв!

Ноиро подошел к речке и с поддержкой Птичника умылся. Ему очень хотелось поплавать, но позволить себе это удовольствие он сможет еще очень нескоро.

— Откуда ты так хорошо знаешь кемлинский язык? — поинтересовался журналист, вытягиваясь на песке.

Парень гордо вздернул подбородок:

— Я много говорил со вторым богом, он знает!

— Ух ты! А что, есть еще один бог?

— Они пришли вместе. Пришли со звезд! — обрадованно заговорил Птичник, упиваясь вниманием со стороны чужестранца. — Я родился в тот год!

Ноиро перевернулся на уцелевший бок и облокотился на левую руку:

— Почему сразу со звезд?

— Боги всегда приходят оттуда! — дикарь указал в хмурящееся небо и отмахнулся от надоедливого слепня, которого отчего-то не слишком отпугивал запах айгуны. — Они спускаются в белый круг и выходят к нам.

— Гм… А куда же делся второй бог?

Парень неопределенно повел рукой:

— Он не здесь. Он приезжает сюда, как вы, белые, и одет, как белые и как Та-Дюлатар. Второй бог умеет говорить на твоем языке. Я у него научился, а его научил нашему. Он старый бог, а Та-Дюлатар — молодой.

— Понятно.

Так, загадки только начинаются. Есть еще одна загадочная личность, которая, судя по всему, живет в цивилизованном государстве и наезжает сюда проведать приятеля. Да еще и откуда-то знает язык кемлинов, чья страна находится за тысячи тысяч кемов отсюда! И что сказал бы об этом скептик-Лад?

— Как тебя зовут хотя бы?

— Бемго, — ответил дикарь.

— Леопард? — уточнил Ноиро, который за время жизни среди этого народца успел запомнить, как называется на их языке тварь, из-за клыков и когтей которой он едва не ушел к великому Змею Мира.

— Не-е-ет, леопард — это бемго-б-е-е-е-емго! Большой Черный Кот. Я просто Бемго.

— Просто Кот? Ну, будем знакомы. Я Ноиро. Если не вдаваться в этимологию, просто Ноиро.

— А что это значит по-вашему? — пропустив мимо ушей умное слово, с любопытством спросил Бемго.

Ноиро кашлянул:

— Ну а если все-таки в нее вдаваться, то так зовут одного из пяти ангелов в нашей мифологии. Означает «Ангел-Примиритель»…

— Что такое — ангел?

Ноиро припомнил стилизованные канонические изображения ангелов — сияющих существ, по форме похожих на звезды, как их рисуют на гербах и прочей государственной символике многих стран мира. У каждой был свой оттенок.

Вот только как описать ангела дикарю? Для него общепринятое изображение звезды не будет иметь ничего общего с маленькой серебристой точкой в ночном небе. При чем же здесь, спросит он, эти ваши ангелы?

— Они похожи на огонь, который живет сам по себе, не в костре и не в факеле. Летающее яркое пламя.

— Молния?

Заманчиво. Почему бы и нет, если, скажем, шаровая?

— Бемго, ты видел молнию, летающую в виде шара?

— Я нет, но старшие говорят, что в сельве она иногда бывает после грозы. Наш раванга от жителей мира снов знает, что это молния. Но ее надо бояться еще сильнее, чем молнии с небес!

— Ну вот. Только ангелов бояться не надо. По крайней мере, не всех! — поспешно оговорился Ноиро, вспомнив Ангела-Воителя Камро, который был звездою красной, как кровь.

Бемго вздохнул и почесал укушенное слепнем плечо. Морду вытатуированной там змеи от укуса раздуло на одну сторону, и она стала похожей на жабу, пузырящую щеки ради своих жабьих рулад в брачный период.

С неба сорвались первые капли. Почувствовав несколько мелких хлопочков по волосам, Ноиро подставил ладонь и убедился в том, что это действительно начинается дождь.

— Пойдем-ка обратно, Кот! — сказал он и, уцепившись за его предплечье, поднялся с песка; Бемго подобрал и отдал ему костыль. — Как же вы тут живете с Плавунами по соседству? Воюете все время?

— Да, — согласился дикарь. — Много народа ушло. Птичники не любят воевать, племя прячется, бьются мужчины, выгоняют Плавунов из деревни. Но не всегда все хорошо, много теряет наш народ… Много…

— А что стало с матерью Араго? Вы вернули ее?

Парень помрачнел, долго молчал, но потом ответил:

— Нет. Она у Плавунов. Сказала, что больше не вернется. За это Улах больше не будет говорить их вождю, чтобы тот начинал с нами войну.

— Странно…

Это и в самом деле было странно: чем могла прельстить злобного равангу старуха, коли он и в самом деле забрал ее в качестве откупа — не заложницы, а именно откупа от его посягательств на жизнь народа Птичников? Трудно понять здешние нравы. Но журналиста беспокоила совесть. Ведь он мог отстоять и не отстоял тогда мать Араго-Ястреба, и него было оружие, а он им не воспользовался, глупый белый чужестранец! И Улах не успел бы выкрикнуть проклятье. Как же мы, белые, много думаем, когда нужно делать!

Дождь зачастил, и Ноиро сколько мог прибавил шагу.

— Стой! — вдруг шепнул Кот, утягивая журналиста за кривой толстый ствол каруча.

Они осторожно выглянули с двух сторон. К домену целителя трусил один из оставшихся в карауле копьеносцев.

— Пачо! — узнал Кот, чутьем воина уловивший что-то недоброе. — Это Пачо!

— Что не так? — шепнул Ноиро.

— В этот день нельзя заходить к Та-Дюлатару!

Сказав это, парень стремглав бросился к наблюдательному посту, который так и эдак лежал на полпути между старым каручем, за которым они прятались, и жилищем Элинора. Ноиро что было сил помчал вслед за ним. А Пачо уже приближался к крыльцу.

— Хат муто-мар! — услышал журналист тихий вскрик Бемго. — Скорей, белый! Пачо убил Хата, Хат мертвый! В Пачо злой дух!

— Только! Не! Это!

Ноиро заработал костылем во все лопатки, а Бемго унесся вперед. Боль отвлекала от страшных мыслей, вспыхнувших, когда журналист увидел окровавленную кисть Хата в зарослях — сам изуродованный труп остался под кустами, и Ноиро нарочно обогнул это место. Надо остановить Пачо — дух в него вселился или причина куда более прозаическая толкнула его на предательство бога-целителя…

Когда журналист на четвереньках вскарабкался на крыльцо и ввалился в домен, Пачо и Бемго дрались посреди помещения, переворачивая немногочисленную мебель и разбивая утварь, когда налетали на предметы в пылу борьбы. Кот был исполосован ножом сородича, Пачо злобно рычал, с нечеловеческой силой отшвыривал противника и норовил снова пробиться к спящему лекарю. Ноиро успел заметить, что зрачков у Пачо не видно — закатились под верхнее веко — и глаза пугающе белы, точно у мертвеца-утопленника.

Журналист вцепился в дверь, встал на ноги. Кот снова улетел, приземлившись на лабораторный стол, а Пачо сиганул к Та-Дюлатару, замахнулся ножом, целя в яремную впадину, что-то прорычал…

Ноиро никуда не целил. Он просто со всей дури шваркнул Пачо своим костылем по голове.

Тут все взревело яростным «КО МНЕ!!!» — и журналист успел увидеть, как закричал, хватаясь за сердце, и повалился навзничь спрыгнувший со стола Кот. А потом у него самого сдавило грудь, и Ноиро оказался на серой пустоши.

Рядом корчился до смерти перепуганный Кот — его сущность была узнаваема. От его светящегося силуэта, точно песок, затягиваемый в воронку смерча, отделялись клочья. Нацелив на него жерло и помогая себе призрачными черными «рукавами», которые сразу напомнили Ноиро щупальца, дикаря выпивала огромная дыра, открывшаяся в небе пространства пустоши. Кот кружил, как разматывающийся волчок, даже не пытаясь сопротивляться.

Черная дыра утробно рычала, почти на уровне инфразвука. Она поглощала не только свою жертву, она всасывала и туман пустоши, и воздух, и свет. Не было ничего больше и ужаснее нее в этом мире.

Ноиро попал в зону воздействия мертвой звезды — его начало крутить и выворачивать. Он видел, как его собственное тело расслаивается и отдает частички светящейся жизни этому протониевому порождению.

«Выйди на радугу!»

Это был мыслепосыл Нэфри, он узнал ее без промаха. В том-то и дело, что на радугу Ноиро не успел…

«Выйди на радугу через время! Перед тобой слуга времени, он покорен времени!»

Но как? Черная звезда уже захватила его в свое поле, уже ощутила его вкус и не выпустит трофей.

«Не дай разорвать себя на части, действуй, пока цел. Действуй на опережение!»

Ноиро понял.

«За мной!» — воззвал он к умирающему огоньку Кота, ухватил его остатки и стремительно кинулся в жерло.

Все замерло. Мир внутри коридора стал похож на слои, на годовые кольца дерева, но угадать, что это означает, было невозможно. Пространство словно вывернули, поставили ребром, и теперь оно было совершенно неузнаваемым в своем множественном временном проявлении. И Ноиро необходимо было отыскать нужный, находясь тут, где не двигалось ничего, где все сжалось в точку, достойную имени Пустота. Сюда не доходило ничто извне, даже чьи-либо мысли.

То, что осталось от Кота, мешало Ноиро. Но, кажется, оно все еще существовало, каким-то своим последним проблеском, и журналист продолжал удерживать его возле себя.

Он заглядывал в слои, но их было бесконечное множество и они были неузнаваемы в этой проекции. Они разворачивались странными линиями, плоскостями или, наоборот, извивами — тогда понять их становилось вовсе невозможно, утрачивался сам смысл бытия. Слуга времени покорен времени, но и непрост в своей структуре. Он может помочь знающему, но невежду способен погубить.

Небытие и безвременье окружало Ноиро. Присутствие его самого здесь было чудовищным нарушением всех законов. Но он находился здесь и обязан был выбрать.

«А не сюда ли я попал тогда, когда мама будила меня, обнаружив во время выхода?»

Одно из подпространств заметно дрогнуло. Ноиро направил сознание туда и оказался рядом с тонкой, как лезвие, пластиной. Он припомнил все до мелочей — пространство поддавалось. Оно выворачивалось, распускаясь бутоном невиданного цветка, его состояние принимало самые причудливые формы, где прошлое было в будущем, будущее вдруг смешивалось с событиями настоящего, все это вдруг выстраивалось одномоментно, без отличий «вчера» и «завтра». Лицо мамы сливалось в темноте с луной, а потом луна перетекала в спиральный ворот и спускалась к радуге. К радуге!

И радуга высветилась перед ним хрустальными гранями, растворяя на составляющие солнечный луч.

Инфразвуковое рычание сопровождало выход. Черную дыру вывернуло, как старый чулок, и она изрыгнула то, чем подавилась. Тут же Ноиро и бесчувственного дикаря обвил светящийся кокон, а в небесах, тесня черную звезду, вспыхнули серебристые крылья сокола. И хор мыслей закружил, проникая к Ноиро и Коту по сверкающим нитям со всех сторон мироздания:

«Ничто не способно причинить ему боли и урона. Любое сопротивление для него — не более чем дуновение ветерка, чем подобострастное тепло укрощенного пламени. Да обратится все ему во благо! Я отдаю ему все, как отдал бы себе. Моя благодарность не знает границ — пусть так же безгранично будет и мое благословение!»

Черную дыру окружили грозовые тучи, и она забилась в разрядах молний.

«Ты хотел втащить меня в грозу, — злорадно подумал Ноиро, наблюдая за поединком Улаха-шамана и стихии, — но сам влетел в свою ловушку, слуга времени!»

Гигантские крылья сокола хлопнули, и оглушительный гром разорвал черную звезду. «Это Благословение!» — понял Ноиро. Вот так оно выглядит в мире тонкого!

Каждый из хозяев серебристых нитей, что сплели кокон вокруг сущностей Ноиро и Кота, находились на своей радуге, у своей аркады реальностей. Он видел их всепроникающим зрением сознания, но не глазами.

Ураган бешено нес вспоротую воронку черной дыры к другому небесному водовороту — над той загадочной спиралью, которую, как успел узнать Ноиро, в этих краях называли великим Змеем Мира.

Последним судорожным рывком черное пятно высвободилось и растаяло, не дав себя казнить.

«Все потом, теперь вернись к Учителю!» — потребовала Нэфри.

Ноиро снова подхватил потрепанного дикаря — паутинка уже почти восстановилась, но сознание к Коту не пришло — и приказал ему и себе вернуться в Рельвадо, в сельву, в домик лекаря. Тремя быстрыми рывками, как при резком приближении фокуса, их, трехкратно задерживаясь, выкинуло в домен, погружая в физические тела.

И тут же грубый мир поздравил его с возвращением, напомнив обо всех незаживших ранах такой болью, что Ноиро взвыл и ненадолго пожалел о том, что не остался на пустоши.

Где-то рядом, в осколках разбитых банок-склянок, барахтался израненный Бемго, а Пачо так и лежал у кровати Та-Дюлатара, не подавая признаков жизни.

— Живой? — простонал журналист. — Кот?

— Да, — отплевываясь кровью, сказал Бемго. — Меня, кажется, шить надо, а будить Та-Дюлатара нельзя…

Ноиро принялся вставать. Больнее, чем теперь, ему было только во время первого пробуждения после операции.

— Всё разбили! — посетовал Кот, озираясь и придерживая пальцами разрезанную от рта до уха щёку; когда он говорил, из сквозного пореза бежала пузырящаяся розовая кровь. — Та-Дюлатар прогневается…

— Приберем, не вопрос. Главное, что живы… Что будем делать с Пачо?

— Он живой?

Они с двух сторон, звякая осколками и шурша обломками, подползли к предателю. Бемго пощупал его горло и кивнул:

— Живой. Вязать надо и к Араго-вождю. Хата тоже надо в деревню, хоронить. Где мы были сейчас, белый?

— На серой пустоши, Кот.

— А что было в небе? — его искромсанное тело невольно содрогнулось при одном воспоминании.

— Улах.

— Мне это приснилось?

— Нет. Чем его вязать?

Веревки у Элинора в доме нашлись, и весьма крепкие. Раненые связали руки Пачо и для верности еще примотали их к телу, а чтобы не орал, заткнули ему рот кляпом. К тому времени он уже начал приходить в себя.

— Давай ноги тоже вязать… — подумав пару мгновений, решил Бемго.

Связали и ноги.

— Пойдем, подлатаемся, — сказал журналист, с трудом поднимаясь с пола. — Я не хирург, но, если потерпишь, несколько стежков сделаю. Лишь бы края ран прихватить, а там уж заживет…

Бемго послушно улегся на «операционный» стол. Памятуя, как и что проделывал Элинор — не раз доводилось наблюдать за операциями на телах раненых дикарей, — Ноиро облил левую руку сначала водой, затем спиртом. Правая, примотанная к туловищу повязками, была плохим помощником.

— Давай полью на тебя, — распорядился он. — Ты мне вставишь нити в иголки, я не смогу сам.

Пока Бемго снаряжал изогнутые иглы из хромированной коробки Элинора, Ноиро обработал его раны, а потом предложил хлебнуть спирта.

— Зачем? — недоверчиво уточнил дикарь.

— Анестезия.

— Это что такое?

— Чтобы больно не было.

Кот отмахнулся:

— Шей так!

Судя по его шрамам, умело зарисованным татуировками, эта процедура была парню не в новинку. Ноиро худо-бедно заштопал самые крупные порезы, а остальные просто закрыл чистой марлей и заклеил пластырем, который тоже нашелся в запасах лекаря. Операцию Бемго перенес стоически, лишь с самые трудные моменты тихо свистя сквозь зубы и похрустывая челюстями.

— Потом Та-Дюлатар тебя красиво перешьет.

Кот засмеялся:

— У нас девушки и некрасивых любят!

— Вставай, надо прибрать тут все.

Вздохнули при виде погрома и навели порядок. Потери были немалыми: погибла треть запасов Та-Дюлатара. Однако журналист прикинул: самое важное для лекаря — это все-таки его собственная жизнь, а именно ее-то они с Бемго и спасли. А потери — это побочные эффекты, как без них?

— Как ты одолел его? — спросил Кот, садясь отдышаться.

— Кого?

— Улаха… в небе…

— Нам просто повезло, Кот.

— М.

Помолчали.

— А как мы туда попали?

— Улах призвал. Он хотел нас уничтожить, чтобы мы не помешали его марионетке здесь убить Та-Дюлатара.

— Мари…о?..

— Он овладел волей Пачо и хотел убить Та-Дюлатара его рукой. Куклу, которую водит человек, называют марионеткой. Движется она, а заставляет ее двигаться — хозяин. Понимаешь?

— А где она?

— Да Пачо и есть марионетка, Святой Доэтерий! — воскликнул Ноиро.

Кот посмотрел на него с сомнением:

— Ты чего-то не то говоришь… Пачо не кукла, он сам хотел убить Та-Дюлатара.

— Но внутри у него сидел Улах! В голове! Он управлял им!

— Улах человек, а в Пачо влез злой дух! Улах большой, где он поместится в голове Пачо, подумай!

Ноиро понял, что продолжать спор — дело бессмысленное, и махнул рукой:

— Ладно. Я пока посторожу Пачо, а ты иди за подмогой в деревню.

Связанный сидел и тихо плакал.

Бемго привел сородичей, они подобрали убитого Хата и заменили караул. Кот задержался попрощаться с Ноиро.

— Вы только там его не сильно, — попросил журналист, разжалобленный убитым видом и раскаянием Пачо. — Ты им скажи, что это ведь не он сам…

— Я скажу, но наш раванга говорит — в хорошего человека зло не войдет!

Ноиро разозлился и, едва, сдерживая резкие слова, съязвил:

— Что-то я не видел вашего мудрого равангу на серой пустоши под черной дырой!

— Не сердись, — с удивительной мягкостью примирительно ответил Бемго. — Я заступлюсь за Пачо. Но решать будут старшие.

— Зло им, видишь, не войдет в хорошего, — проворчал журналист. — Ну да, если держаться подальше от зла и делать вид, что ничего не замечаешь — может, и не войдет. Потому что такой «хороший» на самом деле хуже любого злого!

— Не сердись! Ты умный, белый. Когда-нибудь поймешь, о чем говорит наш раванга.

Кот поклонился «спящему» Элинору и выбежал под дождь.

* * *

Ноиро не дождался, когда проснется Та-Дюлатар, и, совсем обессилев, он уснул на своей лежанке в большой надежде, что зловредному шаману понадобится приличный запас времени для зализывания ран.

Журналист не видел, как лекарь вышел из оцепенения и час, не меньше, лежал, пока в его организме восстанавливались прежние функции. Потом он медленно зашевелился, сел и ссутулился, пустыми глазами глядя в пол.

Ночная бабочка колотилась в стекло окна. Где-то хохотала сова и протяжно, тоскливо кричала неведомая птица, порождая тревогу.

Элинор очнулся, зажег лампадку, взглянул на факелы, но возиться с ними не стал. Поднявшись, он с трудом поковылял за ширму к постели своего пациента и по пути заметил изрядные потери на лабораторном столе. Долгое время на размышления лекарю не понадобилось, он лишь сильнее нахмурил лоб и покачал головой.

А потом пристально смотрел в лицо своего спящего гостя, думая о чем-то своем — горьком и нерадостном, — таинственный Незнакомец с нездешним именем Кристиан Элинор.

6. Гость Незнакомца

Под утро первого дня нового года Ноиро увидел сон.

Он крадется по сельве, по своей территории леса. Над ним раскинулось черное небо, испещренное блестящими пятнышками. Живот ноет и сводит от голода: ему не доводилось получить пищу уже пять восходов и закатов. Вся добыча отправлялась в логово, к которому его даже близко не подпускала некогда чувственная и игривая подруга. Это из-за рождения котят: он мог задушить их, как соперников, несмотря на то, что они — его собственные дети. Такая склонность у всех бемго-бемго. Но инстинкт продолжения рода был силен и, предупредительно удаленный от кровожадного соблазна, зверь продолжал кормить отощавшую самку. А к слепышам был равнодушен, лишь изредка, с дуновением ветерка, улавливая их запах и фыркая.

Боль в желудке диктует ему, что делать. Сильное поджарое тело скользит между мокрых кустов, подошвы лап глубоко погружаются во влажную и рыхлую землю, оставляя широкие четырехпалые следы.

Бемго-бемго — да нет же, он сам, Ноиро! — наклоняет голову и тщательно обнюхивает траву. Здесь приметы сгущаются. Недавно этой тропкой прошли три косули, мать и детеныши. Один из детенышей оставил на бугорке кучку помета, и по его «катышкам» зверь читает невидимые знаки. Олененок родился после своей сестрицы, которая еще в лоне матери вытягивала себе лучшее питание, а он перебивался тем, что дошло ему через пуповину, и страдал, неудобно лежа в тесноте, придавленный. Через полторы луны малыш выправится, окрепнет, и у него появится шанс стать когда-нибудь крупным ветвисторогим красавцем-оленем. Этого нельзя допустить. Ловить удачу нужно прямо сейчас. В следующую встречу бемго-бемго уже не сможет догнать семейство.

Мягко стелясь над землей и следя за направлением ветра, зверь помчал вслед головокружительным запахам добычи.

Вон они. Спят, спрятав ушастые морды под коленки задних ног, но стригут ушами. Выбрали низину с сухим хрупким валежником — бесшумно не подступишься. Красться получится лишь до сломанного дерева, дальше — только прыгать. Косули сорвутся с места и побегут в сельву, делая колоссальные скачки. Бемго-бемго с его короткими лапами будет нелегко. Придется охотиться на сусликов, чтобы не сдохнуть с голодухи — позор! Нет, выжить можно, лишь убивая. Так захотел великий покровитель всех бемго-бемго и прочих клыкастых.

Зверь приноравливается к будущему ритму жертвы. Подстроиться — это очень важно!

Напрягая все мускулы, бемго-бемго топчет задними лапами траву, уже в который раз готовый рвануться вперед, но в самый главный момент передумывает. Расширенные во всю глазницу и мерцающие страшным зеленым пламенем зрачки опять сужаются и гаснут.

Очередной прилив готовности — дыхание замерло, тело словно камень!

В один прыжок он преодолевает треть расстояния до намеченной жертвы. Косули вскакивают, точно не спали вовсе, и улетают прочь. Олененок уже столь прыток, что перепрыгивает через сестру. Возможность схватить хоть кого-то из них тает с каждым мгновением.

Важенка инстинктивно отвлекает внимание хищника на себя, не бежит в полную силу, дразнит его, пытается увести от брызнувших вперед детей.

«Дура! — подумал бемго-бемго. — Стал бы я тратить свою жизнь ради смердящих глупых котят! Дура! Неужели она думает, что я побегу за нею?»

Ненависть его разгоралась. Он рыкнул от восторга, когда увидел, что олененок свернул в сторону низины, где река, разливаясь, творит вязкие болота. Сейчас маленький дурачок застрянет в толстом слое ила, смешанного с глиной, и ему конец!

Зверь взвивается в воздух. Он уже не видит ничего, кроме белеющего задка и черного хвостика олененка, все сильнее проваливающегося в болото. Малыш кричит от ужаса, издали ему отвечают мать и сестра.

Черная тень обрушивается на так и не ставшую царственным оленем маленькую косулю. Тонкие позвонки хрустят в клыках зверя, малыш уже мертв, но тело еще бьется. Бемго-бемго победно визжит, вырывая горячую плоть с шеи жертвы и сходя с ума от аромата свежей крови.

Важенка кричит еще раз и, не получив ответа, замолкает, чтобы, недолго пострадав, навсегда забыть о потере. У них короткая память. И это их счастье.

Маленькая ушастая головка безжизненно валится в грязь, копытца вытягиваются. Зверь перетаскивает труп на сухую кочку и принимается жрать. Он давится, захлебывается, забирая себе выходящую из тела жизнь, его собственные жилы вновь наполняются былой мощью. Убей — и живи! Решаешь ты, потому что первый ход — всегда твой! Убей и высоси всю жизнь, которая принадлежала не тебе! Хапни как можно больше — это твоя суть!..

…Сытый, бемго-бемго сидел неподалеку, у ручья, и лакал вкусную воду, счищая со зловонных клыков и языка волокна мяса. Ему хорошо, легко, и он собрался играть.

Зверь растянулся на песке у воды и стал валяться, чтобы вытряхнуть из шкуры кровососущих паразитов. Хорошенько вывозившись, он вскочил, вернулся к месту пиршества, оторвал от оголенного остова голову жертвы и стал ее ловить, воображая, будто она убегает. Это был окончательный аккорд самоутверждения, жирная точка в рассказе о полной победе хищного начала над мирным. Но кто знает? Может, через пару весен один из его собственных котят подрастет настолько, чтобы перегрызть ему глотку, как это в давние времена сделал бемго-бемго со своим одряхлевшим папашей, заполучив тем самым его территорию — удобные места для охоты. Потому-то и видит он в каждом народившемся детеныше своего убийцу, потому и ненавидит заранее — и обязательно убьет первым, если зазевается самка! Убивать, убивать, убивать!

В ответ на это внутри взрывается Зов. Бемго-бемго подскакивает на все четыре лапы и мчит в глубину сельвы, в сторону холмов, где живет много опасных двуногих зверей. Этих надо бояться всем. Они, кажется, сами себя боятся даже больше, чем кого бы то ни было из хищников, и жрут друг друга, словно презренные падальщики-каннибалы, и превзошли всех в искусстве убивать.

Обычно бемго-бемго обходил их стороной. Он чуял силу, исходящую от двуногих, и каким-то неведомым ему самому способом догадывался: тронь он кого-нибудь из них, ему не оставят жизнь остальные, отомстят. Нужно совсем взбеситься, чтобы напасть на двуногого. Но сейчас это, похоже, произошло.

В первобытной ярости зверь гнался за человеком. И человек бежал со скоростью зверя, не позволяя догнать себя. Зов требовал: убей двуногого и стань им, поглотив его плоть! Это чужак, это соперник на его территории!

…И вот двуногий останавливается, как вкопанный; тогда под рев «Ар-р-р-р-р — ва-а-а-ант!» бемго-бемго делает громадный прыжок…

Полет…

…Двуногий не сопротивлялся. Часть его, отделившись от плоти, взмыла в воздух и ее не достать. Тело свалилось на землю, хищник крепко стиснул челюсти на его плече.

А потом началось невообразимое. Тот, что взлетел, вернулся и напал на бемго-бемго, потом откуда ни возьмись появился еще один, такой же невесомый и неуязвимый. Но куда более опасный. Вскоре бемго-бемго понял, что их силы ограниченны. Он видит их, но причинить ему большого вреда эти существа не могут. Остается завершить начатое: подчиниться велению Зова и дорастерзать тело двуногого.

Но тут тяжелый, уверенный рык заставляет шерсть встать дыбом. Так же точно вели себя все предки бемго-бемго миллионы лет назад, услыхав эти звуки. Извечный враг — гигантский пес, который был единым в двух мирах и не имел запаха, — сомкнул зубы на шее бемго-бемго. И стало не до двуногого. Теперь главное — спастись от смертоносных клыков.

Борьба была недолгой. Удары когтей бемго-бемго проходили сквозь серебристо-серое тело пса, тогда как тот рвал черного зверя по-настоящему, с холодным расчетом и бесстрастностью. Придушенный, кот лишился возможности двигаться и причинять вред. В последнем полете он увидел быстро удалявшуюся поляну, а потом острый сук пропорол его туловище и отобрал жизнь…

…Ноиро проснулся с дикой болью в ранах. Не прошла даром вчерашняя гимнастика с копьеносцами Птичников.

Сквозь стекло в помещение проникал луч солнца, освещая фигуры Элинора и неизвестного старика с седыми кудлатыми волосами и широкой короткой бородкой. Одет бородач был по-городскому.

— Та-Дюлатар! — тяжело дыша, простонал Ноиро, чтобы обратить на себя внимание лекаря.

Хозяин и гость тут же прервали разговор на неизвестном языке. Элинор взял со стола уже приготовленную миску с водой, тряпицы, бинты, пузырьки и сел к лежанке журналиста, чтобы промыть его раны.

Старик с любопытством разглядывал Ноиро.

— Ну надо же! — вдруг воскликнул он по-кемлински. — Как будто вернулся на двадцать лет назад! Парень — точная копия этого… как его? Напарника госпожи Паллады, вот!

— Феликса Лагранжа, — печально кивнув, ответил Элинор на своем языке.

Наверное, это было имя. Ноиро не удивился: лекаря и самого звали совершенно невозможно, а уж выговорить эти звуки…

— Вот! Мой склероз меня не подвел! — обрадовался бородатый гость, который, как можно было понять, знал Элинора очень давно и хорошо. — Привет, парень! Ты каким языком владеешь? Крех-ва-кост? Алиросм вакам?

— Я знаю несколько, — насмешливо ответил Ноиро, потешаясь над его произношением, — но предпочел бы говорить на том, который знаете и вы, в отличие от ва-кост и алиросского.

Лицо старика вытянулось, но в следующее мгновение глаза радостно заблестели:

— Кемлин! Соотечественник! Ну конечно! Эти почти белые волосы, голубые глаза, аристократическая стать — истинный потомок древних кемлинских правителей! Точно сказал: кроме кемлинского, вальдирэ и языка франтирских дикарей больше никаких не знаю. Ты из Энку?

— Нет, из Кийара.

— О-о-о! Да мы с тобой, выходит, совсем земляки!

— А что, мэтр Элинор все-таки понимает по-кемлински?

— Не понимает он ни черта!

— Ни чьей-ра-та?

— Ничего он не понимает!

— Но он ответил вам, а вы говорили по-нашему.

Старик махнул рукой:

— Это он меня понимает. Потому и не может от меня выучить кемлинский: ему кажется, что я говорю на его языке.

— Как так? — растерялся Ноиро, а лекарь тем временем, размотав последнюю повязку, принялся обрабатывать швы на его плече.

— Вот такой парадокс. Сам не ведаю. А меня зови Тутом-Анном. Я к вам ненадолго, из Шарупара. Химии вон всякой ему привез, медикаментов — еле дотащил! Еще раз ехать придется, видать: вы тут вчера здорово порезвились с ребятами. Совсем его без реактивов оставили, а он ведь этим людей спасает!

— Но мы же…

— Да знаю я уже. Кристи рассказал, что там у вас вчера без него творилось…

— А откуда… А, ну да, дикари рассказали… Тут-Анн! — (Надо же! Имя — дворянское, а по лицу не скажешь.) — Вы передайте Элинору, что вчера на него покушался сам Улах.

— Да уж знаем! — хохотнул старик. — Только Улах способен такую потраву учинить!

Лекарь выпрямился и что-то сказал Туту-Анну на своем сказочно красивом по звучанию языке. Слушал бы и слушал эту речь!

— Он говорит, что очень тебе благодарен, а химикаты — наживное, ерунда. Сожалеет, что пришлось отсутствовать.

— Передайте ему, что я хотел бы узнать о тринадцати людях, которые помогали мне вчера справиться с Улахом.

В ответ на реплику гостя Элинор тоже улыбнулся и кивнул. Ноиро обратил внимание, что старика он часто называет непонятным словом «фараон».

— Он велит сказать, что швы на бедре у тебя скоро снимет. А вот на плече еще идет воспаление. Позавчера, говорит, вид был лучше.

— Это после вчерашнего. Пришлось тут руками помахать…

— Он знает. Сказал, что все равно болячку победим. Ты не сомневайся, он упорный. Он с болячками бьется так, как будто они его личные враги. Таких безнадежных возвращал — многим светилам не снилось!

Ноиро покачал головой. На языке вертелся вопрос, задать который он отчего-то пока не смел.

— Теперь я его у тебя похищаю, — подытожил Тут-Анн, — а на тебе сегодня кухня. Я чего-нибудь перекусил бы с дороги!

При упоминании еды засосало под ложечкой, и журналист прытко выбрался к печи: болеутоляющее уже подействовало.

— Вы говорите, что он не может от вас научиться кемлинскому. А от меня, например, смог бы? — спросил он, ловко разжигая огонь.

— Да от кого угодно, только не от меня!

— Значит, все просто! Мы с Бемго можем его научить!

— Бемго? Это такой мальчуган с хитрой рожей?

Ноиро слегка дрогнул, вспомнив состояние «рожи» Кота после вчерашних драк и его врачевания.

— Только «мальчугану» уже лет двадцать…

— Ай! Для меня и ты мальчуган, и, вон, Кристи! Да, помню, ходил за мной по пятам этот Бемго. Сообразительный чертенок, все на лету схватывал. Недельку пообщались — а он уже вовсю на кемлинском тараторит. Живой, значит, он?

— Да. Только зашил я его вчера… плохо. Не сказать еще ругательней… Может, Элинор его посмотрит?

— Посмотрит, посмотрит. Ты не отвлекайся, готовь. Дай нам с доктором твоим о жизни потрепаться. Мы почитай год без малого не виделись!

Ноиро замолчал, с удовольствием прислушиваясь к непонятным речам лекаря и безуспешно гадая, где в мире могут говорить на таком языке.

* * *

Взмахнув, будто черными крыльями, полами своего балахона, Незнакомец легко переметнулся на радугу. Ноиро отметил, что сладострастные неприятности, охраняющие аркаду реальностей, Та-Дюлатара не беспокоят, словно он для них невидимка. Сам журналист снова немного замешкался во время полета, однако теперь ему удалось гораздо быстрее выйти из испытания и даже сохранить при этом лицо, причем буквально: отражение охотно предъявило привычный образ Ноиро с белокурыми вихрами и заросшими светлой щетиной щеками.

«Эволюционируешь», — улыбнулся Незнакомец.

«Кто помог мне вчера справиться с Улахом?»

«Одного помощника ты знаешь»…

«Да, это Нэфри, — подумал Ноиро, стараясь не слишком раскрывать свои чувства: стеснялся их неуместности. — Но кто остальные и как они узнали о случившемся?»

«Остальные — это те, кто давно помогают мне, синергическая группа. Ученики. Когда что-то происходит с одним из нас, остальные узнают об этом почти сразу и являются на подмогу. Чем дольше группа работает вместе, тем крепче эмпатическая связь и тем отчетливее тревожный сигнал, ощущаемый каждым. А Нэфри — это попутчица твоя, Ноиро. Если бы не она, то и еще с двадцатью помощниками вы не сладили бы с Улахом и его равангами», — неторопливо объяснил Элинор, перемещаясь по краю радуги взад и вперед.

«Это что же получается, она такая способная?»

«Нет, она именно попутчица. Проникни в смысл глубже».

Ноиро целиком погрузился в мыслеобразы Незнакомца. Идея была набором символов, созданных из прошлого опыта самого журналиста. Вулкан, непобедимая мощь которого сминает льды и топит сушу. Стая птиц, вместе пронзающих немыслимые расстояния и спорящих с ветрами. Удар кремня о кремень, высекающий искру. Сила и скорость мчащихся лошадей.

И еще много, много с чем схожи попутчики, счастливо обретшие друг друга в этом мире и действующие совместно.

«Загорелся… — с невеселой усмешкой подумал Незнакомец. — А теперь подумай. По-твоему, Улах и поддерживающие его вчера черные раванги — глупцы и ничего не поняли? Вас с Нэфри обнаружили сразу, как вы начали действовать. Он и проклятье на тебя повесил, чтобы избавиться от опасности в вашем с нею лице. Между прочим, проклятье еще в силе. Оно пробило все уровни твоего существа, как пуля пробивает дерево. Выжив, ты лишь частично обманул его. А здесь нечего делать незнающим. За одноразовое везение впоследствии многие расплачивались жизнями. Вас с нею будут преследовать отныне и постараются уничтожить — тебя либо ее»…

«По ее подсказке я сумел перейти вчера в какое-то иное измерение. Как это делать?»

«В иное измерение? Ты перешел в него? Дай взгляну!»

Ноиро показалось, что обличье Незнакомца растянулось туманом в пространстве и времени, подалось к нему, проникло в сознание. Журналист ощутил себя в теплой вате дремы, ни во что не хотелось вмешиваться, ничему не хотелось сопротивляться. Спустя пару мгновений все отхлынуло. Элинор приподнялся в воздух.

«Это был большой прорыв, Ноиро, — серьезно подумал он. — Но ты должен научиться это делать и в обычном состоянии, по своему желанию. Следуй!»

Очень легко, скользя по хрусталю радужного моста, Элинор полетел в сторону вращающейся спирали, а Ноиро показалось, что само пространство сопротивляется каждому шагу в направлении гигантского ворота.

«Ты дважды почти умер в этом своем воплощении, — не оборачиваясь, мысленно проговорил лекарь. — Ты был гораздо ближе к Древу, чем теперь, но сумел вернуться. Мало того, вчера ты попал в такое испытание, из которого не выходил самостоятельно еще ни один неподготовленный. Ты смог это сделать, когда сильно пожелал. Пожелал жить, победить, вернуться, увидеть этот мир, любимых людей. А сейчас и подавно мы идем вместе, и я выведу тебя откуда бы то ни было, но твоя задача — не сомневаться во мне и доверять».

«Я не сомневаюсь в тебе, это само происходит»…

«Конечно, на инстинктивном уровне, — согласился Элинор. — Тогда твоя жизнь подвергалась угрозе, и ты ради спасения ухватился бы за любую протянутую руку. А сейчас ты в относительной безопасности, включились инстинкты самосохранения, и ты лениво перебираешь вероятности при каждом следующем шаге. Здесь так нельзя. Здесь каждый шаг — проверка. Натренировав себя постоянно ощущать это, сможешь летать еще и не с такой скоростью».

«Но где опасность? — Ноиро прощупал сознанием все окрестности. — Все ведь спокойно!»

«Эту картинку, — Незнакомец повел рукою вокруг себя, — создал мозг, спрятанный в черепной коробке плотского существа, ныне спящего в моем домике в сельве. Создал, чтобы не свихнуться при виде того, что здесь творится на самом деле. Ты хочешь узнать, что творится сейчас тут на самом деле, без шор трусливого разума?»

«И я сойду от этого с ума?»

«Можешь»…

«Хочу!»

Мысль имела силу заклинания. Его личность тотчас разлетелась на миллиарды миллиардов частиц и вобрала все.

Пространство заполонили миры, каждый из этих миров был так же заполнен бесчисленным количеством микроскопических вселенных — и так до бесконечности. Не было ни одного пробела, только шары вселенных во вселенных. Повсюду! Все это постоянно изменялось, жило, взрывалось, рождалось, умирало, возобновлялось…

Ноиро закричал и обнаружил себя лежащим на радуге. В голове все кипело, он даже не сразу вспомнил, кем является и что происходит. Рядом с ним на одном колене стоял Незнакомец.

«Это хаос! Хаос!» — в ужасе подумал Ноиро, хватаясь за руку Элинора.

«Это величайший Гений, Ноиро. Раз придуманное, созданное и заведенное, оно будет работать вечно. Эстафета не прекратится никогда, мироздание не имеет финала. А вот что контролирует систему во всех мирах и измерениях! — тот указал на спираль, уходящую в серебристые небеса и в неведомую пропасть. — Вставай!»

«Мне не понять, мне никогда не охватить всего этого… У меня разум кипит, когда я вспоминаю… Это… это…»

«Вот видишь! Твой мозг защитил себя от потрясения. Но не зазорно ли тому, кто нашел в себе силы попасть сюда, быть пассивной игрушкой инстинктов и остаться на месте, вместо того чтобы идти дальше?»

Вопрос прозвучал язвительно и задел вернувшееся вместе с личностью самолюбие Ноиро. Тогда пространство уплотнилось в несколько раз, совершенно лишив его возможности передвигаться.

Незнакомец взлетел и повис над огненной пропастью, то и дело плюющейся протуберанцами. Вид его стал угрожающ, он принял облик неведомого ящера, змея или странной бронированной птицы, и чешуя чернела антрацитом, и глаза метали молнии, и рык был ужасен.

— Цепляешься за свою бренную тушку?! — проревело чудовище, сотрясая миры, и яд проник в Ноиро вместе с этими словами. — Добро же! Кто рожден обезьяной, тот ею и останется! Я ошибался в тебе. Возвращайся и трепетно охраняй свое тельце еще полвека. Но это все равно произойдет, как бы ты ни цеплялся за свой душный мирок с его ложными ценностями! Возвращайся, здесь ты не нужен! Ты все равно попадешь сюда — неподготовленным, жалким, недоразвитым. И спросится с тебя, отчего ты так распорядился великим даром — разумом, способным наблюдать, принимать решения, упорядочивать и развиваться! Спросится, отчего ты остался все той же глупой обезьяной! И ты признаешь, что однажды струсил, поддался обезьяним инстинктам, повернул обратно! Уходи вон!

И монстр, слегка двинув плечом, заставил пространство всколыхнуться гигантской волной. Она отшвырнула Ноиро к берегу, к пещерам.

«Не уж нет! — по-настоящему разозлился журналист. — Видели мы проповедников! „Лживые ценности душного мирка“, как же! А сами-то живете, не убегаете в эту свободу с ее „истинными“ ценностями! Ничем физический мир не хуже всех остальных, чтобы я отказывался от него в угоду первому встречному!»

«Вон!»

Вторая волна снова отбросила Ноиро на прежние позиции.

«Не дождешься! Ты здесь раньше, в этом все твое превосходство надо мной! Я…»

«Вон!»

Третья волна закрутила и еще изрядно потрепала журналиста. Сил на мысленную болтовню уже не осталось. Кончились и силы на осознание себя. Ноиро был теперь единым пучком энергии, направленной к цели с бешеным упрямством.

«Ну вот и все, — подумал Незнакомец, в своем привычном облике опускаясь рядом с ним на берегу возле грохочущего ворота, сотканного из миллионов миллионов шаров, каждый из которых был чьим-то миром. — Нелегко в первый раз отринуть мешающее „я“.

„Ты что… проверял меня?“ — огрызнулся Ноиро.

„Нет. Я тебе мешал. Тебе, настырному, для прорыва не хватало большой и серьезной помехи. Голова твоя — враг твой. Болтливая голова! Ты не умолкаешь, даже когда спишь. Теперь не отставай. Нам нужно уединиться в надежном месте, я не хочу, чтобы тебя что-то отвлекало и не хочу отвлекаться сам, следя за безопасностью“.

„После того, что я видел, безопасность — это несуществующее понятие“, — мысленно пробурчал журналист, успокаиваясь после встряски».

Отвечать на это Элинор не стал.

Тут Ноиро обнаружил, что каждый шар спирали имеет «мостик», соединяющий его с другим, соседним, шаром. Незнакомец разглядывал именно «мостики», будто подбирая нужный. Журналист подсмотрел и понял, что, перетасовываясь при вращении спирали, шары создают постоянно меняющиеся картины реальностей.

«Тебе ничего не напоминает Древо?» — между делом поинтересовался Элинор.

Он задел ту струну, которая с самого первого дня, когда Ноиро увидел ворот, гудела и не давала журналисту покоя. Напоминало, но что?

«Ладно, сейчас это неважно. Прыгаем через два мостика на третий. Вот на тот!»

Они прыгнули, и реальность исказилась. Учитель и ученик стояли в кратере, со всех сторон окруженном острыми зубцами гор. Странно было видеть одновременно и солнце, и черное, усеянное немигающими звездами небо.

«Здесь нет атмосферы, — спокойно объяснил Незнакомец. — Нам она не нужна, а лишних тут нет в силу многих причин. Защищайся, Ноиро!»

Элинор исчез. А под ногами журналиста разверзлась земля. Тысячи лет он падал в кромешной тьме, и не было дна.

«Довольно! — требовал Ноиро, не понимая, от кого ему нужно защищаться и как это делать. — Хватит! Стоп!»

Полет продолжался. Когда ты падаешь в полной темноте неведомо куда и не можешь при этом воспротивиться — это самое жестокое наказание.

«Свет!» — не вытерпев, наконец мысленно заорал Ноиро, всей сутью своей возжелав света.

И свет вспыхнул, ослепив, в журналист тогда со всего размаха плюхнулся в вязкое море. Оно кишело заразой. Оно смердело хуже любой канализации.

«Святой Доэтерий! Только не это! Помоги мне, Святой Доэтерий!»

Невооруженным глазом видел Ноиро всевозможные бактерии, палочки, вирусы — и все они набросились на него. Кто выдумал молитвы? Кто утешался ими? Тот никогда не был здесь, в этом логове Протония.

Ноиро чувствовал, как проникают в его организм страшные, мучительные болезни. Не в средоточие света, каким он был тут, а в физическое тело, неподвижно лежащее сейчас в сельве. Журналист барахтался в грязных волнышках, взывал к помощи Незнакомца, молился, проклинал — и все, все было бесплодно! Он чувствовал, как чудовищные опухоли пускают метастазы в его органах и пожирают его тело изнутри. Сама оболочка теперь восстала против него, демонстрируя все стадии будущего разложения. Точно так же гибла и суть, заключенная в эту оболочку, связанная с нею тонкой серебристой пуповиной. Это была окончательная гибель всего.

«Снова я цепляюсь за свое „я“? — вдруг озарила неожиданно трезвая для этих обстоятельств мысль. — Ничто не может нанести урона истинному мне. Я един со всеми мирами, я часть Древа, я и песчинка мироздания, и самая великая его часть! Я — не то бренное „я“, которое когда-нибудь умрет и распадется в земле. Я — всё это, сверху и снизу и со всех сторон! Призываю Благословение, и пусть будет по слову моему!»

И Ноиро стал эпицентром ярчайшего взрыва, уничтожившего всю грязь на всех уровнях его бытия. Тело его облеклось светящейся броней защиты, а над головой хлопнули призрачные крылья сокола. Все как тогда, в бою с черной звездой. Но рядом не было никого, кто мог закрыть его Благословением! Неужели это он сам?

Кратер. Острые пики скал. Незнакомец — словно и не исчезал, сам Ноиро — словно и не падал. Но теперь свечение из-под капюшона стало журналисту заметнее, и он догадался: сущность Элинора давно слилась с Благословением, которое наложил кто-то столь могущественный, что оно чувствовалось и в грубом мире.

«Да, ты все понял правильно. Это должно быть на тебе всегда. Это твоя кольчуга, твой щит, твоя вторая кожа. И для равносильного врага в этом ты неуязвим».

Ноиро запнулся:

«Для равносильного? Но ты сказал, Улах силен, как…»

«Да, Улах сильнее любого из вас и даже сильнее тринадцати».

«А что будет с Благословением, когда нападет более сильный?»

Незнакомец слегка подпрыгнул, все тело изогнулось в плавном движении, словно обеими руками он швырял в Ноиро большой мяч. Того скомкало, поволокло по земле, мигом сорвав всю защиту без остатка.

«Восстанавливай быстро! — как пес, заворчал Элинор, продолжая наносить невидимые глазу удары. — Возвращай ее, ты!»

Ноиро пробовал вернуть защиту, но ее срывало и срывало. И чем больше он злился, тем сильней была дестабилизация и тем хуже получалось призывать Благословение.

«Как он это делает?» — мелькнула мыслишка и, вместо того чтобы в очередной раз предпринять бесплодную попытку закрыться, Ноиро пригляделся к незнакомцу «рассеянным» восприятием, давая своей личности стать более открытой миру.

Вот оно! Элинор не присутствовал в кратере! Он оставил лишь своего фальшивого двойника, а сам находился в какой-то другой локации, уловить координаты которой Ноиро еще не мог. Незнакомец отводил ему глаза, а реальный вред наносил из прикрытия, и здесь ощущались его действительные манипуляции. Не видя его, журналист понимал, что он делает — как буквально руками сдирает с него оболочку Благословения и отбрасывает ее, как толкает самого Ноиро. Сделать подобное в физическом мире? Наверное, это возможно только в тонком!

«И в физическом возможно, не глупи! — отозвался Элинор, прекращая агрессию и возвращаясь в кратер целиком. — Так можно лечить. Например. Так можно делать многое. Но только если знаешь, что делаешь!»

Верхушка одной из скал вокруг кратера дрогнула и отвалилась. Падая вниз, она обрела облик Незнакомца, за миг до этого исчезнувшего с прежнего места.

«Не верь здесь ничему! Как и в физическом мире, здесь очень многое, почти все — блеф и иллюзия, игра измерений. Вопрос лишь в уровне твоей испорченности…»

«Как это?»

«Я уже сказал: ты чудовищно болтлив внутри. Всему увиденному ты тут же стараешься дать свое объяснение — правильное только с твоей точки зрения, конечно. И при этом даже не хочешь вдуматься во внутреннюю сущность предмета или явления. Вот почему, например, на этот маленький частокол вокруг палисадника ты навесил ярлык „скалы вокруг гигантского кратера“? Объясни!»

Стоило ему произнести последнюю фразу, иллюзия распалась. Это действительно был не кратер, а небольшой палисадник, окруженный деревянной изгородью. То, что прежде казалось далеким, теперь было близко, черное небо стало голубым, солнце золотило листву, в воздухе жужжали насекомые. Но произошло все это не раньше разоблачения.

«Почему я не смог оценить расстояние?»

«Потому что твоя болтливая голова с ее вечным оцениванием тут бесполезна. Глаза твои сейчас закрыты — и мои тоже! Мы не говорим, губы наши не движутся, они сжаты, как у спящих. Если ты сильно постараешься, то прямо сейчас ощутишь свое тело. Это тоже важное умение: контроль физического тела из тонкого мира».

Ноиро тут же зацепился за его слова:

«А почему же вчера оно не подсказало тебе, что делается вокруг? Тебя дикарь хотел чикнуть ножом по горлу, и если бы не мы с Бемго, он сделал бы это без малейшего сопротивления с твоей стороны!»

Элинор помолчал.

«Потому что вчера все было по-другому, — наконец объяснил он. — Это не было выходом. Считай, что это была летаргия».

«Угу, в которой ты оказываешься каждое двадцать первое число первого весеннего месяца — в день весеннего равноденствия! И что, рано или поздно со мной будет происходить такое же? Это расплата за умения и знания, да?»

«Нет. Мое — это мое. Тебя это пока не касается. Но довольно об этом. Мы тратим сейчас время на пустую болтовню, а возможности физических тел ограничены. Во сне ты можешь повернуться на другой бок, лечь поудобнее, а здесь тебе придется возвращаться ради этого и тратить силы. Смотри!»

Он указал в небо, вновь ставшее черным и звездным.

«Куда смотреть? На звезды? Или что это — не звезды, а дырочки в тенте, под которым мы сидим в твоем палисаднике?»

«Это, возможно, вообще оцифровка…» — пробормотал лекарь.

«Что-о-о?!»

«Неважно. Бывают и такие миры. Я не о том. Звезды так звезды. Что ты там наблюдаешь?»

Ноиро поглядел так и эдак. Снова распылил себя, и тогда звезды сложились в гигантскую фигуру небесной рептилии.

«Я вижу ее! Это змея!» — сказал он Элинору с некоторым вызовом.

«Ну да, она похожа на змею из твоего прошлого жизненного опыта в грубом мире. Нам пора возвращаться».

«Можно последний во…»

Однако Незнакомец уже пропал из вида. А ведь обещал вывести чуть ли не за ручку!

Покидая эту реальность, Ноиро решил поглядеть, какая она на самом деле, из всех измерений разом, и чуть не заорал от ужаса. Фокус тут же вернулся, восстанавливая миролюбивый пейзаж, солнышко, листочки палисадника…

Ну уж нет! Для психики куда полезней подменять жуткие невиданные понятия спокойными известными! Пусть это самообман, зато знать, что перед тобой вовсе не привычный глазу шкаф или кровать, а какое-то чудовище из другого измерения, не слишком приятно. Иногда лучше и не знать…

* * *

Ноиро сидел на земле у большой заброшенной в кусты коряги и наблюдал, как когда-то в детстве, затаив дыхание, за чудом. Здесь уже с неделю линяла змея, и сегодня настал решающий этап ее метаморфозы.

Старая шкура лопнула на морде и разлохматилась. Невидящие глаза тоже были закрыты, словно пленкой, старой кожей и оттого казались голубоватыми. Шов начал расходиться по брюху. Змея извивалась, терлась о кору и о землю, вылезала сама из себя — так казалось Ноиро. Блестящая новая чешуя празднично переливалась на солнце.

Оставив выползок, пресмыкающееся покинуло недавний свой дом и отправилось на поиски пищи: оно голодало все это время. Обновление всегда требует взамен жертв, но за них одаривает справедливо.

7. Схватка

Шел второй день раскопок на новом участке, куда археологи перебрались после отъезда Нэфри Иссет в Кийар. Отмеченное на картах городище древних вальдов окружали рвом, чтобы затем двинуться вглубь, просеивая каждую горсть земли. По мнению Йвара Лада, именно здесь была столица народности, которую в учебниках называли пращурами нынешних аборигенов сельвы Рельвадо.

Было неспокойно. Поблизости все время кружили какие-то странные люди, в которых Матиус узнавал троих «черных» копателей, замеченных еще Нэфри. Лад распорядился не обращать на них внимания, и пока незваные гости не предпринимали никаких действий, ученые так и поступали.

— Без Нэфри невозможно работать! — посетовал Матиус, рассматривая в бинокль окрестности.

— Мы это уже слышали, — откликнулся Лад из траншеи, где что-то обсуждал с одним из своих дипломников, между делом привычно ковыряясь в земле.

Клив насупился.

После вчерашнего ливня земля стала скользкой, а сельва на горах казалась темнее. Местные жители никогда не пользовались повозками или помощью вьючных животных, поскольку в условиях этого ландшафта это лишь обременяло бы людей. Аборигены прекрасно перетаскивали тяжести на собственных головах, плечах или, в крайнем случае, на носилках. Их ноги были выносливы, а спины прямы. Они могли передвигаться по лесу, словно дикие коты — быстро и почти бесшумно. Но некоторые племена слишком погрязли в войне и начали стремительно вырождаться. Во Франтире уже рассматривали программу по сохранению мирных сообществ жителей сельвы, однако Шарупар противился вмешательству в дела дикарей и грозил выставить запрет на проведение любых исследовательских работ на своей территории — а это примерно половина всей лесной зоны материка, причем половина, где сохранились наиболее интересные памятники культуры вальдов. Словом, в сельве было очень неспокойно, и кто-то обязательно должен был следить за безопасностью группы. До своего отбытия в Кемлин этим занималась Нэфри, теперь Лад полностью поручил наблюдение Кливу Матиусу.

Нэфри… Распыляется Нэфри: и тут хочет успеть, и там отметиться. Как можно совмещать научную работу и эти ее тренькания перед взмыленной публикой? Песенки у нее неплохие, по крайней мере — некоторые, но ведь она могла бы выбрать что-то одно и довести до совершенства, до высочайшего профессионализма! Не понимал ее Клив. Бездарно распоряжаться талантом — для этого тоже нужна особая сноровка…

Вдалеке на пригорке Матиус заметил движение и, отступив за дерево, тут же вскинул бинокль к глазам. Поговаривали, что в этих краях уже несколько раз видели ургаргу[5], да еще крупного, размером чуть ли не с косулю.

Клив отнесся к этим слухам скептически, и в этом они оказались солидарны с Ладом. Откуда здесь взяться ургаргу, когда последний зверь испустил дух под дубинкой какого-нибудь древнего обитателя сельвы, когда не только городов, но даже и поселений не было, а перволюди жили в пещерах и спали на шкурах убитых лесных тварей! И остались на планете вместо матерых саблезубых красавцев-ургаргу только их дальние родичи, не столь опасные для человека — уродливые гиены да мелкие шакалы.

На пригорке, к сожалению Матиуса, был не зверь. Усевшись между кустами, за работой археологов в долине наблюдало трое парней, те самые «туристы-авантюристы», которых ученые приметили и раскусили уже давно. Интересно, как удалось им выкрутиться, когда сюда нагрянул отряд из гарнизона Франтира? Откупились? Это вряд ли. Конечно, для франтирской нищеты любой турист — миллионер и потенциальный источник дохода, однако войска по охране культурных ценностей формировались из добровольцев, услуги которых оплачивались весьма неплохо. С одной стороны, это уменьшало вероятность взяточничества. С другой, понижало эффективность: добровольцы далеко не все отличались хорошей боевой подготовкой.

Что-то затеяли. Матиус чувствовал это ощетинившимся от предчувствия загривком. Что-то затеяли, иначе не кружились бы тут, как стервятники вокруг издохшей коровы…

Один что-то сказал спутникам и передал им бинокль. Те по очереди посмотрели на раскоп, черкнули вскользь по археологам, задержались на Ладе, который в это время уже выбрался из траншеи.

Лица «черных» копателей были угрюмыми и решительными — именно это и выделяло их в толпе беззаботных туристов, с которыми они прибыли в сельву.

Насмотревшись вдоволь, троица скрылась в зарослях. Матиус выждал некоторое время и, убедившись в том, что возвращаться они покуда не намерены, пошел к раскопу.

— Мэтр Лад, позвольте вас на минутку, — сказал он главному группы, озираясь по сторонам. — Йвар, только что видел вон на том пригорке троих… Тех самых.

Лад нахмурился и метнул в него быстрый цепкий взгляд.

— Уверен, что тех самых?

— Да.

— Хорошо же работают во Франтире!

Профессор погладил усы и оглянулся на раскоп.

— Ну что ж, — наконец решил он, — значит, сегодня разобьем лагерь прямо тут, выставим больше дежурных. Там, между прочим, уже на фундамент наткнулись, иди-ка, взгляни.

— Да вы что?

— Иди, иди, взгляни, чтоб не обидно было.

Матиус спустился в раскоп и присел на корточки возле группы ребят, расчищавших угол старой постройки.

Действительно фундамент. Серьезный, не как у доменов. Здесь была основательная постройка — может быть, храм или дворец знатного вельможи. А в семистах кемах выше по реке, к северу отсюда — кромлех из белых валунов. Нет ли связи?

Клив вылез из раскопа и очень явственно ощутил на себе ненавидящий взгляд со стороны пригорка. Матиус тотчас же поднял к глазам бинокль.

Пригорок был пуст, лишь несколько заполошных птиц металось над сельвой.

* * *

Они показали, что явились с миром, явились говорить. Три человека было их, три белых человека.

Плавуны расступились, провожая их угрюмыми взглядами. Кто-то узнавал белых — они приходили с туристами, раздавали всякую дрянь, чтобы задобрить. Задобрить чтобы, совали в руки глупым подросткам куклы и украшения.

А раванга Улах ждал их, ждал их великий шаман Плавунов, придя к жилищу вождя. И вождь тоже ждал их, вняв словам Улаха.

— Хорошего дня, — сказал один из белых вождю племени, страшному и хмурому старику, но тот лишь отвернулся, словно не услышал слов родного языка и не удивился тому, что чужеземец обучен говорить, как Плавуны и Птичники — две части некогда распавшегося племени.

— Говори, — велел Улах, взмахом руки прогоняя лишних сородичей. — Я знаю, кто прислал тебя, и готов ему послужить.

Вождь снова ничего не сказал, только протянул «э-э-э» и чуть заметно качнул головой.

— Смотри-ка, и правда что-то видит! — по-кемлински шепнул спутник белого парламентера.

Третий пришелец кивнул, разглядывая шамана. Ему бросилась в глаза язва у того на левом бедре, расползшаяся вокруг двух проколов и как будто прижженная огнем. Среди аборигенов ходили слухи, будто если к месту укуса змеи или удара шипов хвоста унцерны быстро прижать тлеющую головню, яд частично утратит силу, и организм сможет справиться с ним сам.

— Достаточно немного припугнуть, — тем временем продолжал говорить белый чужеземец Улаху, потрепанному и усталому, но оттого только более свирепому. — Надо, чтобы они ушли оттуда. Нас интересует только девица.

— Твои соплеменники вооружены, — возразил шаман. — Они будут стрелять.

— Ну так и вы стреляйте! Или, ты думаешь, я не знаю, куда делся отряд гарнизона после нашего с ними разговора?

Улах и бровью не повел:

— О каком еще гарнизоне ты ведешь речь, белый?

— Вы бы повнимательнее за молодежью своей смотрели, — ехидно посоветовал кемлин. — Только что видел пацана с ленточкой франтирского добровольца.

— Не то что будет?

— Гарнизон разыскивает свой отряд, а у вас улики. И предлог «нашел под кустом» не пройдет…

Улах сделал вид, будто не понимает его разглагольствований.

— Я поразмыслю над тем, что ты сказал, чужестранец. Подумаю, как выгнать пришлых осквернителей покоя предков-ушедших-за-горизонт-в-ночь.

Кемлин сдержал усмешку. Шаман наклонился к самому уху вождя и долго нашептывал ему что-то, а тот лишь качал головой, становясь все более равнодушным и неприступным, как раздувающий перья индюк.

— Мне надо Слово Предков! — сказал он наконец. — Спроси Ушедших-за-горизонт, раванга. Мы уже потеряли много людей, я не хочу, чтобы белые бросали в нас жало из черных жезлов, если это неугодно нашим Предкам и если они не захотят покровительствовать нам в схватке. Если Предки скажут «да», заручись их помощью, раванга.

Шаман сурово взглянул на пришельцев.

— Вам надо уйти!

— Как будет угодно. Мы подождем на околице.

Переговариваясь, белые неспешно покинули деревню, а Улах взглянул на солнце.

— Я начну, когда оно закатится за вершину горы, — объявил он и кликнул к себе помощников. — Приведите ее!

Те с поклоном бросились за Говорящей, а шаман подошел к пламени костра и что-то пошептал над ним, иногда замирая. Затем Улах направился к реке и, умываясь, трижды набрал в рот, пожевал зубами и сплюнул воду. После всего этого он посетил кладбище Плавунов, сорвал огромный лист патуйи, согнувшейся над могилами, набрал в него земли и камешков с самой свежей насыпи — места упокоения воина Кампана — дунул сверху и, беспрестанно что-то бормоча, крепко завернул листок.

К тому времени раванги-помощники уже привели старуху-Говорящую, держа ее под обе руки. Это была умалишенная мать вождя Птичников Араго-Ястреба и, на свою беду, — Улаха-шамана.

Когда-то юную красавицу Говорящую прочили в раванги, и она была готова дать обет беречь силу своего дара, но тут на нее засмотрелся будущий вождь Птичников, и она ответила взаимностью. Рожала она только сыновей, Улах был самым старшим и самым беспокойным, Араго — шестым, что по закону, данному Ушедшими-за-горизонт-в-ночь, значило одно: быть ему правителем после смерти отца. Четверо средних братьев Улаха и Араго остались с Птичниками после раскола десятилетней давности. Все они погибли в стычках с Плавунами. Видя это, цветущая красавица состарилась за считанные два года и почти лишилась разума. Но сила ее дара не пропала: рождение сыновей почти не уменьшило ее способностей, тогда как первая же девочка лишила бы Говорящую всего и разом — возможно, даже не забрав себе, а впустую. И старуха осталась при шестом сыне как раванга. Он слушался ее советов, говорил с нею, заботился о ней, так что порой несчастная забывала о потере своих мальчиков и предательстве старшего.

«Почему Улах родился таким?» — однажды спросил ее Араго.

Было это незадолго до последней стычки с Плавунами, в итоге которой старуха отбилась от ушедших в сельву сородичей и зачем-то пришла домой, откуда ее потом похитил Улах.

«Когда он родился, над ним прошла черная звезда и отобрала его душу. Теперь он сам черная звезда и только забирает», — ответила она и заплакала, жалея измученного распрями шестого сына.

Сколько раз и он мог умереть! Если бы не гений Та-Дюлатара, с первого дня своего появления на этой земле ненавидимого Улахом, племя Птичников давно лишилось бы сильного вождя, а быть может, и вовсе прекратило свое существование.

Теперь черный шаман получил, что хотел. Голос Говорящей стал ему подспорьем, и все же иногда старуха хитрила. Остатков ее ума хватало на то, чтобы перевирать шепот Ушедших-за-горизонт-в-ночь. Она делала это назло старшему сыну, которому не могла простить сотни смертей. Улах пока ни о чем не догадывался и принимал откровения матери как данность.

Раванги забили в барабаны, стали пританцовывать, стали ныть монотонный мотив. Прыгая вокруг костра, извивался Улах. Прыгая вокруг костра, звал духов Улах, страшных духов звал шаман Плавунов, чудовищ иного мира. Лист патуйи распутал Улах-шаман, лист с землей, взятой на могиле Кампана. Огонь поглотил дань, пламя вспыхнуло ярко, ярко вспыхнуло пламя, а Говорящая с пеной у рта пала на землю, колотясь в трясучке. Корчилась и хрипела она у ног вождя. Раванги охнули все как один, стукнули раванги по барабанам, смолкли, взирая на мать Улаха.

Говорящая обмякла и протянулась, словно мертвая. Только Улаху было ведомо, в каких она краях, но дороги, по которым ходят Говорящие, неведомы смертным.

Старуха стояла одна посреди серой пустоши. Здесь она чувствовала себя молодой, как в пятнадцать лет, в день их праздника весны с будущим вождем Птичников. И если бы она могла вернуться туда и все изменить, ее губы произнесли бы «нет», а племя получило бы самую сильную равангу из тех, которых помнили старики и отцы-деды стариков.

Вдали медленно разворачивал свои кольца великий Змей Мира. Неподкупный и справедливый, он одинаково равнодушен ко всему и не может ошибиться. Все получают то, чего достойны.

Времена замельтешили перед глазами Говорящей. Она точно проваливалась в черную бездну, где то и дело всплывали из небытия картины прошлого, а на дне, словно лунная дорожка, мерцал загадочный, манящий к себе свет.

Она не сопротивлялась, она хотела туда навсегда. Говорящая поняла давно: чтобы узнать, нужно позволить себе уйти за горизонт событий, в глубокую ночь. Сопротивляться этому свету не сможет никто, если свет и в самом деле пожелает призвать к себе.

На сей раз встречал ее Отау, второй сын, навсегда оставшийся тридцатипятилетним. Какую радость доставляли Говорящей эти короткие разговоры с теми, кто по всем законам жизни должен был уйти из мира после нее, но ушел до срока! И какая боль душила ее потом, по возвращении, когда вновь и вновь рождался в памяти последний взгляд того, кто уже давно был за горизонтом, в ночи…

«Зачем, мама, ты здесь?» — спросил Отау, любуясь прекрасной черноглазой женщиной, юной и легконогой, которая когда-то бегала вместе с ним наперегонки и рассказывала таинственные истории на ночь.

«Улах снова прислал меня узнать. Я должна буду говорить. Обмани меня, Отау!»

Отау погрустнел:

«Я не могу обманывать»…

Это его, второго сына Говорящей, брат-шаман ударил в спину отравленным ножом. Забыть вероломства Отау все еще не мог, потому и оставался в Междумирье. Да и заговоренное вулканическое стекло лезвия ножа сделали его пленником, обязанным отвечать. Обо всем позаботился Улах, все рассчитал…

Вокруг выросла сельва, будто десятилетия уложились в пару мгновений, и даже гнездо на одном старом дереве то появлялось, то исчезало, а из него стаями вылетал молодняк черных птиц.

Мимо Отау и его матери мелькали годы, пока все не остановилось. Среди ночи в долине забегали люди. Одни были иноземцами, другие — Плавунами. Кричали разбуженные выстрелами звери и птицы. За перестрелкой наблюдали трое белых. Они прятались за насыпью камней на берегу реки и не вмешивались до тех пор, пока им не стало понятно, что победа вот-вот останется за белокожими соотечественниками. И тогда их главный исподтишка выстрелил в светловолосого ученого, и тот упал, а потом из непроходимых зарослей кевлары выпрыгнул громадный хищник — ургаргу. Он страшен и двулик, но природа его происхождения проявляется лишь здесь. В том мире он был зверем, яростным и беспощадным. Трое в засаде заверещали от ужаса, и тварь бросилась на них с утробным рычанием.

Плавуны спасались бегством, над лесом висела стрекочущая железная машина белых людей из города. Это их предшественников подкараулили и убили воины под наущением Улаха, это из их оружия стреляли в белых ученых Плавуны…

…И сквозь сон слышит Говорящая любимый и ненавистный голос:

— Отвечай, сулит ли нам успех этот поход?

Все, что она видела, распалось на части. Вместе с ускользающим наваждением тает в будущем Улах и маленький кусочек свинца, который летит точно ему в голову…

«Прощай, мама! — говорит Отау. — Береги Айята, седьмой остановит первого!»

Больше им не свидеться: великий Змей Мира дает эту возможность лишь раз.

— Отвечай, Говорящая! — рычит злобный голос…

Замерли воины племени Плавунов, замер раванга Улах, затаил дыхание вождь. Губы старухи приоткрылись.

Она должна сказать… Она должна сказать! Сказать им так, чтобы все было наоборот, нежели во сне…

— Плавуны победят, — медленно заговорила старуха, в полузабытьи тщательно подбирая слова. — Они схватят белую женщину для людей из Тайного Кийара… — (Говорящая помнила эту женщину по видению, навеянному Отау: та была далеко-далеко, за бесконечной водной гладью и многими землями, и сейчас она крепко спала в своей постели, хотя за ее окном было уже почти совсем светло.) — Пришлые уберутся из города вальдов, наших Предков… Плавуны победят…

Воины радостно закричали, вздымая над головами копья и кулаки. Улах удовлетворенно крякнул и взглянул на вождя.

Пьянящий запах дыма от костра потерял свое очарование. Теперь это был простой древесный дым, и Говорящая начала просыпаться. Все уже забыли о ней, одурманенные предсказанием победы.

Старуха села, вспомнила прощальный взгляд Отау, вспомнила седую шерсть и крепкие мышцы ургаргу, разорвавшего троих мерзавцев-кемлинов на берегу за насыпью, вспомнила юное лицо самого младшего сына, которого больше никогда уже не увидит, потому что скоро ей предстоит путешествие к великому Змею Мира, откуда нет возврата, — и заплакала от невыносимой боли в груди.

— Убей их всех, Та-Дюлатар! Ты бог, ты можешь быть многоликим и непобедимым, ты можешь наказывать! — прошептала она почти без звука. — Покарай их за причиненное зло! Теперь только ты! А седьмой остановит первого… Седьмой остановит первого…

* * *

— Мэтр Хаммон! — воспользовавшись отсутствием Элинора, заговорил Ноиро. — Вы мне одно скажите: кто он, ваш друг?

Кудлатый старик уставился на него с наигранным удивлением. В городской одежде он смотрелся в этом жилище презабавно.

— Как — кто?! Человек. Или сомневаешься?

Ноиро растянулся на своей лежанке и начал разглядывать развешенные в углу на просушку пучки каких-то трав и корешков в соседстве с задвинутым подальше от края стола микроскопом и химической утварью. Вспомнился вечер Нового года. Микроскоп тогда уцелел просто чудом.

— Мне предлагали другой вариант: что вы с Та-Дюлатаром — боги.

— Так уж и боги? — насмешливо скривился бородач, а в голубых его глазах заплясало ребячье озорство.

— Ну вы же вышли с Та-Дюлатаром из круга камней?

— Да, вышли. А что нам там — жить?!

— Как вам удалось там продержаться? Даже на подходе мутить начинает так, что хоть падай…

— Э-э-э… так оно и — да… того… мутило! Только мы побыстрее унесли оттуда ноги, — Хаммон показал пальцами бегущего по столу человечка.

— Но каким образом вы очутились именно в этом круге? Как прошли туда незаметно для дикарей? Там ведь долго находиться, сами говорите, нельзя!

Старик уставился на него с подозрением.

— Слышь, журналист, а ты для чего все это выспрашиваешь? На нашей истории славы не наживешь… Хочешь умалишенным журналистом прослыть? Так прослывешь.

Ноиро захлестнула волна праведной обиды. Этот Хаммон за мальчишку его держит? Будто он сам не определит, о чем можно и о чем нельзя писать! Ноиро, однако, подавил ненужные эмоции и лишь поморщился:

— Для себя выспрашиваю. Мой фотоаппарат и камера остались у археологов, и если бы я даже захотел о вас с Элинором что-то написать, доказательств у меня не будет, а кто мне поверит без документального подтверждения?

Хаммон оценивающе оглядел его:

— Что ты не дурак, я сразу понял. Хоть и Улаху подставился. Но то по незнанию, по неопытности. Кристи вон спервоначалу тоже налетел… Сам себя штопал. Не дай боги еще раз увидеть этот процесс! И ведь никакого обезболивающего, никаких антибиотиков под рукой уже не было, заражение пошло. Чудом выжил!

— Мне Кот рассказывал, что Улах проклял и Та-Дюлатара. А за что? Что Та-Дюлатар ему сделал?

— Улах хотел брата извести. Младшего. Араго который. А Кристи его возьми да откачай, к тому же сразу догадался, откуда ветер дует, и до Улаха дошло, что он догадался. Они друг друга мигом невзлюбили! Шаман начал козни строить, всеми силами выживал Кристи из деревни. Тот Араго долечил и ушел. Не сюда, сначала он недалеко от деревни поселился, ну и я там же. Тогда-то его Улах и проклял. Парень неделю мучился, я сам все видел. То горячка, то беспамятство, то вдруг вскочит — и ну ломиться наружу из дома, будто гонит кто-то, я на нем висел, чтобы не убежал. Страшно — не представляешь как! Тайком к нему пришла мать Араго и Улаха, долго что-то над ним шептала, заговаривала, что ли… Она тогда еще не старой была, глаз не отвести! И в лице не обычная, колдовская красота. А когда шептать начинала, менялась. Молодела, молодела и на девушку одну становилась похожа, его… — кудлатый оборвал себя на полуслове. — Молодела, в общем. Кристи в лихорадке, бредит, к ней тянется, она шепчет, бормочет — и так целыми днями. Я чуть не рехнулся тогда с ними! И все равно не сберегла, он убежал и на животину какую-то в сельве наткнулся. История вроде твоей, одним словом. Зверюга ему чуть кишки не выпустила, даром что мельче твоей кошки была, но на его счастье с охоты возвращался Отау с братьями, услышал, как они дерутся, спас парня. Так и было. А уж как он от того проклятья себя потом избавил, я не знаю. Не верил я раньше ни в какие проклятья, а тут сам увидел, как оно бывает. Одно точно: тебе самому надо выкарабкиваться, Кристи только подсказать может, а за тебя это никто не сделает. Такая вот он гадина, Улах твой!

Ноиро лежал и очень отчетливо воочию представлял себе события минувших дней, когда где-то неподалеку, в таком же домике, жил еще совсем молодой целитель, неведомо откуда взявшийся в сельве и бесспорно цивилизованный, а при нем — Хаммон, старик из Кемлина, с причудами. Хотя тогда и он еще не был стариком…

И тихий шепот той безумной старухи, ее глаза, вдруг ставшие такими знакомыми и такими чудесными — их Ноиро успел увидеть в памяти Та-Дюлатара тогда, на радуге. И не старуха она вовсе, а женщина колдовской красоты…

Но у Хаммона был такой вид, будто он что-то не договорил. Как там учил Элинор? Из другого измерения можно лечить? Интересно, а добраться до скрываемой в памяти информации — можно?

«Есть последний способ»… — пробулькало в далеком прошлом, и помехи реального мира визгом перекрыли дальнейшие слова матери вождя Араго. Заметались образы, снова померкли. Хаммон будто что-то почувствовал, и журналист, досадуя на свою неумелость, с остервенением опять протиснулся в прошлое, хранимое разумом другого человека. В детстве у Ноиро была уверенность, что если долго смотреть на ребро монетки или край странички, то можно пробраться в скрытый ото всех мир. Примерно то же самое он проделывал сейчас — забирался в пространство внутри «страницы» чужого разума.

Снова бульканье, почти совсем неразборчивое. Мать вождя на пороге домена, не молодая, но еще и не старая — ничего в ней от той безумной старухи, которую не смог спасти Ноиро. В самом деле — красавица! Помехи. Помехи. Жуткие помехи. Бульканье. Мать Араго, что-то говорящая ему, Хаммону. Не слышно, что. Занавеска-циновка. Мешает. Бульканье слов. Стон. Надо уйти из дома. Шипение. Стон. «Есть последний способ»… Занаве…

— Станэ-а-вэста!

Ноиро вздрогнул и выкатился из «межстраничья» Хаммоновой памяти. На пороге, где только что в видении стояла мать вождя, возник Та-Дюлатар с охапкой хвороста в руках. Обращался он к сопровождавшим его воинам, но между делом бросил недовольный взгляд на журналиста. Хаммон покачнулся и моргнул.

— А ты откуда взялся? — спросил старик, точно только что проснулся.

Целитель посмотрел на него, на Ноиро, поджал губы и покачал головой. В словах его тоже сквозил укор, когда он ответил Хаммону. Тот выслушал и перевел:

— Хм… Слышь, журналист! Он тебе говорит, чтобы ты не лез, пока не умеешь. Куда — не знаю. Он так сказал и, говорит, передай, мол.

Один из дикарей положил на стол у печки освежеванную тушку какого-то животного. Элинор со смехом заговорил с ним, остальные копьеносцы тоже засмеялись, хехекнул и Хаммон.

— Так молодцы они! — сказал старик. — А то из нас троих охотники, как из слепня карбюратор! Хоть подранка своего откормишь, а то скелет скелетом.

— Зато прыткий, — покосившись на Ноиро, с сильнейшим акцентом, но все же на кемлинском проговорил целитель.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул журналист. — Ты где это так?

Прежде чем ответить, Элинор сунул часть хвороста в топку печи, но заговорил опять на своем наречии. Хаммон хлопнул себя по ляжкам:

— Говорит, с Бемго пообщались. Язык, де, не трудный, главное — произношение запомнить. Так он что, по-нашему заговорил? — старик удивленно округлил глаза.

— А вы разве не слышали?

— Говорю тебе, дурья ты голова, я не вижу разницы, на каком бы языке он ни говорил: что на латыни, что на квантор… ой! — он осекся и хлопнул себя по губам.

— Что? — тихо переспросил Ноиро, приподнимаясь с постели.

— Ты о чем?

— Хватит делать из меня дурака! Вы сейчас назвали два языка, о которых я никогда не слышал!

— И не услышишь. Это мертвые языки. Кристи их в университете учил. Угу! — нашелся Хаммон, пятясь. — У них там все медики на этих языках разговаривают.

Элинор добавил что-то еще. Старик деланно расхохотался:

— А вот это они совсем молодцы! У тебя тут скука смертная. Пусть приходят танцевать!

— Что за мертвые языки? Мэтр Хаммон, я лингвист, но никаких таких языков не знаю.

— Это редкие языки. Медицинские, специальные. Чтобы дилетанты в работу врача не лезли, вот! Ну все, тш-ш-ш! Хватит меня пытать! Если твой доктор захочет — он сам тебе все расскажет! А вы давайте, ведите девчонок, пусть попляшут. И сами приходите! — и Хаммон повторил то же самое на языке аборигенов.

Копьеносцы просияли, охотно кивнули и покинули домен.

Элинор принялся разделывать тушку, отделяя острым, как скальпель, ножом мясо от костей и бросая куски в большой таз. Ноиро с досадой ухватил костыль и направился к двери.

— И воды принеси! — крикнул ему вдогонку Хаммон.

Когда журналист шел мимо очередного караула, один из воинов предложил ему помочь дотащить ведерко. Парень казался еще моложе Бемго, по-кемлински говорил плохо и был не таким смуглым, как большинство сородичей. Ноиро успел заметить, что два его напарника на посту относятся к парню как-то особо: вроде и на равных, но с некоторой необъяснимой — особенно если вспомнить о юном возрасте — почтительностью. А мальчишка в самом деле оказался непростым. Если в Бемго при всей его отваге и смекалистости чувствовался примитив, то назвать этого воина дикарем даже как-то не поворачивался язык. Было в нем что-то от величественности Араго, и журналист предположил, что парень — сын вождя и какой-нибудь приезжей женщины из Франтира. Это объясняло и отношение к нему друзей, и безупречное сложение, и ту красоту, которую невольно отметил про себя Ноиро, встретившись однажды с Араго. Полукровки здесь, на счастье племени, не редкость. А судя по «вышивке», оставленной на теле воина Та-Дюлатаром, упрекнуть мальчишку в трусости было нельзя.

— Айят, — представился он, когда журналист сообщил ему свое имя.

Голос его сломался уже давно и обрел за это время свойственную взрослому мужчине бархатистость. И в манере говорить Ноиро тоже заметил что-то знакомое. «Это наверняка сын вождя, Араго! — подумал он, присматриваясь к Айяту. — Они и на лицо похожи, только у Айята кожа, глаза и волосы светлее»…

— Как там дела у Бемго?

Парень набрал воды под струей родника, вытекающей прямо из скалы, и повернул назад.

— Бемго лежит, болеет, — коротко ответил он.

В домене громко смеялись. Айят поднялся вперед и, слегка поклонившись Та-Дюлатару с его гостем, поставил наполненное ведро к печи. Те, не переставая хохотать, приветственно кивнули ему в ответ, и юноша незаметно ретировался, пропуская в дом ковыляющего Ноиро.

— Надеюсь, надеюсь! — выкрикнул Хаммон и снова заверещал от смеха.

— Что случилось? — журналист привалился к стенке.

— Кристи говорит, что на этот раз я привез ему хороших реактивов, не то что в прошлом году.

— Боюсь представить… но… что было в прошлом году?

— Бабахнуло так, что Птичники завалили его подношениями. Чтобы великое наше божество не… ой не могу!.. не гневалось! — старик вытер влагу под глазами.

Лекарь невозмутимо вставил несколько слов, на что Хаммон кивнул:

— Это точно — повезло тебе тогда, что за водой пошел. Остался бы дома, снова штопкой собственной шкуры пришлось бы заниматься. Да и то в лучшем случае…

Ноиро на всякий случай покосился в сторону лабораторного стола — не кипит ли там сейчас что-нибудь подозрительное. Пожалуй, в целях безопасности ему тоже придется во время Элиноровых опытов выходить из домена… за водой.

Не прошло и часа, как снаружи раздался нарочитый девичий смех. В дверь постучал, а потом заглянул Айят.

— Аха тайинна ац, — сказал он хозяину. — Ута?

— Ута, ута, — засмеялся, качая головой, Элинор. — Висса-атэ… (Радушно повел рукой.)

Журналист почесал щеку, прислушиваясь к непонятной речи. Похоже, говорить на местном диалекте Та-Дюлатар выучился у Айята: те же интонации, тембр, произношение… Да что там — даже голоса похожи!

Смущенно хихикая и перешептываясь, в двери протиснулись одна за другой четыре молоденькие девчонки в праздничных нарядах-лоскутках. На одну из них часто поглядывал Айят. Каждая держала какой-нибудь простенький музыкальный инструмент, умещающийся в одной руке.

— Кецарина ац-тацэр устэн! — прокомментировал лекарь, едва сдерживая смех.

Мальчишка-копьеносец тоже подавил слишком уж, на его взгляд, легкомысленную улыбку и наклонил голову. Хаммон же захлопал в ладоши:

— Ну давайте, давайте! Тацэр, тацэр ац! Ац!

Девчонки прыснули, пряча лица за плечами друг у друга. Та, на которую поглядывал молодой воин, тоже нет-нет да и смотрела в его сторону, а улыбка ее становилась смущенной.

— Сегодня у нас ужин с плясками и музыкой! — объявил Хаммон. — Слышь, парень, я тебе не завидую — жить рядом с таким занудой, как твой лекарь! Ему, кстати, первые годы тут пытались сосватать смазливых аборигеночек: с богами породниться ведь никогда не зазорно! Он сначала, представь, вообще намеков не понял, а когда я ему все разобъяснил, хохотал два дня. Вот таких же малолеток подсунуть пытались, они тут все рано женятся, у них это нормально.

— И как он отделался, чтобы никого не обидеть? — полюбопытствовал Ноиро.

— Не знаю, где он этого набрался — ну не в монастыре же своем! — но очень просто: сказал, что предпочитает очень старых или очень некрасивых женщин, а таких в славном племени нет. За это бабы его до сих пор боготворят — в том числе и старые, и некрасивые. Дамский угодник, а не монах! И зануда. Я на его месте выбрал бы кого-нибудь. Пусть постарше, но не сидеть же одному, как филину!

А Ноиро вспомнил их с Элинором общение на радуге и подумал, что не так уж он покладист и прост — тот, кого Хаммон запанибрата называет дамским угодником и странным словом «монах».

Девчонки тем временем принялись бряцать своими погремушками, весело петь и под эту «музыку» выделывать замысловатые коленца прямо посреди комнаты. Та-Дюлатар жарил мясо и между делом поглядывал на их пляску, а Хаммон рукоплескал, готовый в любой момент составить компанию юным танцовщицам.

— Что такое «монах»? — основательно поломав голову, спросил наконец Ноиро.

Старик отвлекся с неохотой:

— А? Монах? Это вроде шаманов. Только хуже. Совсем чокнутые.

— Та-Дюлатар — шаман?!

— Говорю же: «вроде»! Монах с мелочью вроде духов всяких не возится, не по чину. Он сразу к начальству за благословением.

В целом Ноиро понял смысл этого слова, но уяснить, как это он «к начальству за благословением», не смог. Значит, в том государстве, откуда родом Элинор, силен институт религии, где люди посвящают себя служению Святому Доэтерию, а то и обращаются прямиком к нему. Так было у северян ва-костов три столетия назад, еще задолго до рождения Бороза Гельтенстаха и его исторического похода на Кемлин. Но тогда Доэтерий не пожелал с ними разговаривать, затея провалилась. Хотя сама идея была интересной. В Тарумине — столице Ва-Кост — тогда выстроили храм-пятибашенник, и каждая из башен символизировала одного из ангелов и одну из стихий, которым покровительствовали эти ангелы. Однако вскоре среди чинов ордена произошел серьезный раскол, а через полтора века, перед самым приходом к власти альбиноса Гельтенстаха, он завершился локальной стычкой оппонентов, массовыми казнями и политическими репрессиями по всей стране. Бороз Гельтенстах положил этому конец. Одной из первых фраз его публичных выступлений была такая: «Пропади пропадом такое служение религии!» И страна благополучно вернулась к проверенному веками шаманизму. Течение прекратило быть.

— И у них ничего не развалилось? — переспросил Ноиро, дождавшись, когда девчонки смолкнут, чтобы перекусить.

— Ха! Еще как развалилось! Люди — отдельно, боги — отдельно, сам знаешь эту истину. Когда люди начинают трактовать божью волю — жди беды. Ты ешь, ешь, скелет! Тощий, как хворостина, как такого ноги еще носят!

«Боится, что сейчас начну выспрашивать. Да, тут явно что-то нечистое. Нет на Тийро таких государств, нет таких языков, нет таких религиозных течений! Или все это — дурацкая мистификация, а мне не доверяют, или я вообще не знаю, что думать. Не про инопланетных же пришельцев, в самом деле! Этим бредом вся желтая пресса переполнена»…

Дикарки звонко чирикали, будто птички в сельве после грозы. За окном стемнело, и хозяин зажег несколько факелов на стенах. Айят и задорная танцовщица все так же и переглядывались друг с другом, не пытаясь заговорить, но говоря глазами, а самая старшая из четверки — она больше всех приглянулась Ноиро внешне — то и дело засматривалась на лекаря. Хаммон пытался подтрунивать над нею, но она только смеялась в ответ и хихикала над ним с подружками. Вскоре старик утомил ее своими шуточками, и она пошла танцевать, аккомпанируя себе погремушкой и тихонько напевая. В чувстве ритма с девушками Птичников состязаться было трудно.

— Когда вы собираетесь во Франтир? — спросил Ноиро Хаммона.

Тот пощипал бородку:

— Думал, недельку погощу — и поеду назад. А что, надоел я тебе здесь?

— Это я здесь уже всем надоел, — отшутился журналист, но потом серьезно добавил: — Я с вами поеду, душа не на месте: не знаю, как там семья…

— Так ты женат?

— Нет, я о маме и сестре.

— А… Ну так я не против компании вовсе! Другое дело, что на твоем месте я воспользовался бы случаем побыть под наблюдением такого врача, как Кристи. Что, Кемлин теперь здорово славится своей медициной?

— Да ну что вы такое говорите! Кемлин и медицина — это слова из разных словарей. Но дела есть дела…

Тут что-то внутри Ноиро дрогнуло. Он прислушался и посмотрел на Элинора. Лекарь тоже словно окаменел, взгляд потух. Призыв! Слабые отголоски Призыва!

Журналист заметил, что и Айят выпрямился, подобрался и готов сейчас молниеносно реагировать на любой приказ Та-Дюлатара. Девчонки же и Хаммон ничего не замечали. «Интересно, Айят слышит Призыв или просто смотрит на Элинора?» — мелькнуло в мыслях журналиста.

— Жди! — сказал лекарь по-кемлински, адресуясь к Ноиро, потом добавил на языке птичников для воина: — Айят, виса-атэ! Асто!

Юноша вскочил, Элинор схватил свой посох, и оба они вихрем вылетели из домена.

* * *

Плавуны напали на лагерь археологов, когда совсем стемнело, но не дожидаясь глубокой ночи. Раненный дротиком, дозорный успел крикнуть, предупредив коллег о вторжении.

Дикарям Улаха темнота была в помощь, а кемлинов лишала ориентиров. Но археологи успели схватить оружие и начать отстреливаться от незваных гостей. Самые догадливые спрыгнули в ров вокруг городища.

Но тут началось непонятное и страшное: ни с того, ни с сего ученые начали падать, как подкошенные, но не от стрельбы Плавунов. Они вскрикивали, хватались за грудь и теряли сознание.

Матиус первым увидел шамана Улаха, и его посетило озарение: угроза сейчас исходит от него, от этого человека в шлеме из черепа крупной кошки. И Клив принялся палить в его сторону.

Вскоре Улах и несколько воинов отступили, изумляясь, как может быть такое поражение, ведь Говорящая предсказала им легкую и быструю победу!

Тогда в схватку вмешалась третья сила…

* * *

Обменявшись парой слов с охраной жилища вождя, Айят взлетел в домен Араго.

— Брат? Ты почему здесь? — воскликнул тот, подскакивая на ноги. — Что-то случилось с Та-Дюлатаром?

— Араго, надо людей. Туда, к камням и на юг! — ответил юноша. — Там Плавуны напали на белых ученых. Та-Дюлатар велит вооружиться сильно!

Охранники заглянули следом. Араго сделал им знак.

Вскоре вся деревня Птичников ожила. Привыкшие к тревожным побудкам, женщины собирали детей и вместе со стариками торопились в укрытие пещер, а мужчины готовились к бою.

* * *

«Черные» копатели ждали, укрывшись за каменной насыпью. Их главный следил за ходом боя в бинокль ночного видения.

— Девку не вижу! — повторял он. — Не вижу девку!

— А чего бы она под пули лезла? На то и девка!

— Эта — полезла бы! Вот Протониево порождение, да где же она?! Не пристрелили бы по дурости! Тупые обезьяны оружие-то держать не умеют! Это не Улах, это олух!

— Что там?

— Отступает, сволочь!

Главный выхватил короткоствольное ружье и взял на прицел одного из археологов — светловолосого и шустрого. Выстрел был коротким, отдача в плечо не слишком сильной, а светловолосый тут же упал в траву.

С утробным рычанием на «черных» копателей набросилось неведомое чудовище, будто вырвавшееся из древних легенд.

* * *

Вертолет уже подлетал к заданным координатам, когда внизу начался хаос.

На этот раз полиция по охране культурных ценностей Рельвадо потребовала спецтехнику у регулярной армии Франтира. Заодно добровольцы надеялись отыскать пропавший отряд своих товарищей. Многие факты сводились к тому, что в исчезновении франтирцев виноваты дикари из племени Плавунов. Племя это давно зарекомендовало себя как сверхагрессивное и вырождающееся, поскольку контактировать с другими племенами без войны они не желали, и близкородственные браки стремительно завершали разрушительную работу их раванги и полоумного вождя. Не делавшего ни шага без «воли духов».

— Вижу лагерь! — изучая землю через прицел винтовки, доложил наблюдатель. — Вижу пять тел, среди них белые… двое… Остальные отошли к зарослям… Нет, вижу движение! Вижу остальных! С севера приближается другое племя, многочисленное. Но у Плавунов огнестрельное!

Он увидел, как упал светловолосый. Прицел метнулся вправо, к реке. Прибор ночного видения выхватил насыпь камней на берегу, с одной стороны ограниченную от сельвы зарослями кевлары, с другой — уходящую в брод. С большого валуна спрыгнул человек с длинной палкой в руках. Трое, один из которых стрелял в светловолосого ученого, не ожидали нападения с этой стороны, да еще и дико перепугались.

Наблюдатель выставил режим максимального приближения. Зеленоватое свечение вокруг дерущихся внизу фигур усилилось. Первый, стрелявший, уже лежал без признаков жизни, а мужчина с длинной палкой бросился вдогонку убегающим через брод копателям.

* * *

Когда чудовище повергло наземь их главного и с хрустом перегрызло ему глотку, оставшиеся в живых кемлины ринулись наутек с одной-единственной надеждой: расправившись со своей жертвой, зверь останется сожрать ее и забудет о них.

Но тварь поступила иначе. Легко сократив расстояние по насыпи, она сшибла обоих с ног. «Черные» копатели рухнули в воду.

— На! На! — размахивая перед собой ножом, орал от страха один из подельников, пытаясь отогнать от себя хищника.

Тот лишь зарычал, ушел из-под его руки — как будто зверь способен тактически просчитывать ходы! — попутно толкнул второго противника на глубину, подскочил и крутанулся в воздухе, следующим броском ломая шею вооруженному копателю.

Второй, отчаянно плеская руками, стремился уплыть…

* * *

Наблюдатель в вертолете видел в прицел, как неизвестный с длинной палкой добил своего врага в воде. Он кинулся за ним вплавь, нагнал, нырнули вдвоем, а вынырнул только один.

Вертолет заложил следующий круг над местом схватки и, на пару секунд замешкавшись, наблюдатель больше не обнаружил мастера, который столь безукоризненно владел посохом и в считанные мгновения устранил троих серьезных врагов.

— Куда же он делся? — просматривая окрестности, ворчал наблюдатель, пока в поле зрения не попал шаман Плавунов.

Рядом с Улахом стрелял в археологов из винтовки полицейского дикарь-телохранитель.

— Вот и ты, подонок! — снайпер навел прицел аккуратно в лоб шаману. — Я поймал его!

— Снимай!

И палец мягко прижал «собачку». Смерть Улаха вырвалась из ствола со скоростью четырехсот кемов в секунду…

* * *

Если бы не стрекот двигателей вертящейся в небе машины, Лад мог бы оглохнуть от внезапного безмолвия сельвы.

Перемазанный землей, он еще немного полежал за своим пеньком с колотящимся сердцем. Стрельба не возобновлялась. Было похоже на то, что под натиском пришедших на подмогу Птичников Плавуны отхлынули в сельву.

В голове мелькнуло воспоминание: «Матиус!» Йвар вскочил и побежал обратно — к тому месту, где пару минут назад видел падающего Клива.

Помощник лежал в траве, одной рукой сжимая грудь, другую безжизненно откинув в сторону. Лад принялся осматривать его, ворочать, чтобы отыскать рану, однако никаких следов крови ни в траве, ни на одежде Матиуса не было. К ним спешил доктор экспедиции, такой же чумазый, как остальные, и так же, как остальные, не замечающий этого.

Луч прожектора с вертолета выхватывал какие-то ненужные подробности событий.

Матиус открыл глаза, дико повращал зрачками и надсадно закашлял, продолжая растирать грудь ладонью.

— Что это такое было?! — смог он наконец прохрипеть.

Так же точно поднялись и другие, упавшие до него, археологи. Все они жадно втягивали в легкие воздух, все бранились — и не могли поверить в реальность своих недавних видений, когда очутились невесть где и не поняли ничего…

* * *

Яростным смерчем ворвался Улах в поселок Плавунов. Только чудо спасло его от смерти: телохранитель случайно рванулся вперед и получил пулю в голову. Пулю, предназначавшуюся раванге. Племени пришлось позорно бежать с поля боя, побросав убитых и раненых. Птичники не стали их преследовать слишком долго.

Говорящая сидела у костра и ждала, покачиваясь и ноя себе под нос мотив без мотива. Увидев Улаха, она поднялась на ноги и тяжко вздохнула.

— Ты солгала! — проревел шаман.

Старуха улыбнулась плотно сжатыми губами. Улах выдернул из ножен обсидиановый клинок и с воплем полоснул ее по сморщенному горлу. Давясь кровью, Говорящая упала на колени. На мгновение перед сыном проявилась прежняя — молодая, черноокая — красавица-мать, на которую всегда так походили ненавистный Араго и малохольный Отау. Чарующая, колдовская улыбка скользнула по ее влажным, полным жизни губам. А потом лицо скрылось под маской мертвеца, и синеватый рот едва слышно выпустил клекот сквозь жуткий оскал:

— Спасибо, сынок! Наконец… то…

Только тогда Улах понял, что в своем запале подарил ей свободу.

— Надо уходить! — рявкнул он вождю и в ужасе перешептывающимся сородичам. — Сейчас!

— Куда, шаман?

— В сельву!

* * *

Когда Элинор и Айят выскочили из домена, журналист бросился на свою лежанку.

— Не трогайте меня. Пока сам не проснусь, мэтр Хаммон! Даже не подходите!

— Ладно…

Не будь его тело штопанным и перештопанным, Ноиро бежал бы сейчас рядом с лекарем и воином Птичников по сельве.

Выйти ему помог громкий Призыв Элинора. Тот кинул клич всем тринадцати, в том числе Нэфри. Ноиро чуял ее присутствие на серой пустоши, даже не видя. Все пространство у спирали заполнилось аркадами, как в бою с черной звездой.

«Ты нужен мне здесь!» — предупредил голос Элинора, и благодаря молниеносной скорости мыслепередачи, ее объему и возможности кратко изложить многое, Ноиро понял, что значит «здесь» и тут же перенесся туда.

Он выскочил на полуземной уровень. Прежде так не получалось — он возвращался с серой пустоши сразу в тело.

И снова тот зверь — теперь совсем плотский и не совсем зверь, если смотреть отсюда — ломился прямо сквозь заросли, сокращая себе дорогу. Ноиро понял, что целитель не покидал свое физическое тело и не собирается этого делать.

Если ветки кевлары сплетались так, что преодолеть их по земле было невозможно, Незнакомец перепрыгивал с сука на сук, раскачиваясь на руках и перебрасывая тело от дерева к дереву без всякой устали. И походило это уже не на бег, а на полет.

Журналист знал, что нужно делать. Он взлетел выше и обнаружил археологов. Одновременно он слышал гудение локаций, где сейчас шел столь же ожесточенный бой за тех людей, которых Улах выдернул на серую пустошь. Тринадцать отвоевывали похищенных, но Улах оставался в грубом мире, и вытянуть его Призывом ученики Элинора не могли. Шаман был слишком силен для них и слишком свиреп, чтобы легко сдаться.

Ноиро заполучил Благословение, укрылся им, словно броней, и тут же обрел способность видеть причины и следствия, закономерности и взаимосвязи.

Все люди Улаха, равно как и сам шаман, ощущались теперь как нечто грязно-серое с изжелта-бурыми наплывами. Но только у шамана в центре сути притаилось аспидно-черное пятно — не цвет, но отсутствие всякого цвета. И это пятно все время поглощало его самого, уверенно, беспрестанно, до тех пор, пока он не впивался в чужие сущности, вытягивая их жизнь, чтобы продлить свое существование за счет их смерти.

Элинор подбегал к насыпи камней на берегу, когда один из людей, укрывшихся там, хладнокровно выстрелил в ученого…

…Ноиро проследил за механизмом внутри короткостволки — и как сработал боек, и как патрон прошел в ствол, покинул его, медленно-медленно, словно муха в меду, поволокся в сторону Матиуса…

«Явись! — впервые в жизни закричал Ноиро, хватая сознание Клива в точности тем способом, который использовал, добывая сегодня информацию из памяти Хаммона. — Явись!»

Матиус уже падал, когда полностью отделилась и растворилась в неведомом мире серебристая паутинка его сущности.

«Нэфри, береги там Клива!»

«Да, Ноиро!»

Пуля медленно, солидно прожужжала рядом с головой молодого археолога и, будто нож в масло, плавно вошла в дерево. Кусочки выбитой коры опадали целую вечность.

Ноиро наблюдал со стороны за схваткой Та-Дюлатара и «черных» копателей, заглянул в вертолет с очередным отрядом спасателей культурных древностей, подосадовал на промах снайпера, когда вместо Улаха погиб другой дикарь. Все эти события происходили почти одновременно, и только для Ноиро они превратились в «раскадровку», как это бывает в фильмах.

Потом он ушел на серую пустошь и вместе с остальными принялся загонять «потерявшихся» обратно в грубоматериальный мир, в их физические тела. Аркады реальностей начали таять: с этим могли справиться и обитатели одного мира — Ноиро и Нэфри. Журналист заметил, что огонь в ней стал быстрее усмиряться и переходить в золотистое свечение, но стоило ей оказаться на взводе, пламя вспыхивало вновь.

«Надо поговорить! Иди на мою радугу!» — сказала она.

Ноиро обрадовался. Забыв избавиться от некоторых посторонних мыслей, он перепрыгнул на хрустальный мост и… завис, терзаемый своими собственными «охранниками». Это не радуга оборонялась от него — это собственный разум и инстинкты не выпускали Ноиро на радугу. И самый сильный из земных инстинктов грыз его сущность бешеным желанием совокупления, тем более мучительным, что любая попытка освободиться только усугубляла мучения, многажды повторяя предсмертную агонию. Любовь и смерть — они в чем-то похожи, как утверждают те, кто прошел через то и другое сполна. И, если они имеют в виду эти ощущения, то ошибки нет. Разве что в физическом мире это проходит быстро, за что и ценится превыше всего, а здесь вечность обращается кошмаром.

Кажется, проползли столетия, пока Нэфри, подпрыгнув, летела к нему навстречу. Они вцепились друг в друга над радугой, закружили в эйфории, словно одно целое, единый мир в бесконечном самопостижении.

— Вот это да! — вскричал Ноиро, когда радуга неотступно притянула их к себе. — Никогда не думал, что здесь это так классно!

«Ну что ты вопишь? — мысленно проворчала Нэфри, не слишком преуспевая в попытках скрыть собственный восторг. — Большое открытие!»

«Конечно! Великое открытие!»

Переливаясь всеми цветами осени, она фыркнула:

«У нас мало времени, мне срочно нужно вернуться обратно, я там просто в ужасно неподходящем месте»…

«За рулем?»

«Почти. Нет, не за рулем. Я у твоего начальника в кабинете!»

«Что-о-о?! Как ты там оказалась?»

«Приехала доложить о твоем ранении, как ты хотел! — ехидно передразнивая его, отозвалась она. — Как ты?»

«Заживаю. Скучаю по тебе и по домашним. Надеюсь скоро приехать. Нэфри, это очень странно, но они искали тебя. Когда ты улетела в Кийар?»

«Двадцатого. Да, я знаю, что они ищут меня».

«Зачем ты им?»

«Я все расскажу тебе, когда приедешь в Кемлин. Это очень важно и очень серьезно. И это касается нашего Учителя. Но сейчас мне пора, там что-то происходит, я чувствую!»

Она скользнула щекой по его щеке и растаяла в воздухе.

— Вот так всегда! — проснувшись в доме лекаря, первым делом сказал Ноиро Тут-Анну Хаммону. — Как на всякие драчки, так время у нее есть. А как сесть и обстоятельно поговорить — все, пора, там Гэгэус и еще куча причин!

— Не знаю, о чем ты сейчас говорил, парень, но надобно узнать, что за специи такие кладет при жарке в мясо твой доктор…

ЧАСТЬ II

ПОЛУБОГ ИЗ МАШИНЫ{3}

О, знали б вы, как безысходна смерть!

Орфею страшно уходить из мира.

Но слово превзошло земную твердь.

Он в той стране, куда заказан путь.

Ему не бременит ладони лира.

Он поспешил все путы разомкнуть.

Райнер Мария Рильке

1. Веги Сотис

Веги, младшая сестра Ноиро, считала себя сознательно одиноким человеком. Несмотря на большую разницу в возрасте с братом, она чувствовала себя умнее и старше, а от некоторых его замашек и подавно теряла остатки веры в здравый смысл у мужчин. Когда, еще по юности, Ноиро приходил домой с друзьями и они начинали дружно обсуждать животрепещущие темы, Веги хотелось порвать за вранье детские книжки, в которых герои мужского пола говорили всегда умно и совершали подвиги. Чем дальше, тем больше девочка убеждалась, что на подвиги и умные разговоры мужчины способны разве что в сказках. Ей нравилось быть циничной, тем самым она культивировала свое умственное превосходство над ровесницами, которые, как ей казалось, ревниво вели подсчет взглядов, брошенных парнями в их сторону, и конкуренток, выглядевших, разумеется, на их фоне блекло и безнадежно. Как правило, Веги они даже не считали за конкурентку: время от времени девчонки пытались приручить ее, чтобы казаться на фоне «толстоватой заучки» красивее и привлекательнее. Но этот избитый прием она изучила по взрослым журналам и, если соглашалась на такую дружбу, то лишь затем, чтобы в один прекрасный для нее момент задавить интеллектом дурочку, считавшую, будто может использовать Веги Сотис в своих целях. После нескольких неудач дуры стали сторониться ее и называть за глаза стервой. А использовать больше не рисковали. Правда, для одной такой, для Датти Огэс, Веги сделала исключение — и то лишь оттого, что знала ее с младенчества.

Перед Новым годом, когда Ноиро уехал в командировку во Франтир, Веги стала замечать, что со взрослыми что-то происходит. Она не интересовалась политикой, но чувствовала, что в средствах массовой информации говорят о чем-то тревожном, о Лиге, о формировании союза между государствами Ва-Кост, Алиросо и Узлаканом, который чем-то угрожает безопасности Кемлина, о возможности военного положения в столице, а то и во всей стране. И куда-то улетучилось праздничное настроение жителей Кийара, и все больше мрачных лиц встречалось на улицах, а госпожа Сотис стала тревожной, и все чаще к ней забегала противная соседка, раздражая Веги. Мать переживала за Ноиро, не отлипала от экрана, шепталась с теткой Гинни, иногда плакала.

«Зачем я тогда ляпнула про шипохвоста? — корила себя Веги, глядя на маму. — Вдруг и правда с Ноиро что-то случилось?»

Подруга, Датти, пригласила ее отметить Новый год в «Великане» — это был музыкальный клуб в центральной части города, где нередко околачивались старшеклассники, слушая там «живые» песни и, как принято было считать, круто проводили время. Веги спросила разрешения мамы и, к собственному удивлению, получила согласие. Мало того, госпожа Сотис, лихорадочно оторвавшись от очередного выпуска политических новостей, в таком же запале кинулась с дочерью по магазинам. Никогда прежде она не выбирала Веги одежду столь тщательно, и в глазах ее ни разу до этого не светился огонек фанатизма.

— Пусть! — приговаривала она. — Пусть! А у детей должен быть праздник!

— Мам, что такое? — наконец не выдержала Веги. — Что, небо упадет на землю или океаны выйдут из берегов? Почему ты так говоришь?

— Может быть, это последний мирный праздник в нашей стране… — пробормотала Гайти Сотис. — Ты уже взрослая, тебе надо в этом разбираться.

— В чем — в платьях? — засмеялась девочка.

— Нет! В том, что говорят по телевидению!

— Там чего только ни говорят, а голова у меня одна и мне ее жалко.

— Но так нельзя! Это слишком легкомысленно! — мать перебирала-перебирала вещи на вешалке и наконец одним рывком сдернула и протянула ей платье на плечиках. — Иди, примерь его!

— А что, — продолжала Веги из примерочной, стягивая через голову повседневную футболку, — если я буду во всем этом разбираться, всюду наступит мир?

— Но ты хотя бы будешь вести себя осторожнее!

Девочка высунула из-за занавески задорное лицо:

— Мам, разве я веду себя не осторожно? Ты сама говоришь, что меня из дома не выгонишь, что я из-за этого толстею и…

— Не спорь со мной! Тебе надо быть осмотрительной!

— И потому ты меня отправляешь в ночной клуб!

Веги снова нырнула в кабинку и стала бороться с платьем, спрашивая шепотом невидимого собеседника, каким образом другие справляются с такими сложностями. Борьба увенчалась успехом и, красная от натуги, девочка вышла наружу, неловко упирая ладонь в талию и отдувая кверху прядь растрепавшихся волос.

— Ужас, — сказала госпожа Сотис, резко садясь, почти падая на кушетку. — Тебе нельзя носить пышное. Тут ничего нет, идем в магазин для взрослых.

— А-а-а… — простонала Веги, предвкушая новый этап мучений с этой трещащей, шуршащей, непривычно скроенной материей. То ли дело брюки и майки — надел и пошел!

День накануне Нового года стал для нее самым жутким днем в жизни. Веги ненавидела магазины и этих странных продавцов-консультантов, нахваливающих все, что бы ты на себя ни напялил и как бы страшно это на тебе ни сидело. Ко всему прочему стояла невыносимая жара, и дыхание пустыни отбивало всякое желание двигаться.

— Мам, нам срочно нужно зайти в парфюмерный, — измученно проговорила девочка, спускаясь по ступенькам очередного магазина.

— Это на потом!

— Нет, ма, сейчас! Иначе очень скоро нас не запустят ни в одно приличное заведение!

Они купили какую-то туалетную воду и специальные салфетки, после чего продавцы старались держаться от них подальше, а к кондиционерам стоять поближе.

— Раньше было лучше! — многозначительно пошевелив бровями, проговорила госпожа Сотис.

— Не-а! — безоблачно отозвалась на это Веги. — Теперь они хотя бы не лезут к нам со своими дурацкими советами и враньем!

— Ну что за дочь у меня? Тебе и правда нужно было родиться мальчиком, как хотели Эрхо и Ноиро.

— Не повезло. Ну вот, смотри…

Она отдернула занавеску, и Гайти Сотис ахнула от восторга:

— Наконец-то!

— Что? Что, правда? — Веги не поверила своим ушам и на всякий случай сделала шаг назад, чтобы посмотреться в зеркало.

Отражение оптимизма не вызвало. Все та же высокорослая толстуха, которая будет смотреться уродливым китом рядом с хрупкой и нежной красавицей-Датти. Еще эти прыщики на лбу… Вот почему у фарфоровой подруги нет ни одного, а Веги половину волос выстригла для челки, чтобы закрывать эту гадость — и все равно видно?!

Девочка хмыкнула и пожала плечами:

— По-моему, ничего особенного.

— Не кокетничай, ты не умеешь!

— Да я и не…

— Отличное платье! Пойдем!

Веги вздохнула. Природа несправедлива. Вот что ей стоило наделить сестру внешностью брата или их мамы — светлыми волосами, голубыми глазами, стройностью, когда ешь хоть двадцать раз в день и не боишься, что разнесет во все стороны? Зачем парню быть красавцем? Ноиро и так девчонки любили бы, он обаятельный… когда хочет понравиться. А тут что мы видим? Отцовская порода, потомки ва-костов: темные волосы и глаза, широкая кость, рослость, простоватость — все недостатки на одного юного человечка! Да еще и девушку! Веги сняла платье и оглядела свою фигуру в нижнем белье, отраженную несговорчивым зеркалом. Если придется защищать страну от врагов, из их семьи в армию призовут именно Веги. Не убьет, так напугает. Девочка мрачно фыркнула.

— А теперь, — с воодушевлением сказала госпожа Сотис, когда они с покупкой вышли на улицу, — в парфюмерный и обувной.

Веги тихо застонала, но покорилась. Спорить с матерью было еще невыносимей, чем бегать по городу.

* * *

Чувствуя себя полной идиоткой, не умеющей ходить на каблуках, но для чего-то обувшей неудобные туфли, Веги вышла к автомобилю отца Датти, мэтра Огэса. Было уже темно, и двор освещался фонарем, склонившимся по ту сторону каменной ограды над молодым деревцем инжира.

— Ты обалденно выглядишь! — выдохнула Датти, утопая в розовых кружевах и блестках. — Я тебя даже не узнала! Какая прическа! Какое платье! Па!

— Красивое платье, — коротко ответил мэтр Огэс. — Давайте поскорее!

«Ну, хоть он врать не стал! — с непонятным злорадством в свой адрес подумала Веги. — А Ноиро вообще осмеял бы меня в нем в два счета. Вырядилась, китиха! Еще и прическу наворотила!» — она вспомнила ужасные три часа, проведенные в парикмахерском кресле, и дала себе зарок: больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах…

Автомобиль мчался по городу, переливавшемуся новогодними огнями вывесок, гирлянд и подсвеченных юпитерами поздравительных плакатов на стенах зданий. Он казался вызывающе ярким и не походил на повседневный Кийар.

— Зря ты платья не носишь, — вдруг сказал отец Датти, обращаясь к Веги. — Брюки — это не то, это для спорта или для пикников. А тебе платье идет, надо носить.

Чуть удивившись теме, которую решил затронуть строгий и неприступный мэтр Огэс, Веги возразила:

— Я ношу… юбку… иногда…

— Да редко ты ее носишь! — ввернула Датти, красуясь в зеркале на лобовом стекле машины.

— Ни разу не видел.

— Это случайно подходящее попалось. В остальных я похожа на тяжеловеса… или тяжеловоза.

Подружка прыснула и прикрыла напомаженные губки пальчиками:

— Как что-нибудь скажешь!

— Датти, когда все закончится в этом вашем клубе, позвони мне, поняла?

— Угу!

Но все же отец не слишком-то поверил ее обещанию и у дверей «Великана» придержал Веги за локоть:

— Ты умный человек, Веги, а у нее ветер в голове. Ты присматривай за ней, ладно? Если что — позвони мне. Знаешь мой номер?

Веги кивнула, и мэтр Огэс улыбнулся:

— Ну все, беги. Повеселитесь там как следует!

Убедившись, что отец уехал, Датти начала стрелять глазками налево и направо. Веги для нее уже не существовало, ведь в клубе было столько интересных парней! И все они наверняка думали: «Что это там за буйволица рядом с куколкой?» Веги вздохнула и поискала взглядом, куда можно было бы сесть, сократить свой гигантский рост и стать невидимой для этих насмешливых взоров.

— Веги! — крикнули ей из-за столика на небольшом возвышении в стороне от сцены.

Столик находился в уютном уголке возле колонны, похожей на пещерную сосульку — от волнения девочка не сразу вспомнила, как называются эти штуки по-научному. За ним сидело несколько мальчишек из их школы, и один — тот, который окликнул ее — был их с Датти одноклассником.

А еще на Веги глазел незнакомый пухлячок, парень повзрослее, с пробивающимися над губой тонкими усиками. Она смутилась и была ему признательна за книжечку-меню, за которой так удобно прятаться, заняв руки и делая вид, что поглощена чтением, хоть и не понимая ни слова в написанных по-кемлински названиях блюд. После пятой попытки осознать прочитанное, девочка сообразила, что надо собраться с духом. Она покосилась на подругу, но та уже вовсю кокетничала с мальчишками. Заинтересованный взгляд пухлячка Веги видела даже боковым зрением. «Да что ему от меня надо? — разозлилась девочка. — Мало ему Датти? Вот на нее бы и смотрел, а я не витрина, чтобы меня разглядывать!»

Тут на сцене началось какое-то движение. Она походила на островок в перекрестье трех залов клуба, и такое положение позволяло увидеть ее со всех сторон, даже из самых дальних уголков. Сбоку островка стояла искусственная пальма. Двое парней — брюнет и русоволосый — монтировали оборудование. Брюнет был атлетического телосложения, русоволосый — изящным и утонченным.

Датти приподнялась, но один из парней дернул ее за руку, и та как будто нечаянно с хохотом плюхнулась ему на колени. Веги бросила на подругу предостерегающий взгляд. Просьба мэтра Огэса еще звучала в ушах, а от Датти, у которой случилось головокружение и разбежались глаза от обилия потенциальных кавалеров, можно было ожидать любой глупости.

— Выбрала? — спросил пухлячок, указывая на меню.

— А? — вздрогнула Веги. — Ну да, выбрала. Только уже забыла, что.

Он вдруг засмеялся. Хорошо так, красиво. Как смеялся Ноиро, когда вокруг были только свои, и Веги растаяла, покоренная, а растаяв, тоже начала хихикать.

— Давай я сам закажу. Меня зовут Файро.

— А меня Веги. Закажи, но я что-то пока ничего не хочу.

— Это видно.

У Файро были теплые карие глаза и по-девичьи длинные ресницы. Из-за упитанных щек всегда казалось, будто он добродушно щурится. Веги почувствовала, что начинает ему доверять.

— Мне нужно поговорить с подругой, — сказала она строго и потрясла за плечо Датти, которая не спешила вставать с коленей парня. — Датти, пойдем, поможешь мне!

— М-м-м, сейчас! — жеманно протянула та.

— Я сказала: и-дем! — Веги наклонилась к ней и незаметно для остальных ткнула подругу большими пальцами под ребра.

Датти взвизгнула от щекотки и вскочила:

— Ты что?!

— Идем, говорю!

Тем временем парни на сцене уже заканчивали свою работу, и аппаратура, еще недавно нагроможденная вокруг пальмы, наконец заняла положенное место.

Ухватив Датти за руку, Веги вихрем пронеслась мимо колонок, едва не зацепив одну из них. Подружка успевала стрелять глазками прямо на ходу и мило улыбнулась брюнету, рассерженному их неловкостью. Брюнет только махнул рукой, но хмуриться перестал.

— Тебя взаперти всю жизнь держали, что ли? — накинулась на нее Веги, едва они вошли в умывальную комнату уборной. — Ты что на людей бросаешься?

Датти лишь дернула плечом:

— Не на людей, а на парней, да и к тому же в шутку!

— А они об этом знают? Что в шутку? Знают?

— Веги, не будь занудой, угу? Ты же мне не мамочка! — подружка ласково обняла Веги, прижалась щекой и часто-часто заморгала, стараясь пощекотать длинными накрашенными ресницами ее шею. — Ну мурк-мурк, дай мне свободу! Ты понравилась Файро-Ро Тротису, а это самый умный парень в старшем звене. Вы так хорошо друг другу подходите! Мурк?

Та поморщилась:

— Отстань! Мне перед твоими отвечать, если что.

— Веги, ну мне уже четырнадцатый год, я же не маленькая!

— Ну да, ты взрослая, просто обалдеть какая взрослая!

— Если хочешь знать, я уже целовалась, и не один раз! Это так круто! Это… вообще! Улет!

— Молодец. Только давай ты не будешь целоваться сегодня со всеми в клубе?

— Хорошо, а ты не будешь со мной нянчиться.

Та вспыхнула. В стране кемлинов это была неприличность, для взрослых граничащая с обвинением в соглядатайстве.

— Думай, что говоришь! — шикнула она.

— Веги, ну ты посмотри на себя! — Датти пропустила вопль подруги мимо ушей и повернула ее к зеркалу напротив умывальников.

Зеркало занимало всю стену, от пола до потолка. И в нем под чарующее воркование юной красотки Веги увидела чудо. Это было ее собственное преображение.

Там, вдалеке, посреди выложенной дымчатым кафелем комнаты стояла высокая статная девушка в длинном вечернем платье — как у взрослых, по фигуре. И маленькая тощая блондиночка, что обнимала сейчас ее со спины и что-то пришептывала на ухо соблазнительным голоском, казалась жалким голенастым подростком на фоне темноволосой пышной красавицы с глубокими блестящими глазами и румянцем смущения на щеках.

Веги стояла и смотрела на себя чужими глазами. Чьими? Может быть, увальня-вундеркинда Файро? Но оторваться от созерцания она была не в силах.

— Видишь?

В зале заиграла музыка, и Веги очнулась от наваждения… а красавица по-прежнему разглядывала ее из зеркала, повторяя мимику и каждый жест.

— Это ты. Ты нравишься Тротису, вот и пообщайтесь с ним. А меня оставь в покое. Угу?

Веги медленно кивнула. Блондиночка засмеялась и подкрасила губки:

— Ну все, идем! М-м-мамочка! Ха-ха-ха!

Едва завидев их в конце зала, Файро тут же поспешил навстречу и перехватил Веги под хитрым взглядом подмигнувшей ему Датти.

— Хочешь потанцевать? Или просто послушаем?

Веги даже не сразу сообразила, что ответить.

— А кто будет выступать? — спросила она наконец.

— «Создатели». Этногруппа такая, не слышала?

— Я не очень… я не увлекаюсь музыкой. У меня ни слуха, ни голоса.

— Вот совпадение! И у меня тот же диагноз. Но я немного знаю одного из музыкантов, поэтому знаю и группу.

— А кого?

Файро указал подбородком в сторону русоволосого парнишки. Того самого, который вместе с брюнетом собирал оборудование перед концертом и которого Веги про себя назвала «студентом».

— Ту-Эл Эгмон по прозвищу Птицелов. Он в группе на духовых… Флейта. Красиво играет, просто заслушаться можно, сама убедишься! А поет у них девушка, она одна в группе, остальные парни.

На сцене-островке их было уже четверо. Разогреваясь, они пробовали то одну мелодию, то другую.

— А почему Птицелов? — полюбопытствовала Веги.

— Не знаю. Так он себя называет. Веги, как вы подружились с Датти?

— С детства… А что?

Они одновременно уставились на белокурую красотку, а та как ни в чем не бывало любезничала то с одним молодым человеком, то с другим, срывая ревнивые и ненавидящие взгляды других девчонок.

— Мне кажется, или она действительно собралась перессорить всех в этом клубе? — пробормотала Веги.

— Что? — не расслышал Файро.

— Да нет, ничего, это мысли вслух, не обращай внимания.

Он засмеялся, и тут все три зала погрузились во мрак.

— Где свет? — пискнул кто-то в темноте.

— Дайте свет! — подхватили еще несколько голосов.

— Не надо, не надо свет! — откликнулись с той стороны, где блистала Датти. — Пусть будет тьма!

— И настал конец мира! — торжественно провозгласил какой-то парень, а окружающие прыснули.

— Эй, ну правда — дайте освещение, я серьгу потеряла!

Откуда-то из-под потолка заструился приятный мужской голос, многократно усиленный динамиками, и все смолкли:

— Однажды суровый космос, где не было ничего — даже времени — в своем бесконечном существовании породил вечного Змея Мира, и тот создал пять первоэлементов. Ими были ангелы, и каждый из них участвовал в творении Вселенной. Черный ангел-спаситель Файро покровительствовал воплощенной им тверди — камням и почве живой. Алый ангел-воитель Камро олицетворял огонь и движение. Синий ангел-примиритель Ноиро владел силами воды и жизни. Серебряный ангел-учитель Лугеро направлял потоки воздуха. А зеленый ангел-даритель Эрхо, соединив их заботы, создал и деревья, и травы с цветами, и тварей. И тогда пришли люди и по велению ангелов тоже стали творцами!

Вспыхнули осветители у сцены, высветив на «острове» четверых мужчин, окруживших единственную женщину с микрофоном в руке.

Школьники радостно зашумели.

— Группа «Создатели» — встречайте! — прокричал все тот же голос — он принадлежал крепкому, хорошо сложенному молодому человеку, в котором Веги сразу узнала того гневливого брюнета, с которым «студент» монтировал аппаратуру. — Меня часто спрашивают: «Какой праздник самый твой любимый, Камро?» И я, конечно же, отвечаю: «Но-о-овый го-о-о-д!» Всех с новым годом, друзья!

Ребята заулюлюкали, приветственно размахивая руками, девчонки завизжали. Файро покосился на Веги, пытаясь угадать ее впечатление.

— Привет! — сказала солистка.

Она была странно одета, странно причесана и странно накрашена, однако все это вместе ей безумно шло. И девушка запела. Голос сильный, голос вольный и загадочный в звучании будил в душе жажду чудес.

— Ну как? — шепнул Файро, когда выступление уже подошло к концу.

— Отлично… — пробормотала в ответ Веги, не сводя глаз с певицы. — Почему я не знала ее раньше? Она светится… как огонь на ветру…

— Ты романтик! Мне она тоже нравится.

— А мне нет! — вмешалась Датти, выскочив у них из-за спины. — Ненавижу такую музыку и такую моду!

Тем временем музыканты принялись за демонтаж инструментов. Девушка-солистка помогала, перешучиваясь с парнями.

Камро, поспорив о чем-то с чубастым музыкантом ударных, влез на металлический стульчик, ухватился руками за сидение, поднял ноги в воздух и в таком положении, играя превосходными мускулами, стал отжиматься. Девчонки-зрительницы тут же столпились у сцены, а брюнет делал вид, будто не замечает их внимания. Веги улыбнулась: похоже, большинство мужчин сделаны по одному проекту. Особенно те, которые имеют оглушительный успех у женского пола…

Но тут Веги схватили за руку. Это была Датти:

— Веги! Веги! Что мне делать? Ко мне пристают вон те парни, а я их не знаю, они взрослые и не из школы!

— Ты о чем?

— Трое парней. Чужих. Они пришли сюда недавно, стали приставать, руки распускают! Вон те!

Веги вгляделась в темноту клубного зала. В стороне, возле фигуры лежащего на боку великана из раскрашенного пенопласта, кучковалось несколько девчонок постарше. Одна из них злорадно поглядывала в сторону Датти и, говоря с кем-то по телефону, указывала на нее пальцем. Почти тут же толпа начала расступаться: к ним шло трое мужчин, от вида которых Датти заколотило. Скуля и подвывая, она шмыгнула за спину Файро.

— Я так и знала, что этим все кончится… — тяжело вздохнула Веги и, вытащив из клатча мобильный телефон, стала набирать номер мэтра Огэса.

— Что ты делаешь?! — завопила Датти, округляя глаза, черные от размазанной туши, и нажимая кнопку сброса. — Меня же дома убьют!

— Девчонки, что случилось? — не понял суеты Файро.

Веги указала подбородком на приближающуюся троицу.

— Я за охраной, — сказала она. — Файро, уведи ее в туалет умыться — и пусть ждет там!

Он кивнул и потащил за собой Датти, а Веги начала проталкиваться к выходу. Быстрей, быстрей — подгоняла она себя. Один школьник против троих взрослых мужиков. Долго ли он устоит и не перейдут ли они к рукоприкладству? Вот дура-вертихвостка! Испортила им весь вечер! А это ведь те девицы пригласили сюда знакомых парней, чтобы проучить Датти!

Тут наконец Веги увидела охранника:

— Там драка возле туалета… сейчас будет! — выпалила она, стараясь перекричать клубный шум.

Вышибала рванул за подкреплением, но ждать девочка не стала и со всех ног помчалась назад.

* * *

Файро возле женской уборной не было. В коридоре вообще было пусто. Веги распахнула дверь.

У огромного зеркала, в которое несколько часов назад любовалась на себя Веги, причесывалась солистка «Создателей».

— Датти! — позвала Веги и принялась заглядывать в туалетные кабинки. — Датти!

Певица поглядела на нее в отражении:

— Ты ищешь девочку в розовом? Блондинку с зареванным лицом?

— Да! Да!

— Идем со мной.

Девушка оказалась всего лишь чуть-чуть выше Веги. Они покинули клуб через запасный выход, минуя подсобки и административное крыло. Здесь было совсем тихо и безлюдно.

— Парнишку немного помяли, — сказала девушка, — но он молодец. Наш человек.

— Файро? — замерла Веги. — Только этого не хватало!

— У мужчин это иногда случается, — насмешливо парировала певица. — Они ближе к природе. Да не кисни, все с ним нормально!

Она открыла двери на улицу. Недалеко от выхода стоял полугрузовой автомобиль, а рядом топталось несколько человек. Веги перевела дух: некоторые из них были в униформе «великанских» охранников.

— Ну и что тут? — спросила солистка, за руку подводя свою спутницу к машине.

Вышибалы клуба, поругиваясь, волокли прочь троих чужаков — обидчиков Датти, а музыканты, подбоченившись, смотрели им вслед. Ко въезду вывернул полицейский минибус.

— Ну вообще-е-е-е! — протянула Веги. — Я убью эту Датти! Где она?

Охранники сдали нарушителей полицейским.

— Кажется, нам пора сматываться, — сообщил брюнет Камро. — Проходить свидетелем в Новый год — дурная примета.

Певица настойчиво втолкнула Веги в полугрузовик, вместе с парнями запрыгнула внутрь, и автомобиль стремительно вылетел с задворок.

Внутри, мостясь между музыкальной аппаратурой, сидели Файро и Датти.

— Как нос? — спросил брюнет.

— Остановилась, — ответил Файро, прижимая платок к ноздрям.

— А губа?

— Да так… в порядке.

Датти снова завыла. Певица протянула руку Файро:

— А ты молодец! Будем знакомы — я Нэфри Иссет.

— Я знаю. А я Файро. Все хорошо, пройдет.

— Угу, — вступил в разговор русоволосый «студент», — и если твои родители спросят меня, что было на нашем концерте, я не буду знать, что ответить.

— А ты не отвечай, — огрызнулся Файро, впервые проявив свою еще совсем мальчишескую сущность и желание казаться старше в компании взрослых. — С чего ты взял, что они будут тебя спрашивать?

— У тебя весь костюм в крови, — сказала ему Веги. — Я спросила бы…

— А почему обязательно Ту-Эла? — не сдавался тот.

— Ну… не знаю.

— Вот именно!

Нэфри закатилась смехом. Сидящий за рулем чубастый парень взглянул на них в зеркало и спросил, куда надо ехать.

— Давай развезем ребятишек по домам, — сказала певица, — если уж взялись.

Ни с того ни с сего, набравшись вдруг наглости, Веги выпалила:

— А можно с вами?

— Так мы на пляж. Ваши родители вас отпустят?

— Да, — сказала Веги.

— Меня да, — подтвердил Файро.

А Датти скуксилась с снова заскулила. Веги вздохнула с облегчением. За этот вечер она так устала от глупости подружки, что рада была бы от нее избавиться прямо сейчас, лишь бы способ избавления не был слишком криминальным. Они с Файро бросились звонить родителям, а Датти обреченно назвала водителю свой адрес.

* * *

Доставив ее домой, Веги и Файро завопили от радости и чуть не кинулись друг другу в объятия. Взрослые скрыли улыбки, отворачиваясь в окно.

— Никогда! Никогда! Больше ни-ког-да! — горячо клялась Веги.

— Н-да, так меня еще ни разу не подставляли… — согласился Файро.

Тогда заговорила Нэфри:

— Сейчас мы заедем к Камро, сменим машину и двинем к морю. Да, познакомьтесь. Это Камро Риз, он у нас струнник. Афело-Кей Апесс тоже струнник, второй… — она указала на мрачного мужчину лет тридцати, выбритого до синевы и, как почудилось Веги, скользковатого; девочке он совсем не понравился, в нем был какой-то надлом, из-за которого он обозлился на весь мир.

— Я домой, — буркнул он.

— Ты не поедешь отмечать?! — удивилась Нэфри.

Тот сверкнул глазом на «студента» Эгмона и дернул головой.

— Ну смотри сам. А это, — девушка шлепнула по плечу водителя, а тот в ответ качнул длинным чубом, — Птахо Айни. Он у нас ударник! И еще — флейтист Ту-Эл Птицелов.

— Почему Птицелов? — снова не утерпела Веги.

«Студент» смутился, а угрюмый Апесс покривил рот в ухмылке. Так они и не ответили, лишь громкоголосый Камро отшутился, упомянув какую-то неизвестную легенду.

К морю ехали в машине с откидным верхом и наслаждались вечерним воздухом, который постепенно обретал свежесть и запахи воды, йода и водорослей. Их встретил слабый шелест прибоя и пустой песчаный берег, а вдалеке чернела гряда Узлаканских гор. Нэфри первой выпрыгнула из автомобиля и, оглашая пляж восторженными воплями, запрыгала на мелководье.

Веги еще по пути сюда с наслаждением сбросила с ног тесные туфли и теперь очень жалела, что не может проделать то же самое и с надоевшим длинным платьем. На берегу было темно, но не настолько, чтобы раздеваться до нижнего белья в обществе парней. А те, напротив, не смущались — сбросили с себя майки и брюки и в одних плавках кинулись нырять с волнореза.

— А я до сих пор плавать не умею, — признался Файро, с тоской наблюдая за музыкантами, силуэты которых смутно мельтешили в свете автомобильных фар. — Как думаешь, кровь отстирается?

— В соленой воде? Сомневаюсь… Но давай попробуем…

— Засохло уже… Сейчас…

Он расстегнул сорочку.

— У тебя губа опухла. Надо холод приложить.

Файро посмотрел на нее и неловко отдал ей окровавленную одежду.

— Дома приложу. Все равно уже поздно.

— Завтра хотя бы в школу не нужно. Может, к послезавтра пройдет?

— Вряд ли, но это нестрашно.

Они уселись у кромки прибоя, и Веги принялась полоскать сорочку.

— Песочком ее, песочком! — Ледяные руки Нэфри легли им на плечи. — Морской водой не отстираете, потому что она по составу похожа на кровь и жесткая. У меня было специальное мыло, я такое обычно в поездку беру, но оно дома, в рюкзаке осталось… Надо было разобрать… Сейчас бы все отстирали. Веги, да брось ты это, бесполезно, лучше искупайтесь. Ох, так здорово поплавать в нашем море после этих мутных франтирских речек!

— Франтирских? — тут же подхватила Веги. — А давно вы были во Франтире?

— Давайте договоримся? Мы тут все на «ты», идёт? А из Франтира я вчера прилетела. Вечером.

— А у меня брат туда улетел. Он журналист, ему туда по работе надо было. Вот вернется — а тут все только о войне и говорят…

— Журналист? Как зовут брата? — насторожилась Нэфри.

— По-настоящему или тебе псевдоним нужен? Я псевдоним не помню…

— По-настоящему!

— Ноиро Сотис.

Певица хлопнула в ладоши:

— Святой Доэтерий! Не могу поверить! Поистине: случайных совпадений не бывает!

— Так ты с ним знакома?

— Конечно! Но как вы непохожи! Я даже никогда бы не заподозрила, что ты его сестра!

Файро с интересом слушал обеих.

— Да, он пошел в маму, я — в папу…

— Вы не только внешне, вы ни в чем не похожи! Твой братец — это… это… это второй Камро! — она ткнула в сторону выходящего из воды брюнета.

— Кто смеет поминать имя мое без должного трепета и земного поклона? — грозно провозгласил на весь берег музыкант. — Между прочим, в «Великане» сильно фонило во второй передней колонке, заметили?

— Как настроил, так и работало! — ехидно заметил Птахо, чуб которого, промокнув, куда-то исчез, и волосы теперь смешно торчали во все стороны, как прутики.

Они вдвоем выволокли из машины столик и начали его накрывать.

Молоденький Ту-Эл смущенно улыбался, расставляя контейнеры с едой, и поглядывал в сторону Нэфри и школьников.

— Нам с тобой надо поговорить, — шепнула певица Веги. — Это важно! Мальчишки, мы скоро! Начинайте без нас!

И они побрели к волнорезу, а Файро ушел к музыкантам, которые решили отмечать праздник в мужском составе.

* * *

Едва прилетев двадцатого числа из сельвы, Нэфри забралась в ванну и блаженно там задремала, слушая музыку. Мамы дома не было, никто из друзей о ее приезде еще не знал, можно было расслабиться и пожить для себя.

В пустыне бушевала песчаная буря, город стоял в пыли, сникший, бесцветный. Новый год — это когда день и ночь равны, в Новый год должно быть не только жарко, но и ясно, празднично, а тут солнце затянуло беспросветной пеленой. Одна надежда, что за ночь буря уляжется, а то и пригонит грозовые тучи.

Нэфри уже почти совсем забылась сном в теплой воде, когда из неведомых глубин мироздания донесся едва заметный Призыв. Он был связан с кем-то из тринадцати. Она знала это точно, вспомнив рассказ Учителя об эмпатической связи между учениками.

Девушка выскользнула на серую пустошь, стала искать источник, и ее перебросило в иной локал.

Небо было искажено гигантской черной и бездонной воронкой, и эта сущность — или антисущность — высасывала жизнь из Ноиро и его спутника. Нэфри призвала Учителя, но ответа не последовало, и им с двенадцатью пришлось рисковать. Иного выхода не было.

Она вспомнила, как Та-Дюлатар упоминал о выходе через неизвестное измерение, когда можно сместить время и оказаться в другом месте. Вдвоем у них это получилось, но тогда Учитель полностью обволок ее собой, своим черным одеянием, и ей было не страшно. А теперь…

Тринадцать соединили Благословения и набросили на Ноиро щит. И тогда он, ухватив спутника, очертя голову кинулся в воронку. Его не было считанные мгновения, но для Нэфри это были годы тревоги. А в сельве, где находились оболочки Ноиро и его врагов, разразилась страшная гроза. Черная звезда, которой пришлось выпустить Ноиро и вторую свою жертву, попала в тучи и была атакована молниями. В порыве ураганного ветра ее поволокло к вечному Змею Мира…

…Уже придя в себя и поднявшись из почти холодной ванны, девушка не могла поверить, что они смогли отстоять людей в битве со всемогущим равангой.

В Кийаре тоже начался ливень. Нэфри смотрела в окно на водяные дорожки капель и гадала, как могло получиться, что Улах не прикончил их всех одним ударом. Вспоминала она и то свое неописуемое ощущение силы, знаний и несокрушимости, которое возникло впервые и которое было очень подозрительным. Ничего не дается просто так, а если что-то получил, думая, что бесплатно, будь потом готов заплатить втройне. Нэфри не любила странных подарков, они ее пугали.

Тоскливо глядя на свой рюкзак, она переборола совесть, которая диктовала ей разобрать вещи, и села к своему э-пи. Почта была забита всякой дрянью, которую пришлось вычищать из ящика.

«Если Соглядатаи все-таки пойдут по моему следу, — подумалось Нэфри, — я должна иметь возможность скрыться и сохранить артефакт…»

Надо подстраховаться. Надо придумать хитрую комбинацию, чтобы спастись и спасти шкатулку, но не вовлечь в это лишних людей, которые не имеют к этой истории никакого отношения. Только заинтересованных или посвященных!

Нэфри набросила на себя легкое платье и поднялась на чердак. Это было то место, где совсем случайно ты мог отыскать раритеты трехсотлетней давности под грудой более поздней рухляди. Поколения предков Нэфри жили в старом доме и избавлялись от ненужных вещей, водружая их практически себе на голову. Девочкой она очень любила играть здесь, и мама, «династийный» археолог, потворствовала наклонностям дочери. Госпожа Иссет не просчиталась: после получения первой общеобразовательной ступени в качестве второй и третьей Нэфри избрала КИА — Кийарский институт археологии.

С детских лет у Нэфри было здесь множество тайничков и даже целая скрытая комната, в которую можно было пробраться, выдвинув все ящики громоздкого комода. В его задней стенке зияла дыра — свидетельство отличного аппетита прожорливых жучков-древоедов.

Оказавшись внутри, среди вещей, что пахли пылью, залежалой материей, старой древесиной и чем-то еще, нераспознаваемым, но таким щемяще знакомым, Нэфри снова остро почувствовала: это она, только она выросла и убежала из уютного милого прошлого, а детство, да и все прошлое, которое было у нее и казалось нескончаемым, осталось жить здесь. В этом мирке была еще жива бабушка — вот-вот окликнет внучку, приглашая к столу. Здесь такими горькими были обиды и такими яркими казались чаяния…

Какие-то ящики, коробки, планки, карнизы то и дело упирались Нэфри то в бока, то в плечи. А ведь раньше она даже не замечала, что здесь тесновато!

Усевшись на пол, девушка скрестила ноги и подтянула к себе тяжелую каменную шкатулку, словно бы невзначай засунутую под выцветший абажур между резной тумбочкой и футляром от швейной машинки — ровесницы века.

На крышке раритета проступала гравюра: в центре спираль, от которой отходит пять изгибающихся плавными дугами лучей. Это напоминало упрощенное изображение одной из многих галактик. Каждый луч завершался звездочкой, обведенной кружочком и отмеченной непонятным символом. Звездочки были разных оттенков, поскольку представляли собой искусно обработанные самоцветы. Как их сплавили с камнем, из которой была выточена сама шкатулка, неизвестно. Казалось, будто при создании этой вещи все ее детали находились в расплавленном состоянии.

Крышка открывалась удивительно легко. Ее скреплял с основанием продетый в каменные петли алмазный стержень, и сделано это было таким образом, что вынуть его, не разбив на кусочки саму шкатулку, было бы невозможно.

Внутри, в каменной полости, лежало пять небольших каменных же, шаров. Каждый из них мог уместиться в ладони. Каждый из них ощущался по-своему. У каждого был свой цвет.

Нэфри коснулась голубоватого — и он показался ей ледяным. Бронзовый — теплым. Черный — шершавым, точно пемза. Серебристый — наоборот, металлически-гладким. Серый с зеленоватыми прожилками — живым и податливым. Но девушка точно знала теперь, что это называется тактильным обманом. Если бы параметры шаров измеряла машина, показатели были бы почти одинаковыми, за исключением, пожалуй, состава — примесей, веса.

Насмотревшись на загадочный артефакт, Нэфри снова задвинула коробку под абажур и спустилась с чердака. Словно того и дождавшись, зазвонил телефон, чтобы породистым голосом Камро Риза поинтересоваться, давно ли она прилетела и как насчет репетиции.

— Здравствуй, Камро! — подчеркнуто объявила она.

— А, ну да, здравствуй! Ну так что там?

— Устала.

— Ладно, ты тогда отсыпайся. У нас завтра такой чес намечается, что только крепись!

— Камро, мне надо с тобой увидеться. Прямо сейчас.

— Гм-м-м… — замялся тот.

— Ты не один, — поняла Нэфри.

— Умница, не зря училась на «отлично»!

— Это по делу. По очень важному делу, Камро! Через сколько можно подрулить?

Он, кажется, оглянулся. Возможно, у кого-то что-то спросил, прикрывая динамик ладонью.

— Ладно, давай через часок! Как раз подсохнет на улице…

— Это ненадолго. Просто не хочу по телефону.

— Согласен. Телефон — это полный отстой. Говорить нужно в рупор. Рупор — вот наше всё!

— Болтун! Иди уже, милуйся!

— Вот ни стыда у тебя, ни совести, Нэфри! А еще девушка! Тц-ц-ц-ц!

— Считай, что я ревную.

— Ну так может, мы тогда…

Дослушивать она не стала — Камро был на редкость словоохотливым малым — и начала собираться в дорогу. На исходе часа, так и не дождавшись маму, Нэфри выкатила свой мотоцикл и подалась к дому приятеля.

У Камро в гостях действительно была девица, и на Нэфри она смотрела с подозрением.

— Это Дестрея, она приехала из Сузалу.

Сузалийка тряхнула крашеной рыжей шевелюрой.

— А я Нэфри, приехала из Рельвадо.

— Это она прикалывается, — объяснил своей очередной пассии Камро. — Она там была на раскопках.

— На каких раскопках?

— Мы выкапывали трупы древних вальдов, — тут же ввернула Нэфри, и Дестрея как-то незаметно отодвинулась от нее подальше.

— Они выкапывали эти… — Риз сглотнул и завертел руками в попытке объяснить хотя бы жестом. — Как их? Горшки всякие… Монеты… Украшения…

— …Черепа и оружие… Я тут один привезла, сейчас схожу, прине…

— Нет! — взвизгнула Дестрея. — Не надо!

— Ну почему? Это интересно! Представляешь, вальды воевали, используя какое-то странное оружие. Они стреляли, а заряд потом, как червяк в яблоке, проделывал в костях множество входов-выходов. Туда-обратно, и так много раз, весь череп в дырочку. Красиво так! Да я сейчас покажу!

— Нет! Мне не интересно! И… и… и вообще — идите. Идите уже на улицу, мне здесь нужно… мне здесь нужно прибрать… вещи! — сузалийка беспомощно огляделась.

— Ну ладно, идем, раз гонят…

Нэфри ухватила Камро под локоть и вытащила его на веранду. Он поскреб щеку:

— Протоний покарай, Нэфри, не будь ты моей подругой детства, я бы в тебя и правда влюбился…

— Спасибо, хватило и одного.

— Я не такой! Ну правда, я не такой ведь! — дурачась, он сложил губы бантиком, а брови домиком.

— Мне все равно, давай о деле? Ты мог бы помочь мне как программист?

— Не знаю. А в чем?

— Можно ли сделать так, чтобы, если я в течение какого-то времени не зайду, залогинившись, на определенную страничку в Общей Сети, то на условленный адрес почты отправилось бы заранее заготовленное письмо?

Камро насмешливо взглянул на нее и, стряхнув с перил брызги недавнего дождя, уселся полубоком:

— Угум, угум… Я тоже любил играть в шпионов. В детстве. Ну, ты помнишь.

Нэфри поморщилась. Сейчас ей было не до шуток:

— Так можно это сделать?

— Да все можно! Нет ничего невозможного для гения. То есть, само собой, для меня. И ты так жестоко отвергаешь гения! — тут она сделала страшные глаза, и Камро поспешно договорил: — Тихо, тихо! Скрипт написать недолго, есть одна каверза: если по какой-то причине тот сайт перестанет функционировать, идея сдохнет.

— И что делать?

Он пожал плечами:

— Я привяжу тебя к какому-нибудь моему ресурсу.

— Вот спасибо! Ты и правда гений! Я так боялась, что ты откажешься…

— Ойк! Друг сердечный, а ты никак обидеть меня хочешь? С тебя адрес, куда отправлять письмо. Оно отправится через два дня твоего сетевого бездействия.

— Отлично! Адрес я узнаю. Не хочу огорчать их перед праздником, но послезавтра займусь этим и получу адрес.

— Темные делишки дочери шамана! Пойду-ка я подобру-поздорову, а то вытащишь свое вальдовское оружие — и будет у меня голова как ситечко.

Следующий день прошел под знаком бесконечного хоровода выступлений — «чёса», как это называлось в их среде. Их автомобиль только знай поспевал от одного пункта назначения к другому. Ближе к вечеру Нэфри поняла, что вот-вот охрипнет.

— Госпожа Луженая Глотка, ну что ж ты так? — укоризненно покачал головой Камро и полез в походную аптечку. — Тут тебе привет от нашего фониатра — скажи: «а-а-а»!

Он брызнул ей в гортань немного жидкости из небольшого флакона. По вкусу эти напоминало травяной отвар. Не прошло и пяти минут, как спазм прошел, а с ним исчезли жжение и боль.

— Остался клуб «Великан» — и мы свободны! — с облегчением объявил Птахо.

— Пора-а-адуйтесь! — сочно и басисто пропел Камро за рулем.

— Протоний покарай, тебе надо было идти в шаманы — злых духов пением разгонять… — Птахо прочистил мизинцем едва не оглохшее ухо.

В «Великане» музыканты, сами того не ведая, выручили сестренку знакомого Нэфри. И вот теперь певица и девочка сидели на волнорезе, спустив ноги в воду, а Нэфри рассказывала ей о событиях в сельве, о несчастном случае с Ноиро и чудесном его спасении.

— Не плачь, с ним все будет хорошо, — она обняла Веги за плечи. — Знахарь подлечит его, и он вернется.

— Не знаю, как скажу маме… — девочка ткнулась лицом ей в грудь. — Она и так помешалась на этой войне и новостях, а тут еще…

— Хочешь, я приеду и расскажу?

— Я не знаю… Приезжай… — Веги всхлипнула. — Это я, дура, тогда накаркала. Разозлилась на него за то, что обзывался…

— Ну при чем тут ты? Лучше скажи, ты сможешь найти мне электронный адрес почты Ноиро?

— Смогу, что ж тут трудного… Но с ним правда теперь все хорошо?

Врать Нэфри не хотелось. Она помнила его после боя со зверем, помнила фразу Учителя о том, что от проклятья Улаха избавиться трудно.

— Он выздоровеет, Веги. Давай обменяемся телефонами, созвонимся завтра и все обговорим?

Веги улыбнулась сквозь слезы и кивнула.

— А теперь идем к столу, а то они все сожрут и не будет у нас с тобой никакого Нового года.

— Нэфри!

— Да?

— А поёшь ты очень красиво!

2. Дочь шамана

Уже светало. Веги и Файро музыканты отвезли по домам, и на прощанье девочка пристально посмотрела на Нэфри. Та устало кивнула и снова пристроила голову на валике кресла. Когда машина остановилась у ее ворот, Ту-Эл Эгмон потормошил ее за плечо:

— Я выйду с тобой.

Птахо и Камро переглянулись. Камро многозначительно улыбнулся, а Птахо пожал плечами.

Эгмон выпрыгнул на тротуар, не открывая дверцу, и протянул руку певице.

— До вечера! — сказал он остальным, когда девушка очутилась рядом. — Я сегодня чуть задержусь, ничего?

— Э-э-э-ни-и-ичего, Птицелов! — протянули парни и загоготали.

— Эй! — возмутилась Нэфри.

Те сразу же изобразили серьезность и укатили прочь.

— Я тебе в гостиной постелю. Только ты тихо, не разбуди маму. Она спит чутко и бывает ужасно не в духе, если не выспалась.

Ту-Эл загородился от нее ладонью:

— Ты не так поняла, я не собираюсь заходить к тебе домой. Нам нужно серьезно поговорить.

Она насторожилась. Что-то не то было сейчас в его облике, его словах, его манере и даже в тембре голоса. Такого Эгмона-Птицелова она никогда не знала — теперь это был их с Камро ровесник, а от наивного и хрупкого студента не осталось следа.

— Может быть, тогда сядем? — Нэфри указала на мамину беседку в живописном углу садика.

Ту-Эл спорить не стал, и они уселись за деревянный столик, друг против друга, под шатром из вьющейся зелени.

— Тебе надо быть осторожной.

Она моргнула и непонятливо улыбнулась, хотя ощутила укол в сердце. Эгмон не шутит. Но откуда он…

— Коротко: мне велено нянчиться со всеми вами.

Нэфри отпрянула:

— Нянчиться?!

— Да, — жестко ответил молодой человек, крепко стискивая челюсти и чеканя слова. — Ты ведь не станешь говорить, что доверчиво полагала, будто «Создатели» — творческий коллектив, счастливо избежавший участи остальных и — единственный! — оставшийся без няньки? Просто так, за красивые глазки! По какой причине «Создателям» было бы оказано беспрецедентное доверие?

— Я знала, но что это ты… Я считала, что осведомитель — это…

— Афело-Кей, я понял. Он обожженный, поэтому сразу же вычислил меня и стал сторониться. С тех пор не говорит лишнего и избегает контактов со мной, что, на мой взгляд, не слишком разумно с его стороны. Он в курсе, кто мой дядька. Собственно, из-за дядьки мне и приходится делать то, что я делаю.

— Да-а-а… — протянула Нэфри, притуплено ощущая лишь одно: опасность уже совсем рядом. — Богатая биография, что у тебя, что у Афело… И много ты… нанянчил?

— Ничего я не нянчил, — Эгмон чуть поморщился. — Отправляю короткие отписки ни о чем. Формальность это. Все ведь знают, что маразм и паранойя — лучший способ отвести людям глаза, чтобы отвыкли думать о странном. Но дядины сотрудники — известные консерваторы. Играть приходится по старым правилам. Когда мне это предложили, я хотел их послать по известному всем адресу. Я уверен даже, что благодаря дядьке мне ничего бы за это не было. Остался бы чистеньким и невинным, как нетронутая девица. А потом до меня дошло, что тогда нам подсунут другого, и никто не поручится, что я смогу его уговорить стать не слишком ретивым служакой. Согласись, многие наши разговоры во время репетиций можно истолковать двояко, а если их еще и изложить на бумаге… Кроме того, нянька зачастую бывает провокатором и раскручивает опасные темы умышленно…

— Я поняла, Ту-Эл. Спасибо за откровенность, хотя я, признаюсь, была бы много счастливее, не узнай этого о тебе…

— Время взрослеть, Нэфри.

Стеклянный взгляд огромных светло-светло карих, подкрашенных первыми проблесками зари, глаз упорно сверлил ее, заставляя содрогаться. Теперь это были вовсе не те широко распахнутые очи восторженного студента. Он видел многое, он видел жуткое.

— Это не все. На днях дядька вызвал меня и по секрету намекнул, что тобой интересуются. К службе своей он относится примерно как я. Как дрессировщик к своим зверям. Только у него это умение отточено до виртуозности. Он знает, где и что сказать, чтобы отвести от себя подозрения, но не забывает ни на секунду, что его работа — это готовый взорваться вулкан. Он неплохой человек. По крайней мере, я знаю его с хорошей стороны и уже очень много лет. Тобой интересуются люди из окружения Форгоса.

Нэфри хмыкнула. Наверняка Соглядатаи.

— Я так и думала. Спасибо, что не из окружения Самого…

— Считай, что из окружения Самого, потому что Гатаро Форгос в темные игры с Самим играть не будет и заполучит санкции вполне официально. Но тебе от этого не легче. Не знаю, что ты там натворила, но там все по-серьезному.

Сердце ее колотилось, кровь стучала в висках и разгоняла по венам остатки сонливости.

— Могу рассказать тебе, что я натворила. Месяц назад я нелегально проникла на территорию Тайного Кийара.

— Ты с ума сошла?! — его воспаленные глаза стали еще больше. — Тебя кто-нибудь видел?

— Нет.

В самом деле, не говорить же ему про Соглядатаев! Вряд ли дядя уже рассказал ему о них, да и не факт, что об этих существах знает и сам дядя Ту-Эла…

— Значит, тебя засекли камеры слежения или…

— Неважно, кто, Ту-Эл. Главное заключается в том, что меня засекли.

— Что тебе там понадобилось? Тебя могли просто убить, ты это понимаешь?

— Да. Но мне было очень нужно. И убить меня сразу они… в общем, не смогли бы.

Нэфри замялась. Эгмон открылся ей, чего по собственной воле не сделала еще ни одна «нянька». Они с Камро и Ту-Элом знали друг друга с детских лет, а потом вдруг как-то быстро все переменилось, все выросли, разбежались в разные стороны…

— Я откопала там кое-что. В прямом смысле откопала. В археологическом. О местонахождении этой штуковины в Тайном Кийаре не знали, но найти всегда стремились.

— А как о ней узнала ты?

— Высчитала. По историческим документам, — уклонилась от правдивого ответа Нэфри.

— А на самом деле? — прищурился Ту-Эл.

— Ну какая тебе разница? Результат — у меня. А процесс не имеет важности.

— Чтобы помочь тебе, я должен знать по максимуму.

— Ты хочешь мне по…

— Стоп! Не оглядывайся резко. Он у ограды…

Нэфри осторожно покосилась в сторону витой решетки. Там, где прутья меньше всего были оплетены розами госпожи Иссет-старшей, снаружи отирался неряшливый и едва стоящий на ногах мужчина.

— Может, просто пьяный? — шепнула девушка, припадая грудью к столу.

— Может. А может, нет…

Эгмон потянул ее к себе, и они сделали вид, будто целуются и обнимаются. Так должно было казаться издалека тому прохожему.

— Говори! — шепнул Ту-Эл ей в щеку.

— Святой Доэтерий! Как в шпионских фильмах! — тихонько хихикнула Нэфри. — Ты мог бы спрятать эту шкатулку в надежном месте?

— Какую шкатулку?

— Из Тайного Кийара.

— Ты ее открывала?

— Она не была заперта.

— И что там?

— Пять разноцветных шаров вот такого размера. Я не имею понятия, какую функцию они выполняют, но, по моим ощущениям, они очень необычны. Ты мог бы спрятать ее? И, если со мной что-то случится, передать одному человеку?

— Посмотри, этот ушел?

Нэфри осторожно выглянула поверх его плеча. Хватаясь за решетку, пьяный в очередной раз пытался встать на ноги. В каждом движении его угадывалась глубокая сосредоточенность на важном процессе, и невозможно было представить его в роли шпиона.

— Он нас с тобой даже не видит, — сообщила Нэфри. — Наверное, просто пьяный.

— Может быть. Давай пересядем.

Они отошли в глубину беседки, полностью скрывшись за переплетением веток. Теперь пьяному, чтобы увидеть их, нужно было бы переместиться много правее.

— Да, я спрячу твою шкатулку. Кому я должен буду передать ее?

— Я потом расскажу. Сначала мне нужно все подготовить. Шкатулку я отдам тебе завтра, пока не явились с обыском.

— Это в лучшем случае, если с обыском, — заметил Эгмон, морщась. — Санкционированные досмотры нынче не в моде…

— А что, нагрянут под видом ограбления?

— Может быть и так.

— Спасибо тебе, Ту-Эл, за подаренную веру в людей и светлый оптимизм…

— В людей, говоришь?

Он поднялся и выглянул из живого шатра. Пьяный прохожий ковылял прочь и уже добрался до соседских ворот.

— Будем надеяться, что это и в самом деле был случайный забулдыга, — проговорил Эгмон.

— Веселая у вас жизнь. Каждый день — приключение. Каждый чихнувший — резидент.

— Не издевайся. Паранойя и адекватная оценка обстановки — не одно и то же.

— Извини. Я тебе благодарна за помощь.

— Еще не за что благодарить. Шкатулка большая?

Нэфри очертила в воздухе примерные размеры артефакта. Эгмон кивнул:

— Ладно, пока, — и собрался уходить.

— Подожди! — девушка догнала его и поцеловала в щеку. — Спасибо тебе! С праздником!

Он смущенно потупился, мгновенно обрел прежний облик стеснительного студента и ушел. Нэфри смотрела ему вслед до тех пор, пока он, обогнав пьяницу, не исчез за поворотом, бросив на странного прохожего краткий взгляд.

* * *

Агиз дохнул зноем, изгоняя ночную свежесть. Тени от уцелевших построек Тайного города становились все короче. Заречный Кийар оживал. С восточного берега потянулись на западный работники корпорации. Быстро согревающийся песок закишел выползающими на солнце змеями, ящерицами и насекомыми. Воздух заструился вечным танцем испаряющейся воды и почти незаметного раскаленного ветерка.

Все было как всегда. Работники подземного города не знали праздников, отпусков и выходных: западная часть столицы Кемлина отдыхала только ночью.

Вдруг прямо из песка в небо начали расти черные столбы. Они бешено вращались, просверливая дыры в атмосфере, и та соскальзывала с планеты, словно покрывало с глобуса.

Огромное лицо соткалось из звезд и нырнуло к земле, обрастая серыми облаками. Знакомое и незнакомое, оно остановилось за окном и рявкнуло:

— Зря ты это сделала!

В безумном желании закричать и задыхаясь от спазма в горле, Нэфри что есть сил оттолкнулась руками и села.

Окно с маячившим за стеклами лицом растворилось в подушке, еще горячей и помятой. Девушка сидела на постели, расширенными в ужасе глазами провожая тающее видение.

День был в разгаре. При свете солнца спальня напоминала склад, в окно которого мимоходом бросили бомбу.

«Если сейчас сюда заглянет мама, мне придется бежать для нее в аптеку…»

Зеркало беспристрастно выдало неприглядную картину, лишний раз доказывая, что спать лицом в подушку вредно для планов первой половины дня. Нэфри взглянула на часы… И второй половины — тоже.

Попытка разгладить вмятины на лице массажем не удалась по обыкновению. Красные канавки полосовали щеку и, нагло пересекая глаз, лезли на лоб. А волосы!..

— Протоний покарай! — ругнулась Нэфри. — Ну почему?!

Что поделать — только в походном спальном мешке она могла спать, лежа на спине, да и то лишь потому, что перевернуться во сне у нее не получалось. В иных случаях Нэфри всегда обнаруживала себя по утрам спящей на животе, уткнувшейся в подушку и безжалостно разлинованной наволочкой.

— Ты не Нэфри, ты какой-то Гельтенстах! — с отчаянием проронила она, обращаясь к своему отражению и вспоминая при этом физиономию великого полководца ва-костов.

В учебниках истории Бороза Гельтенстаха почему-то всегда изображали таким, каким он стал после решающего сражения под Кийаром. Тогда его ранило в лицо, шальная пуля прошла вскользь, но глаза он лишился.

Надо было звонить Веги Сотис, надо было звонить в журнал Ноиро, надо было везти шкатулку Эгмону. А так не хотелось ничего делать! Если бы не приснившаяся рожа «отца города», Нэфри спала бы еще очень долго. А еще вспомнились громадные черные глаза неизвестной женщины. Они наблюдали за нею сквозь сон, но потом растаяли, и на смену им явился Форгос в своем странном обличии.

Значит, она на мушке… Ну что ж, Учитель, будем думать, как передать тебе эту шкатулку.

Гельтенстах Бороз —

Священный альбинос!

Напевая знакомую всем с детства песенку-дразнилку, Нэфри забралась под душ, потом растерлась колючим полотенцем и уложила волосы аккуратными волнами, по велению моды. Этак без вчерашнего дикого макияжа и стоящих дыбом лохм Веги ее и не признает! А если она ко всему прочему еще и нарядится в платье… Ну нет, это слишком выбивается из планов — например, на ту же поездку в конюшни Затона.

На ее звонок ответил хрипловатый девичий голос. Веги была недовольна тем, что ее разбудили, но стоило Нэфри представиться, как та оживилась.

— А маме я сказала про Ноиро, — сообщила девочка. — Наверное, она все утро из-за этого не спала… А я просто выключилась…

Нэфри думала, что дом, где вырос Ноиро, вызовет у нее оптимистичные мысли, но с каждым шагом от мотоцикла к веранде она все отчетливее ощущала подавленность. Наверное, виной этому был недавний разговор с Ту-Элом. Сейчас она почти жалела о своей откровенности, не нужно было рассказывать ему об артефакте, впутывать в это темное дело…

Дверь ей открыла унылая Веги. Казалось, сама надежда покинула это жилище и все погрузилось в траур.

— У мамы соседка, — шепнула девочка. — Утешительница…

Для Нэфри неприязнь в ее голосе прозвучала отчетливо, как если бы Веги прямо сказала, что терпеть не может эту соседку.

Давление траура усилилось. Они пошли в открытую гостиную. По сути, это был просто большой полукруглый балкон, выходящий на северо-запад. Тень навеса надежно защищала от палящих лучей, а два декоративных фонтанчика у распахнутой двери освежали знойный воздух. Над изящными розами, кашпо с которыми занимали парапет, жужжали осы и шмели.

Нэфри увидела двух беседующих женщин. Одна — в ореоле пышных белокурых волос и с заплаканным лицом — была моложава и все еще очень хороша собой. Веги оказалась права: Ноиро уродился в мать.

Вторая выглядела гораздо старше, под глазами висели сморщенные мешки, а взгляд так и шмыгал по сторонам. Говорила она бойко, настойчиво жалея соседку и ее горе.

— Мам, это Нэфри Иссет, — сказала Веги и хмуро покосилась на мамину собеседницу, очевидно не собираясь представлять ни ее Нэфри, ни Нэфри ей.

Со стороны старшей женщины певица ощутила что-то колючее. Та как будто приценивалась.

— Вот, Гинни, госпожа Иссет — та самая девушка-археолог, которая была свидетельницей при… — госпожа Сотис осеклась и всхлипнула, а Гинни кинулась обнимать ее с удвоенным рвением.

— Между прочим, — дерзко вымолвила Веги, — Ноиро жив, и очень напрасно вы его оплакиваете!

— Как тебе не стыдно! — воскликнула мать.

— Ничего, ничего, — залопотала соседка. — Это она не со зла. Это она переживает, точно говорю.

Нэфри поняла, что Веги уже готова взорваться — и тут же чудом, озарением догадалась: Гинни только этого и ждет.

— А принеси-ка нам попить чего-нибудь прохладного! — быстро и громко сказала девочке певица, не сводя глаз со старухи, а та напряженно сверлила взглядом ее. — Госпожа Сотис, с вашим сыном все будет хорошо.

— У какого-то дикаря-знахаря! — в голосе Гайти Сотис прозвучало и возмущение, и жалоба, а соседка с плохо скрытым удовлетворением кивнула и поддакнула.

— Он не дикарь, госпожа Сотис.

Но та будто оглохла, и снова зачастила соседка:

— Вот люди пошли, хуже зверей! У них в лесу работник пропадает, а они даже не подумали о том, чтобы выслать за ним спасателей! Точно говорю: бросили, бросили на произвол судьбы! — Гинни стукнула сухим кулачком по столу.

— Мне сразу эта его командировка не понравилась, — простонала госпожа Сотис. — Чуяло мое сердце. Его раньше только в Туллию и Леллию отправляли, а тут — в сельву!

— А ведь сейчас могут уволить по состоянию здоровья, — ввернула Гинни под руку. — С них станется, точно говорю! У моей двоюродной сестры подруги сын вот так же по болезни был уволен, а заболел из-за профессиональной вредности-то! И через суд добились пшик да немножко. Символическая пенсия до тех пор, пока существует предприятие. А те возьми да и переименуйся. И юридически это уже совсем другое учреждение! Не из-за него одного, там много кто пострадал. И все — нищий калека! Точно говорю: никто никому сейчас не нужен!

Нэфри поняла, что все вокруг как-то изменилось. Звуки стали глуше, будто под стеклянным колпаком. Краски померкли, аромат роз притупился. А между ребрами в солнечном сплетении противно заныло, как будто туда ввинчивали железный прут, но, ввинтив, тянули его обратно вместе с внутренностями, так что и дышать становилось трудно, и стоять невмоготу. В какой-то миг девушке и самой захотелось сесть возле матери Ноиро и завыть с ними за компанию в три ручья. Раздражение на весь мир сотрясало, сводило челюсти, возникло желание что-нибудь расколотить или стукнуть эту сволочную Гинни.

Веги принесла четыре бокала с соком и удивленно посмотрела на Нэфри, как будто почувствовав изменения. Та поняла: нужно поскорее что-то сделать, все это неспроста. С одной стороны, Гинни правду говорит: ведь обманывают, увольняют, подкупают следствие, выкруживают, оставляют нищими и больными. Всё так и есть. Но то ли голос ее, визгливый и назойливо торопящийся вывалить сразу много и в основном негативного, то ли попытка не столько утешить, сколько сгустить мрачные тона провоцировали в душе ярость.

— «Полуправда — полу-ложь, что из них себе возьмешь?» — вполголоса процитировала Нэфри, услышанная только сестрой Ноиро, и все замерло: слова прозвучали как волшебный заговор, остановив расползание мрака. — Госпожа Сотис, на работе Ноиро еще не знают о происшедшем с ним. Я сейчас поеду туда и поговорю с его начальством. А ему самому было полезнее остаться под присмотром врача, который его спас.

Старуха поджалась. Договорив, Нэфри вообразила, что держит в правой руке острый нож. Даже не так — она «вырастила» его из собственной руки, он стал плоть от плоти ее, но леденяще опасный и безжалостный. Мысленно, не двинувшись физически, она махнула воображаемой конечностью перед грудью, отсекая невидимый прут.

И вдруг «стеклянный колпак» исчез. Звуки, краски и аромат роз хлынули на Нэфри с прежней силой.

— Мне еще в магазин надо! — спохватилась Гинни.

Мать Ноиро удрученно кивнула.

Нэфри на всякий случай обмахнула невидимым клинком и госпожу Сотис, получив в ответ злобный взгляд уходящей старухи. Гайти Сотис удивленно прислушалась к себе и посмотрела на гостью заблестевшими глазами, в которых снова зацвели небесные лилии.

— Гиена… — пробурчала Веги и пошла закрывать двери за соседкой.

— Госпожа Сотис, у вас очень красивые цветы. Моя мама тоже обожает заниматься садом… — Нэфри засмеялась: — Это потому что археолог не может не рыться в земле.

Мать Ноиро наконец-то позволила себе слабенькую улыбку:

— Она тоже археолог?

— Что вы! «Тоже» — это я! Она, как и моя покойная бабушка — профессор КИА. Но заниматься бумажной работой ей надоело, а ездить в экспедиции стало тяжеловато. Поэтому моя мама уже два года читает лекции, числясь на пенсии.

— Вы мне лучше расскажите, что это за врач из сельвы?

Веги вернулась почти вприпрыжку:

— Гиена отвалила! Гиена отвалила!

— Веги! — с укоризной возопила Гайти Сотис. — Я закрываю глаза на ваши ссоры с братом. Но когда речь идет о старших, какими бы они ни были, это переходит границы дозволенного.

— Ноиро тоже старший по сравнению со мной! — огрызнулась Веги. — А твоя Гиена — гадкая бабка, и я не понимаю, как ты ее терпишь.

Мать стукнула кулаком по столу, машинально повторяя недавний жест Гинни.

— Прекрати! Извините, Нэфри, никак не могу научить этого ребенка уважать взрослых. Во всем перечит. Правда, Ноиро в этом возрасте был еще хуже… На чем мы остановились?

Нэфри неторопливо понюхала махровую алую розочку:

— На вашем вопросе о знахаре, который спас Ноиро.

— Да! Расскажите мне о нем. Вы его видели?

— Да. Это очень хороший врач. Дикари боготворят его и зовут Та-Дюлатаром, что в переводе значит «бог-целитель». Он приезжий, но откуда приехал, они не знают и стараются любым путем уберечь его от нездорового любопытства приезжих. Его слушаются даже шаманы — раванги, как их называют в сельве…

Госпожа Сотис слушала со скепсисом и не пыталась этого скрыть, а Веги было интересно.

— Допустим. Ладно, допустим, он такой замечательный врач. Но очень уж подозрительно — почему тогда он скрывается в сельве? Не может ли все быть куда прозаичнее: на его совести смерть пациента, и он скрывается в Рельвадо от правосудия?

— Даже если и так, — отозвалась Нэфри. — Чтобы допустить ошибку, надо что-то да уметь, вам так не кажется? И чем сложнее случай, тем больше рискует хирург, а спрос с него велик. Даже если он уехал в сельву из-за судебного преследования, в том нет ничего страшного, потому что Ноиро он спас и выходил, как и многих других людей.

— Каких людей?

— Аборигенов сельвы.

Женщина презрительно фыркнула:

— Ну что ж, если вы считаете, что человек, погубивший кого-то некомпетентными действиями и ушедший от ответственности, имеет право практиковать…

— Я считаю, — вдруг возвысила голос Нэфри, заставив госпожу Сотис замолкнуть, — что мы сейчас говорим о домыслах! Вы не знаете, и я не знаю, по какой причине этот человек находится в сельве. Налицо только один факт: он талантливый хирург.

— Да! — не выдержав, поддакнула Веги, слушавшая их затаив дыхание.

Гайти Сотис сдала позиции. Теперь они с Нэфри словно поменялись местами: девушка выглядела взрослым и здравомыслящим человеком, а мать Ноиро — растерянным ребенком. Нэфри видела, как науськивания соседки, всплывая из ее подсознания, то и дело омрачают лицо женщины необоснованными подозрениями и надуманными страхами.

— А далеко ли живет госпожа Гинни? — с невинным видом осведомилась певица, взглянув на Веги.

— Вторая половина этого дома — гиенина.

— Веги!

— Да, мам? Меня спросили…

— Перестань так говорить о Гинни!

— Хорошо, мам, я постараюсь.

Нэфри надула щеки и с шумом выпустила воздух. Надо же, как все худо складывается! Как будто проклял их кто-то…

— Она одна живет?

— Да кто с такой выживет?! — снова не вытерпела Веги и пригнула голову, когда мать, скроив мучительную гримасу, опять шлепнула рукою по столу. — Зато правда… — (Шепотом.)

Наблюдая за представлением, Нэфри едва сдерживала смех, но в глубине души ей было грустно за стареющих людей, которые теряют нюх на опасность и подменяют истину глупыми, а то и вредными суррогатами, привыкая и сживаясь с ними намертво. Как будто, едва набравшись жизненного опыта, они тут же глупеют, черствеют и слепнут. Не все они, конечно, но…

— Бедняга Гинни тоже вдова, — глухо объяснила госпожа Сотис. — Ее муж умер раньше моего Эрхо. Сын… Этот приедет, поживет — и снова в отъезде. А малолетние дурочки, — с нажимом добавила она, пытаясь взглядом заставить дочь стыдиться, — просто еще не знают, что такое одиночество.

— Я украду у вас Веги на полдня, если позволите? Я хотела бы, чтобы она поехала со мной на конюшни в Затоне.

Гайти Сотис вяло махнула рукой, что означало безразличное согласие. Нэфри покачала головой. Да, собственными силами тут не справишься, а медикаменты бесполезны. У этой семьи есть один выход: уехать подальше от старухи, которую Веги на бессознательном уровне ненавидит и называет Гиеной. Иначе в их жизни скоро совсем не останется светлых красок, и это не фигура речи и не преувеличение. С недавних пор Нэфри умела узнавать таких людей — и если бы здесь мог побывать Учитель!..

А ведь старуха перед уходом не постеснялась — дернула напоследок в полную меру, выпив Гайти до дна…

* * *

Голос в трубке принадлежал мужчине средних лет, наверняка бодрячку и, скорее всего, закоренелому бабнику.

— Чем могу, так сказать?

— Я из группы профессора Йвара Лада, меня зовут Нэфри Иссет…

— Угу, слушаю вас внимательно.

Она переложила телефон в другую руку и ободряюще кивнула Веги.

— Мэтр Гэгэус, я должна увидеть вас лично. Когда мне подъехать?

Тот замешкался, но спустя некоторое время назначил встречу деловым тоном, пригласив ее приехать «прямо сейчас».

— Сейчас буду, — сказала девушка и, убрав трубку, указала девочке на свой мотоцикл: — Съездим по делам твоего брата — а потом гулять. Угу?

— Вот электронный адрес Ноиро, — девочка отдала ей сложенный вчетверо листочек бумаги.

— Какая ты молодец, что не забыла!

— Я никогда ничего не забываю! — гордо откликнулась Веги.

* * *

Во «Вселенском калейдоскопе» было суетно. Люди перемещались по коридорам с возбужденными лицами, хватали друг друга за рукава, шушукались, передавали распечатки. Появление чужого человека здесь не вызвало вопросов, и Нэфри спокойно поднялась на седьмой этаж к главреду.

Гэгэус тоже выглядел озабоченным. Он то и дело хватал трубки с пиликающих аппаратов, говорил, слушал, кричал, сусальничал, вытягивая, вытягивая, вытягивая информацию из собеседников — любым способом, не жалея изобретательности. При появлении Нэфри он лишь кивнул им с секретаршей, махнул рукой на кресло и — разве что — оценивающим взглядом окатил певицу с головы до пят, чуть задержавшись в районе бюста, талии и коленок. Девушке на мгновение показалось, что ее облизали.

— Напиток?

— Воды, если можно.

— Окити, нам с госпожой Иссет по бокалу воды, пожалуйста!

Стройная, подтянутая и невероятно сексуальная секретарша удалилась, чтобы через минуту вплыть в кабинет шефа с подносом в руках. Нэфри невольно засмотрелась на ее ухоженные кисти с бархатной кожей и безупречным маникюром. Красные отполированные ноготки напоминали сочные спелые вишенки на ветках. Певица невольно сжала кулаки, пряча пальцы. После трех с лишним недель ковыряния в земле сельвы ее собственные ногти, даже покрытые лаком, выглядели не самым лучшим образом, а просиживать в косметических кабинетах Нэфри ненавидела.

Выставив на стол откупоренную запотевшую бутылочку минеральной воды и два наполненных бокала, Окити повернулась к шефу и медленно, чарующе сладким голосом произнесла:

— Что-нибудь еще, мэтр Гэгэус?

Нэфри поняла, что чувствуют кошки, когда их гладят вдоль спинки и чешут за ушком. Ей нестерпимо захотелось мурлыкнуть и растечься в удобном кресле, забыв обо всем на свете.

— Если что будет надо, я тебя позову, — ответил шеф.

Окити легко развернула освобожденный поднос, прижала плоскостью к бедру и неспешно удалилась, умело покачивая при ходьбе идеальной попкой.

— Ну что? — спросил Гэгэус, когда дверь за секретаршей закрылась.

— С вашим сотрудником в Рельвадо произошел несчастный случай.

— Только этого нам сейчас не хватало! Тут такое творится, а он там не мог себя осторожнее вести! Ну и что с этим… как его?..

— Сотисом, мэтр. Его зовут Ноиро Сотис. На него напало дикое животное и сильно покалечило. Но…

Боль сдавила грудь. Нэфри охнула, рука, дернувшись к горлу, безвольно упала, и сознание угасло в этом мире, чтобы вспыхнуть в другом. Противостоять Призыву Учителя было невозможно…

— Что такое?! Ну и сюрприз… — немного растерялся Гэгэус, прикидывая, стоит ли приближаться к безжизненно обмякшей в кресле посетительнице. — Эй! Госпожа Иссет! Вы там живы? Протоний покарай! Не иначе как солнечный удар! Мамулечка, зайди!

Окити Нэтерс опять заглянула в кабинет.

— Вот… — Гэгэус неловко поводил руками. — В обморок брякнулась вроде… Может, это у нее от жары? Или на празднике вчера перегуляла?

Секретарша невозмутимо повернула идеально причесанную головку к Нэфри и безапелляционно определила:

— Скорее всего, беременная: не так уж сегодня и жарко. Сейчас принесу нашатырь.

Гэгэус промокнул платочком капли пота на лысине:

— Эт-того мне только не хватало!

Он торопливо перебрал в памяти всех женщин, с которыми в трезвом — и не очень трезвом — уме встречался последнее время. Кажется, этой среди них не было… Кажется… Хотя вполне в его вкусе: молоденькая, грудастенькая, гладенькая, ножки под брючками прячет, но воображение дорисовывает красивую картинку, да и личико очень даже, но это как у всех молоденьких… При чем тут лицо? Лицо ни при чем, вот грудь и ножки… Тьфу ты, не в ту сторону мысли бегут! А вот вдруг попутал чего? Ну нет… нет! И не было последние полгода поводов так напиться, чтобы не запомнить, с кем спал, а если раньше, так он и своими бы глазами разглядел, такое под майкой не спрячешь и корсетом не утянешь. И пришла она не права качать, а по поводу этого, как там его? Сотиса! Фух! Точно! А он уже на себя всю вину примерил! Может, она с этим Сотисом и гульнула в своей сельве? Почему нет? Видный красавец-блондин, вон как за ним увивается кудрявая спортобозревательница — тоже, кстати, Иссет, как ее только угораздило вляпаться сегодня?..

Мысли Гэгэуса метались, будто стая уток под прицелом охотника, но внешне он сохранял каменное спокойствие.

Секретарша присела возле безжизненной Нэфри и сунула ей под нос флакончик с нашатырным спиртом, да только впустую все, не очнулась девица.

— Шеф! — прошептала Окити. — Шеф, мне кажется…

Бледная, она повернулась к Гэгэусу. Тот ощутил, как мигом взмокла спина и отказали ноги. Так и обрушился, точно подкошенный, в свое кресло.

— Только не в этом кабинете! Пульс, пульс щупай! И врачей, врачей, мамулечка!

Не было ничего такого, что не умела бы делать Окити Нэтерс.

— Пульс еще есть.

— Так врачей зови!!!

Она пулей вылетела за дверь.

— Вот еще на мою голову! — причитал главред. — И Лига, и Форгос, и эта дура-Пепти пропала…

Гэгэус никак не мог сопоставить спортивную обозревательницу Пепти Иссет и политику. За что ее взяли? Что такого она могла ляпнуть при няньке у них в редакции? Непостижимо! Она же дура, причем дура окончательная и бесповоротная! Ну какая там может быть политика? А ему сколько теперь хлопот и нервотрепки, если напытают из нее чего. Но, может, не в редакции брякнула? Тогда проще…

— Вызвала, сейчас будут, — проснулась селекторная связь.

— Спасибо, мамулечка, — Гэгэус отпустил кнопку и опять промокнул лысину. — Одни проблемы от вас, баб!

* * *

…«Двадцатого. Да, я знаю, что они ищут меня».

«Зачем ты им?»

«Я все расскажу тебе, когда приедешь в Кемлин. Это очень важно и очень серьезно. И это касается нашего Учителя. Но сейчас мне пора, там что-то происходит, я чувствую!»

Она скользнула щекой по его щеке. Ей хотелось повидаться и поговорить с Ноиро подольше, но девушка помнила, что сидит в кабинете Гэгэуса и, скорее всего, заставила переполошиться его и секретаршу. Нужно возвращаться как можно скорее!

Возвращение походило на полет по необыкновенно длинному тоннелю, где ее болтало и вращало. Это было неприятно, это было очень неприятно!

В лицо хлынул нестерпимо яркий свет. Нэфри ощутила, что тело ее лежит, но одновременно и перемещается в пространстве. Открыть глаза удалось с третьей попытки.

Два санитара тащили ее на носилках к машине реанимации. Третий — вернее, третья — ковылял рядом, неся капельницу, игла которой торчала в вене руки Нэфри.

«Протоний покарай! — с досадой подумала певица. — Доигралась. Так я и знала!»

Неудачно проколотая, рука сильно болела, а в голове стоял шум от неизвестного и не нужного ей лекарства.

— Стойте! — крикнула девушка, выдергивая иглу и крепко прижимая к груди согнутую руку с громадным кровоподтеком. — Стойте!

Санитары остановились, и передний, оглянувшись, в изумлении уставился на нее. Она прытко соскочила на землю и успела заметить, что едва ли не в каждом окне «Вселенского калейдоскопа» маячат физиономии любопытствующих сотрудников журнала.

— Пациентка, вы куда?! — крикнула ей вслед медсестра, растерянно приподнимая капельницу.

— Извините, все в порядке! Мне не нужна помощь!

— Да стойте вы!

Медсестра бросила капельницу на носилки и помчалась вслед за Нэфри, а санитары вместе с носилками тронулись за ними.

У мотоцикла стояла Веги. Увидев кавалькаду, девочка заспешила навстречу Нэфри.

— Вы должны расписаться, что отказываетесь от медицинской помощи! И вообще ездить в вашем состоянии на мотоцикле противопоказано!

Та резко обернулась:

— Что, вы влили в меня какую-то гадость? Так, что вы мне вкололи?!

— Это всего лишь физраствор! У вас наверняка анемия…

— Значит, я могу водить транспорт?

— Да, можете. Но подумайте, стоит ли рисковать?

Нэфри удивилась. Неужели она верит в «третье состояние», распознала его и теперь предупреждает, что сделанный не вовремя Призыв может стать причиной трагедии?

Но все разрешилось куда прозаичнее, когда та подала ей для подписи больничный бланк, где размашистым почерком был указан вполне конкретный «диагноз».

— Че-е-его?! — глаза у Нэфри полезли на лоб. — Какая еще беременность?!

Веги прыснула.

— Вы будете расписываться? Пишите: «Ответственность за свое здоровье и здоровье ребенка беру на себя»!

— Какого ре… Да… Ы… Да идите вы… сами знаете куда! Идиоты! — Нэфри разорвала бумагу и отшвырнула клочки на носилки. — Придурки! Вы осматривали меня, анализы проводили, чтобы такие заключения писать?!

— Что вы сделали?! — разъярилась медсестра. — Это документ!

— Нет никакого документа! Что за документ, в котором пишется такая чушь?!

Веги заливисто хохотала.

— Медики, Протоний покарай! Чему вас только учат! А после этого они будут говорить всякие гадости на настоящего врача! Уж он, во всяком случае, отличил бы беременность от воспаления коленки! И синяки на венах не ставил бы! И…

Отмахнувшись, реаниматологи побрели к машине, а Нэфри в запале все кричала им, каким она представляет себе настоящего врача и какие они недоучки.

— Веги, ну ты видела? Они полные идиоты!

— У меня уже живот болит, — простонала та, сгибаясь пополам.

Нэфри не выдержала и улыбнулась:

— Это у тебя тоже беременность. На нервной почве.

— Конечно, ага. Но попала — ты.

— Это еще почему?

— Потому что «Вселенский калейдоскоп-пресс» выпускает еще и вечерние светские газетенки, где публикуются всевозможные городские сплетни. Поэтому ты попала!

Лицо Нэфри вытянулось, и девочка захохотала еще сильней. Сотрудники же в окнах, забыв о текущих заботах, по-прежнему терпеливо ждали, чем кончится сцена.

— О, нет! — простонала певица.

— О, да!

— О, нет! Нет! Нет! Поехали отсюда!

— Это уже не поможет.

Нэфри запрыгнула на мотоцикл и едва дождалась Веги. Сорвавшись с места, они стремглав унеслись прочь.

* * *

Веги сама не знала, насколько оказалась права.

Дайнио отлип от окна и поправил свою шапочку. Суровым взором смерил он коллег:

— Вы что, бездельники, не узнали солистку «Создателей»?!

Нисколько не смутившись, ему тут же ответила миленькая Сафти, так умело шагавшая по головам сослуживцев:

— Конечно узнали, Дайнио!

— Тогда я не понял, ты почему еще не пишешь заметку?! — взъярился он. — Сдача номера через полтора часа!

— Я уже пишу! — она кокетливо поморщила вздернутый носик. — Уже пишу! Только мне нужно сбегать к Окити. Это все случилось на седьмом этаже. Она наверняка в курсе. Все уточню — и через полчаса сдам тебе заметочку.

— Ну смотри у меня!

Они почти не таясь отправили друг другу по воздушному поцелуйчику, и Сафти выскочила за дверь под ненавидящими взорами женщин-журналисток.

* * *

Затон встретил горожанок долгожданной прохладой. Здесь пахло хвоей громадных сосен с мягкими иглами, которые свисали, будто гривы лучших скакунов кийарской конюшни. Устойчивые к жаре и сухости, сосны эти ценились куда выше остальной растительности, но выживали только в пойме реки на восточном берегу. Пустыня наступала, однако длинные корни старых деревьев уходили глубоко под землю и питали ствол и крону.

— На чьей конюшне вы тренировались? — спросила Нэфри через плечо, сбрасывая скорость.

— Ювара Латориса. У Ноиро там был его собственный конь, который признавал только его…

— Собственный — это выкупленный?

— Не-е-ет! Это такой конь, которого могли дать только брату, остальных тот просто не подпускал. Ноиро заботился о нем, денник чистил, его самого, водил на реку купать. У них были очень странные взаимоотношения: от любви до ненависти. Никто их понять не мог.

— Хм! Очень интересно.

Певица свернула к самой реке и по узкой дороге поехала в сторону фермы Латорис, часть которой хозяин оборудовал для занятий конным спортом и конных прогулок по историческим местам — охочих до этого туристов было немало.

Давно Нэфри не была здесь! Года два, наверное… Или даже три? И это не сравнить с плаванием, где, однажды научившись, уже не разучишься. Сомнения закрались в душу: а стоит ли рисковать? Но она отогнала их. Нет ничего лучше запаха лошади, движения мускулов бегущей лошади, топота копыт лошади. Была это генетическая память или что-то иное, девушка не знала. Стоило увидеть скакуна — и сердце начинало колотиться сильнее, а мышцы сжимались пружиной в предвкушении полета во весь опор.

С семи до двенадцати лет она жила с мамой в Са-Аса, городе на границе Агиза и узлаканской степи Араш-Туромт. Там она посещала маленькую двухэтажную школу — одну из трех в Са-Аса, где и учителя были не по всем предметам, и о существовании самих предметов девочка узнавала от своей матери; с нею же их и проходила. Все свободное от учебы время Нэфри проживала в седле, а то и без него, верхом на самых бешеных лошадях местных конезаводчиков.

Ее мать знали почти все жители Араш-Туромта и уважали, как большого ученого из большого города, поэтому многие почитали за честь обучать ее дочь верховой езде, стрельбе из пращи на скаку и всевозможным акробатическим трюкам. Развив гибкость и укрепив тело, как настоящий степной житель, Нэфри умела пролезать под брюхом скачущего галопом коня, спрыгивать ему на спину с дерева или из окна второго этажа, вставать на попоне во время бега, попадать точно в цель и еще много чего, совсем не нужного в городе. Еще она умела мериться силами с мальчишками, и те не раз выли от боли, расшибив кулак о мышцы ее брюшного пресса, получив пяткой в нос или деревянным мечом по хребту. Ее даже называли мальчишкой в юбке, хотя юбки она не надевала ни на праздники, ни в школу, да и вообще ненавидела всю женскую атрибутику. А уж высоченная тетовица, что росла во дворе дома, угол в котором снимали тогда они с мамой-археологом, и подавно была ее вторым жилищем. Там она с приятелями строила домик, туда таскала птиц-подранков, и некоторых ей удавалось вылечить и отпустить на волю.

Потом все кончилось. Бабушка заболела и попросила их вернуться в Кемлин. Нэфри была рада увидеть бабушку и свой любимый чердак, забитый антикварной рухлядью, но в глубине души она сильно скучала по Араш-Туромту, лошадям и звездам над тихой ночной степью. Узнав о Затоне, она стала приходить на занятия и очень быстро получила статус тренера. Вскоре она самостоятельно обучала группу новичков-сверстников, удивляя их и других преподавателей-жокеев нездешним мастерством.

Почти ни одной свободной минутки не было у девочки в те годы. Учителя вокала, обнаружив у нее волшебный голос, настояли на ежедневных занятиях — для этого они ухитрились заполучить в союзники Агатти Иссет, мать Нэфри, несмотря на то, что раньше она и слышать ничего не хотела, кроме как об археологической карьере дочки. Однако, чтобы укрепить влияние своей дисциплины на разум дитя, госпожа Иссет стала еще чаще водить Нэфри на геологические, минералогические, исторические и археологические выставки. Кроме всего этого, девушка преуспевала и в Затоне. Что уж удивляться ее совершенной непросвещенности в делах романтических?

До восемнадцати она даже не задумывалась, что может понравиться кому-то как женщина, а не напарник в играх или учебе. В девятнадцать бывший одноклассник, приятель Камро Риза и такой же ветреник, все-таки добился от «неукротимой дочки шамана» поцелуя, а спустя полгода обаял настолько, что они стали близки. Увы: вскоре Нэфри убедилась, что с такой же легкостью и непосредственностью этот красавчик крутит романы и с другими девицами, ни в чем себе не отказывая. Почувствовав себя идиоткой из сопливого фильма для дамской аудитории, Нэфри отчаянно погрузилась в учебу и сумела выдавить из души боль, которую в момент разрыва считала нестерпимой. Только спустя год она узнала от знакомых, что Камро, узнав о причине их ссоры, отнюдь не воспринял это как слезливую сериальную драму, а поймал и сильно поколотил бывшего дружка за предательство подруги. Девушка не ожидала от него такого поступка, ведь он и сам был образцовым повесой.

— Ну и что? — беззаботно сказал тогда Риз, обняв ее за плечи. — Мои девицы — просто девицы, а ты такая — одна. Будь ты моей девушкой, я перестал бы себя уважать, если бы полез в постель к другой. Так и скажи своим ухажерам: «Будешь иметь дело с Камро, если обидишь его шаманку!»

Шутки шутками, но Риз еще не был уверен в своем умении блюсти верность, а потому, чуть кривя душой, утверждал, что с Нэфри ему куда лучше, как приятельницей.

— В приятелях реже разочаровываются, чем в любимых.

Им так хорошо дружилось втроем — ей, Камро и Ту-Элу! Кто знал, что Эгмон окажется…

«Надо отвезти ему шкатулку и передать Камро электронный адрес Ноиро!» — напомнила она себе.

Они с Веги оставили мотоцикл на стоянке у ворот, а дальше пошли пешком.

— Что у тебя такое тяжелое в рюкзаке? — спросила девочка. — Стучит все время…

— Я попрошу посторожить это кого-нибудь из конюхов. Это по работе.

— Прямо как камни!

Когда Нэфри попросила привести ей наглого рыжего коня, конюх Ювара Латориса едва не лишился дара речи.

— Это вы про Всполоха? — осторожно уточнил он.

— Ага, Прожжо, она про Всполоха! — заливисто рассмеялась Веги, никогда прежде не видевшая старика таким обескураженным.

— А ты, вместо того чтобы заливаться тут, сказала бы госпоже, что с этим протониевым порождением даже твой брат едва ладил!

— А я сказала! — еще пуще рассмеялась девочка. — Я рассказала ей даже ту историю с деревом, но Нэфри у нас смелая.

— Ишь! Нэфри! Имя такое же, как у той девчонки из Узлакана. Помню, она дрессировала малолеток на конюшне Хистиса. Чего только ни творила, хотя мала еще была, вот чуть постарше тебя! А горластая — страх! И свистела, как мальчишка. Тоже Нэфри! Куда делась потом — не знаю…

Нэфри скромно промолчала.

Старый Прожжо привел им двух коней.

— Тебе бы кобылку смирную, — безошибочно оценив физическую форму Веги, посетовал конюх, — да нельзя сейчас кобылок: жеребчики по весне бесятся, а уж этот рыжий Протоний и подавно живьем всех сожрет.

Певица впилась взглядом в рыжего, будто само пламя, точеного жеребца. Он был в точности таким, какой приснился ей в Рельвадо, от челки и до кончика хвоста.

Сухощавый, каждая мышца переливалась под кожей, словно текущая магма, тонконогий, с гордой, блещущей диким взором головой и роскошными гривой и хвостом. Переступит, точно танцор на цыпочках, и тихо ржет в предвкушении галопа.

— А ведь он уже старенький, — сказала Веги, — ему почти десять лет. Разве можно поверить?

— Говорю же вам — он протониево порождение! — проворчал конюх, сам не замечая, с какой лаской поглаживает мощную рыжую грудь Всполоха. — Потому и не старится. Хотя лет пять назад не уговорили бы вы меня его привести. Да я и теперь не знаю, что делать. Смерти ищете? Так вон в речке бы утопились. Я все той истории с твоим братцем забыть не могу, стоил он мне седых волос! Вон, глядите, чего делает!

От нетерпения Всполох уже приплясывал на месте, перемещаясь то вправо, то влево, но по-прежнему легко и бесшумно, будто не на копытах с подковами, а на мягких кошачьих лапах.

Нэфри стянула с плеч рюкзак:

— Пусть пока мои вещи побудут у вас, Прожжо, — и без околичностей взлетела на спину рыжего, даже не коснувшись стремян.

— Ого! — оценил Прожжо, отпустив поводья и беря ее рюкзак. — А может, и сладите…

Всполох возмутился, но схитрил, не желая получить кнутом по крупу, а конюх готов был огреть его в любое мгновение. Жеребец лишь визгливо заржал, обещая много неприятностей нахалке на своей спине, стегнул бешеным взглядом Прожжо с Веги, фыркнул и, пришпоренный, помчался к реке во весь опор.

Защищая глаза от солнца, старик смотрел им вслед из-под ладони.

— Славно держится подружка твоя! — заключил он. — Это где же ты такую наездницу нашла?

— Это, похоже, Ноиро ее себе нашел.

Прожжо кхекнул:

— Что ж, скучать они не будут… Помочь?

— Прожжо! — укоризненно протянула Веги и влезла в седло.

— Давно ты не занималась… — сказал конюх, безошибочно примечая все ее ошибки. — Не свались смотри. Всё-то вы, нынешние, знаете — кто кого нашел…

— А вы разве не знали?

— Хо-хо-хо! Да не меньше вашего. Только взрослым не докладывались, что знаем.

Веги развернула своего сивого:

— Ну вы же нам не враги! А надо будет — совета спросим. Так надежней, разве нет? — она подмигнула Прожжо, пришпорила коня и погналась за Нэфри.

А та уже мчалась вдоль реки, бросив уздечку и распахнув руки, чтобы обнимать ветер. И только так она чувствовала, будто помнит то, чего не было с нею никогда, помнит, потому что в те небывалые минуты непрожитой жизни вот так же рвалось в небо ее сердце и трепетала душа.

Всполох несся иноходью. Прежде Нэфри не сидела на иноходце, и тем интересней было ощущать игру мускулов коня. А он меж тем уже трижды предпринял попытку хитростью скинуть ее с себя.

В какой-то миг девушка вспомнила о Веги и натянула поводья. Всполох остановился, но как бы между прочим, повернув голову, изготовился укусить наездницу за колено. Нэфри щелкнула его прутом по морде, и жеребец сделал вид, будто смирился, а она — будто поверила в это смирение.

Веги нагнала их на взмыленном белом коне. Всем своим видом тот выказывал лень и нежелание бегать в такую жару.

— Он тебя еще не кусал? — деловито спросила девочка.

— Приноравливался укусить, — усмехнулась Нэфри.

— А еще он может на всем скаку встать, как вкопанный, и взбрыкнуть.

— И это испробовал.

— А на «свечку»…

— …вставал!

— Ну что ж, если за это время он не придумал ничего нового в тактике изничтожения всадника, то теперь жди операции «деревья». Поэтому давай лучше съедем на ту тропу: она ведет на луг.

Нэфри хлопнула по мокрой и горячей шее рыжего:

— Зачем же, пусть позабавится!

— Ты с ума сошла? Нэфри, Ноиро тогда выжил только чудом, его могло просто распороть сучком!

— Ну, посмотрим, какое чудо поможет теперь нашему рыжему.

Тот презрительно фыркнул.

— Но, пошел!

Всполох только того и ждал. Метнулась штандартом рыжая грива, огненной волной изогнулся пышный хвост. Веги едва поспевала за ними, но с каждой минутой расстояние увеличивалось, а Всполох держал путь к зарослям.

— Нэфри! Прыгай сейчас! Прыгай! — кричала девочка. — Прыгай, пока не поздно! Он убьет тебя! Нэфри! Святой Доэтерий, зачем я согласилась ехать с ней сюда? Она сумасшедшая… Надо ехать на конюшню и вызывать врачей!

Рыжий легко перемахнул ров и ринулся к деревьям, уже совсем не разбирая дороги. Веги прыгать не рискнула. Она повернула сивого и поскакала вдоль канавы, в отчаянии глядя, как ломится сквозь заросли Всполох.

Тем временем он выбрал цель. В конце небольшой прогалины — полянки — росло старое дерево с отходящей в сторону, почти параллельно земле, веткой. Это был толстый сук, расположенный слишком низко, чтобы там мог проехать верховой. Всаднику ветка приходилась точно в солнечное сплетение.

Всполох радостно взвизгнул, ускорился и прицельно прошел под суком.

За секунду до встречи с веткой Нэфри воткнула носки спортивных туфель коню под мышки, а тело откинула ему на круп и для верности даже чуть съехала вбок. Сук промелькнул вверху, не причинив ей ни малейшего вреда. Поймав ритм аллюра, девушка сгруппировалась и, снова сев, схватила уздечку. Всполох покорно встал. Вот теперь он иссяк.

— Знаешь, приятель, — нравоучительно заявила Нэфри, — ты, конечно, крут неимоверно, но когда-нибудь я познакомлю тебя с Камро Ризом, и тогда ты поймешь, что такое — быть крутым и норовистым. А пока, приятель, расти над собой!

Всполох фыркнул, но теперь не презрительно, а устало.

— Ну что ж, первый воспитательный курс пройден. А теперь вези меня к Веги. Пойдешь не туда — схлопочешь плеткой по спине, и я не шучу.

Она снова бросила поводья, вытащила телефон и стала набирать номер Ту-Эла. Рыжий покорно вывез ее из зарослей спокойным ровным шагом, не осмеливаясь даже перейти на свою странную иноходскую рысь.

— Куда мне подъехать? — спросила девушка Эгмона и приветственно помахала рукой изумленной Веги.

* * *

Все важные дела были сделаны. Шкатулка попала в руки Ту-Элу, электронный адрес Ноиро — Камро Ризу.

Нэфри была уверена: с точки зрения какого-нибудь э-пи она совершила непростительную глупость, доверившись приятелю-няньке. Несмотря на свои заверения, Ту-Эл мог оказаться вполне ретивым служакой, который все рассчитал, чтобы без шума и пыли получить на руки артефакт. Однако по человеческим меркам она не могла сбросить со счетов ни память о многолетней дружбе, ни свою интуицию, ни симпатию к старому знакомцу. Ту-Эл был честен. Он не скрывал, что поручение Нэфри для него столь же опасно, как и для нее, не бравировал и напоследок сообщил прямо: сделает все возможное, но если на него выйдут, он окажется бессилен и, скорее всего, больше она о нем ничего не услышит.

Ни Нэфри, ни Эгмон не знали, что происходило во время их встречи в одной из съемных и ничем не примечательных квартир на окраине города.

К дому подъехал невзрачный темный автомобильчик, из него вышли два господина. У того, кто шел чуть впереди, на переносице сидели очки-хамелеоны, стекла которых темнели тем сильней, чем ярче было солнце, а рот и нос он прикрывал платком, будто брезгуя обычной для торговых кварталов вонью.

Мужчины поднялись на третий этаж, их уже ждали у раскрытых дверей в ту самую квартиру. Ожидавший — серенький и щупленький тип неприметной наружности — сам испугался, когда увидел приехавших. Он не думал, что будет столь высокопоставленные лица, и теперь не знал, как правильно себя вести.

— Где? — спросил очкастый, и в полутьме лестничной клетки стекла его очков быстро посветлели, уже почти не маскируя безжизненные серые глаза.

Щуплый, заикаясь, стал лопотать что-то оправдательное и завел гостей в комнату.

На стуле у письменного стола сидела кудровласая молодая женщина с кровоподтеком в пол-лица. Напротив нее высился мужчина лет тридцати, белесый, крупный и наглый, привыкший всего добиваться или силой, или подобострастием, о чем красноречиво повествовали пренебрежительная мина с кривой усмешкой на спитом лице. Он никогда не ошибался в выборе, к кому примкнуть, потому что всегда примыкал к победителям, искренне считая себя борцом за справедливость и патриотом. Бороться с ним, правда, не хотели, предпочитая либо ускользать, либо во всем соглашаться, и тогда белесому приходилось доказывать свою необходимость обществу, попросту выдумывая врагов. Бывало, что фантазия заходила очень далеко, особенно подкрепленная горячительными напитками, и ему начинало казаться, что все так и есть на самом деле.

Человек в очках-хамелеонах приказал провожатым ждать за дверью и приблизился к женщине, не обратив внимания на подскочившего со стула белесого.

— Фамилия? — спросил он.

Та подняла глаза. Одно веко затекло и мешало смотреть, но она все же увидела перед собой мужчину средних лет — чуть старше сорока — приятной «политической» наружности, но с жутковатыми, никогда не улыбающимися стальными глазами. Что-то невидимое и колючее сопровождало его. У него почти не было морщин и седины, но значимости и властности этому человеку добавлял не возраст, а осанка и манеры повелителя.

— Иссет… — прошептала женщина разбитыми губами.

— Имя?

— Пепти…

— Придуривается, сука, шпионка сузалийская! — гаркнул белесый, вытягиваясь во фрунт, но одновременно успевая швырять ненавидящие взгляды на пленницу.

Орал он с такой садистской злобой, что Пепти взвизгнула, шарахнулась, едва не упав со стула, и, закрываясь руками, издала писк, отдаленно похожий на плач.

— Ма-а-а-алчать! — вдруг рявкнул «хамелеон», только на белесого, и тот сдал назад, заморгав выцветшими глазами. — Вы все здесь пустоголовые вредители. Вы кого притащили?

— Иссет… — тот сглотнул, быстро потеряв наглость.

— Какую Иссет? — впиваясь ладонями в края стола, зловеще прошелестел очкастый. — У вас глаз нет?

— Нам эту доставили… Сказали — просеивайте… Мы и…

— Её без документов вам привезли?

— Без…

«Хамелеон» повернулся к Пепти. Та уже немного пришла в себя и со страхом следила за их разговором, откровенно мечтая, чтобы он длился как можно дольше, отвлекая от нее внимание мучителей.

— Где ваши документы?

— Д-дома.

— А взяли вас где?

— Возле моей работы…

— Пустоголовые вредители! — снова обозлился «хамелеон». — Ко всему прочему, это видели все мои журналисты!

— Но, мэтр Форгос, исполнителям была дана…

— Ма-а-алчать! Пшел вон из комнаты, холуй!

Окончательно лишившись спеси и гонора, белесый вылетел вон. В коридоре его ждали остальные.

— Госпожа Иссет, какую должность вы занимаете в журнале?

Пепти уняла дрожь в челюсти и выдавила:

— Обозреватель с-спортивных новостей…

— Вы хотите остаться на этой работе? С повышением, конечно. Не отвечайте, это был риторический вопрос. Сейчас вы отправитесь в больницу и сообщите о нападении грабителей, когда вы возвращались в редакцию после небольшой ознакомительной беседы у следователя. Сколько нужно, подлечите эти следы, — он брезгливо указал на разбитое лицо девушки. — Понадобятся средства — скажем, на пластическую операцию — не стесняйтесь, позвоните лично мне. — Потом вы вернетесь на службу, а через пару месяцев мы вас немного повысим. Потом, через некоторое время — еще. Но при одном условии!

— Да, да, я никому ничего не скажу! Это безусловно!

— Именно. Вы будете настаивать на версии ограбления, а к следователю, если станут спрашивать любопытные, вас отвезли по ошибке, приняли за свидетельницу по одному уголовному делу. Да, и будет совсем неплохо, если фамилии этих любопытных-настойчивых вы сообщите кому нужно у вас в отделе.

Она тупо кивнула, уже не понимая и половины сказанного, стоило лишь услышать о свободе.

Очкастый развернулся и вышел вслед за своими людьми, а там сказал щуплому и белесому:

— Чтобы вмиг доставили ее в травматологическую клинику, а затем прибыли к нему, — он мотнул головой в сторону своего квадратного спутника.

Те еще что-то мямлили, но Форгос с сопровождающим покинули странную квартиру.

* * *

Второй день нового года прошел для Нэфри спокойно. Она съездила на кафедру, отчиталась перед своим куратором о проделанной в сельве работе, зашла в библиотеку при институте в надежде найти хоть какие-то сведения о шкатулке древних кемлинов, но наткнулась на материалы о Борозе Гельтенстахе и завязла в них не на шутку.

Загадочная фигура великого полководца будоражила ее фантазию давно, едва ли не с детства. Нэфри любила читать о нем, смотреть фильмы, но после поступления в КИА времени стало вовсе в обрез, все поглотила учеба и музыка, а курс истории не дал ничего нового в знании о самом известном из завоевателей мира.

Она долго и пристально разглядывала живописный портрет Гельтенстаха, выполненный придворным художником позапрошлого века. Считалось, что северянин был просто очень светлым блондином, однако народ говорил (и картина это подтверждала), что его белые волосы — это уродство. Он был альбиносом с красными глазами, лишенной пигмента тонкой кожей, сквозь которую отчетливо проступали мраморные прожилки сосудов, с белыми бровями и ресницами. Художник не поскупился на подробности. Почему-то издревле в Кемлине такие люди считались священными, их остерегались. Редкое отклонение, свойственное чужеземцам, но не жителям городов в оазисах Агиза. Сами кемлины, русоволосые и голубоглазые, брови и ресницы всегда имели темные, а кожу их была привычна к загару. Приезжие быстро обгорали под беспощадным солнцем пустыни. Очевидцы-современники свидетельствовали, что Бороз Гельтенстах более своих соотечественников страдал от ожогов. Оказавшись в землях Кемлина, он полностью закутался в специально сшитый для него костюм, скрывающий голову и лицо, а руки он никогда не вынимал из черных бархатных перчаток. За счет этого одеяния полководец выглядел угрожающе и успешно пользовался своим видом, заставляя трепетать недалеких, малообразованных горожан. И вскоре в народе его стали величать священным альбиносом.

Один из участников кемлинского похода так описывал военачальника: «Под стенами древнего города пустыни стояли мы, и черный, на вороном коне, был Гельтенстах величествен и страшен. Только самые близкие к его персоне знали, какой кровью ему далась величественность та. При штурме Восточного Кийара шальной пулей пропороло ему щеку, вышибло глаз, разворотило надбровье и половину лба разворотило. Но не стал Гельтенстах долго лежать в лазарете, не в его это духе. Он, астурин семи государств и бесчисленного количества провинций, вновь сел на коня и вместе с простыми солдатами и кавалерами двинулся на запад, в Тайный Кийар, штурмуя мосты через Ханавур, отбиваясь от страшных речных чудовищ, шкура коих подобна броне, а пасть — входу в чертоги Протония. Что желал наш астурин отыскать в горячих песках Тайного Кийара, известно ему одному и, пожалуй, Святому Доэтерию».

Нэфри потянулась и взглянула на часы. Она провела за чтением в библиотеке почти весь день.

— Позвольте воспользоваться вашим э-пи, — тихо попросила девушка, подойдя к библиотекарской перегородке.

— Да, пожалуйста.

Нэфри ввела адрес Камро Риза, зарегистрировалась и зашла на условленную страничку. В углу монитора всплыла подсказка, уведомляющая, что посещение отмечено и следующий заход на этот ресурс должен состояться завтра не позднее полуночи.

Уничтожив все следы своего пребывания, Нэфри отправилась домой, где, как и хотела, легла спать пораньше в надежде выспаться перед учебой.

Сон шел неохотно. В памяти все время возникали детали биографии Гельтенстаха, рука в черной перчатке, густые белые волосы до лопаток…

Уставшая от борьбы с собой, девушка ушла в «третье» состояние. Она решила навестить Ноиро, который, если вспомнить о разнице часовых поясов, сейчас наверняка еще спит в доме знахаря-Учителя.

Напоследок промелькнула мысль: «Зря я не заперла спальню, придет мама — разбудит…» И с серой пустоши ее перекинуло в сельву, стоило ей подумать о желательном месте назначения. Это был десятки раз хоженый и перехоженный перекоп Айдо. Однако что-то влекло ее дальше и дальше, в сторону поднимающегося солнца, багровый тяжелый край которого проступил над долиной.

Вскоре Нэфри увидела нескольких дикарей-копьеносцев, а они ее не заметили, хоть и не спали.

Проскочив сквозь закрытую дверь, девушка очутилась в большом помещении, ширмой разделенном на две комнаты. Она увидела спящего и тут же метнулась к нему, приняв за Ноиро. Но это был незнакомый мужчина с длинными волосами. Он спал почти на животе, как любила спать она сама, и лица почти не было видно.

Так это же и есть тот самый загадочный Та-Дюлатар, которого она никогда не видела в его физическом теле. Вот же он! Гм… А Учитель оказался моложе, чем она ожидала, и много моложе. Он кого-то напоминал ей, хотя видно было только часть лица.

Неожиданно возникла тревога. Но почему? Дома она в полной безопасности, да и здесь, рядом с Учителем и Ноиро — тем более!

Нэфри переместилась к журналисту. Тот спал так же крепко, как целитель, но по другую сторону ширмы. Он выглядел совсем здоровым и даже улыбался во сне. Она наклонилась к нему, чтобы погладить по щеке — если проснется, то не страшно, вот обрадуется! — и тут громкий вой ворвался в ее сознание, а что-то грязно-бурое и болезненно желтое — в домен.

Она не успела ничего разглядеть. Когда чуешь опасность, надо действовать.

«Учитель!» — мысленно закричала она, однако все произошло очень быстро. На пути к Та-Дюлатару в кровати спал третий житель домена — не замеченный ею прежде седой бородатый старик. Нэфри швырнуло к нему, вдавило, втиснуло в его тело, а светящаяся паутинка опутала ее собственную…

Под нею разверзлась пропасть, на дне которой кружили миллионы миров… и она сорвалась в нее.

«Явись! Явись! Помоги мне, Учитель!» — в последний раз вспыхнуло сознание.

Бездна закрутилась, поглотив свою жертву.

3. Ставок больше нет?

— Флайеропорт города Москвы поздравляет вас с прибытием! Удачного вам дня! — мягко проговорил женский голос в наушнике.

От неожиданности Эфимия дернулась и с трудом разлепила веки. Сердце заколотилось.

Где сон, где явь? Что происходит?!

Она в тихом ужасе смотрела на странно одетых людей с будничными лицами и заспанными глазами. Очередь к выходу из флайера двигалась быстро, и первые пассажиры уже покинули салон.

Девушка огляделась — не забыла ли что-нибудь из вещей. Дед, разумеется, встретить ее забудет, но это и к лучшему: ей все равно нужно еще выполнить мамино поручение.

«Странный город»… — оказавшись на скользящей платформе перрона, отстраненно подумала Эфимия и сразу же встрепенулась, напугав попутчиков: — Кто здесь?! Эй?

На нее посмотрели, как на сумасшедшую, и два человека даже слегка отодвинулись в сторону. События сна грузно напирали на реальность, не давая опомниться. Эфимия чувствовала себя коржом торта, на который выдавливают тяжелый сливочный крем. Никогда раньше ей не снилась архаика. Она вообще не слишком любила историю, в отличие от своей мамы, которая обожала старину, искренне считая классикой все, что могло иметь отношение к прошлым тысячелетиям, будь это даже какая-нибудь древняя расческа или сушилка для фужеров. Этот сон должен был присниться ей, а не Эфимии, которую он попросту озадачил и выбил из рабочего ритма. Из-за него даже Москва казалась ей каким-то урбанистическим монстром, а голова кружилась, кружилась, кружилась. И это еще только Москва, а не сумасшедший многоярусный Нью-Йорк, родной город Эфимии!

Кто-то подслушивал ее мысли. Кажется.

В небе сияла голографическая проекция земного шара, вокруг которого летал изящный белый голубь с оливковой веткой в клюве — главная достопримечательность Москвы. Ночью эмблема освещала город, днем привлекала взгляды приезжих. Ее запустили в эксплуатацию семнадцать лет назад, в год рождения Эфимии, вскоре после окончания Зеркальной войны. Тогда безумный монах-фаустянин, Иерарх Эндомион, ненавидевший «мир скверны», возжелал исправить все по своему разумению, не поступаясь ничем ради великого дела. Это была первая общегалактическая война, а врагами оказались двойники людей Содружества, благодаря фаустянам явившиеся из иной вселенной, из альтернативной реальности, где, как и тысячу лет назад, воевали, убивали и ненавидели друг друга. Они перенаселили свой мир и истощили Землю, с поверхности которой природа так и не выпустила их в большой космос. Не имевшие аннигиляционного гена, эти существа, по расчету Эндомиона, должны были смести со своего пути неподготовленных к такому повороту событий «биороботов» — так он называл все население обитаемой Галактики. Но мятежный Иерарх ошибся.

Когда уже казалось, что война проиграна и Содружество пало под ударами зеркального врага, включился иммунитет. Словно огромный единый организм, общество начало бороться с запущенной стадией коварной болезни. И, по сути, опухоль сожрала саму себя. Хотя потерь было много и у жителей Галактики. Очень много…

…Платформа вынесла пассажиров в распределитель — огромный павильон под радужным куполом, откуда люди уходили уже самостоятельно, выбирая нужное направление и ныряя в «рукава», заканчивавшиеся посадочной площадкой на городской транспорт.

Эфимия замерла в восхищении. Она смотрела на мир другими глазами, и ей чудилось, что она в сказке. На взлетном поле почти бесшумно стартовали в небо легкие длинные и узкие конусы — флайеры. Всюду разъезжала непривычная техника, словно материализовавшаяся из фантазий писателей-футурологов. Вместе с людьми преспокойно расхаживали машины-роботы и биокиборги, но никто не обращал на них внимания. Нигде ничего не валялось, всюду царили чистота и порядок, а если и случалось что-то неожиданное — как, например, у той девочки, случайно уронившей на пол мороженое, — тут же рядом оказывался небольшой аппарат, подчищавший пятно.

«Я сплю?»

Люди и «синты» шли по своим делам, не замечая худенькую темноволосую девушку в спортивном комбинезоне, с серым рюкзачком-минимизатором за плечами и растерянным выражением светло-карих глаз. Лишь некоторые дети выкручивали головы, приглядываясь к стереоаппликациям на ее одежде. Там было к чему приглядеться…

Эфимия встряхнулась и поняла, что в своей задумчивости потеряла счет времени. Угу, вон отбыл флайер в Австрию, а это значит, что уже четыре часа пополудни. «Что же я стою?» — и она двинулась к нужному «рукаву».

Снаружи ощущался продирающий весенний холодок: двадцать третье марта, самое начало оттепели, а она одета так, как одеваются сейчас в Нью-Йорке!

Эфимия нащупала в кармане пластинку терморегулятора и слегка ее сжала. Выпущенное в прослойку комбинезона вещество-катализатор спровоцировало химическую реакцию, в результате которой одежда приобрела температуру в тридцать семь градусов по Цельсию.

Кое-где в городе еще лежал снег. В Звягинцевом Логе, куда ей предстояла поездка, этого снега наверняка было еще больше. Эфимия тихонько хихикнула, вспомнив мамину надпись на подарке для подполковника Буш-Яновской: «С юбилеем, старушенция! Полсотни лет — не шутка! Держись!»

«Кто такая Буш-Яновская?»

Эфимия чуть не подпрыгнула.

— Так! — сказала она вслух. — А ну-ка, кто бы ты ни был, зверь лесной, чудо морское, брысь из моей головы! Мне даром не нужны эти твои псионические эксперименты! Развелось вас, гениев-недоучек! А ну кыш из моего сознания, иначе тобой займутся!

Ничего не произошло, никто не ответил, но непонятный фон пропал.

— То-то вот! Развлекайся со своими одноклассниками, пока тебя не погладили против шерстки!

Выпустив пар в безлюдном месте, девушка тряхнула тяжелым пучком длинных волос и отправилась к платформе, где обычно парковались такси маршрутом в западную часть города.

Не то чтобы Эфимия испытывала страх перед псиониками — не могла же она, в конце концов, бояться собственных мать и деда, а заодно мать своего парня! Скорее она перед ними пасовала, потому что удалась в отца и, как ни бились с нею мама и дед Калиостро, результатов не достигла. Но девушка хорошо знала, на что способны псионики и как может проявиться их вторжение. Если, например, оно происходило во сне, то объект наблюдения ощущал чей-то пристальный взгляд, мог даже смутно различить глаза или складывающееся из сновиденческих образов лицо наблюдателя. Если же псионик был сильным и не считал нужным маскироваться, то объект мог почувствовать его и наяву, испытать определенные эмоции в зависимости от того, с каким намерением велась слежка. Но надо быть совсем уж неопытным и при этом безумно сильным, чтобы затмевать сознание реципиента, вмешиваться в ход его мыслей и владеть эмоциями. Или… или это не пси-атака? А что-то другое?

Что ж теперь, звонить в местный спецотдел с жалобой: мол, я такая-то, учусь на мета-социолога в нью-йоркской Академии, только что заметила ментальный взлом со стороны неизвестного умельца — будьте добры перетряхнуть все население планеты в поисках сама-не-знаю-кого.

Такси плавно завернуло в ее сектор. Эфимия назвала адрес Буш-Яновских, села на заднее кресло и решила подремать еще, а заодно проверить, не повторится ли попытка воздействия на ее память. Студент на каникулах чувствует краткий миг свободы куда ярче, нежели кто бы то ни было.

— Музыка, передача на выбор, ненавязчивая беседа? — доброжелательно перечислил «синт». — Анекдоты?

— А вы рисовать умеете? — Эфимия всегда разговаривала вежливо с теми, кто вежливо разговаривал с нею, не делая различий между людьми и кибер-организмами, как и любой сторонник течения в защиту прав роботов.

— Простите? — таксист слегка «подвис» от неожиданного выбора пассажирки.

— Ну, сможете меня нарисовать, ведя машину?

— К сожалению, в реестр обязанностей кибертаксиста не входит изобразительное искусство…

— Какая жалость! Тогда, если вы не возражаете, я посплю в тишине.

Немного обескураженный, «синт» замолк, и гравимобиль тронулся в путь.

Такси нырнуло на подземную скоростную трассу с односторонним движением, и ровный гул за окном возвестил, что они и еще несколько десятков машин с одинаково огромной скоростью движутся в потоке по бесконечному тоннелю.

Эфимии уже начал сниться сумбур, где она должна была сдать экзамен, но в своих блужданиях по лабиринтам не могла ни найти кабинет, ни вспомнить, что за дисциплину ей надо было освоить к сдаче. Девушка заглядывала во все двери подряд, на нее сердились, гнали, и с каждым разом она испытывала все большую вину.

Тут двери распахнулись, и ей навстречу вылетел с парашютом в руках преподаватель психометрического анализа. Зарычав от злости, как дикий зверь, он что есть мочи хлопнул куполом прямо над головой присевшей в страхе Эфимии. Она забарахталась в складках материи и проснулась, со всех сторон сдавленная страховочными пузырями. Передняя часть машины была смята о прорезиненную стену тоннеля, в котором уже создался затор.

— О, черт! — ругнулась она, увидев, что «синт»-водитель тоже весь в подушках безопасности, а вдобавок ко всему без сознания. — Поздравляю тебя, Фимочка, ты снова вляпалась в историю!

Понимая, что заботливые полуроботы-спасатели, приехав на место аварии, обязательно потащат человека на обследование, а потом в клинику прикатят сотрудники ДПО за показаниями, Эфимия отчаянно завозилась. Пробить пузыри было невозможно: их делали из сверхпрочного, хоть и очень эластичного материала. Похоже, эти подушки изобретались не только для того, чтобы обезопасить пассажиров, но и с целью предотвращения их побега с места происшествия. А смыться отсюда Эфимии хотелось, как никогда.

— Эй! Ау! Господин таксист, не будете ли вы так любезны прийти в сознание и тыцнуть во-о-о-он в тот сенсорчик, а? Я очень, очень спешу! Господин таксист! Очнитесь! Черт! Черт! Черт!

Планируя над застрявшим в пробке транспортом, к такси на мини-флайерах подлетели дэпэошники и несколько медиков с зелеными стереоэмблемами на одежде. Дорожники были в шлемах, врачи — в масках, и лиц их Эфимия не рассмотрела. Вполне возможно, кто-то из них был «синтом» и с ним можно было бы наладить контакт, в отличие от зануд-людей.

— Вытащите меня отсюда! — потребовала девушка, стоило одному из полицейских заглянуть в салон. — Я спешу!

Врачи тем временем извлекли из обморока водителя, и тот стал давать невообразимые показания.

Так, например, «синт» утверждал, будто перед аварией почувствовал нестерпимую боль в груди, успел погасить скорость и только потом отключился совсем за мгновение до встречи машины со стеной. Полицейские и медики переглянулись. Да, это был кибертаксист новой модификации, но даже максимально приближенная к человеческому типу модель не покинула бы конвейер-инкубатор, окажись в ней малейший изъян. «Синт»-сердечник — это что-то неизученное в области генной инженерии на ее стыке с киберпроизводством!

Освобожденная из плена подушек, Эфимия сказала, что спала и ничего не видела. Пожалуй, это был первый раз, когда она не соврала представителям ДПО, и — вот насмешка судьбы! — именно теперь они ей и не поверили! Однако внутренний видеоайз гравимобиля зафиксировал все, что было за секунды до столкновения со стеной тоннеля: спящую Эфимию, резко дернувшегося и сжавшего грудь водителя, рывок, после которого отовсюду выскочили надувные подушки.

— Я могу ехать? — с легкой издевкой спросила она.

Дорожникам и врачам ничего не оставалось, как отпустить ее восвояси.

Эфимии повезло: ее согласился взять в свое такси другой пассажир, лишь бы поскорее миновать пробку. Это был пожилой респектабельный дядька, и он даже не стал расспрашивать попутчицу о причинах аварии.

В Звягинцев Лог девушка попала немного позже, чем рассчитывала, поскольку авария в ее расчеты не входила.

Дом подполковника был полон гостей, и это было вторым сюрпризом для Эфимии, застеснявшейся своего дорожного вида и усталого лица.

Старый робот Буш-Яновских, несколько десятилетий назад созданный в виде пса-добермана, проводил гостью в круглый зал.

— А! Фимочка! — воскликнула Полина, поднимаясь со своего места, а следом встал и ее муж-великан. — Ты какая-то взъерошенная. Что-то случилось? — она прижала девушку к груди, а потом, ухватив за плечи, отстранила, чтобы разглядеть.

— Ерунда, тетя Поля. Небольшая авария по пути к вам.

Буш-Яновская тут же повернулась к Ясне Энгельгардт, которая сидела по другую сторону стола в компании мужа-художника и дочери, и торжественно воскликнула:

— Яська, ты это слышала? Слышала?! Нет, знаете ли, у Калиостро это наследственное! Я ждала бы горячего снега или патоки с небес, если бы дочь Паллады хоть раз доехала сюда без приключений!

Человек тридцать гостей дружно засмеялись, а потом наперебой заговорили о том, как Эфимия выросла и какой стала красавицей, чем смутили девушку окончательно. И только ласковый сын Полины и Валентина, одиннадцатилетний Артемий, почувствовав ее растерянность, предложил показать комнату, где она могла бы отдохнуть и переодеться к столу.

— Ужасно сознательный! — сообщила Буш-Яновская, растрепав его рыжеватые волосы. — Пойдем, я сама провожу тебя. Хочу, знаешь ли, задать пару вопросов.

По дороге через чирикающую попугайскими голосами оранжерею она спросила:

— Как там твои?

Эфимия покосилась на нее с горьким скепсисом в улыбке:

— Если бы я еще виделась с ними! Папе недавно всучили курирование, и теперь он там поселился. На этот день рождения мама подарила ему походную палатку.

— Хм! Но это же Паллада!

— Ну да. У мамы своеобразное чувство юмора. Сейчас я разархивирую и вручу вам подарок, и вы в очередной раз в том убедитесь.

— Надеюсь, это не хомячок?

— Что вы! Разве мама способна подарить что-то безобидное? Как минимум, это шапка-гильотинка, фен-огнемет… ну или на худой конец — удав из джунглей бассейна Амазонки.

— Удав — это хорошо, — плотоядно прищурилась Полина и с мечтательностью добавила, глядя в пестрящие птичьим оперением заросли. — Сожрал бы к чертовой бабушке всех этих проклятых попугаев… И когда они успевают плодиться в таком количестве?

Эфимия хохотнула. Буш-Яновская похлопала ее по плечу:

— Ты, знаешь ли, поразительно похожа на свою бабушку.

— На какую из них?

— На ту, в честь которой тебя назвали, на Ефимию Палладу… Жаль, тебе не довелось ее узнать. А как она пела, какой это был голос! Все забываю тебя спросить: ты тоже поёшь?

Девушка развела руками и вздохнула. А в голове промчалась мимолетная мысль: «Пою, конечно, и что с того?!» Эфимии стало немного неловко за нелепое желание соврать.

— Я рисую… немного, — сказала она, чтобы заглушить внутреннюю борьбу здравого смысла с глупым апломбом.

— Это ты… э-э-э… сама нарисовала? — Полинины пальцы затрепетали возле стереоаппликаций на ее комбинезоне.

— Да ладно вам, тетя Поля! Так сейчас многие ходят.

Полина подергала бровями:

— Принт в виде потрохов робота… Что ж, актуально и оригинально, знаете ли…

— Так сейчас многие ходят! — настойчиво повторила Эфимия.

— Хорошо, хорошо, я не возражаю. Просто немного шокирует… хм… неподготовленных. Дядюшке Сяо вот поплохело слегка, если ты заметила…

— Я подумала, у него просто заряд в батареях кончился…

— У него не может кончиться заряд, потому что батарей давно нет: апгрейд, знаете ли! Вот твоя комната. Надеюсь увидеть тебя за столом.

— Тетя Поля, — остановившись в открытых дверях, окликнула ее девушка.

Буш-Яновская оглянулась:

— Да?

— Много ли в Москве псиоников?

— Хм… Псиоников? Я не считала, но думаю, что их вообще не очень много. Но почему бы тебе не спросить у более компетентных людей? Например, у господина Калиостро-старшего. Или у Бароччи? Я все же из другого, так сказать, ведомства… А в чем дело? Почему ты спрашиваешь?

— Да… так… Показалось. Извините.

И Эфимия скрылась в своей комнате.

* * *

Переночевав у Буш-Яновских, утром следующего дня Эфимия отправилась к деду. Полина подкинула ее на своей машине до самого дома Алана Палладаса.

— Ну что ж, передай маме, что она теряет спортивность. Хотя, в принципе, знаешь ли, подарок меня повеселил.

— А что там было?

Буш-Яновская состроила загадочную гримасу, сделала ручкой и, оставив ее на подъездной дорожке, унеслась прочь. Эфимия почесала щеку.

— И эти тетки укоряют меня за картинки на одежде…

Деда, как и ожидалось, дома не было. Эфимия положила на сканер ладонь и пошире раскрыла глаза, чтобы устройство считало рисунок сетчатки.

— Добро пожаловать! — произнесла система, впуская девушку в жилище старого биохимика.

В большой прихожей Палладаса было множество стереоснимков. Эфимия обожала их разглядывать с самого раннего детства. Все уже давно рассаживались в гостиной деда, а она застревала у гардеробной и ела глазами свидетельства былых событий. Здесь улыбалась в концертном костюме навсегда оставшаяся молодой Ефимия Паллада. Здесь папа и мама отвлеклись друг на друга, забыв о том, что их снимают. Здесь во время какого-то важного разговора застали деда Алана, Михаила Савского, Тьерри Шелла и приемного отца Луиса. Здесь было много всего — и маленькие Эфимия с Луисом и его красавицей-матерью, и ее мама в детстве, и молодой Палладас с коллегами-учеными, все в белом и серьезные…

— Деда! — на всякий случай крикнула она, отлепляясь от стереографий. — Может, ты все-таки дома?

В гостиной послышался громкий щелчок. Эфимия заглянула в комнату. Дома у них так включалась голографическая связь, но у деда это могло быть чем угодно — и не всегда безопасным.

На этот раз обошлось: над столом и правда висела голограмма. Это был рабочий кабинет Палладаса, а затем в фокус заскочил и сам дед, привлеченный сигналом вызова.

— А, Фимка! — радостно возопил он, после чего, не обращая внимания на всякие столы и прочую ерунду, попадавшуюся на пути, полез ей навстречу, и через пару секунд его физиономия, роняя изо рта крошки булки или бутерброда, заполонила собой почти все пространство голограммы. — Погоди, линзы поменяю, слепой совсем!

Он исчез и заговорил откуда-то из-под стола:

— А я ведь помнил, что ты приедешь! Всё дома под тебя настроил!

— Деда, а деда! Ты снова в своей лаборатории ночевал, да? — на кванторлингве укорила его Эфимия.

— Не в лаборатории, Фимка, а у Миши в институте…

— Дед, ну мы же с тобой в прошлый раз договаривались! А потом жалуешься, что у тебя спина болит!

— Ты приезжай сюда, я тебе все покажу, не будешь дурных вопросов мне задавать, — он резко распрямился и поморгал в объектив. — Вот! Теперь тебя вижу! Ты там что, грустная? Давай, приезжай, дорогу знаешь. Тут тебе твой тезка хочет что-то сказать…

Тезкой своей внучки Палладас отчего-то величал клеомедянина Эфия по прозвищу Нашептанный, которого около двадцати лет назад они случайно спасли от гибели и привезли на Землю. За прошедшие годы прежний дикарь-пастух не только повзрослел, но и получил хорошее образование. Краем уха Эфимия слышала, что он теперь даже работает с дедом, участвуя в каком-то эксперименте, который затеял академик Савский в своем институте по изучению возможностей человеческой психики. Несколько лет шли разговоры о слиянии управленческой Лаборатории и института, но пока так и оставались разговорами.

Клеомедянин возник на голограмме перед Эфимией и просиял своей неподражаемой улыбкой. Он был в точности таким же и пять, и десять лет назад.

— Вам нужно это увидеть! — сказал он. — Приезжайте!

— Это он тебя увидеть хочет! — встрял дед, высовываясь из-за какого-то кресла весьма сложной конструкции. — Он скромничает.

— О'кей, я еду!

* * *

Институт Савского, как это учреждение называли в народе, стоял наискосок к площади Хранителей, по другую сторону от зеркального монстра Управления. Это была новая, уже послевоенная постройка подковообразной формы и относительно небольшая по сравнению с тем же зданием ВПРУ. Видно их было издалека — с набережной одной из местных речушек, которая казалась кристально чистой и кишела стайками серебристых рыбок.

Эфимия перегнулась через гранитный парапет, залюбовавшись игрою мальков под лучами еще холодного весеннего солнца. В Москве многое было «в стиле ретро», как это называла мама, и во время каждого приезда Эфимия открывала для себя в городе восточного материка много нового. Вспомнился Луис — его сейчас тут очень не хватало. Они погуляли бы по этой набережной, ведь это здорово! В Нью-Йорке им вечно приходится спешить по делам, и романтика возрождалась только во время поездок. А ее семнадцатилетние они вдвоем отметили в орбитальном ресторане «У Селены» с великолепным видом на Луну и замечательными отдельными кабинетиками, где ты мог видеть все происходящее, а тебя не видел никто. Там впервые Луис ее поцеловал, сделав вид, что чмокает в щеку довеском к подарку, и совершенно непреднамеренно соскользнув губами к губам…

— Ты где так долго ходишь? — дед встретил ее в вестибюле главного входа.

На нем была бирюзовая блуза, как попало наброшенная поверх обычной одежды. На рукаве светился знак — змея, кусающая себя за хвост. Эфимия не раз слышала, как мать шутила по поводу этой эмблемы — мол, наши продвинутые ученые носят символ средневековой алхимии. Но девушке эти идея нравилась.

— Надевай! Так принято. У меня снимешь!

И он настойчиво всучил ей такую же блузу, отчего-то полагая, что она станет отказываться. А Эфимия не стала.

Они долго петляли по коридорам, пока наконец не попали в его лабораторию.

— Иди, здоровайся, раз соскучился! — крикнул дед.

Эфий отъехал в кресле от стола и помахал девушке рукой:

— Минутку! Сейчас кое-что…

— Ты зарядил?

— Да!

— Так включай! Фимка, ты садись вон туда, сейчас будет интересно.

— Не хочу я садиться!

— Ну, стой, если ног не жалко. А я сяду.

Свет медленно погас, в центре кабинета вспыхнула большая голограмма. Это была уже серьезная, основательная запись, а не домашнее видео для повседневной связи. Картинка была четкой, создавая эффект присутствия. Эфий смеялся, что одно время голограмма его пугала, ведь из-за нее люди могли находиться одновременно в двух местах, а в их племени это считали свойством злых духов «тегинантьеста».

Голографический Эфий улегся на то самое сложносконструированное кресло, с которым недавно возился дед, и голографический Палладас облепил его микросенсорами, попутно объясняя для истории:

— Эксперимент номер сто семьдесят четыре. Испытуемый получил задание: медитируя, в мыслях покинуть сознанием свое тело. Здесь, — биохимик положил руку на один из приборов, — будет производиться динамический анализ крови испытуемого, в том числе на молекулярном уровне. Здесь, — ладонь плавно переместилась на другое приспособление, — постоянный контроль состояния его мозга и нервной системы.

Затем Палладас назвал еще с десяток устройств того или иного назначения и наконец перешел к сути эксперимента:

— Я покидаю кабинет, чтобы не мешать испытуемому.

После этих слов Эфий, лежащий в кресле, остался один.

Реальный Палладас толкнул локтем своего помощника, который сейчас смотрел на самого себя, медленно засыпающего на записи:

— Пропустим, а то Фимка тоже заснет.

Клеомедянин согласно кивнул и сместил дорожку вперед. На голограмме он по-прежнему лежал и спал, но за кадром послышался надтреснутый голос Алана:

— Седьмая минута от начала эксперимента. Данные микроанализа…

На записи возникло изображение, транслируемое микроскопами и компилируемое программой-анализатором. Дед смотрел на голограмму с видом победителя и даже подскочил со стула, чтобы лучше различать выражение лица внучки. Однако Эфимия все еще ничего не понимала. Ей казалось, будто она летит сквозь космос, неизменно приближаясь к некоему гигантскому объекту — галактике, квазару или звездному скоплению. Цель становилась все больше, а потом и вовсе поглотила ее и исчезла, но взамен стали появляться и расти, детализируясь, новые цели — звездные системы. И проникновение все глубже и глубже не прекращалось, и вот уже Эфимия держит курс на плане…

Стоп! А теперь то же самое, но без всяких звезд, туманностей и планет. А все потому, что это просто живая человеческая клетка, пойманная всевидящим микроскопом.

— Узнаешь ты эти цепи? — спросил Палладас.

— Двойная спираль ДНК! — без сомнения ответила Эфимия.

— Чему-то вас там все-таки учат! Две полинуклеотидные цепи, как видишь, закручены одна вокруг другой. Молекулы полинуклеотида присоединяют к себе азотистые основания, их хорошо видно. Видишь? Вот! Ладно, неважно, это я тебе рассказываю теорию, без нее никуда. Цепи эти, само собой, контактируют между собой: между пурином одного нуклеотида и пиримидином другого в ДНК и РНК образуются связи и получается что-то вроде привычной «веревочной лесенки», как любят рисовать в учебных схемах. А вот от последовательности самих нуклеотидов, которые нанизаны друг за дружкой, как бусинки на нить, зависит о того, программу клетки какого организма они должны будут составить. У человека этот порядок именно такой! — дед указал на изображение.

Эфимию смущало то, что здесь не было поясняющих надписей, таких привычных подсказочек из учебных пособий. Она мало что понимала в увиденном, но слова Алана были доходчивей.

— А теперь смотри туда внимательно, Фимка! — вдруг вскричал дед, и она вздрогнула от неожиданности, а клеомедянин улыбнулся из-за плеча. — Эфий входит в состояние управляемого сна! Ага? Ага? Видишь, что творится?

— Вы его не пугайтесь, — шепнул Эфий. — Всё не так сложно, как кажется. Это обычный ВТО.

— ВТО?

— Внетелесный опыт. То, что в этом институте пытаются изучать уже лет тридцать и не могут…

— Фимка! Смотри, как все замедлилось! Вот началась профаза митоза…

— Деление клеток?

— Умница! Моя внучка! Да, дублирование генетической информации. То, что происходит с нами постоянно, только мы этого не чувствуем. Хромосомы стали видимыми.

Эфимия улыбнулась. Микроскоп вещал из святая святых храма творения.

— Смотри, как все медленно! То, что ты видишь, ускорено мной во много раз. Вот наступает середина профазы. Это хроматиды, они закручены одна вокруг другой. А ядрышко исчезает. Смотри, хромосомы танцуют сиртаки!

Забавные фигурки, похожие на буковки, выстроились по экватору клетки… и вдруг все замерло.

— Всё, он вошел в состояние свободного сознания! — прокомментировал Алан, хлопнув по плечу Эфия.

— Ты хочешь сказать, что в этом состоянии прекращается работа клеток? — переспросила Эфимия.

— Не прекращается, но замедляется. Так, что это фиксируют лишь приборы! Она прекратилась бы в одном-единственном и бесповоротном случае…

— Физической смерти… — пробормотал клеомедянин, глядя на Эфимию.

— Физической смерти… — как завороженная, шепнула она в ответ.

Дед кивнул:

— И однажды я пронаблюдал за этим… Но не думаю, что стоит об этом рассказывать.

Девушка очнулась:

— Ну ты что, деда? У меня крепкие нервы, я провела вскрытие на патологоанатомической практике с первого раза, а многие в обморок падают.

— Так то ж на «синте», скажешь тоже!

— Во-первых, и от вида мертвого «синта» в обморок падают, а во-вторых — ты что, дед, доминист? Какая разница, «синт» или человек?

— Ты мне еще за права техники поборись! — усмехнулся Палладас. — Совсем молодежь с катушек съехала: какая разница, мол, между «синтетикой» и живым человеком! Чему вас только учат?

Эфимия вспыхнула и вмиг изменилась, превратившись в олицетворенный лозунг:

— Вообще-то кибер-организмы воевали с вами плечом к плечу, если ты не забыл!

Палладас заморгал и беспомощно уставился на Эфия:

— Великий Конструктор, ну что она несет? Что она несет?

Клеомедянин пожал плечами.

— Фимка, не зли меня! Тебя тогда не было, а что вам ваши лидеры в этих дурацких движениях на уши вешают — так это от безделья! Вы бы лучше любовью занимались, черт возьми, чем в этих погремушках расхаживать и нормальных людей пугать! Балда ты малолетняя, не могут «синты» убивать, вообще не могут, понимаешь? Как бы они воевали?

— А воевать — это не обязательно убивать, — огрызнулась девушка, вспомнив очередное дежурное возражение. — Разве помощь людям уже не в счет?

— Ты еще хуже своей змеюки-мамаши…

— От нее тебе, кстати, привет.

— Спасибо, ей тоже наподдай… Да где ты вообще набралась этой киберглупости?

— Это не глупость. Мне няня Луиса, Нинель, рассказывала, что они на планете Сон в эвакуации все вместе были. У них просто аннигиляционного гена в хромосомах нет, вот и все!

Эфий как-то странно поджался и пригнул голову, будто его самого только что причислили к стану кибер-организмов.

— Вот дурища! — еще сильнее возмутился дед. — При чем тут аннигиляционный ген? Они же — сплав органики и синтетики, а вместо того гена — программа! — Палладас постучал себе по лбу, как будто именно там у «синтов» находилось устройство, контролирующее их поведенческие особенности. — Аннигиляционный ген не делает человека человеком или роботом! Он просто как предохранитель от убийства, но выбрать-то каждый может по своему усмотрению: убить и распылиться на атомы или воздержаться от убийства. А у «синтов» нет этого выбора!

Эфимия засмеялась:

— Так значит, они более человечны, чем люди, которым зачем-то требуется выбирать: убить другого человека или не убить!

— Да тьфу ты! Не знаю, как с тобой спорить! Чушь порешь!

— Прекрасный аргумент. О'кей, принято. Ты сдался. И не отводи мне глаза, а рассказывай, как выглядит физическая смерть в микроскоп?

Палладас помрачнел, а потом махнул рукой:

— Гадко она выглядит, как и без микроскопа. Сначала по всем связям как будто пробегает молния. Это и в самом деле походит на электрические разряды, взрывающие цепочки ДНК. Связи рвутся. И орут при этом ДНК страшно.

— Орут?

— Орут. От боли. Переведенный в акустику крик ДНК — это спектакль не для слабонервных. Эфию в первый раз плохо стало, да и я не как на курорте себя ощущал.

Клеомедянин кивнул.

— Дед, а зачем ты проводишь все эти эксперименты?

— О! А вот это — самое главное, Фимка! Это распоряжение сверху! — Палладас потыкал пальцем в потолок.

— В смысле — совсем сверху? — легкомысленно передразнила его жест Эфимия.

— В смысле — откуда надо! В этих экспериментах уже поучаствовала сотня добровольцев. И Савский тоже. И дед твой, Калиостро.

— Ого!

— Вот тебе и «ого»!

Удивилась Эфимия не тому, что дед из Сан-Марино принимал участие в эксперименте дела из Москвы, а тому, что нашел для этого время. Значит, это был поистине важный эксперимент. Тем более — по заказу «свыше»… если дед Алан не преувеличивает значимость…

Фредерику Калиостро было уже далеко за восемьдесят, но никто не мог бы заподозрить его в таком возрасте. При нынешней средней продолжительности жизни в сто — сто десять лет и способах оздоровления пожилые люди редко выглядят на свои годы, и это уже никого не удивляет. Однако Фред Калиостро отличался и здесь. Эфимия видела его стереографии двадцатилетней давности, сравнивала с ним нынешним, и ей казалось, что время замерло для него на одной отметке. Мама шутила, что дед заставил ученых изобрести анабиоз, в состоянии которого можно работать, а Калиостро-старший отшучивался, что ему просто некогда стареть.

— И что было с добровольцами?

— Просто засыпали. В клетках — никаких таких изменений. Фред ворчал, мол, хуже некуда — знать и не достигнуть.

— Он не так говорил, — вставил Эфий, и дед с внучкой обернулись. — Он говорил, что в этой жизни не повезло: раньше такое получалось даже у детей, а теперь вот умеешь, а возможности нет.

— Велика разница, мало ли что он там бурчал! Ему уж давно пора на пенсию, старикану!

Палладас всегда немного ревновал внучку к деду Калиостро, чувствуя, что к тому она тянется сильнее, чем к нему. Да и выглядел он теперь старше Фреда, что тоже не добавляло чувства симпатии к «сопернику». Эфимия тихо хихикнула и поймала понимающий взгляд клеомедянина, который за много лет работы с Аланом тоже видел его насквозь.

— Протестировали мы еще двоих коматозников, — продолжал Палладас. — Картина такая же, как у Эфия в трансе. Участок «сигма» перестал быть видимым, связи «растянулись», но не порвались. Как будто выпало какое-то связующее звено. Или ослабело…

— Где же вы нашли коматозников? — изумилась девушка. — Это ведь такая редкость!

— Один в Австралии — нарочно туда всё барахло везли. Другой обнаружился в Испании…

— А что вы хотите добиться всем этим?

Палладас хитровато подмигнул:

— А вот чего. Узнать, что мешает отделиться сознанию от тела у большинства и почему Эфий делает это без особых затруднений. Что держит связи в молекуле ДНК и почему только у Эфия они «лабильны» — прошу прощения за несколько неуместный термин, но суть он отражает здорово! Много, много секретов таит в себе вот этот хитрый змей, эта перекрученная двойная спираль! И ведь не зря, не зря умные люди в древности говаривали: «Не может быть меньше тела душа, но и больше тела она быть тоже не может». Все, все заложено именно там, и ответ на наш вопрос мы отыщем тоже только там!

При словах о древних людях Эфимия снова вспомнила свой сон. И еще какая-то тревога шевельнулась в душе. «Прав, прав дед! — шепнуло сознание и со стоном добавило: — Но пойми: нужно что-то делать! Так дальше нельзя!»

— А теперь я тебе все-таки включу запись «крика» ДНК! — разошелся Палладас. — Чтобы ты не думала, что я голословен!

— Может… не стоит этого делать? — осторожно уточнил Эфий, с озабоченностью поглядывая на побледневшую девушку.

Но ученый, бухтя что-то в адрес циничной и ни во что не верящей молодежи, нашел в папках нужную запись.

Страшный, ни с чем не сравнимый вопль, полный ужаса и одновременно порождающий ужас смерти вселенных, огласил лабораторию.

Вырванная криком из своих мыслей, Эфимия пошатнулась. Кровь совсем отлила от ее лица, и, тихонько охнув, девушка повалилась в обморок на руки вовремя подоспевшему клеомедянину.

— Хилый народ эта молодежь… — разочарованно констатировал Алан.

4. В погоне за призраком

Ноиро успел заметить лишь выскользнувшее прочь из домена болезненно-желтое пятно, а в следующий миг открыл глаза.

Та-Дюлатар стоял над Хаммоном и тряс его за плечо. Осовело озираясь, старик подскочил в постели.

— Что такое? — спросили они с Ноиро дуэтом, и журналист добавил: — Я опять видел какого-то человека в желтой одежде. Кто это?

Ответ лекаря был бы странным для человека непосвященного.

— Кристи говорит, что человек в желтом плаще — это только его враг и ни чей больше. Но, говорит, хуже всего, что он был тут не один. Кристи почему-то считает, что они являлись сюда за мной… Только я ничего не слышал и никого не видел, вот дела! — от себя добавил Хаммон. — Это что ж выходит, что наши караульные заснули на посту?

Ноиро все понял правильно.

— Нас решили взять измором, — кивнул он, поднимаясь на ноги.

Элинор заговорил снова, и брови Хаммона поползли на лоб. Собравшись с мыслями, старый кемлин перевел:

— Кристи спрашивает, для чего ты его сейчас звал?

— Скажите, что я не звал, мэтр Хаммон! Я тоже услышал Призыв, но… А не могут ли это быть Улах или его раванги?.. В смысле, звать?

Лекарь быстро собрал волосы в хвост и оделся, что-то говоря бородачу, а потом повернулся к Ноиро и объяснил по-кемлински, но с сильным акцентом:

— Их Призыв не спутать с нашим.

— Говорит, чей-то призыв с нашим не спутать.

— Я понял.

— Да?! — удивился Хаммон. — Ты выучился его языку?

— Кажется, это он выучился нашему…

— Он сказал, что если бы это был их Призыв, то я… — старик поморщил лоб, — я уже был бы мертв… Ну и игры у вас, я скажу…

— Ждите тут оба!

Элинор улегся обратно на свою лежанку и закрыл глаза. Ноиро ощутил, что несколько секунд целитель был неподалеку, а потом вдруг растворился в пучине иного мира. Сердце журналиста стучало где-то в горле, рану в плече слегка подергивало болью. Хаммон покряхтел, плеснул себе в лицо немного воды из миски, чтобы проснуться, и почесал бороду у кадыка:

— Вот хоть ты объяснил бы мне, парень: чего он делает, когда вот так выключается? Я всегда пугаюсь до смерти, когда он так делает. Не поймешь — дышит или нет?

— Сны смотрит, — хмыкнул Ноиро. — Ему там сны пророческие снятся, вот он их и просматривает.

— Ой, да будет тебе ёрничать! Говорил бы уж как есть, я что — не пойму, что ли? Голова на плечах имеется…

— А я не ёрничаю. Шаманы ведь то же самое делают.

Это сравнение Тут-Анна убедило. Он и без Ноиро считал, что коли уж Элинор монах, то это почти что шаман, а у шаманов свои секреты и умения. Журналист ответил так с умыслом: по вчерашнему разговору он понял, что для Хаммона все священнослужители на одно лицо и приставать с подробными расспросами тот не станет.

Вскоре Элинор зашевелился и привстал на локте.

— Э-э-э… — обескуражено протянул Хаммон, выслушав его монолог. — Он сказал, что молния никогда не ходит одной и той же дорогой. Еще говорит, что-то стряслось с какой-то Нэфри: не может ее вызвать, не может найти.

Журналист медленно осел на свою постель:

— Нэфри? — переспросил он. — Это точно?

Элинор кивнул и нахмурил брови.

— Послушай! — Ноиро кинулся к нему. — Послушай, Кристиан, Та-Дюлатар… Ну, может, я поищу ее?

— Нет! — сурово прикрикнул целитель, а остальное, дослушав его речь до конца, перевел Хаммон:

— Кристи говорит, чтобы ты не смел там показываться без него или пока он не позовет. Тебя, мол, сомнут — тем более, без Нэфри…

Ноиро сник:

— Она… умерла?

Губы не хотели выговаривать страшное слово. Та-Дюлатар понял и опустил взгляд.

— Я не знаю, — на кемлинском пробормотал он, искажая слова, но понятно. — Ее следов нет нигде.

— И в Кийаре?

Дальше переводчиком снова выступил Тут-Анн:

— Говорит, что Кийар слишком далеко, выход туда небезопасен. Ты сам должен отправляться домой и искать ее. Только так будет понятно, что случилось. Может быть, говорит, она просто не может куда-то выйти, дескать, так иногда бывает…

В своем горе Ноиро слышал только себя. Все вокруг сейчас казались ему бесчувственными чужаками. Он не замечал, как сразу лет на двести состарились глаза лекаря, который торопливо готовил стол и инструментарий к операции.

— Раздевайся, полезай вон туда, — жалостливо похлопав журналиста по здоровому плечу, перевел Хаммон, указывая бородой на укрывшую стол простыню. — Кристи говорит, что будет больно, но ты терпи.

Молодой человек машинально снял с себя рубашку и лег, куда приказали. Он не хотел верить, что исчезновение Нэфри — явь, и только жгучая боль вышибла слезы, возвращая его в реальность бытия. Элинор выдернул нитки, внимательно рассмотрел рубец, оставшийся у раненого на руке, промыл шов каким-то раствором и намазал пронзительно воняющим снадобьем.

— Теперь поешь, — напоследок велел он.

— Не хочется.

— Поешь! — повторил Элинор, растапливая печку. — Надо!

Снаружи послышались голоса. Лекарь крикнул: «Ито!» и поставил котел с похлебкой на огонь. В домен поднялись воины Птичников. Вместе с ними пришли вкривь и вкось заштопанный Бемго и невозмутимый Айят. Лица у всех были вымазаны краской, на головах громоздились украшенные перьями кожаные шлемы — слабая, но все-таки защита. Копьеносцы готовились к сражению.

— Ис тайто ка васарде? — отрывисто спросил Айят, глядя на целителя. — Ате-асо аттер-сай.

— Йир.

Воин слегка улыбнулся и наклонил голову. Они с Та-Дюлатаром отошли в сторону и о чем-то заговорили. Хаммон навострил уши в их сторону, но лишь досадливо поморщился оттого, что ничего не было слышно.

— Ты ешь, ешь! — сказал он журналисту. — Я тебе потом пару слов должен сказать. Это относительно твоих ран и проклятья. А пока ешь давай!

Ноиро было неудобно есть в присутствии конвоя из четверых дикарей, стрункой вытянувшихся у двери, но те даже не смотрели на него. Их вниманием владели тихо переговаривающиеся у ширмы Та-Дюлатар и Айят. Говорил только молодой Птичник, а лекарь кивал, вдумчиво его слушая и глядя то ему в глаза, то в устеленный сухой травою пол.

Журналист вздохнул. Сейчас он отдал бы полжизни за то, чтобы его сию секунду перенесли в Кийар.

Айят вернулся к своим, и они удалились. Элинор поманил Хаммона наружу.

— Он говорит тебе, чтобы ты пока собирал вещи, Ноиро.

* * *

— Чего вы там шептались? — встревожено спросил старик, следуя за Кристианом.

Тот увел его за домен, в закоулок между стеной постройки и скалой, и показал сесть на чурбан. Здесь он обычно колол дрова.

— Айят говорит, что видел, как девушка вошла в наш дом, а как вышла — не видел.

— Какая еще девушка?!

— Нэфри, девушка Ноиро, — тихо ответил лекарь, небрежно скалывая топориком сучки с валявшегося поперек утоптанной площадки бревна. — Когда он заметил ее, а потом еще кое-кого, то созвал ребят, и они прибежали.

— Молодец! — усмехнулся Хаммон, как-то странно поглядев на Элинора, и хотел еще что-то добавить, даже приоткрыл было рот, но передумал, а лекарь не заметил этого, делая вид, что увлечен своим занятием. — Так ты считаешь, всё как-то связано с Тайным Кийаром?

— Соглядатаи не дураки. Именно они обнаружили тогда твоего напарника и убили как свидетеля, а теперь подбираются ко всем, кто знает или догадывается о существовании комнаты.

— Совсем сбесились эти подземные… Вот уж верно вы, врачи, говорите, что солнечный свет полезен для психики, а они там сидят целыми днями в Тайном и сходят с ума.

Элинор воткнул топор под одним углом, потом под другим и в результате выщербил из ствола приличный кусок сыроватой древесины:

— Они здравомысленней нас с тобой, Фараон. Потому до сих пор жив этот пришлый народ и скоро подомнет под себя всю страну, как мечтали их предки.

— Ух ты! Откуда знаешь? Историю нашу изучал?

— С Нэфри разговаривал.

— И ты рассказал ей, кто ты?

— Да. Без подробностей.

— И она решила тебе помочь?

— Она археолог. Сказала, что может сделать это, но ей нужно помочь, проводить в нужное место. Мы долго выжидали удобного момента, потом я проводил ее туда, где была спрятана шкатулка, и в другой раз она пришла туда сама.

— Подожди, ты чего несешь? Ты что, ездил в Кийар?

— Ладно, всё! Неважно это, — без надежды махнул рукой Элинор: Хаммон всеми силами отрицал возможность внетелесного существования, а спорить и уговаривать его целителю, видимо, не хотелось. — Важно то, что хоть я и охранял ее тогда, во время второго появления в Тайном, возможно, остался след от нашего посещения, и Соглядатаям этого хватило, чтобы разнюхать…

— Так что ты думаешь делать?

— Не знаю. Сегодня тебя увидели. Раньше я заметал твой след, но сегодня тебя увидели воочию, и это всё, тут уже не отпереться…

Хаммон затряс головой:

— Подожди, подожди! Ты мне лучше скажи: если умираю я, ты тоже умираешь?

Кристиан замер, приглядываясь к выбоине в бревне и покачивая в руке топор. Старик с тоской подумал, что не хочет слышать ответ. Он смотрел на лекаря и пытался вспомнить, много ли раз в своей жизни тот успел побывать счастливым. Последние девятнадцать лет можно было даже не учитывать…

— А ты как думаешь? — наконец выговорил Элинор.

— Ты принадлежишь моему миру…

Не поднимая глаз, лекарь кивнул.

— Но, Протоний покарай, ты же здесь, а не там, не в моем внутреннем мире!

— Это пространственный парадокс. Тут я только благодаря тебе.

— Благодаря! — скептически проворчал Хаммон. — Хороша благодарность с моей стороны — испортить мальчишке всю жизнь!

— Ладно, достаточно. А то еще всплакнем, — покосившись на него, бросил Элинор.

— Я ведь давно понял, что ты тогда пошел со мной зря. Только я боялся сказать тебе вслух, чтобы не… Меня перебросило бы сюда же, на это же место — и всё! Никакой стрельбы-пальбы. Я скрылся бы в Шарупаре, как сейчас.

Целитель отвернулся, и это было лишним доказательством для Хаммона правильности его выводов.

— Да… Так сюда являются и их посыльные. Но им всем хотелось бы заполучить устройство полностью. Перемещение со скоростью мысли, перемещение физическое, не затрачивающее никаких усилий — вот их цель. А пока они могут лишь прыгать в пределах этой планеты. Им нужна шкатулка, а та у Нэфри.

— Вот это да! Так за этот куш они кому угодно голову оторвут…

— Конечно. Вчера Плавуны потерпели серьезное поражение и ушли в сельву. Их ищет гарнизон Франтира, и сейчас Улаху не до нас с тобой. Но я не возьму в толк: зачем он являлся сегодня утром? За тобой? Нет, он не мог знать, что ты приезжаешь сюда, пока не увидел. За Нэфри? Если так, то куда он смог ее спрятать? Не думаю, что им нужна ее гибель, все как раз наоборот.

Хаммон передернул плечами, прогоняя мороз со спины:

— Да как же он прошел мимо караульных?

Элинор его не слушал:

— Ты вернешься в Шарупар и подождешь вестей от меня. Я без документов, постараюсь приехать наземным транспортом. А потом нам с тобой нужно будет попасть в Кемлин…

Хаммона затрясло. Он выкатил глаза из орбит и замотал головой:

— Ну нет! Нет! Нет! Ты рехнулся? Меня же там сразу узнают! Ты что, смерти нашей хочешь?

— Они уже знают о тебе, и расстояние для них — не препятствие. Теперь мы должны бить на опережение, иначе — верная смерть.

— Послушай! — старик метнулся к Элинору и ухватил его за рукав. — Послушай меня! Столько лет ведь прошло! Ты бы забыл уже все, что там было, а, Кристи? Ну послушай, послушай! — Хаммон крепче впился в лекаря, который настойчиво пытался освободиться. — Не ерепенься! Пока молодой еще, сейчас прямо бросай все эти гиблые идеи, поезжай в город. С твоей головой и руками ты светилом медицины можешь стать! Слышишь? Да не брыкайся, что ты, как коняга необъезженная?!

— Фараон…

— Слушай меня, я тебя старше! Ты в зеркало давно смотрелся? Да ты любую бабу пальцем поманишь, хоть соплюху, хоть ровесницу, хоть уродку, хоть красавицу — любая твоей станет без разговоров. Я вижу, как все они на тебя смотрят! Ну что ты два десятка лет гонишься за призраком, Кристи?

— Да я сам призрак! — вдруг закричал, не выдержав, целитель, отшвыривая от себя Хаммона.

И язык отнялся у старика во рту, когда бездна посмотрела на него из усталых глаз человека, которого он считал своим в доску, знакомым и понятным.

— Я сам призрак, — хрипло повторил Элинор извиняющимся тоном, помогая Хаммону встать на ноги. — Прости, Фараон. Я сгоряча…

— Э, э! — покривился тот. — Вот всё эти ваши слюнтяйские замашки, жители Содружества! Один раз характер показал — и тут же на попятную, извиняться. А ты наподдай, коль душа велит, наподдай! Я только с виду развалина, а на деле… ой! — он сжал руками бок и перегнулся на сторону. — Ничего, ничего, я крепкий! Да понимаю я, что не можешь ты мне наподдать. Понимаю, почему — у тебя сразу они все перед глазами.

Элинор отвернулся.

— Ладно, слушай меня. Знаю: тебя всегда твой мир будет манить обратно. За свое постоянство ты мне всегда и нравился. За надежность. Но ведь я смогу помочь только тут, в Рельвадо. А с этой вашей установкой от меня чего зависит? Да ничего. Убьют меня — и ты погибнешь сразу, и все, кого ты любишь.

Лекарь уже улыбался. Взгляд его потеплел, пропасть исчезла, и глаза стали прежними — серыми и светящимися, как звезды в летнюю ночь.

— Ох и болтлив ты, мэтр Хаммон! Сказать столько слов — и ни одного важного!

— А что мне делать? — буркнул старик.

— Меня слушаться. Ступай в домен и собирай свои вещи. Поедете вместе с Ноиро, он в Кемлин, ты в Шарупар. Проводят вас воины Араго.

— А ты?

— Завтра к вечеру. У меня тут есть еще дела.

— Ох, не отпустит тебя Араго! Ты ж ему как воздух нужен!

— Айят сказал, что брат не против, только хочет, чтобы он ехал со мной.

— Кто — Айят? — усмехнулся Хаммон.

— Да. И Бемго.

— Что ж, голова у Араго работает. Правда, я не ожидал, что он и тебя отпустит, а уж что последнюю родную душу с тобой отправит — тем более…

— Так велела ему Аучар, а он всегда следовал ее воле. Иначе, возможно, что и не отпустил бы.

— Ты бы, наверное, если б не океан, пешком в этот проклятый Агиз поплелся… Ну неужели просвет?

Кристиан почти радостно кивнул. Лицо его сияло, словно у того юноши, которого Хаммон впервые увидел в аэропорту Мемори двадцать лет назад. И как он скрывал это все в прошедшие годы? Где прятался мальчишка, готовый делать глупость за глупостью, геройствовать и рисковать собой во имя тех, к кому лежало его сердце?

— Всё сходится! — горячо зашептал он, заставляя Хаммона снова сесть на чурбан. — Все пути сходятся теперь, Фараон! Больше такого не будет на твоем — а значит, и на моем — веку! Это единственный шанс, и не воспользоваться им — самоубийство!

— Ты, как шаманы, по звездам погадал?

Кристиан приложил палец к губам:

— Тс! Не болтай! Эти ребята смогут потом, когда меня не станет, позаботиться о твоей безопасности…

— Че-е-его? Кого это не станет?

— Здесь, здесь не станет, в этом мире. Если я вернусь. Если все получится. Понимаешь?

— Да понимаю я! Только одно до меня не доходит: с чего ты взял, что все должно получиться? Столько лет ничего — и вдруг…

— Да, вдруг! Я знаю. После этого двадцать первого числа я знаю кое-что…

— Кажется, парень, ты заварил тут кашу. Я не ошибаюсь?

Элинор засмеялся:

— Ты не ошибаешься! И с этой минуты я тоже не должен ошибаться. Идем!

Хаммон, кряхтя, поднялся на ноги:

— Ишь ты, ожил!

* * *

Там…

Серый дождливый рассвет, полный тайн и смутных стремлений…

Он родился на дождливом Фаусте в мрачном монастыре Хеала. Ему уготована была судьба Иерарха, но жизнь распорядилась иначе.

Юный послушник внимал неведомым отголоскам в своей душе и твердо знал, что где-то там, поверх свинцовых туч, кроется огромный мир, щедрый на многообразие тайн и закономерностей. Ни кара наставников, ни призывающие к смирению проповеди не могли переубедить его. Он пришел сюда не в первый раз, он должен что-то изменить, дабы сделать один, пусть совсем маленький, шаг вперед. «Довольствуйся тем, что имеешь», — это было сказано не о нем и не для него и значило летаргию духа, сон разума, неволю для сердца. Но противоположное означало, что путь будет труден, а финал неизвестен…

Там…

Жаркий полдень, подаривший открытия, беспощадный падением в кровавую бездну и жгущий горнилом войн.

Иные чувства, сколь бы возвышенными ни казались они, могут испепелять. Чистое поклонение перед величием вселенной, созданной Творцом, способно переродиться в фанатизм и ненависть ко всему инакомыслящему.

Первая любовь была исключительно любовью плоти, что так естественно для юнцов. Но в его жизни все было не так просто, и в том случае, когда обычный человек обретает опыт, ему перепала разрушительная одержимость. Воин веры сражался с остальным — как ему казалось, враждебным его любимой — миром. Он погиб под палящим солнцем собственного исступления, но именно смерть сделала его истинным, и душа прозрела, освобожденная от шелухи забвения, данного законом перерождений.

Там…

Утомленный закат, принесший призрачную надежду, тепло дружбы, трепет нежной, уже настоящей любви к своей попутчице, миг счастья и разлуку. Он узнал о себе то, что мало кому удается узнать на короткой дороге отпущенного срока жизни. И передача знания, послание самому себе, живущему в далеком грядущем, была целиком и полностью его заслугой, победой разума, духа и воли над бренным и низменным.

Всё это было.

Но мог ли он хоть на мгновение счесть, что пришел к цели? Нет.

Потому что была та последняя ночь в его родном мире, когда на него смотрели самые чудесные глаза. Полные слез, обреченности и… ускользающей надежды.

День — всего один день в году, жалкая подачка сурового мироздания — возвращал эти минуты короткой иллюзией полусна-полубыли.

Все, что умел он сейчас, было благословлено Ею. Он жил этим благословением, и сколь мощным оно было, не хотел гадать. Девятнадцать лет ее прощальное слово не давало ему утонуть в пучине безысходности, девятнадцать лет в день весеннего равноденствия здесь, по странной случайности совпавшего с днем весеннего равноденствия там, он невидимым призраком мог наблюдать за их жизнью — Её и белокурого Луиса, как две капли воды похожего на мальчика из далекого жаркого Кийара. А Она… Она, кажется, чувствовала его присутствие, говорила с ним, засыпала в неосязаемых объятиях. И снова — долгий мучительный год ожидания. Подсчет дней в календаре, череда раненых и умирающих, которых доставляли ему, надеясь на подмогу, а скорее — на чудо, наивные дикари сельвы Рельвадо. Они почитали его как бога-целителя. Изнурительные стычки с Улахом и равангами Плавунов, с Желтым всадником — вот куда утекали, вот на что растрачивались драгоценные минуты, часы, дни, недели и месяцы такой недолгой человеческой жизни…

Все это было — было так давно, что никакие изобретенные человечеством любого мира часы не справятся с подсчетом времени. Ему и в самом деле было много миллиардов лет. Он и в самом деле родился меньше мгновения назад и должен угаснуть через мгновенье же, едва заметный взгляду, словно чиркнувшая по небу звезда.

Воспоминания дразнили истерзанную душу самообманом.

Кто жив и не в силах вернуться на родину, в рай своего детства, в мир своей мечты, да поймет его…

Кто жив, разлучен и уже не помнит этого, считая, что исцелился и живет в настоящем — не живет! Даже растения тоскуют по своей далекой родине и с мольбою поворачивают листья и бутоны к солнцу за окном. Даже неразумным тварям дано стремление к милым их сердцу берегам.

Кристиан Элинор, Та-Дюлатар, лесной знахарь и отшельник поневоле, стоял над рекой на скале у самого водопада и смотрел на солнце, погружавшееся в золотые облака заката… Которое уж по счету солнце в его запутанной беспокойной жизни.

Он пытался забыть, а продолжал помнить, потому что ничего не хотел забывать и хотел оставаться самим собой. Он пытался ускользнуть от жизни, живя. Он постиг многое, многое он умел, но рай забвения и смирения был ему недоступен, потому что он не желал такого рая.

Река сельвы текла внизу, окрашенная кровавыми лучами заката. Солнце чужого мира катилось за край чужой земли.

Он хотел бы стать всем вокруг — и рекой, и солнцем, и землей, и воздухом — но только если бы память осталась с ним. И потому он был Незнакомцем, сиянием, укрытым тьмой. Черным в белом, белым в черном. Он был Помнящим.

По лицу Элинора ползли слезы, которых не суждено было увидеть никому ни в одном из миров, куда, возможно, ему не вернуться уже никогда и откуда никогда не выбраться живым…

* * *

Родной дом померещился Ноиро ненастоящим, как будто за время отсутствия родные стены передвинули, перестроили, и они сделались чужими, неуютными, отталкивающими. Двухэтажная постройка по-прежнему стояла на перекрестке, где сходились две улицы, и возвышалась над частными домишками квартала. Как всегда, здания утопали в зелени садов, в кронах фруктовых деревьев переливались голоса всевозможных пичуг, а воздух пах морем и медом, принесенный ветерком с дальнего побережья. Летом здесь будет пекло, ну а сейчас тот период, которым наслаждается все живое. Но и это казалось журналисту надуманным и искусственным. Почему? Ведь прежде он знал здесь каждое деревце по названию!

Чужое… Всё чужое. Почему оно стало чужим?

Ноиро стоял, опираясь на костыль, и никак не мог поверить, что все это ему не снится. Еще вчера весь мир вращался вокруг маленького домена целителя из Рельвадо, а сейчас повсюду щемяще знакомые ограды, пальмы, автомобили, постройки…

От усталости ныло все тело. Журналист не мог сообразить, что не так. Ах да! Дело в людях! Их мало на улице, очень мало, да и те, что пробегают мимо, едва поздоровавшись в ответ, какие-то мрачные, озабоченные и неприветливые. Даже солнце светит, как через закопченное стекло… Никто не чаевничает на верандах и во дворах, не видно играющих ребятишек и их мамаш.

Возле своей двери Ноиро снова замешкался. Ему не хотелось входить туда. Он чувствовал себя магнитом, который пытается преодолеть сопротивление другого магнита и не может. Молодой человек разглядывал ареалы пятен на старой престарой покраске и бесцельно вертел в руке ключи. Тут замок щелкнул. В дверях возникла соседка.

— Ох! — воскликнула она, нелепо всплеснула руками и отшатнулась назад.

— Гинни, что там? — послышался из кухни голос мамы.

— Ой-ёй-ёй! — дурным голосом заблажила та, а глаза так и поедали Ноиро, ухватываясь взглядом то за повязку, на которой висела больная рука, то за костыль, то за поклажу у ног. — Вернулся!

А потом начался кошмар, сбежать из которого было самой главной мечтой журналиста в те долгие-предолгие минуты. Женщины истязали его своими причитаниями, доканывали жалостью и пытали никчемными расспросами.

— Мам, а Веги… нет? — осторожно спросил он, проглотив слово «надеюсь». Хотя, скорее всего, сестрица вела бы себя сдержаннее них.

— Уехала она, а ты и не знаешь ничего! Уехала! — залебезила соседка, уже не слишком торопясь покидать чужую половину дома.

Ноиро почувствовал, будто кто-то тянется к нему холодными щупальцами и, несмотря на усталость, решил понаблюдать, в чем тут дело. Уж больно знакомым было ощущение от этих щупалец.

— Ты поешь, поешь! — сказала мама, тем самым напомнив ему Та-Дюлатара в день перед отъездом.

— И почему всем так хочется меня накормить? — задумчиво промычал он под нос.

— Да ты же скелет, обтянутый кожей! Еще удивляется!

Гинни увязалась вслед за ними. За то время. Пока Ноиро был в отъезде, старуха заметно посвежела и ободрилась. А вот госпожа Сотис, наоборот, сильно сдала от горя и тревоги.

Щупальца шарили по его телу, словно обыскивая. Это напоминало вторжение Улаха-шамана, разве что во много крат слабее. Да и не всюду лез шаман, в отличие от бесстыдной Гиены. Ноиро нарочно посмотрел на нее, чтобы увидеть выражение лица. Глаза старухи загорелись азартом, на щеках проступил румянец вожделения. Он слегка прищурился и, ненадолго покинув замершее тело, отступил в сторону, а там, как тогда с Элинором, поглядел на мир свободным взглядом.

Увидь Ноиро это до поездки, случайно, его разум оказался бы в реальной опасности. А ведь он и не знал тогда. Догадывался, интуитивно отторгал, но не знал!..

На месте Гиены стояло грязно-бурое пятно, волосясь щупальцами, и почти все они тянулись к неподвижному телу, отсюда — серебристо-серому, похожему на каплю. В центре пятна вращалось черное отверстие, и в него, как в трубу пылесоса, тянулись от капли серебристые нити. Семь центров — от макушки до низа живота — кормили это отверстие, даже не сопротивляясь. «Жруа-а-а-ать! Жруа-а-а-ать!» — басовито растягивая звуки, тянула черная дыра. А от пятна растекалась по всему дому грязная болотная жижа, влезая на стены, свисая с потолка, люстры, карнизов…

— Как ваш сын, Гинни? — вдруг резко спросил он, возвращаясь в себя и даже не удосужившись отлепить от лица улыбку.

Физиономия соседки вытянулось, а пылесос хрюкнул, отдергивая щупальца, как обожженные.

— Давно уж не появлялся, — пробулькала она в конце концов, справившись с испугом. — А к чему он тебе?

— Да так… спросил… Мой поклон ему, когда объявится.

Он хотел на этом и остановиться, но какое-то не очень благородное начало внутри вдруг подстегнуло отомстить за годы бурого болота, в котором жила их семья после смерти отца, умевшего изгонять старуху из квартиры одним своим появлением.

— Я за него волнуюсь, — продолжил журналист, не сводя с нее глаз и слегка улыбаясь. — Знаете, очень неприятные симптомы…

— Ты о чем? — насторожилась она.

— Когда парень вот так то исчезает, то появляется, чаще всего это связано с наркотой.

— Ноиро! — умирающим лебедем вскрикнула мама. — Ты что несешь?!

Старуха потемнела, быстро-быстро теряя всю свою воинственную бодрость. Ноиро тянул из нее все, что она успела выкачать из него и из матери. Воображаемое веретено сматывало нить обратно, а он лишь смотрел в глаза соседки, не давая ей и двинуться.

— Я не виноват, что такова жизнь, мама. Думаю, госпоже Гинни нужно присмотреться к нему повнимательнее, а не сидеть целыми сутками в квартире соседей.

Он задумался, не дернуть ли еще старухиного, но пожалел ее и отпустил. Та, отступая, вышвырнулась из кухни, а через секунду хлопнула входная дверь.

Мать заговорила сквозь зубы, дрожа от тихой ярости:

— У вас с Веги нет ни души, ни сердца. Как можно поступать так бесчеловечно с пожилой одинокой женщиной?

Ноиро дернул здоровым плечом с напускным легкомыслием:

— И что, что одинокой? Я теперь обязан переспать с нею, чтобы скрасить ее одиночество?

Госпожа Сотис едва не лишилась чувств:

— Что за… что за гадость ты сейчас сказал?

Он тяжело вздохнул. Да, мам, если бы дано тебе было увидеть то, что видел я, ты не считала бы, что я так уж поступился истиной в этой — безусловно, пошлой — фразе…

Мать резко опустилась на стул и спрятала лицо в ладони.

— За что мне это? — вырвалось у нее.

Ноиро поднялся, обнял ее, обволок светом и беззвучно подарил Благословение, вернув все украденные соседкой силы и добавив от себя. Пусть. Ей сейчас нужно. Сколько смог, столько и дал.

— Забудь, мам. Забудь. Просто поверь мне: Гинни совсем не такая, какой хочет казаться и кажется тебе.

— Вы совсем с ума сошли с Веги. Оба! Что вы напали на нее, как два злобных зверька? — спросила госпожа Сотис уже гораздо бодрее, но не столь враждебно.

— Ах, Веги! Ах, молодец, сестренка! Я всегда верил в мою любимую плюшку! — победно воскликнул он. — Мам, ну ты же знаешь старую мудрость: если ты не пил, а двое говорят тебе, что ты пьян — иди и проспись.

— Да что ты меня мудростью своей попрекаешь? Ну одинока она, ну требуется ей внимание, но в чем она плоха?

— Тем, — улыбнулся молодой человек, — что она уже пять минут назад убралась отсюда, а мы до сих пор о ней говорим, — и он чмокнул мать в щеку.

Она не выдержала и тоже усмехнулась:

— Ну и обормот же ты! Ну и обормот! Ноиро, Узлакан вступил в Лигу. Все видели врага в Сузалу, а тут Узлакан и Ва-Кост поклонились Алиросо… Последнее время только об этом и говорят… Наверное, скоро будет война.

— Как? Но когда я уезжал… это же всего месяц назад…

— Да. Но это так. Все произошло очень стремительно.

Ноиро снова сел. Всего за месяц, а то и меньше, политическая карта их полушария изменилась до неузнаваемости, если уж спелись эти три государства. А Сузалу, значит, проманкировал…

Терзаемые параноидальной подозрительностью, служаки из тайной службы обеспечения защиты государства сейчас, наверное, выбрасываются из окон или заживо сжигают себя на глазах у вышестоящих. Так просчитаться!.. Но… может быть и другой вариант: все это было спланировано ими заранее и никто сейчас не вешается, не топится и не глушит яд… Ведь бывали случаи, когда правительство было врагом своим гражданам! Но это тоже из разряда паранойи. Если это и так, то доказать невозможно. А ведь Узлакан не замедлит спровоцировать войну с опасным соседом, волею климата способным подвинуть узлаканцев на их территории. Да и националистов там развелось видимо-невидимо, кемлинов и сузалийцев выживают, невзирая на срок проживания в Узлакане…

— Святой Доэтерий! — пробормотал Ноиро, мгновенно прикинув в уме все эти нюансы.

— Я отправила Веги к вашим деду с бабкой. В любом случае в Тайбисе безопаснее, чем в столице. Ходят слухи, что банды узлаканцев шастают по Кийару и насилуют школьниц. А ты бы слышал, что несет по телевидению этот оголтелый алирос! — мать скривила губы, передразнивая недавно вступившего в должность главы Алиросо Шакля Урберсоина: — «На пороге новой эры мы должны вмешаться и избавить мир от бездушной стальной машины, управляющей Кемлином из-под земли!» Это они про Тайный Кийар, про этих мерзавцев, убийц и грабителей, которые терзают нас уже столько веков! — она приподняла длинный палец и покачала им в воздухе. — И здесь мы снова пострадаем из-за них! Наш-то, наш… Кинулся в Сузалу, велел открыть для них границу, теперь мы с ними сразу стали друзьями, на смех всему миру, который понимает, с чем это связано, да и в Сузалу теперь отвечают брезгливостью…

— Мам, сколько же ты насмотрелась новостей? — Ноиро в ужасе подпер щеку, выслушав политпросветительскую лекцию из уст недавно такой доброй и домашней родительницы. — Да-а, вот во что превращает людей телевидение… Мам, а мам, скажи мне лучше, не показывалась ли здесь девушка по имени Нэфри?

Мать не без труда перешла к другой теме, поначалу долго и непонимающе глядя на сына. И то верно: тут повсюду только и разговоров, что о войне, а Ноиро о какой-то девице!

— Показывалась. Три дня назад.

— Оставила она свой номер или адрес?

— А ты что, не знаешь, где она живет? Вы разве не давно с ней знакомы? — насторожилась госпожа Сотис.

— Нет. Мы познакомились во время этой поездки.

— Да? Уф… А я уж испугалась, что между вами что-то есть…

— А между нами и в самом деле «что-то» — есть. Во всяком случае, будет. Но для начала мне нужен ее номер.

— Веги оставила тебе записку, а мне сказала, что Нэфри не звонит ей и не отвечает на звонки. Скажу я тебе, сын, послушай меня: что-то не то с этой девушкой! Будь с ней осторожен.

— Где записка, ма?

Она покачала головой и отлепила листочек от дверцы шкафа у плиты. На листочке почерком сестры было выведено: «Нэфри почему-то не отвечает, вот ее телефон» и несколько цифр номера. Ноиро проверил, все было именно так, как предупреждала Веги.

Ноиро схватил костыль и помчался к своему э-пи.

Стоило системе загрузиться, почтовые службы накинулись на журналиста с оповещениями. О нем, возможно, еще не вспомнили только Гатаро Форгос да глава Кемлина. Писем было столько, что Ноиро ужаснулся.

— Всё потом! — решительно сказал он и уже хотел перейти в программу поиска городских адресов, как тут на глаза попалось последнее в списке письмо, отправленное…

— Святой Доэтерий! — пробормотал молодой человек, дрожащей рукой наводя курсор на переливающийся свиток и щелкая на кнопку. — Нэфри Иссет!

«Это письмо придет к тебе в единственном случае: если со мной стрясется какая-нибудь неприятность. Подробнее узнаешь, заведя себе абсолютно новый (это обязательно!) почтовый ящик и отправив оттуда письмо с пометкой „Брат Веги“ вот по этому……… адресу. Внутри должен быть указан действующий номер для связи с тобой. Тебе перезвонят и все объяснят».

Значит, Элинор не ошибся. Значит, с Нэфри и в самом деле приключилась беда.

Он тут же зарегистрировал новый адрес и выполнил все инструкции девушки. Мать заглянула в его комнату.

— Что-то случилось?

— Нэфри пропала.

— А… Я думала, что-то серьезное. Тогда ничего из ряда вон выходящего: рано или поздно все твои девушки «пропадают». Нэфри не исключение.

— Тут все совсем по-другому!

Она всхлипнула:

— Ты бы лучше о себе подумал!

— О себе я тоже подумаю. Ма, ну перестань! Ты не была такой пессимисткой! Все пройдет.

— Да, если считать этим «всем» жизнь… — Гайти Сотис отвернулась. — Кто лечил тебя? Нэфри говорила о каком-то дикаре-знахаре… Он хотя бы не внес тебе заразу? Ты выглядишь ужасно! У тебя не может быть заражения крови? — она подошла и пощупала его лоб.

— Ну что ты, мам! Я ведь не в кийарской больнице лежал, какое заражение!

— Смешно тебе всё… В кого ты только такой удался…

— Мам, подожди-ка!

Новая почта замигала ярлычком свежего письма. Госпожа Сотис махнула рукой и удалилась, а Ноиро, судорожно тыкая в кнопочки телефона, даже не услышал щелчка закрывшейся двери.

После нескольких сигналов на том конце ответил молодой мужской голос:

— Я говорю с?..

— Вы говорите с Ноиро Со…

— Я понял, — прервал его мужчина на полуслове, как будто случайно не дав произнести полную фамилию. — Необходимо встретиться. У меня есть для вас кое-что.

— Что с ней? Вы знаете?

— Нам надо встретиться, — упрямо повторил голос. — Назовите, где, я подъеду.

* * *

На вид этот знакомый Нэфри был не старше восемнадцати лет. Студентик, смазливый, тоненький и очень неуверенный в себе. Его облик так не вязался с тем твердым решительным тоном человека по телефону, что Ноиро даже не двинулся в его сторону, ожидая увидеть настоящего собеседника. Тогда студент подошел сам.

— Ну что же вы, — укоризненно произнес он голосом того мужчины. — Нельзя так полагаться на внешность, — в его взгляде проскользнула скрытная улыбка. — Встреча у фонтана… Да вы романтик. Но я не девушка.

— Я вижу, — отозвался журналист, разглядывая его и понимая, что на самом деле визави старше своего образа лет на пять как минимум, если не ровесник самого Ноиро.

— Ту-Эл. Я играю с Нэфри в одной группе.

— Что с ней?

Ту-Эл взглянул на него очень пристально.

— Никто не знает. Впала в кому, а причины неизвестны.

— Она в больнице?

— Конечно. Где же еще? Аппаратное жизнеобеспечение. Вы бы видели, сколько всего прикручено к ней.

— Вы там были?

— Конечно. Ведь, по легенде, я безнадежно влюбленный в нее мальчик-музыкант, — он сардонически улыбнулся, и мальчишка-студент исчез бесповоротно. — Прикольная роль, правда? Всё знать, всегда быть под рукой, вздыхать при луне…

— По легенде? — с подозрительностью спросил Ноиро, ощутив невнятный укол полуревности-полунедоверия.

— Вы о главном слушать собираетесь, брат Веги?

Ту-Эл нравился ему все меньше. Он был нагл, напорист и циничен. И, кажется, действительно влюблен в Нэфри, как бы ни пытался скрыть это под двойной маской игры «да-нет-да»…

— В какой она больнице?

Ту-Эл со свистом выдул воздух через сжатые зубы и зажмурился:

— Сделаем вот что. Вы полностью выслушаете информацию, которую я должен до вас донести. Потом я говорю вам адрес больницы. И мы расходимся по своим делам.

Сдавшись, Ноиро кивнул.

В течение пяти минут собеседник изложил ему суть дела. Темная история, в которую вляпалась Нэфри, была связана с Тайным Кийаром. Девушка зачем-то проникла на их территорию («Статья „Промышленный шпионаж“ — это самое малое, что могут ей вменить», — падая духом, мысленно проговорил Ноиро.) и стащила из-под носа у охраны некую раритетную шкатулку. Так вот о чем она пообещала рассказать ему по приезде в Кийар, когда они встретились на радуге! Стоп-стоп-стоп! Еще она сказала: «И это касается нашего Учителя». Не могла ли она раздобыть этот артефакт для Элинора?

— Это ключ, — Ту-Эл повертел в пальцах маленький незамысловатый ключик. — Он подходит к дверце сейфа в государственном банке Золотой Пустыни, зал хранилища номер пять, отсек 287. Возьмите. Это не всё. Вот здесь — восемнадцатизначный код. Заучите его и избавьтесь от листка.

— Меня пропустят?

— Да. У вас есть ключ, а остальное — ваши проблемы. Просто так открыть эти сейфы невозможно. Ключ без шифра и шифр без ключа ничего отпереть не смогут. Вставляете ключ и на рулетке набираете необходимую комбинацию. Охрана проверит вас только на наличие взрывоопасных устройств и оружия, остальное их не беспокоит: за тот короткий срок, что отводят на визит, взломать их сейфы невозможно в принципе.

Журналист изумился:

— И что, все это в нашей стране? Я не сплю?

Ту-Эл ухмыльнулся:

— А вы никогда не замечали, что самые осторожные и осмотрительные, покупаясь на ерунду, часто прокалываются на важном? Теперь записывайте и запоминайте: городская больница…

* * *

— Вы журналист? — с подозрением спросила дежурная сестра в больничном покое.

Было в ее тоне что-то такое, что тут же заставило Ноиро отречься от своей профессии, сделав при этом честные глаза и сыграв обиду:

— Я к ней сам из больницы сбежал! — он стукнул по полу своим костылем. — А вы — журнали-и-ист! Неужели я так похож на этих прощелыг?

— Я не хотела вас оскорбить… Но… мать пациентки настояла, вы меня поймите… И это крыло интенсивной терапии, а не конференц-зал! Поэтому…

— Понял, я понял! Могу я пройти?

Усталая женщина указала ему рукой в сторону нужной двери, а сама подобрала со стола отложенную на время беседы телефонную трубку:

— Все, я здесь, голубушка. Что ты говоришь? А может, вам уехать в Энку? Город не меньше, а граница далеко. Муж всегда говорил, что только безумцы назначают столицами пограничные города, ведь посмотри: ни в одной столице мира…

Продолжения монолога Ноиро уже не слышал. Он ковылял по коридору, а в голове варилась каша. «Плохи дела, если люди говорят о таких вещах по телефону, в открытую»… «Это касается нашего Учителя»… «Кажется, у тебя, парень, есть шанс избавиться от проклятья»… Кома… Что означает эта кома? Элинор искал ее повсюду, а ведь между тринадцатью и Учителем создается эмпатическая связь. Он должен был найти ее непременно! Но не нашел. И при этом она все еще жива. Так куда подевалось ее сознание? Это неподготовленный потеряется во время комы на перекрестке, а здесь совсем другой случай!

Перед палатой Ноиро остановился, перевел дух и поймал себя на мысли, что с таким же трепетом, горестью и тоской он входил в прощальный зал, боясь увидеть еще недавно бодрого и здорового отца в ящике для погребений. Как будто тот живой, просто зачем-то так нехорошо с ними шутит, а на самом деле все это неправда: либо отец сейчас откроет глаза и скажет, что врачи все перепутали и ошиблись, либо проснется сам Ноиро и переведет дух, отделываясь от кошмара. Но он вошел тогда, придерживая за плечи мать и сестру. И сразу стало ясно, что врачи не ошиблись, что этот шов, грубой нитью стянувший голову того, что еще на днях было живым Эрхо Сотисом, — это приговор, который не подлежит никакому обжалованию, и самый изысканно-страшный сон меркнет перед ужасом реальности.

Зачем это вспомнилось теперь? Нэфри жива, она будет жить, не сметь думать о прощальном зале! Чудеса бывают! Бывают, просто мы не знаем их подоплеки, и Нэфри проснется, проснется…

Собравшись духом, Ноиро сделал шаг вперед.

Возле кровати девушки, присоединенной к сложному аппарату жизнеобеспечения, сидела дама преклонных лет, худощавая, длиннолицая и мрачная. Этой ночью она не спала, и под глазами ее было черно.

Тихо поздоровавшись с нею, Ноиро устремился к Нэфри.

Та лежала, подключенная многочисленными проводками и трубочками к умной машине. В теле ее было не больше жизни, чем в простыне, укрывшей ее от стоп до груди.

— Вы кто будете? — вдруг низковатым голосом сурово спросила дама.

— Виноват, простите. Я Ноиро Сотис, госпожа Иссет…

— Откуда вы меня знаете?

— Нэфри рассказывала о вас в сельве. Мы с ней познакомились во время этой поездки.

— Значит, вы тоже археолог. Но в этом случае почему я вас никогда не видела?

Тяжелый испытующий взгляд длиннолицей дамы заставил Ноиро ощутить себя набедокурившим мальчишкой.

— Я не археолог, госпожа Иссет. Я журналист из «Вселенского калейдоскопа».

Она вспыхнула раздражением и прищелкнула языком:

— Нет, но я ведь попросила, я ведь сказала этим слабоумным не пускать сюда прессу! Я ведь попросила!

— Госпожа Иссет, я здесь не по работе. И вообще я не специализируюсь по светским новостям. А если нужно, и сам выброшу отсюда любого своего коллегу. Я здесь потому…

Та чуть отстранилась и оценивающе поглядела ему в лицо. А он отвернулся к Нэфри.

— Потому что вы ее любите? — смягчаясь, просила госпожа Иссет.

— Да.

Она коротко улыбнулась, потом ее губы задрожали, снова мимолетно скользнула улыбка, в глазах встали слезы.

— Вот. Вот, — она развела руками и договорила изменившимся от сдерживаемых рыданий голосом, — вот только за счет этой протониевой машины моя дочь и жива… Вот! Не слышит, не видит, не соображает, что с ней происходит…

— Госпожа Иссет, вам нужно отдохнуть, — тихо проговорил Ноиро. — Если пустите меня, я посижу вместо вас, а вы поедете и поспите.

Она резко встала и подошла к открытому окну и незаметно промокнула слезы свернутым мокрым платком.

— Вы что, попали в аварию? — не оборачиваясь, пробасила госпожа Иссет.

— Можно сказать и так…

— Присядьте на мое место. Наверное, вы правы. Я здесь уже вторые сутки. Не смогла уснуть. Всю ночь, представляете, вспоминала ее маленькую…

— Я побуду с нею, госпожа Иссет, — повторил он. — Если что-то изменится… я имею в виду, когда она придет в себя, вы узнаете об этом тут же.

Ее плечи дрогнули. Кажется, она разучилась верить в чудеса…

Госпожа Иссет повернулась и стала собирать в сумку немногочисленные вещи:

— Я предупрежу медперсонал, чтобы вас не беспокоили. Здесь неподалеку есть небольшая закусочная, там можно заморить червячка. Если хотите, я привезу вам…

— Нет, благодарю.

— Здесь, — она подала ему карточку, — мой номер. Если что — звоните без промедлений.

— Конечно.

Ноиро записал ей свой телефон и снова повернулся к Нэфри. Госпожа Иссет бесшумно прикрыла за собой двери.

— Привет, — шепнул он, вставая на колени у изголовья кровати и касаясь кончиками пальцев волос девушки. — Где ты, Нэфри? Я надеялся, что найду намек в твоем послании, но там только об этой проклятой шкатулке… Неужели они добрались до тебя? Ну какая нужда им похищать тебя таким образом? Ведь если ты от этого умрешь, они никогда не узнают, что хотят узнать… Но ты не умрешь. Не умрешь.

Ноиро потянулся к ее губам и, осторожно поцеловав с краешка, чтобы не задеть трубку системы, едва слышно окликнул из тонкого. Она никак не прореагировала на Призыв, лежала по-прежнему бледная и спокойная. Это так походило на смерть…

Журналист вспомнил слова Хаммона, которыми тот напутствовал его, пока Элинор с воинами ходили в деревню Птичников.

— Кажется, у тебя, парень, есть шанс избавиться от проклятья. Заговоров я никаких не знаю, но вот последний способ, о котором мне говорила… Короче, слушай…

…Ноиро смотрел на Нэфри. Если все это правда и если она не вернется из комы в скором времени, то ему конец. «Не обольщайся. Время от времени тебе будет казаться, что все прошло, проклятье попустило. Это лишь иллюзия выздоровления. Дрянь, которую напустил Улах, сжигает наверняка, если ее не вылечить в короткий срок»… Но страшнее не то, что ему конец, а то, что она может и не вернуться. Ведь кома — это почти предсмертное состояние, и по статистике больше коматозников уходит дальше, чем возвращается обратно…

Поздно вечером, все так же сидя возле девушки и рассказывая ей о приключениях в сельве, Ноиро услышал звонок своего телефона. Журналист подумал, что это мама, и это оказалась мама, только не его. Говорила госпожа Иссет тихим и встревоженным голосом:

— Немедленно заканчивайте эксперимент с этим реагентом! Я не смогу приехать, мне нужно в больницу к дочери!

— Госпожа Иссет, вы ошиблись номером, это Ноиро… — он дунул в динамик, но она продолжала говорить, все настойчивее и настойчивее:

— Что с нею? Неизвестно. Врачи предполагают воспаление коры головного мозга. Да, церебральный арахноидит! — мать Нэфри сделала особое ударение на диагнозе. — Я давно замечала, что она перестала понимать не то что мои намеки, а даже прямые указания, представляете! Очень опасное заболевание, у человека ослабевает мыслительная деятельность… Но нет, пока точно неизвестно, они сначала проведут томографическое обследование.

— Я понял, — шепнул Ноиро.

— Ну и отлично! Заканчивайте эксперимент, чтобы не передержать. Пятнадцать минут — и может быть поздно, вместе с окалиной повредится металл. Ключи сдайте на вахте, но только не называйте свою фамилию. Если мэтр Лад узнает, что мы с вами пользовались лабораторией в его отсутствие, он нам всыплет!

— Понял, все сделаю!

— Ну вот и хорошо! Диссертацию мы с вами все равно напишем. Не унывайте. Спокойной ночи.

Он вскочил. Мимо сестринской и поста проходить нельзя: в двенадцатом часу ночи всполошится все отделение.

Значит, Нэфри опасалась не зря, и они явились в лучших традициях: среди ночи, без предупреждения, как грабители, болезнь или стихийное бедствие. Госпожа Иссет не растерялась, и благодаря ее смекалке у него теперь есть фора. Наверняка они едут с нею, чтобы убедиться в том, что Нэфри лежит ни жива, ни мертва. Может быть, у них дома только что был обыск…

Ноиро выключил освещение и, подойдя к большому окну, поднял жалюзи. Свет дальних фонарей осторожно проник в палату. Напротив не было никаких построек, кроме каменного забора, ограждающего небольшой прибольничный парк. Но второй этаж… До ранения Ноиро и не задумался бы над такой чепухой, а теперь это казалось ему серьезным испытанием для израненного тела.

Журналист успел, несмотря на тревогу, оценить комичность происходящего и не удержался от улыбки.

Створка окна открылась, лишь чуть-чуть щелкнув. Ноиро перегнулся через подоконник — посмотреть, не горит ли свет в палате этажом ниже. Потом память подсказала, что под ними находится административное крыло и сидеть там до такого часа не станет никто.

— Святой Доэтерий, не гневись, так надо! — шепнул молодой человек, взбираясь на окно и переступая на оцинкованный наличник.

Костыль пришлось выкинуть сразу, и тот мягко шлепнулся в траву. Ноиро понадеялся, что и он сам шлепнется не жестче. Фрамуга плавно вернулась на место, но защелка не сработала.

— Вот так, Нэфри Иссет, — пробормотал он, осторожно сползая на карниз и хватаясь уцелевшей рукой за наличник, — ночи любви у нас с тобой не было, а из окон твоих я уже прыгаю…

Разжать пальцы и рухнуть в неизведанную темноту было не таким уж простым решением, но они разжались сами, и рухнул он не в траву, а на какой-то неудачно подвернувшийся кустик. Все обошлось бы несколькими новыми царапинами, но боль в недавних ранах скрутила так, что Ноиро в беспамятстве провалялся в зарослях, пока в окне палаты Нэфри не загорелся свет и не замелькали тени.

Журналист ухватил костыль и подтянулся впритык к стене здания в надежде, что его не увидели. Он сидел на земле и переводил дух. Кто знает, сможет ли он подняться на ноги и идти? Кажется, он снова повредил раненое плечо: повязка была мокрой, и уже даже сквозь рубашку то там, то здесь проступали темные пятна.

Наверху что-то бубнили.

Собравшись с силами и ухватившись за стенку, Ноиро поплелся прочь. Идти придется далеко. Наверное, после этой прогулки от костыля у него вырастет под мышкой мозоль, но после всего, что осталось позади, это было уже сущей безделицей.

Домой он приковылял только через три часа. Мама не спала — ждала его. Теперь понятно: после разговора с госпожой Иссет аккумулятор телефона разрядился, и Гайти Сотис не смогла до него дозвониться…

— В новостях передали, что сегодня на границе с Кемлином узлаканцы обстреляли туристический автобус. Там были и наши, и иностранцы… А ты все ходишь неизвестно где…

В ее словах почти не прозвучало укора, но на сына она даже не взглянула.

— Прости, мам… — заплетающимся языком пробормотал Ноиро, добрался до постели и рухнул на свою кровать, как подкошенный, успев только отбросить в сторону костыль.

5. Obsession

— Папа! Ну черт возьми, мне уже скоро восемнадцать, сколько можно меня опекать?!

Слушая вопли дочери, Паллада откровенно потешалась над родней. Дик и Эфимия один другого стоили. Воткнули друг в друга взгляд — и ни шагу в сторону. Правильно говорит папаша: наследственность решает всё!

— Будет двадцать — поезжай хоть куда.

— Ты говорил мне подобное в четырнадцать: «Будет шестнадцать — езди одна!»

— И что, я не сдержал обещание? — Дик усмехнулся, отодвинул ее со своего пути, и Эфимия помчалась за ним в его комнату.

— Сдержал, но чем отличается пятнадцать от шестнадцати? И что, если бы я полетела к кому-нибудь из дедушек за день до своего дня рождения, со мной бы что-то случилось?

— Колючка, а колючка! Читай по губам: я не хочу слышать ни о каких порталах. Получишь эйчпермит — поступай, как знаешь. Но до двадцати я за тебя в ответе.

— Да почему у тебя такое предубеждение против ТДМ?! — не сдавалась девушка. — Это… да это безопаснее, чем перелеты во флайерах!

Тут Фаина не выдержала.

— Что ты, это безопаснее даже нашего домашнего рефрижератора! — крикнула она им, продолжая притворяться, будто смотрит новости. — Дорогой спутник жизни, а не был бы ты так любезен, пока выпало нам счастье лицезреть тебя дома, посмотреть, какого, действительно, черта творится с этой развалиной? И если ты еще раз заявишь, что все в порядке и заказывать новый еще не стоит, а я снова обнаружу бутылку своего сока в глубоком криогене — держись!

— Мама! — в отчаянии взвыла Эфимия. — Не меняй тему!

— Я не меняю, продолжайте!

Паллада очень сомневалась, что после того случая с поломкой ТДМ на пустыре в Бруклине Дик изменит свое мнение об этом устройстве. Так и есть:

— Колючка, я сказал: нет!

— Фим, не забывай, что папа относится к ТДМ примерно так же, как средневековый инквизитор к практикам Бруно и Коперника.

— И к атомию! — добавил Калиостро, удаляясь в столовую осматривать рефрижератор.

— О, это вообще дьяволова отрыжка! — возведя глаза к потолку, прокомментировала Фанни.

— Вы самые чокнутые родаки, которых я когда-либо видела!

Эфимия с грохотом задвинула дверь в свою комнату, а Паллада со вздохом посмотрела на голографического диктора:

— Я всегда подозревала, что ее чем-то перекормили в инкубаторе…

Хах! Сейчас эта девчонка плюхнется в вирт-кресло, задерет ноги на стол, опустит заслонки и разнесет очередной многомерный мир в клочки. Да и то — чего нам, кроманьонцам, с мирами церемониться? Придут админы, все восстановят. На то и создано — душу отводить.

В доме воцарилось безмолвие, означавшее, что все пошло по предсказанному Фаиной сценарию. Паллада снова погрузилась в изучение мировых новостей: иногда и ей нужно было решать те же проблемы, которые лежали на плечах Джоконды, а для этого приходилось поддерживать свой политический кругозор в спортивной форме.

— Фанни! — Калиостро вернулся в зал подозрительно быстро. — Я ничего не понимаю: ты говоришь о каких-то поломках, а у меня там все работает без сбоев.

— Это электроника тебя боится. В прошлой жизни она была еретиком. Карди! Слушай, ну отпусти ты Фиму с Луисом! Ты же сам понимаешь, что у тебя это из разряда клаустрофобии! Был бы хоть один несчастный случай на ТДМ — да всю эту лавочку прикрыли бы мигом!

— Несчастные случаи были.

Паллада вкрадчиво подступила к мужу и, обойдя вокруг, как лисица сыр, с коварным видом провела рукой по его седеющим волосам.

— Ну конечно-конечно! — сладко шепнула она. — С «синтами». А я говорю о людях.

— Не скажи этого при колючке, за своих киборгов она тебя съест и не посмотрит, что ты лила воду на ее мельницу!

Фанни прижалась к нему спиной, взглянула из-за плеча, закусила губу. Дик наблюдал за ее манипуляциями, и не без любопытства.

— Ну так отпустишь?

— Не-е-ет, — невозмутимо ответил он, однако прокололся: дрогнул слабой улыбкой.

— Мы будем предоставлены сами себе… — она резко повернулась, охватила его за шею и прижалась еще плотнее к бедрам. — Хоть днем, хоть ночью!

— Несомненно. Ты — в Вайперруме, я — в Бермудском треугольнике[6]…

Фанни поиграла бровями.

— Карди, а ты смог бы сыграть ремарку «немного побледнел»? — и она выгнулась, принуждая Дика поддержать ее за талию.

В конце концов ему все-таки пришлось повторять за нею движения беззвучного танго.

— А ты?

— Я первая спросила.

— К чему это?

— Ну… я тут у тебя замечаю кое-что… интересное… отрицающее твое равнодушие к идее остаться наедине… А? Нет?

— Да.

— Да-а-а? Хреновый ты актер.

— Вот я и не актер.

— И ролевик[7] ты тоже хреновый.

— Эфимию я не отпущу, и не мечтайте. Ни с Луисом, ни одну, ни с кем.

— Мракобес!

Она попыталась вырваться, но теперь уже Калиостро не отпустил ее, быстрым движением отвернул от себя, провел руками по ее телу, заставив тихонько застонать, и, крутанув обратно, прижал к стене, сминая притворное сопротивление.

— Ужасный мракобес! — шепнул он ей в губы, но только лишь Фанни потянулась навстречу, тая под взглядом зеленовато-синих глаз, из комнаты Эфимии донесся страшный крик.

Оба они, не сговариваясь, побежали к комнате дочери.

— Она заперлась, — сказала Паллада.

Калиостро забарабанил кулаком:

— Малышка, открой нам!

— Фим, разблокируй дверь! — перед глазами Фанни мелькали совершенно абсурдные, но оттого не менее жуткие кадры из фантастических ужастиков на тему виртуалок и вирусов, поджаривающих мозги пользователей или утягивающих сознание игроков в синтетическую реальность.

— О'кей! Надеюсь, двери она не забаррикадировала, остальное… — покряхтывая, Дик сунул руку глубоко за старинный шкаф, нащупал там панель, сдернул крышку и шлепнул ладонью по аварийному сенсору, — остальное поправимо.

Дверь беззвучно утопла в стене, и Фанни который раз в жизни поблагодарила свою любовь к антиквариату, тяжело сдвигаемому и хорошо маскирующему всякие тайнички.

Они вбежали к дочери. Все было так, как предсказала Паллада: Эфимия сидела в вирт-кресле, задрав ноги на стол, и сдавленно рыдала. Заслонку она отшвырнула от себя, и та валялась у самой кровати.

— Фим, что? Ну не реви, говори, что? — Фанни обняла ее, наскоро ощупала — цела или нет — заглянула в заплаканные глаза и пошлепала по щекам. — Ну говори, говори, что?

Вместо расспросов Калиостро подхватил с пола заслонку и посмотрел программу.

— Карди, что там?

— Да ничего, — он небрежно кинул устройство на стол и сел на корточки возле Эфимии. — Обычная головоломка с элементами лабиринта.

— Пятимерная?

— Четырех, кажется. Да при чем тут это? Малышка, ну рассказывай, не томи!

Та уцепилась за него обеими руками, повиснув на шее:

— Та-та-там… там…

— Там. Дальше?

— Там был… кто-то ещ-ще… еще!

— Тебе не померещилось?

— Нет. Точно.

— Не может быть такого…

Фанни с сомнением посмотрела на мужа:

— Точно не может?

— Абсолютно точно. Там один «кто-то» — сам участник. Все остальные объекты «что-то» — эн-пи-си. Программа вживля…

— Это был «кто-то»! — с досадой воскликнула Эфимия, капризно, совсем еще по-детски оттопыривая нижнюю губу и снова готовясь разреветься — знала, что отец не чает в ней души и что только ее появление на свет вернуло его к жизни после гибели Софи Калиостро, снова научив улыбаться. Знала и нередко этим пользовалась. — По-твоему, я не отличу живого человека от «неписи»?

— Рассказывай! — потребовала Паллада, обрубив ее попытки разжалобить Дика.

Все началось в момент входа в игровую зону. Эфимия ощутила небывалый прилив воодушевления и надежду. Все, созданное искусственно для этой локации, казалось ей невероятно знакомым, хотя девушка играла здесь впервые. Графика была просто гениальной.

— Это так таинственно!

Удивляясь себе, Эфимия уверенно покинула зону входа, нашла точку слияния известных видимых измерений с виртуально смоделированным четвертым — раньше она билась над этим часами и то не всегда побеждала хитрую программу, — очутилась в длинном темном коридоре и заскользила по нему в сторону светлого кружочка в конце. Ей не пришлось даже прибегать к помощи NPC-персонажа в облике киноцефала: она знала здесь все. Киноцефал лишь пролаял вслед девушке мудрую сентенцию и снова замер на месте, близ зеркальной лужицы, натекшей со сталактита.

Тоннель закончился унылой и безрадостной равниной, а та в свою очередь через пару километров от системы пещер обрывалась в пропасть. На другом берегу разлома игровой движок визуализировал неведомое устройство, состоящее из разноцветных сфер, уложенных в закрученные спиралью бусы. Машина вертелась, беря начало в небесах и заканчиваясь на невидимом дне, в глубинах земли. По сравнению с нею все было микроскопически ничтожным. Спираль подавляла, нависала, будила страхи и взывала к покаянию.

Эфимия возликовала. Радостно закричав, она бросилась в пропасть, точно зная, что сейчас же на пути ее из ничего возникнет стеклянный мост. И он возник, протянувшись дугой до противоположного берега.

— Явись! — закричала она в вечность, а в памяти замелькали лица. Ей привиделся и Луис, и — отчего-то — его приемный отец, которого прежде она видела лишь на стереоснимках, и он же, только в виде средневекового монаха в рясе и накидке, из-под капюшона которой вырывался яркий свет, и еще с десяток незнакомых людей, кого сердце определяло как близких по духу. — Явись! Явись! Я здесь! Явись!

Все внутри дрожало и разрывалось. Крик отскакивал от невидимых стен и возвращался обратно к ней. С программой творилось что-то неладное. С грохотом обваливались пещеры, распадались связи в спирали, и шары падали в огненную пропасть, а вихрь закручивал небо в яростный смерч, грозя уничтожить всю локацию.

Эфимия замолчала, уже не понимая причин своего буйства. Она уже хотела было открыть виртуальную инструкцию-солюшн и ознакомиться с правилами этого локала, и тут перед глазами все померкло, как в прошлый раз, когда дед Алан включил запись криков гибнущей ДНК. А потом возник кошмар. Припадая всем телом к стеклянному мосту, рядом стенало полыхающее в огне разумное существо, полное скорби и безутешное, как дикий зверь в капкане. И когда оно в отчаянии протянуло к Эфимии горящие обугленные руки, девушка закричала и сдернула заслонку.

— Что это, Карди? — Паллада посмотрела на мужа.

— Скорее всего, все-таки эн-пи-си, — пожав плечами, ответил Дик, но Эфимия тут же перебила его фразу протестующим воплем:

— Это был не «непись»! Это был живой человек! Живой!

Калиостро поднялся с корточек и терпеливо присел рядом с нею на краешек кресла.

— Ну вот подумай-ка сама, терновая колючка: все эти, — он кивнул на микро-ДНИ, завалившие половину стола дочери, — игры заточены исключительно под тебя. Туда не пустят даже нас с мамой. Ты сдавала генограмму перед регистрацией?

— Естественно!

— Ну вот и все. Там только твоя территория. Ни разработчики, ни администрирующий персонал попасть внутрь локалов не смогут. В их возможностях — работа с программой извне. Просто тебе попался отлично проработанный эн-пи-си.

— Нет! Ну пап, почему ты снова сомневаешься в моих словах? Говорю тебе — это был одушевленный персонаж, живой человек, у которого что-то стряслось. Никакой «неписи» не доступны такие эмоции. Что же я, по-твоему, мало повидала на своем веку «неписей»?

— Уж побольше нашего, что правда, то правда, черт возьми! — ввинтила Фанни, настежь открывая окно с видом на Парк-авеню и Ист-Ривер, поблескивавший на солнце и закованный в многоярусные секции набережных, к которым то и дело приставали то водные катера, то воздушные туристические судна, высаживая на берег и подбирая с пристаней пассажиров. — Фим, тебе следует проветриться. Сходи, подыши.

— Отпустите меня на ТДМ — и я проветрюсь идеально!

— Та-а-ак, понятно, — Дик поднялся и пошел к выходу. — В другой раз, юная мисс, изобретите что-нибудь более изощренное, чем призраки в многомерниках.

— Па! Ну это правда! Ма, ну скажи ему, что я ничего не придумывала!

Калиостро остановился в дверях и указал на отключившийся голопроектор:

— Видишь чудо-агрегат? Для его использования не нужен анализ ДНК. Ради будущего спектакля дарю тебе эту подсказку. Может быть, в нем ты разглядишь тень отца Гамлета за спиной диктора… Или, на худой конец, фантом оперы в рекламе верещащих жвачек.

Эфимия перевела растерянный взгляд на мать, но та лишь вздохнула и развела руками:

— Если верить гороскопам, не бывать тебе в Пирамиде Путешествий еще как минимум два года… Я сделала все от меня зависящее…

Девушка содрогнулась: от словечка «гороскопы» повеяло инквизиторскими застенками, темными временами и гаданием на кофейной гуще.

— Каким гороскопам? — спросила она.

— Да всем. Козерог, родившийся в год Быка — это испытание не для слабонервных.

— Великий Конструктор! Мои родители помешались! Ты мне еще средневековую книгу порекомендуй… Эту, которая про отлов и допросы ведьм…

Направившаяся вслед за мужем Паллада тоже чуть задержалась в дверях:

— Ну, в свете того, что ты нам рассказала… э-э-э… помешались как раз не мы. И порекомендовать тут стоит не «Молот ведьм», а что-нибудь об одержимости бесами.

— А кто это?

— А ты не в лабиринтах «неписей» гоняй, — едко подметила Фанни, — а в ГК хоть раз загляни и почитай полезную информацию. От лишних знаний еще никто не помер. А с такой эрудицией, как у тебя сейчас, какой из тебя, к черту, мета-социолог?

— Не знала, что в обязанности мета-социологов входят шаманские практики изгнания бесов!

Паллада дернула плечами, сделав вид, будто замечание дочери ее слуха не достигло.

* * *

Две теплые ладони прикрыли ее глаза с древним, как мир, и не требующим слов предложением поиграть. Эфимия улыбнулась, представляя себе подкрадывавшегося к ней Луиса, и закрыла виртуальную книгу. Видимо, он решил, что она просто любуется Гудзоном.

— Наве-е-ерное, это… Стивен? — с выражением продекламировала девушка.

Тут же из-за спины послышался возмущенный вопль:

— Че-е-его?!

Она захохотала — сочный, завлекательный смех достался ей от матери — и совсем отключила компьютер. Линза восстановила прозрачность. Эфимия повернулась на гранитной тумбе парапета, водружая руки на плечи приятеля. Чтобы видеть ее лицо, Луису приходилось запрокидывать голову и щурить от солнца голубые глаза.

— Здравствуй, Лу! — торжественно сказала она.

— Здравствуй, Эфимия! — в тон ей ответил Луис. — Ну ты и забралась — я прошел всю набережную!

Девушка смотрела на него и ощущала что-то необычное, как будто за считанные дни повзрослела и стала относиться ко всему с той серьезностью, которая никогда прежде не была присуща ее легкомысленному нраву. Куда делось то бездумное кокетство и полудетское самодовольное хвастовство — мол, вот какой у меня красивый парень, одна из лучших игрушек среди всех, которыми я когда-либо обладала! Взвешенное, глубокое чувство шевельнулось в душе при виде его искристых глаз, на дно которых нырнуло весеннее солнце. Она смотрела на него, словно видела впервые, но знала давно. Смотрела так, точно сама стала другим человеком. А Луис был прежним: все те же длинные светло-русые волосы при темных ресницах и бровях, чуть асимметричное лицо, улыбка — то ли застенчивая, то ли озорная…

— Что-то не так? — нарушая затянувшуюся паузу, спросил он.

А она уже знала, чего хочет, и смотрела серьезно, испытующе.

— Все так, — Эфимия обрисовала пальцем его губы.

— Кстати, почему это ты сидишь на камне? Лето тебе, что ли?

— Ох, только без назиданий! На сегодня мне хватило папочки с мамочкой.

— А ну слезай!

Луис стащил ее с тумбы и покружил на руках. Эфимия почувствовала себя уютно, как в гнездышке, и плотнее прижалась к его груди.

— Ты сегодня какая-то странная.

— Потому что я соскучилась.

— Я тоже. Что там, в Москве?

— Дед снова приглашал меня на свою работу. Они занимаются такими странными вещами… Он дал мне послушать запись «крика» ДНК. Говорит, они хотят установить связь между трансдематериализацией и внетелесным опытом…

— Каким опытом?

— Внетелесным. Пока этот опыт доступен только Эфию — помнишь его, Лу?

— Конечно! Он со мной играл в детстве и еще так смешно говорил…

— Сейчас он говорит уже совсем чисто, а характер у него все тот же. Да, насчет трансдематериализатора… Папа меня не пустил.

Юноша засмеялся:

— А мама предупреждала, что так и будет. Она знает его лучше нас с тобой.

— Может, тогда она попробует поговорить с ним? На правах давней подруги?

— Бесполезно. Она знала, что мы ее об этом попросим, и посоветовала не напрягаться. В этом вопросе твой папа непреклонен. А что это ты читала?

— М-м-м… неважно!

Эфимия тут же закопошилась в его руках и спрыгнула на землю.

— Стоп!

— Да ничего я не читала! — она бросилась наутек.

— Стой! — он догнал ее, ухватил за краешек пальто и снова сгреб в объятия. — Ну-ка рассказывай!

— А-а-а! Не щекочи! — Эфимия извивалась в приступах смеха. — Я боюсь щекотки!

— Что читала?

— Я фильм смотрела.

— Не ври, у тебя синим светилось, — Луис поднял ее руку с браслетом на кисти.

Эфимия улучила момент и вырвалась. Петляя, они помчали к парку на третьем ярусе, и он нарочно поддавался ей, делая вид, будто не может догнать, но стоило им вылететь на зеленый газон, девушка была настигнута одним рывком. Хохоча, оба покатились по траве.

— Не смей щекотать! — Эфимия предупредительно выставила палец, и Луис тут же подмял ее под себя.

— Мне нравится твой смех.

А ей нравилось его тепло, его головокружительная близость и игра, которую можно было повернуть в любую сторону.

Со стороны реки дунул прохладный ветер, взъерошив кроны старых тисов над ними. Эфимия облизнула губы и потянула Луиса к себе, а потом задохнулась от жаркого и жадного поцелуя. Пусть, пусть все будет не так, как тогда. Пусть исправится ошибка, от которой остался отголосок, но не было памяти!

— Лу, поехали? — шепнула она.

Он понял, немного удивился, но встал, протянул Эфимии руку и отряхнул ее пальто от мелких веточек и листиков. И они побежали к нему домой, где она была тысячу раз, но с этой целью — впервые. Они бежали, подгоняемые весенним безумием, полные сил и безудержного желания растратить их — догоняя друг друга, вопя от дурацкого, необъяснимого восторга, пугая встречных прохожих, которые потом еще долго оглядывались на них, сдерживая скулящих от радости собак.

— Ты сегодня ужасно странная! — признался Луис, открывая дверь. — Я люблю тебя.

Она вспыхнула от его первого признания, вывернулась и помчалась наверх, в комнату.

— Я соскучилась по тебе.

— Ты повзрослела.

Они бухнулись на пол возле декоративного камина, уже не то балуясь, не то всерьез лаская друг друга.

— Мне кажется, что по своей глупости или трусости однажды я едва не потеряла самое важное. Может, самое важное в моей жизни. Теперь я поступлю иначе — так, как хотела тогда, но не решилась… Я должна была сделать это, должна — и все изменилось бы для тебя. А я струсила… оглянулась на чужое мнение…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Это неважно. Не думай об этом! Я все исправлю! — лихорадочно шептала Эфимия, освобождаясь от одежды и словно впервые оглядывая сверху собственное тело с загорелой ровной кожей, бледно-розовыми бутонами нежной, еще по-девичьи острой груди, ямкой пупка на бархатистом животе. — Я все исправлю!

Луис коснулся ее и уже не смог удержаться, да она бы и не позволила ему отступить. Вместо нее с ним была женщина, знающая свои желания и умеющая с ними ладить. Она видела, что сначала он изумился, а потом забыл об этом думать, охваченный лихорадочным сосредоточением на ней и только на ней. Краткий миг боли сменился сладкой истомой, и та лишь нарастала, отодвигая все лишнее, обнажая сердцевину сути. Кажется, за те долгие часы они опустошили друг друга до дна в своем безумном притяжении и борьбе…

А потом они просто лениво валялись на ковре и болтали.

— Красивый камин… Мне всегда было жалко, что он не настоящий… — сказала Эфимия, с удивлением прислушиваясь к собственным чувствам. Луис стал ей в миллион раз ближе, она не могла спокойно думать ни о чем, что было связано с ним, но ее поражало то, как у нее получилось быть такой… уверенной? Ведь по секрету многие более опытные подруги говорили ей, что первый опыт — это ужас-ужас, и хочется убежать, и хочется спрятаться в шкаф. А ей хотелось прижиматься к Луису, целовать его и дурашливо говорить всякую ерунду — всё как и прежде, только теперь чуть-чуть иначе, без того ограничения, порождавшего натянутость. Сейчас они могли обсуждать вообще все на свете и не краснеть.

— А ты много видела настоящих каминов?

— В Сан-Марино у дедушки с бабушкой — настоящий. Знаешь, как прикольно? Они разжигают его настоящей древесиной, он немножко закопченный вот тут, над топкой… Слушай, вот посмотри на окно!

— Угу, и что там?

— У тебя на фоне окна перед глазами никогда не плавают причудливые узоры?

— А-э-э… т-такие прозрачные кружочки с точками? Иногда они собираются в гирлянды…

— Да! Да! Как думаешь, что это такое?

— Не знаю. Может, ворсинки, пылинки. Я не задумывался, пока ты не спросила.

— А я задумывалась. Вдруг мы как под микроскопом видим бактерии? Надо спросить у деда, может ли быть такое.

Луис захихикал, переворачиваясь на живот и пряча лицо под локоть:

— Угу, ты прямо сейчас свяжись с ним вот в таком виде и спроси. Зачем откладывать столь важный вопрос? Фим!

— А?

— Слушай, а почему тебя заинтересовала литература об одержимости?

Эфимия так и подскочила, так и взвизгнула от возмущения:

— А ты откуда узнал?!

— Да еще на набережной переловил.

Девушка сердито оттолкнула Луиса и натянула джемпер прямо на голое тело, отбросив от себя его руку. Он рассмеялся.

— Для учебы надо было! — буркнула она себе под нос. — Шпион!

— Ну конечно, «для учебы», так я и поверил. Зачем бы ты тогда это скрывала, если для учебы?

Эфимия покосилась на него, и Луис одним рывком снова опрокинул ее на пол.

— Ладно, — она шмыгнула носом. — Пусти. Я расскажу. Неважно, что ты подумаешь о моей нормальности…

— Что мы с тобой оба ненормальные.

— …но почитать об этом мне посоветовала мама.

— Мне уже страшно представить: сама леди Фаина! Да-а-а, это сразу говорит о твоей ненормальности.

— Не ёрничай!

— Но это же так… готично, да? Готично? Я правильно выразился?

Он потянул ее к себе, чтобы поцеловать. Эфимия сдалась, втайне понадеявшись, что это его отвлечет и ей не придется говорить на эту неловкую тему. Но Луиса не так-то просто было отвлечь от нити повествования — сказывалось воспитание «черной эльфийки», логичной до невозможности и всегда чертовски корректной.

— Тебе было лучше без этого джемпера, — сообщил он, с неподражаемым видом разглядывая стереоаппликацию во всю грудь: надпись «Синты — тоже люди!» и картинку, весьма наглядно изображающую робота в разрезе. При взгляде на Эфимию в этом джемпере можно было подумать, что она робот, с нею что-то случилось и вся электронная начинка — это ее собственные внутренности.

— Ты ничего не понимаешь в эстетике киберов!

— Да я-то ладно, а няня Нинель от таких картинок всегда зависает. Я давно хотел спросить кого-нибудь из вас: а нельзя бороться за права «синтов», их не вскрывая?

— Я спрошу об этом у друзей! — съязвила она и скорчила ему рожу. — Фу! Зануда.

— Да, и поэтому хотел бы услышать, с чего это вдруг миссис Паллада порекомендовала тебе книжки об экзорцизме?

— О! Ты выговорил это слово! А я даже запомнить его не могу! — Эфимия уселась поудобнее, а Луис улегся и положил ее ладонь себе на грудь. — Короче, сегодня в многомернике я видела другого игрока.

— Да ну! — засомневался юноша.

— Вот и папа мне не поверил. Да еще и решил, что я это придумала с целью изобразить глубокое переутомление от учебы и тем самым выпросить его подпись на разрешении…

— Но как там мог быть другой игрок?

— Я не знаю. Но это был не «непись». Мне показалось, что он заблудился и поэтому в отчаянии. Он дал мне это понять. А еще этот кошмарный облик…

— Какой облик?

— Горящего человека. Просто тело, погруженное в пламя!

Луис почесал щеку:

— Н-да… Неприятно.

— Вот и я об этом же. С перепугу я сначала заорала, а потом уже стала думать о его словах. Он молил меня о помощи.

— Бедная ты моя! Но это ведь какой-то… какое-то исключение из правил? Такого не может быть с многомерниками!

— Да. И мама, полушутя, посоветовала мне почитать об одержимости. Между прочим, в этих книгах иногда встречаются очень любопытные свидетельства. Я даже почти поняла, почему мама так увлекается стариной.

Луис тоже сел, и глаза его заблестели:

— А ты не связывалась с разработчиком?

— Ха! В том-то и дело, что связывалась! Меня заверили, что это невозможно и что «непися» с такими параметрами, какие я описала, не существует ни в одном из их многомерников. Они вообще стараются не использовать опасные стихии в воплощениях квестовиков…

— Ого! Но это же…

— Вот тебе и «ого»! Знаешь, что характерно для картины одержимости посторонним духом? У человека медленно или, наоборот, резко, меняется поведение. Он начинает делать то, что не умел до этого. Например, говорить на незнакомых языках, левитировать предметы, а то и себя. Иногда становится безумен. Впадает в необоснованную ярость, кидается на окружающих. Рассказывает о невиданных городах, странах и мирах и видит их внутренним зрением. Узнает людей, которых никогда не видел прежде. Может становиться похотливым и ненасытным, и особенно это заметно, если прежде слыл тихоней и аскетом. Священники свидетельствовали, что одержимые хулили Великого Конструктора и восставляли дьявола. Именно эта точка зрения на одержимость и стала канонической. Есть много рассказов о том, что чужеродные сущности вообще никогда не слышали ни о Великом Конструкторе, ни о дьяволе, ни о других мировых религиях и их персонажах…

— Да, мне попадалось именно каноническое… Развлекательная литература… Фим, а как ты собираешься использовать эту информацию в своем случае — с этим многомерником, горящим человеком и…

Эфимия дернулась, изменила позу, глаза ее застил туман. Она чуть откинула голову и обеими руками взметнула за плечи распущенные темные волосы.

Не веря собственным ушам, Луис несколько минут внимал монологу на неизвестном ему языке, где в каждом слове сквозило отчаяние и горячая мольба.

* * *

Инаугурация четвертого президента, избранного после правления Ольги Самшит, не так давно покинувшей этот мир, закончилась по традиции грандиозным фуршетом. Ради этого несколько представителей прежнего кабинета и несколько — нового во главе со своими лидерами спустились с «Лапуты» на грешную землю.

На этот раз торжество проходило в Мадриде, и оттого вся Испания напоминала наблюдателю из космоса новогоднюю елку.

Новостные блицы наперебой упоминали о нескольких столкновениях между поклонниками древних традиций и фаунистами. Доходило даже до вмешательства сотрудников ПО. Первые настаивали, чтобы в честь праздника городские власти дозволили корриду. Вторые рекомендовали ограничиться бегами быков, запустив в зону исключительно самих поклонников древних традиций без специальной амуниции и какой-либо поддержки со стороны службы спасения. Любители корриды настаивали, что тореро может быть «синтом» и убивать быка совсем не обязательно — достаточно лишь воткнуть ему в загривок дротик с сильнодействующим снотворным. Едва они упомянули кибер-существо в качестве тореадора, взбунтовались защитники прав «синтетики». Скандал прокатился по всей стране, СМИ старались, раздувая сенсацию и радуясь хоть какому-то событию в рутине подготовки к очередному политическому торжеству. Не один наблюдатель успел вздохнуть: «Нам бы ваши проблемы» — особенно офицеры мадридского филиала ВПРУ, реагирующие на заголовки выпусков, как те самые быки на тот самый красный плащ.

Просьбы об «увеселительной корриде» Управление завернуло еще на подступах к «Лапуте», и оба президента — экс и вступающая в должность — узнали об этой истории уже постфактум, да и преподнесена она была им в форме полуанекдота.

Но… отгрохотали фанфары, привычные салюты с государственной символикой, растаяли в небе последние всполохи и зажглись мирные, почти домашние огни на тридцать четвертом этаже резиденции испанского советника. И чуть расслабились все, кто участвовал в торжестве, и повеяло уютом от затянутых в жесткие корсеты сеньор и застегнутых на все пуговицы сеньоров. Казалось, еще немного — и они заговорят нормальным человеческим языком, распустят замысловатые прически, станут самими собой. Но это только казалось в свете взошедшей луны, известной древней обманщицы и плутовки.

— Люблю этот город… Жаль, мало что уцелело от него после Завершающей, а после Зеркальной и того пуще…

Джоконда слушала господина Калиостро и любовалась вечерним Мадридом. Огромная площадка под открытым небом, фонтаны и пальмы — иногда она даже забывала о той высоте, с которой они смотрели на старинную столицу.

Не так часто удавалось увидеть начальника в реальности, а уж тем более вот так, запросто, поболтать с ним о том — о сем. А еще их с Фредериком объединял сейчас один очень важный вопрос, разрешения которого Бароччи ждала с замиранием сердца и очень глубоко запрятанной надеждой. Однако же Калиостро не спешил. Он спокойно потягивал коктейль и время от времени галантно раскланивался с проходящими мимо знакомцами.

— Мне не хватает здесь синьоры Калиостро… — со вздохом призналась Джоконда.

Фред прикрыл глаза и кивнул:

— А уж как не хватает ее мне, Джо…

— Иногда так нужно бывает посоветоваться… просто по-женски, понимаете? Знаете, синьор Калиостро, я до сих пор ловлю себя на мысли: «Вот сейчас свяжусь с синьорой и узнаю»…

— Недавно мне говорил об этом Рикки… Почти слово в слово…

— Неужели это нормально спустя столько лет, синьор Калиостро? — она крепко сжала пальцами ножку бокала.

Он кивнул очередному политику, величаво выступавшему мимо них.

— Все, что не патологично, является нормой. Но… не растравляй раны, Джо. Нам всем не хватает ее, она играла в нашей жизни очень важную роль, однако что случилось, то случилось. Послушай, я смотрел материалы исследований.

— Палладаса?

— Да.

Она ощутила, как подпрыгнуло сердце, но никто посторонний никогда не догадался бы о ее состоянии.

— Есть подвижки? — Джоконда отвела глаза, чтобы не выдать себя перед шефом.

— Увы. Савский нашел ему двоих коматозников — в Австралии и тут, в Испании, мы с Михаилом все время изыскиваем средства на все эти эксперименты, но пока результаты по нулям…

Ей показалось, что в глазах Калиостро-старшего мелькнула жалость. Настоящая отцовская жалость, как бывает, если мужчина отчего-то не может помочь дочери в трудную минуту. Наверное, ей и в самом деле это почудилось: даже если Фред способен испытывать подобное, он ни за что не позволил бы проявиться таким чувствам. Это кодекс их организации, а он ее основатель. Двадцать лет назад Джоконде простительно было потерять маску и показать свои слезы подчиненным, но не теперь, в этом возрасте и статусе. А что уж говорить о самом Калиостро!

— А если попробовать найти и проработать выживших фаустян? — тихо спросила она.

Фред чуть поморщился при упоминании народа, по вине правителей которого пострадало Содружество:

— Да. Я хочу поручить это тебе, девочка. Но там есть проблема: примерно треть монахов обладали аннигиляционным геном, и при регистрации выяснилось, что выжили именно они. Да это и вполне объяснимо.

— Я знаю. Но ведь есть надежда на нелегалов?

— Небольшая — есть. Поэтому я поручаю дело твоей квадро-структуре.

— Это я виновата, — она опустила голову и закусила губу.

— Если откровенно — да. Ты должна была сказать после первого же двадцать первого марта…

— Но я не была уверена, синьор! Мне казалось, это фантом, реакция на утрату, порождение моего разума. Дважды пережить его гибель… Я подумала, что рассудок мой немного повредился, но лелеяла эти встречи. Я считала их самообманом. Он уходил на верную смерть — и я решила, что он и в самом деле погиб.

Калиостро мягко взял ее кисть в свои ладони:

— Я хорошо тебя понимаю. Но ты столь сильный псионик, что могла бы даже слышать обитателей иных миров, принимающих облик дорогих нам и уже умерших людей, могла бы говорить с ними…

— Вот я и подумала, что чувствую уже мертвого… но не слышу. Говорю сама, но его не слышу! Да, я могла… в детстве со мной такое было. Но это… пугает. Я запретила себе делать так и никогда не делала, но вот его отвергнуть не смогла…

— При определенной практике ты могла бы делать прогнозы недалекого будущего, проникая в сферу покровителей, — продолжал Калиостро. — Это делает тебя уникальной. И ты считаешь, что я счел бы безумной свою лучшую ученицу, поделись она со мной этой историей?

Джоконда снова опустила глаза под его испытующим взглядом:

— Я виновата. Слишком привыкла к скепсису. Сама не могу себе простить, ведь, по сути, я уже давно могла бы что-то предпринять и…

— Тш-ш-ш! Мы будем искать монахов-нелегалов, Палладас проанализирует новые данные. Если выход существует — путь к нему отыщется. Мосты Эйнштейна-Розена[8] тоже нашли не сразу. То, что ты ощущала его, говорила с ним, но его не слышала, дает почву для размышлений. Слышать его тебе не дает иное пространство, настолько чуждое, что само проникновение Кристиана в этот мир — чудо. Иное пространство, а не смерть. Ты чувствовала не призрак, а живого человека, Джо.

— Он теперь тоже ищет выход. С той стороны, — прошептала Джоконда, проведя пальцем под носом и не заметив этого жеста. — Я почувствовала это. Он уже что-то нашел. Но как меня гнетет то, что я ничем не могу помочь! Это даже хуже, чем смерть…

— Сможешь. Сможешь помочь. Чувство, которое есть между вами, способно на многое. Оно разрывает проклятия, оно заставляет жить там, где жить, кажется, уже нельзя. Это благословение, самое сильное благословение во всех мирах и подпространствах. И, кроме монахов-фаустян, у нас есть запасной вариант. Им займусь я.

Она вскинула взор на Калиостро:

— Какой вариант?

— Я не хочу излишне тебя обнадеживать… Но пусть будет так. Мы вышли на одного из ученых института на Эсефе. До Зеркальной войны он работал на Максимиллиана Антареса и сумел, пусть хотя бы частично, разобраться в принципе действия портативного ТДМ. Думаю, от сотрудничества он не откажется…

Джоконда уже хотела ответить, но тут линза в ее глазу помутнела и выдала изображения лица сына, а в ухе прозвучал его голос:

— Мам, ты сейчас занята?

Она взглянула на своего начальника:

— Синьор Калиостро, извините, отвечу Луису…

— Это святое! — Фред чуть взмахнул рукой и успокаивающе улыбнулся. — Я буду поблизости.

— Да, Луис, слушаю тебя, — она отошла к ступенькам на нижний ярус площадки: здесь было малолюдно.

— Когда ты будешь в Нью-Йорке?

— Возможно, завтра к вечеру, если ничего не переменится.

— По какому времени? — уточнил Луис.

— По нью-йоркскому. А что случилось?

По малейшим приметам в выражении лица Джоконда умела угадывать его настрой, и сейчас в нем сквозила нешуточная тревога.

— Тут… э-э-э… кое-что происходит. С Эфимией. Срочно нужна твоя консультация, как псионика.

— Я не возражаю, но если срочно, то почему бы вам не обратиться к ее матери? Синьора Паллада такой же псионик, как и я…

— Мам, — перебил сын загробным голосом, — если бы ты видела то, что видел и слышал я, ты бы поняла, что матери этого видеть не стоит.

— Что за мистификация? Где Эфимия? Соедини-ка нас…

— Она… спит. И просила ничего не говорить о ней деду, если он там, поблизости! — в его лице мелькнула тень смущения, по которой Джоконда прочла все, как в открытой книге.

— Понятно, — невозмутимо сказала она.

А, собственно, почему она должна удивляться? С тех пор, как они стали встречаться, все к тому и шло. Однако не всегда подобные новости обрушиваются на тебя в контексте «мам, с моей девушкой произошло такое!..» Ну да почему бы и нет? С матерью и отцом этой девушки постоянно что-нибудь происходит, они просто как магнитом притягивают к себе всевозможные приключения. Впрочем, синьору Калиостро передавать неполные новости не стоит. Непрофессионально это. Даже если речь идет о его родной внучке.

— Ждите меня завтра, — сказала Джоконда.

— Спасибо, ма! Я тебя целую!

— А я тебя. Чао, мальчик, ждите меня и ничего не предпринимайте.

— Хорошо, — ответил он, рассоединяясь.

— О, Мадонна!

Джоконда глубоко вдохнула теплый и ароматный воздух Мадрида. Линза снова стала прозрачной. С тех пор, как устройство усовершенствовали, его можно было не извлекать из глаза неделями. Джо иногда совсем забывала о линзе — та стала едва ли не частью ее собственного организма.

Увидев, что она освободилась, Калиостро-старший вернулся на прежнее место.

— Что-то случилось?

— Нет. Почему вы так решили? Синьор Калиостро, так вы полагаете, что работник института Антареса смог бы докопаться до сути в этой области? Но при чем же здесь ТДМ, если речь идет, как я понимаю, о внетелесном опыте?

— А ты еще не поняла, что эти вещи не просто связаны — они суть одно и то же? — невозмутимо ответствовал Фред.

* * *

Денек был на редкость солнечным и теплым для этого сезона, однако после жаркого Мадрида Джоконде здесь было чересчур прохладно. Она никогда не любила Нью-Йорк и жила тут по одной-единственной причине, в которой до последнего времени опасалась признаться даже себе самой.

Марчелло что-то рассказывал, но поскольку это не касалось работы, Джоконда его почти не слушала. Чез молча вел машину и только у самого дома негромко спросил:

— Ждать?

— Нет, — она взглянула на часы. — Начинайте с Бронкса, я подъеду через пару часов.

Чезаре кивнул. Джоконда знала, что всегда может быть уверена в его исполнительности, и разговаривали они с ним редко. Из троих ее подчиненных только Чез так и не обзавелся семьей, питая какие-то призрачные надежды. Джоконда знала это и тем больше устанавливала дистанцию, чтобы не раздражать его своим излишним присутствием и не быть неверно истолкованной.

Манхэттен ей тоже не нравился, и тут она снова наступала на горло собственной песне — южанка, выросшая в мягком климате Рима, привыкшая к солнцу и медовому аромату цветов. Чем же она лучше Чеза в этом многолетнем самоистязании? Но иначе они оба не могли…

Ее дом, похожий на все соседские дома в квартале, стоял в Нижнем Манхэттене. В конце авеню был громадный спорткомплекс, куда Луис исправно бегал на занятия плаванием, но в последнее время охладел к спорту. Да, он хороший парень, но не хватает ему той ослиной настойчивости и самонадеянности, которыми испокон веков грешат представители его пола. Он смел, но так ли часто нужна смелость в быту? Иногда достаточно решительных действий, а здесь Луис может в самый ответственный момент уступить сомнениям. Он воспринимает жизнь чуть более романтизированной, нежели она есть на самом деле. Такое бывает, когда мальчик вырастает не на живом примере, а на легендах. И таких легенд было три. Они окружали Луиса иллюзиями, и поэтому даже дочку Паллады и Калиостро он придумал себе, как средневековый рыцарь придумывал даму своего сердца, чтобы совершать ради нее подвиги. Родную мать, родившую его двадцать лет назад на Фаусте и спасшую ценой собственной жизни, он считал едва ли не богиней, ничего о ней не зная. Дядька, который погиб вместе с Софи Калиостро на судне, подавшем сигнал о нападении спекулатов и за это развеянном в космосе залпами сотен орудий, представлялся Луису героем без страха и упрека. А вот в его поклонении памяти приемного отца была виновата она сама. Он все видел, все чувствовал с самого раннего детства — так могло ли быть иначе? И только Джо оставалась заурядной земной мамой. Что в ней возвышенного? Она не легенда, а надежный тыл. Она просто мама, которой можно поплакаться в жилетку. Можно попросить совета. Простая и понятная. А понятное не вдохновляло его на подвиги…

Черный микроавтобус покатил по дороге дальше, в сторону Мидлтауна.

Джоконда поднялась на свое крыльцо и позволила сканирующему устройству считать информацию с сетчатки глаза. Пара секунд — и дом впустил хозяйку.

Луис едва ли не бегом спустился из своей комнаты, помог раздеться и ткнулся губами в щеку. «Как испанский телок!» — подумала Джо, с улыбкой вспомнив поездку за город, на ферму, где все было так же, как тысячу и две, и три тысячи лет назад. Один из недавно родившихся телят не справился со своим любопытсвом и, подойдя к ней, лизнул скулу шершавым мокрым языком.

Она энергично потерла озябшие руки:

— Сделаешь кофе?

— Конечно.

— Ну и где твоя Дульсинея Тобосская, дон Луис?

— Она скоро придет, мы договорились. У тебя все хорошо, мам?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— В последнее время ты какая-то… не такая… Сколько тебя вижу на этой неделе, ты странная…

Джоконда помимо своего желания вскинула бровь. Если он сумел уловить ее тревогу, плохи ее дела, как пси-агента. Не хватает еще, чтобы это заметили ребята квадро-структуры — ей и без того уже слишком многое прощалось за эти годы…

— Может быть, возрастное… — сказала она как можно равнодушней.

— Ма-а-ам, ну о чем ты?! — скривился юноша. — Ты сначала погляди на себя! Какой еще возраст! Тебе кофе как обычно или «по-экстренному»?

— Как обычно. Я не спешу. Пока, во всяком случае, не спешу.

Джоконда машинально проследила за его рукой, насыпавшей обычные «три кивка» сахара в кофе, и села на высокий стульчик у кухонной стойки.

— Рассказывай, что приключилось, — сказала она, болтая ложкой в горячей темно-шоколадной жидкости. Для полного удовольствия не хватало только сигареты, но при Луисе и Эфимии она в доме не курила принципиально.

Луис вкратце, без подробностей изложил суть вчерашнего происшествия. Джо смотрела на него и, внимая, одновременно думала о своем. О том, что сын так мечтает хоть чем-то походить на человека, известного ему лишь по записям и рассказам, что отращивает свои светлые волосы, но все равно остается как две капли воды похожим на своих покойных отца и дядю — братьев Лагранжей. О том, что теперь уже ничего не исправишь, да это и невозможно было бы исправить и раньше…

«Возможно, — возразил неведомый голос. — Он сам просил тебя оставить эти воспоминания и выстроить жизнь заново. Рядом всегда был Чезаре. Все было бы иначе, и Луис вырос бы нормальным парнем».

Волна возмущения подкатила к сердцу. Она топила все, что сделала Джо за эти годы.

«Луис и так нормальный парень! А Чезаре… Как ни большая ошибка — впустить к себе домой чужого сердцу и душе человека?!»

«Твой Луис — романтик. Жизнь ломает таких — и ты виной тому, что он не готов к этой жизни! Ты! Ты должна была думать о нем, в первую очередь о нем! Тебе нужно было идти к специалисту, наглотаться пилюль, в конце концов! Выбросить из головы эту химеру! Стать нормальной взрослой женщиной, как все! Как все! Думать головой! Принять вождя в свою семью — у мальчика должен быть вождь, должен быть пример, живой и наглядный, а не легенда! Чезаре сделал бы для вас всё!»

Она задохнулась и беззащитно качнула рукой, желая заградиться, отринуть. Слезы жгли глаза.

— Мам, ты что?! Всё так плохо, да? Мам?

Морок спал. Она поморгала, сбрасывая пелену, и мокрые дорожки остались на щеках.

— Ты уверен, что это именно «неизвестный науке» язык? — совершенно обычным твердым голосом спросила Джо. — Ты смог бы отличить ассирийский или древнеславянский от суахили?

— Конечно, нет! Я ведь не лингвист. Но не может ли считаться странным то, что Эфимия вдруг заговорила на суахили, древнеславянском или ассирийском?

— Ты не записал ее разговор?

— Какое там! Я обалдел так, что у меня самого отнялась речь и отключился мозг…

— Надо послушать и записать. Если всё окажется действительно достойным внимания, консультанта-лингвиста я отыщу, это не проблема.

— Мне не понравился по звучанию этот язык. Глухой такой, прерывистый…

— Для говорящего на кванторлингве любой другой язык кажется хуже. Она вобрала в себя все, а простые языки слишком примитивны.

— Нет, мам, я знаю и английский, и итальянский, но это не то. Язык, на котором говорила Эфимия, звучит гораздо хуже них! Итальянский звучный и певучий, в английском произношении тоже есть своя прелесть. А там… — он поморщился. — Тот язык звучит так, будто говорящий бранится и очень раздражен.

Джоконда улыбнулась:

— Понятно. Это происходит, когда в языке мало гласных звуков, много шипящих и гортанное произношение. Сюда подходит целый ряд древнеазиатских языков, Луис, — она откинулась на спинку стульчика и ласково посмотрела на сына. — Весь Ближний Восток и часть Кавказа говорили когда-то подобным образом…

Луис перестал расхаживать по кухне и стремительно сел напротив:

— А может ли быть, что к ней подключается какой-то незарегистрированный псионик-самоучка?

— Псионик-хакер… — задумчиво проговорила Джо, разглядывая чашку. — Сорпренденте[9]… Посмотрим. Мне нужна она сама…

Тут Луис, взглянув поверх ее плеча, вдруг поперхнулся и фонтаном разбрызгал во все стороны так и не проглоченный кофе. Джоконда обернулась.

— Э-э-м… Добрый вечер, госпожа Бароччи! Привет, Лу! У вас там опять что-то случилось с Нинель… Вы посмотрели бы… — растерянно жестикулируя, сказала стоявшая в дверях Эфимия. — Опять это… зависла, кажется.

Выглядела она так, будто ее разобрали и частично восстановили на конвейере, половину фрагментов тела заменив на детали робота. Оптическую иллюзию стереокартинки на одежде дополнял кошмарный макияж серо-серебристого оттенка и черные линзы, закрывшие всю внешнюю поверхность глазного яблока, делая ее похожей не то на андроида, не то на схематического инопланетянина. На плече, ко всему прочему, зачем-то висел этюдник.

— Если я раньше сомневалась, была ли когда-нибудь жизнь на Марсе, то теперь уверена: она там есть до сих пор… — медленно констатировала Джоконда, и глазом не моргнув, но с интересом оглядывая гостью.

— У…у-у-у нас был пикет, и я просто не успела переодеться, спешила к вам…

Бароччи прищелкнула языком и пожала плечами:

— Какая насыщенная у тебя жизнь… И как только ты все успеваешь?

Закрыв лицо ладонью, Луис привалился к столу.

— Что на этот раз вы требовали для обездоленных «синтов», бамбини? Избирательного права?

— Это мы требовали в прошлый раз, — Эфимия плеснула себе в стакан воды и залпом ее выпила. — Теперь мы хотим, чтобы им позволили создавать семьи.

Луис громко хрюкнул и уполз под стол.

— И что вам на это сказали в Управлении?

— Было много репортеров, — в голосе девушки послышалось самодовольство, — у нас брали интервью… Правда, у меня не успели взять. Позвонил папа и предложил машину, чтобы развезти по домам какое-то шупито.

— Шапито, — кивнув, подсказала Джоконда, а Луис что-то пропищал из-под стола.

— А, ну да. В общем, он собрался подъехать ко мне, и я оттуда смылась.

— А что же «синты»? Поддержали ваши идеи?

— Да кто бы их спрашивал? Они ведь находятся под охмурежем системы, а что взять с личности, не имеющей собственного мнения? Пока над ними довлеет рабская идеология, с ними нельзя вести диалог на равных! Зато когда мы их освободим…

— …все они нацепят на головы кастрюли и выйдут на площади танцевать, — послышался стон Луиса.

— Хорошо, но зачем тебе этюдник? — невозмутимо продолжала Джо, попивая кофе.

— Зачем, зачем… — пробурчала Эфимия. — Рисовать… Лу, ты меня наконец-то встретишь, или я так и буду в пальто и с этим ящиком?

За спиной девушки привидением возникла няня Луиса. Взгляд у «синта» был стеклянным, однако помочь Эфимии расстаться с ношей и верхней одеждой она оказалась в силах.

— Где вы достаете эти… — Джоконда замялась, жестикуляцией помогая себе отыскать подходящее слово, — эти…

— Шмотки? — подсказала Эфимия.

— О, гранде! Шмотки! Где вы их достаете?

— Это наш главный где-то достает. Не говорит, где. Лу, хватит ржать! Я знаю, что ты вечно издеваешься над нашими ценностями, но можно это делать как-нибудь поприличнее?

— Прости-прости!

Красный от смеха, он выбрался из укрытия и подвел ее к столу.

— Расскажи маме сама, как все это началось.

— О'кей! Ну, значит, звонит мне Вероника сегодня утром и говорит: «Касс объявил сбор на вечер, будет пресса»…

— Фим, ну ты что?

— А, ну да! Простите, я все никак не отойду после петляния по городу с папой на хвосте…

— Зря волновалась: он наверняка проехал мимо, перепутав тебя с кучей металлолома!

Эфимия скорчила ему рожу, еще более внушительную из-за боевой раскраски, и поднялась налить себе кофе. Увидев себя в зеркале на стенной панели, девушка отшатнулась.

— Я не понимаю, — торопливо извлекая из глаз черные линзы, посетовала она, — почему все относятся к нам так несерьезно?!

Джо и Луис переглянулись.

— Попробуй подумать, — предложил он.

Эфимия подбоченилась и, почти прижав губы к его уху, прошептала:

— А может быть, все это ты говоришь потому, что ревнуешь к Стиву Кассу? А? Лу?

— Да я в жизни его не видел.

— Тем более: у страха глаза велики, как говорит мама.

Джоконда подперла щеку двумя пальцами:

— Смотрю на тебя, бамбини, и никак не могу взять в толк: ты дочь Фаины или ее генетический двойник?

Девушка пожала плечами, снова отвернулась к Луису, и они продолжили выяснять отношения. Бароччи поднялась:

— У меня есть час. Уложитесь в этот промежуток — я у себя.

— Мам!..

Она вышла в холл, но идти к себе передумала, сбросила туфли и забралась с ногами на широкий подоконник высоченного окна между этажами.

На Нью-Йорк наползает промозглый вечер, и скоро явится ночь с ее обычными терзаниями и тоской. Если не устать до смерти, засыпая на ходу, пытки до утра не избежать. И здесь не помогут ни лекарства, ни гипноз.

Последний день весеннего солнцестояния отличался от прежних…

…Как и все эти девятнадцать лет, она приехала в полночь с двадцатого на двадцать первое марта к пустырю близ бруклинских развалин. Было удивительно тепло, и на западной части неба светил краешек луны. Бросив машину, Джо пешком пошла к тому самому месту. Этот голос, проклятый навязчивый голос бубнил над ухом, коря ее за все грехи, уверяя, что она похожа на собаку, преданно ползущую встречать давно умершего хозяина. Он требовал жить настоящей полнокровной жизнью. Она ненавидела этот голос, называвший себя криком здравого рассудка, она не знала, что это такое и зачем доканывает ее.

В какое-то мгновение луна померкла и снова вспыхнула, хотя на небосводе не было ни тучки, ни облачка и холодно светили равнодушные звезды.

Голос стих и убрался вон. Сердце обволокло покоем.

— Здравствуй, Кристиан, — прошептала она, пытаясь угадать, где он, где его глаза. — Давай погуляем здесь?

И Джо пошла в сторону разрушенного моста, представляя себе, будто он идет рядом и слушает ее.

— Я впервые не знаю, что тебе сказать. Все какое-то… мелкое, никчемное. Мне хотелось бы думать, что там, где ты теперь, тебе хорошо…

Буря отрицания охватила ее с головы до пят. Она ли сама укорила себя за усталые слова?

— Знаешь, — успокоившись, продолжила она, — мне иногда хочется, чтобы этот синьор… Фараон… чтобы он еще раз забрался в этот портал, прыгнул сюда, пришел ко мне и рассказал, как все было на самом деле. Самое страшное — это не знать…

«Но надеяться», — договорила она сама за себя и вздрогнула. Но это не был «крик здравого рассудка». Это был ее голос и ее мысль.

Джоконда забралась на ветхую конструкцию старинного моста. Часть его нависала над отмелью, и она, сорокашестилетняя женщина, руководитель серьезной государственной структуры, мать — хоть и приёмная — взрослого парня, вдруг сбросила с ног обувь и в одних тонких чулках, приставными шагами, стала пробираться все дальше и дальше по ржавой балке, вздымавшейся в небеса, к луне. Губы ее дрожали.

— Почему он не сделает этого? У него есть твой экран, я сама дала тебе ОЭЗ. Если ты погиб, а ему удалось выжить — а ему удалось выжить, ведь жива наша вселенная! — то почему он не проберется к порталу, включая купол, и не телепортируется сюда?

Берег и вода уходили все ниже, растворяясь в темноте. Смутные контуры балки — это все, что было ориентиром. Джоконда медленно поднималась выше и выше. От холода металла начало сводить судорогой ступни.

— Несколько лет назад я поняла… Я четко осознала несколько лет назад, что если ты уже там, откуда возвращаются другими и в другое время, то все дальнейшее ни к чему, и у меня больше шансов найти тебя, если я тоже как можно скорее окажусь в тех же краях. «Слово превзошло земную твердь!» Может быть, так и нужно?

«Стой!» — кричал инстинкт самосохранения, «вопль здравого рассудка» или кто-то еще.

— Сейчас я дойду до края, вернусь, и мы поедем домой… как всегда… в этот проклятый чужой дом. Но я должна дойти. Я всегда хотела дойти до края и заглянуть за него… и всегда, всюду мешала эта кэвтела даннати[10] и долг… Долг, долг! А сегодня я хочу, чтобы было так, как хочу я. Дойду и загляну!

«Остановись!» — простонал порыв ветра с Гудзона. В ушах нарастал гул, ноги выкручивало болью, а где-то там, под мостом, чернела ледяная вода реки. Упадешь в нее в это время года — и не выплывешь живой.

Она постояла. До конца балки всего три шага, край уже рядом…

— О, Мадонна! — вырвалось из груди, когда мышца левой ноги сделалась будто камень, выстреливая невозможной болью, и Джо впилась ногтями в ладони.

И очередной порыв ветра лишил ее равновесия. Она взмахнула руками, безвольно откидываясь назад, пытаясь ухватиться за воздух и призывая на помощь всю выучку пси-агента. Было поздно, мгновение ушло.

И тут сам воздух вдруг сжал ее запястье и дернул обратно. Тяжело дыша, Джоконда села верхом на балку, а потом зарыдала от нахлынувшего испуга.

— Это ты! Это был ты! Но я думала… Все эти годы я думала, что тебя уже нет, что я говорю с призраком! Но почему я не слышу тебя?

Ветер откликнулся стоном.

Отдышавшись, Джоконда медленно, в течение целого часа или дольше, сползала с моста, не веря самой себе и не смея надеяться. И она уже совсем отчетливо ощущала присутствие. Его присутствие рядом…

…Чей-то голос выдернул ее из воспоминаний.

— Мам! Ма-а-ам! Эфимия сейчас все расскажет!

Джоконда повернула голову и воззрилась на сына и его подругу:

— Я посмотрела тебя. Никакого присутствия псионика в твоем сознании не ощущается. Вторжения не было. А теперь расскажи, с чего все это началось?

Эфимия села рядом с нею на подоконнике, а Луис оперся на лестничные перила.

— Все началось недавно, во время моей поездки в Москву, к деду…

* * *

Дверь открыла низенькая пожилая женщина в банном халате и чалме из полотенца.

— Добрый ф-ф-ф…в…вечер, — проговорила она, заикаясь. — В-вы господин а…а…К-али…

— Фредерик Калиостро, госпожа Азмол, — представился старший из визитеров.

— Да, я И…ив-вен Аз-с…с. мол.

Калиостро указал на своего спутника:

— Помощник мой, Оскар Басманов. Вот подписанное действующим президентом распоряжение, в соответствии с которым я имею право на приватную — Оскар не в счет — беседу с вами, доктор Азмол.

Хозяйка оглядела Оскара и, кивнув, пустила их в дом.

— Почему Халкидики? — с улыбкой уточнил Фред, щуря непрозрачные серые глаза.

Азмол выглянула в окно. Дом стоял на крутом склоне с видом на море, и дорожка вела прямо к пляжу с золотым песком и ласковыми волнами.

— Аф… Афитос… — проговорила она с ностальгической ноткой в голосе. — Ф-ф-ф…в точности т-та-акой пейзаж рас-с-с-стилался перед окнами моего дома на Эсефе… Здесь похожий к-к-к…к-а-лимат и не растут пэсарты. Да вы п-проходите. Я с в-ва-а-шего позволения переоденусь.

Калиостро и Басманов остались вдвоем посреди просторной гостиной.

— Не сбежит она, мистер Калиостро? — шепнул Оскар.

— Сбежит? Зачем?

— Она какая-то странная.

— Будешь тут странной…

— Ну да. Эсеф же первым тогда попал под удар спекулатов…

— Я не только об этом. Глядите, Оскар: доктору Азмол совсем не чужда эстетика земной античности, — Фред повел рукой, указывая на стереокартины с изображением древнегреческих скульптур, занимавших простенки между восемью окнами.

— Она знает, кто мы такие?

— Нет. Полагаю, думает, что мы госчиновники. По крайней мере, во время сеанса связи я дал ей повод думать именно в этом направлении.

— Я уж-уж-же здесь! — пропела доктор Азмол, при полном параде входя в комнату и кокетливо поглядывая в сторону Калиостро.

«Нарядилась она и впрямь слишком роскошно для встречи госчиновников», — подумал Басманов, которому шеф отвел роль наблюдателя.

— Присаживайтесь. Н-н-не-е желаете чего-нибудь в-в-выпить?

— Нет, спасибо, доктор, — отозвался Фред. — Насколько мне известно, вы были координатором проекта «Трансдематериализатор» в институте астрофизики в Орвилле. То есть, в вашем ведении была львиная доля всех этапов разработки прибора?

— Ч-чуть более п-па-а-а-половины, если говорить точнее, господин а-а…К-калиостро.

— Вы очень помогли нам в прошлый раз своими разъяснениями в деле Хаммона…

Она печально усмехнулась:

— Э-э-это ф-ф-ф…вряд ли. У меня всегда с-с-ссердце обливалось кровью за судьбу того мальчика с Ф… Фауста. Я как чувствовала, что добром для него это не к…ка-а-а…кончится. Непомерно с-с-смел и б…ба-а-а…безрассуден. Я не хотела, чтобы он п-погиб. Меня убеждали, б-будто он «синт», но мне не верилось.

— Насколько велики были у них шансы продержаться под обстрелом, укрывшись куполом энергозащиты?

— П-пока н-н-н…а… не умерли бы от жажды.

— Почему устройство не перезабросило их снова — сюда, в наш мир?

Она слегка отстранилась и пожала плечами. Калиостро продолжал:

— Наше существование — это ведь признак того, что по крайней мере сам Хаммон выжил, не так ли?

Доктор Азмол кисло покривилась, превращая лицо в коралловый риф — такой же морщинистый и отталкивающий.

— Н…не-е-много не так, господин Калиостро. А…а-а…относительность времени… Эйнштейновская гипотеза — п-помните?

— Вы хотите ска…

— Д-да, очень вероятно, что п-п-п…а-аредприятие закончилось крахом: пули настигли цель, и наша Ф…ф…Вселенная доживает последние т-та…тысячелетия.

Басманов ощутил противный липкий холод между лопаток, но Калиостро и бровью не повел. Наоборот: поднявшись с места, он подошел к одному из восьми окон.

— Госпожа Азмол, припомните, куда попадает предмет или существо, очутившись, скажем, на диске ТДМ в египетской Пирамиде Путешествий?

— В-вам это известно не хуж-же, чем мне: в зависимости от п-порядка составляющих.

— А первый этап?

— Ф…ф-ф. внутренний мир, конечно!

— Как попал Хаммон, очутившись таким образом здесь, — согласился Калиостро. — Но если вдруг представить, что по какой-то причине составляющие исчезли из устройства?

— П-пирамида п…п-п-а-а…переправляет в принимающе-отправляющий портал на Тибете. Но все равно ч-через этап погружения сознания ф-ф…в-о-о внутренний мир.

Фред оглянулся и поднял палец:

— Вот! Почему-то никто из нас не учел возможность, что на ТДМ мира Хаммона не окажется составляющих! Здесь для его сознания была только лишь промежуточная станция, а конечной мог оказаться любой другой портал на его планете. Где, заметьте, никто не стрелял бы ему в спину! Может быть, даже на другом материке, как это мы наблюдаем на Земле.

Ивен Азмол замерла с приоткрытым ртом.

Басманов ощутил привычную щекотку в носу: наверняка где-то в доме стоял букет экзотических цветов наподобие орхидей, будь они неладны!

— Он н-на-а…ничего не говорил о ша-ш-ша-а…

— О шарах. Да! Перемещение, в том-то и дело, было для него мгновенным. Едва тело полностью оказалось на платформе, его забросило сюда. ТДМ бездействовал как портал необычайно долго и стал аккумулятором, скопившим огромное количество энергии. О шарах Хаммон не знал, но он говорил о пустыне, в которой находилось его предприятие. Упоминал также о том, что пустыня наступает на его город. Это же признаки близости мощного переправляющего портала!

— Д-да… Действительно… Я из-з-учала документы по земным п-порталам. На Земле аномалии п-прекратились, когда П-пирамиду начали экс…па-а-а…плуатировать. Ф-ф…все верно! З-значит, Хаммон и тот юный ф-ф…фа-аустянин выжили? Но п-почему в этом случае Эл не в-вернулся обратно? Ему для этого и надо-то всего н-найти принимающе-отправляющий узел. Наверняка там есть и третий портал, как здесь: Египет — Тибет — Мексика.

— Но вот знает ли он об этом?

Женщина поникла:

— Н-не уверена. Да и к-как найти портал, н-на-а-а… не зная его точного местонахождения?

— Вот и ответ, почему он не вернулся. Он точно знает только о двух ТДМ, но один из них — только принимающий, как портал в Чолуле. Должен быть третий, но найти его Кристиан может только методом проб и ошибок, а на такие поиски может уйти не одна жизнь. Все равно что искать иглу в стоге сена…

— Черт! — обреченно сказала Азмол, и глаза ее потухли.

— Пчхи! Простите! — добавил Оскар Басманов. — Аллергия на цветы…

— У м-меня есть антигистамин…

Тот лишь махнул рукой:

— У меня аллергия на препараты от аллергии. Забудьте! — и приложил к носу платок.

Калиостро снова сел на диван.

— Госпожа Азмол, этот вопрос мы выяснили. Как ученый вы согласны с тем, что на той планете есть — или очень вероятно, что есть — третий ТДМ. Возможность вернуться у Кристиана гипотетически существует. Кстати, а что вы там сказали об относительности времени?

Хозяйка развела руками:

— Это ведь не а-а-ксиома! Не ис-с-сключены всякого рода п-п…па-а-арадоксы. Но предсказать их невозможно… мы не можем знать всего. Он может вернуться сегодня, вчера… а может ч-через миллиард лет пос-сле нас. Кто ф-ф…вообще может поручиться, что это не он, вернувшийся оттуда во в-в-времена первой аминокислоты, п-построил сеть ТДМ в Галактике?

— Очень фантастично. Хотя бы по той причине, что вы, ученые, говорите о состоянии атмосферы в те времена. Но версия привлекательна. Вам нужно будет поехать с нами, доктор.

— К-куда?

— В Москву. В институт академика Савского.

6. Расшифрованные таблички-вальди

Ноиро проснулся поздно. Голова точно прикипела к подушке, полная глухого гула и пульсирующей сквозь полушария мозга острой боли. Тело не слушалось. Как и голова, оно отказывалось двигаться.

Чуть скосив глаза, журналист заметил, что повязка на плече за ночь пропиталась кровью, и теперь постель возле подушки была вся в заскорузлых темных пятнах. Наволочка казалась горячей, а его самого трясло.

«Время от времени тебе будет казаться, что все прошло, проклятье попустило. Это лишь иллюзия выздоровления. Дрянь, которую напустил Улах, сжигает наверняка, если ее не вылечить в короткий срок»…

Он попробовал пошевелить пальцами хотя бы здоровой руки. Бесполезно. Воля мозга была неслышна для изувеченного тела.

«Вот и все?» — отстраненно подумал Ноиро.

По замыслу черного шамана, умереть белый чужак должен был еще тогда, когда на него напала черная кошка сельвы. С тех пор проклятие лишь копилось, проникая в каждую клеточку организма. Та-Дюлатар сказал, что оно пробило Ноиро насквозь, как ствол дерева — через все годовые кольца. Это значит, через все уровни бытия. Если бы это было можно, целитель избавил бы его от напасти, как он делал это, проникая в другое измерение. И если Кристиан образно упомянул годовые кольца, то это означает, что и в доступных ему измерениях спасения для Ноиро он не добудет…

Но, может быть, он хоть немного облегчит его страдания, как делал там, в сельве?

Журналист отбросил всякие попытки контролировать тело, и оно выпустило его с большой охотой. Нырнув на серую пустошь, Ноиро быстро сориентировался и нашел коридор, ведущий в Рельвадо. Знакомые места, где он был еще позавчера, воодушевили павшего духом молодого человека. Он направил сознание к поселку Птичников и стрелой полетел туда от перекопа Айдо. Однако не успел он преодолеть и трети пути, впереди появилось знакомое сияние и привкус, который от каждого существа оставался свой, как запах в физическом мире. Это был Та-Дюлатар. С ним вместе шли прихрамывающий Бемго и по обыкновению спокойный Айят. Бемго был прежним, а второго юношу Ноиро едва узнал: тот смыл с лица и тела всю раскраску, и теперь лишь на плечах, груди и ключицах у него осталась намертво вживленная в кожу татуировка. Айят теперь еще сильнее отличался от своих собратьев, чем прежде. Журналист узнал его лишь по осанке и манере держать голову.

Они находились как раз неподалеку от нового места раскопок городища, где работал Йвар Лад и его группа и куда перед отлетом зашел Ноиро, чтобы взять свои вещи. Та-Дюлатар с Айятом насторожились, подняли глаза, выискивая что-то в кронах деревьев. Юноша сказал лекарю пару слов, мотнув головой за плечо, и Элинор согласно кивнул, по-прежнему высматривая нечто невидимое. Взгляд его уже почти настиг прячущегося от них Ноиро: журналист не хотел, чтобы они заметили его раньше времени.

Тогда лекарь и Бемго развернулись, продолжая путь к перекопу, а молодой воин побежал обратно, к деревне. Недолго поколебавшись, Ноиро последовал за ним.

Айят заглянул в жилище вождя, но лишь вполглаза, словно заранее знал, что Араго там нет. Убедившись в этом, юноша повернул к домену старшего раванги племени. Возле постройки и в самом деле собрался совет во главе с вождем. Айят встал на одно колено перед своим отцом и что-то ему сказал — Ноиро очень жалел, что в ватной тишине «третьего состояния» не различить ни единого звука. Выслушав парня, Араго повернулся к старейшинам рода. Те закивали; некоторые делали это неохотно, с сомнением покачивая головой. Однако главный раванга — тот самый худой черный старик, которого журналист видел при первом знакомстве с племенем — встал и решительно похлопал Айята по плечу. Юный воин подобрал копье и помчался дальше, по северной дороге, в сторону круга белых камней, а за ним побежало с десяток копьеносцев. На бегу Айят распутывал косицы и выбрасывал из волос вплетенные перья, с каждым шагом все больше теряя дикарское обличье. Он уже не был похож на Араго, но в нем появлялось что-то определенно знакомое, какое-то еще пока не осознанное журналистом сходство с одним из хорошо ему известных людей…

Птичники обогнули кромлех. Ноиро понял, что они держат путь к покинутому домену целителя. Неподалеку от крыльца Айят остановился и приказал что-то своим спутникам. Те покорно отступили в кусты, а он, тряхнув гривой шоколадных, еще волнящихся после косичек волос, взбежал по каменным ступенькам в жилище.

Чуть помешкав, Ноиро проник следом за ним.

«Уйди, ты все испортишь!» — проговорил вдруг в голове журналиста мужской голос, тоже очень и очень знакомый.

В полутьме комнаты у опустевшего лабораторного стола, чуть склонив голову, стоял Та-Дюлатар и исподлобья глядел на журналиста. Ноиро беззвучно охнул, ведь он только что видел целителя у перекопа Айдо!

«Здесь его нет, вернись и догони их с Бемго, он поможет тебе, полечит твои раны!»

Та-Дюлатар взял со стола копье и двинулся в сторону лежанки. Только тут Ноиро наконец-то понял, что это Айят, зачем-то переодевшийся в вещи прежнего хозяина домена.

«Иди же!» — и юноша лег в постель целителя, укладывая рядом с собой копье и отворачиваясь к стене.

Изумленный донельзя, Ноиро отпрянул за дверь. Ничего не понимая, он опять погнался, но теперь уже за Элинором и Котом. Застиг он их в самом начале каньона — перекопа Айдо, — но после предупреждения Айята побоялся привлекать внимание целителя Призывом, чтобы не навлечь на него опасность.

Как странно выглядела отсюда вечереющая сельва! Горы покрывала тускло светящаяся голубая дымка, то там, то здесь фонтанируя всплесками энергии земных глубин. Перекоп заполняло жемчужное море, полное необъяснимых загадок. Айдо появился здесь миллионы лет назад, во время нового горообразования, отметив место, где разошлись две тектонические плиты, собирая и комкая кору планеты. Там, где когда-то разливалось древнее море, выросли скалы и поднялась сельва.

Сейчас Элинор был настороже, видимо, заподозрив неладное, когда потерял присутствие наблюдателя, погнавшегося за Айятом. Отсюда лекарь казался в точности таким, как перед схваткой с «черными» копателями: светящимся получеловеком-полузверем. Образ его перетекал из формы в форму, и Ноиро видел, как, пряча от посторонних глаз, поглощают тайное чужие измерения. Он и сам нырял вслед за Незнакомцем, тоже меняя видимое обличие тонкой формы.

«Я рад, что ты продолжаешь двигаться вперед, даже когда тебе не до того, — шепнул баритон лекаря у него в голове. — Не шуми. Я найду сейчас укромное место и полечу тебя. Жди на пустоши, но не высовывайся пока на радугу».

Со спокойной душой Ноиро переместился в одну из пещер. Усевшись у выхода на пустошь, он стал ждать целителя.

Небо над спиралью сегодня выглядело воспаленным, да и сам ворот вращался гораздо быстрее обычного, а рычал утробнее. Пространство чертили неведомые темные болиды, тая в воздухе через миг после появления.

Наконец воздух с оглушительным треском лопнул, как во время преодоления реактивным самолетом звукового барьера, а из задымившего разрыва стремительно вылетело чудовище, прикрываясь обликом которого не так давно Та-Дюлатар заставлял Ноиро продвигаться по радуге. Из черноты провала послышался душераздирающий визг, что-то завозилось, сумбурно приближаясь. Чудовище повернуло морду и выпустило из пасти струю пламени, запаивая проход. Нечто бесформенное, дико вереща, так и застряло при этом между двумя мирами и издохло.

Ящер грохнулся на туманную землю пустоши и деловито пошел к Ноиро. Он метаморфировал прямо на ходу, начиная с макушки и заканчивая краем черного балахона Незнакомца, в который обратились напоследок черные крылья твари.

«Откуда ты?!» — спросил журналист, выходя ему навстречу из укрытия.

«Из твоего недуга».

«И что там?»

Незнакомец покачал капюшоном:

«Всё очень нехорошо, но я не знаю, что нужно делать»…

«Может ли быть такое, что ты не знаешь?!» — удивился Ноиро.

Элинор повлек его за собой, вновь разбил перед ними пространство, и они очутились в призрачном городе на какой-то звезде. Город постоянно менял очертания, омываемый протуберанцами, поверхность солнца бурлила, похожая на чей-то безумный мозг. Ни Ноиро, ни Незнакомец жара не чувствовали, только журналисту очень мешало ослепляющее сияние небесного тела. Город поглотил их, они стали его частью, утратив первоначальный облик и потерявшись для всего, что было вне светила.

«Еще скажи, что поверил в мое божественное происхождение, — усмехнулся Элинор, отвечая на последнюю мысль своего спутника. — Если я делился с тобой тем, что знаю и умею, это совсем не означает, что я знаю всё»…

(Иначе меня давно бы здесь не было.)

Ноиро дочитал непроявленную мысль, и целитель согласился с нею. Город принял облик громадного замка, увидеть который обычным зрением было бы невозможно. Ухватив его в целом, Ноиро снова постарался схлопнуть зрительное восприятие, чтобы звезда не испепелила его своим гневом.

«Улах проклял и тебя восемнадцать лет назад, — сказал он. — Как ты избавился от проклятия?»

Та-Дюлатар откровенно замешкался, пытаясь что-нибудь припомнить.

«Четыре недели выпали из моей памяти, — признал он наконец. — Фараон говорил, что меня заговаривала Аучар»…

В несколько рывков перед мысленным взором Ноиро пронеслись воспоминания — и его собственные, и чужие. Кричащая в ужасе старуха, которую за косы утаскивает с собой злобный шаман. Еще молодая жена прежнего вождя в длинной рубахе стоит на пороге домена и смотрит на журналиста головокружительно прекрасными черными глазами. Как скоро ей суждено превратиться в ту самую сумасшедшую бабку! Головокружение. Словно в дымке — ее лицо, еще более молодое. Губы шепчут на незнакомом языке, мечется пламя факела. «Есть последний способ, но если он заметит разницу, все пропало!» Ее смятенный взгляд…

«Еще я помню ту рептилию. Они редки в сельве, но для меня нашлось исключение, — Элинор усмехнулся. — На задних лапах у них растет по одному специальному когтю. В прыжке они способны вспарывать им брюхо своей четвероногой жертве. Меня спасло лишь то, что я прямоходящий, и оттого ее прием сработал нечисто».

Снова в воспоминания Ноиро хлынули образы. Он с какой-то палкой в руках из последних сил дерется с невысокой, едва достающей ему до груди, ящерицей. На его стороне — быстрота и верткость. На ее — крепкая шкура, когти, зубы и неутомимые мышцы. Вдалеке за кустами уже слышатся крики бегущих на помощь Птичников, но тут рептилия подпрыгивает и…

«Помню еще, как шил раны от ее зубов и этого когтя. Там было всего чуть-чуть до того, чтобы пропороть брюшину насквозь. Шить пришлось послойно. В общем… было больно, много вытекло крови. А потом еще началось заражение», — Элинор рассказал историю бесстрастным тоном, не позволив Ноиро пережить это внутри воспоминаний.

Ноиро помнил косой шов поперек живота целителя, от левого подреберья к правому бедру. Почти невидимый, он напоминал об ужасе былой раны и мастерстве хирурга, избавившего себя от смерти.

И снова включилась память. Он открывает глаза, в теле слабость, но хвори больше нет. Ноют раны, особенно эта, загноившаяся, на животе. Над ним появляется лицо Хаммона, только еще не старого и без его всклокоченной бородки.

— Кристи? — тревожно окликает он.

— Дай пить! — слышит Ноиро свои слова, но голос чужой.

— Аучар не дождалась, ушла. — Перед глазами оказывается ковшик с прохладной и безумно вкусной водой. — Сказала, что ты теперь пойдешь на поправку.

Напившись, Ноиро снова откидывается на подушку и оглядывается в поисках зелий:

— Чем хотя бы она меня лечила?

Слыша недоверие в его словах, Хаммон кряхтит:

— Да я что ж, понимаю, что ли? Прикладывала что-то, бормотала тут все дни напролет. С тобой за компанию. Эхе-хе, совсем вы мне душу вымотали. Напился бы до смерти, было бы, что пить!

Неприятный холодок щекочет позвоночник:

— Она хотя бы… чистое прикладывала? — с опаской спрашивает журналист.

Хаммон булькает что-то невразумительное и отходит за ширму. Образы растекаются и горят в невыносимом свете звезды.

«Я только много позже узнал, что она Говорящая и что не могла бы нанести мне вреда, — оправдывающимся тоном признался Элинор. — А тогда… гм… в общем, брезгливость отвращала меня от этих людей. Я видел только их внешность, считал низшими, считал немытыми дикарями».

«Я тоже, — невольно признался и Ноиро, вспоминая первоначальные свои впечатления о Птичниках и их быте. — А что значит — Говорящая?»

Тут же в голове промелькнуло несколько образов, но Ноиро ничего не понял. Это было выше его горизонта восприятия. Незнакомец устало отступил и объяснил уже просто мыслью:

«Думаю, Говорящие — это псионики, специализирующиеся на изучении глубин человеческого подсознания. Поскольку понимать и выговаривать такое местным жителям никогда не пришло бы в голову, они называют самых сильных своих псиоников Говорящими. Если слухи не преувеличивают, Говорящие умеют предсказывать будущее, общаться с мертвыми, влиять на психику людей, управлять чужой нервной системой, напускать морок и еще много чего»…

«Так ты тоже этот самый… псионик?»

«Не совсем. Я эмпат, могу путешествовать вне своего физического тела. Да, могу закрыться мороком, когда мне это нужно. — (На задворках памяти Ноиро мелькнул громадный серый хищник.) — Остальное — лишь развитие этих задатков. Псионик может обладать в том числе и эмпатией, может и не обладать, но так или иначе он многократно сильнее меня. Любой».

Город снова преобразился, разлившись морем сфер.

Ноиро снова закрылся от света.

«Теперь нам с Бемго надо идти дальше. Я подлечил твою рану, но ты постарайся поменьше тревожить ее».

«Постой, Та-Дюлатар! Только что я видел, как один воин Птичников, Айят, вернулся в твой дом и надел твою одежду. Зачем?»

Элинор искренне удивился:

«Айят надел мою одежду?»

«Ну да. Снял головной убор с этими перьями, расплел волосы, переоделся, как белый. И теперь он там, у тебя дома… похоже, что-то задумал!»

«Я не представляю, что это может значить. Спрошу его, когда он нас догонит. Полагаю, этот мальчик знает, что делает — я не раз уже убеждался в его смекалке. Очень может быть, что кое-что Айяту перепало от его матери»…

«А кто она?»

«Аучар, конечно! Разве вы не говорили с Бемго?»

«Говорящая?!»

«Да. Мне пора, Ноиро. Обсудим все это при следующей встрече».

Всё выстроилось в логичную цепочку. Араго не отец мальчишке, а брат! И, получается, Улах-шаман — тоже брат. А та старуха — мать. Вот почему остальные воины относятся к Айяту со столь явным почтением, невзирая на юный возраст! Говорящая, быть может, чему-то научила его, и теперь сородичи благоговеют перед ним как перед будущим равангой племени. Он для них бог… или, по крайней мере, полубог.

«Та-Дюлатар, а шкатулка из Тайного…»

«Не здесь!»

В голове помутилось. Ноиро обнаружил себя на прежнем месте, в пещере у пустоши, и ни единой души не было рядом. Небо над спиралью теперь было прежним — серебристым и спокойным.

* * *

— Теперь согните ногу в колене. Согните, согните!

Ноиро с досадой щелкнул языком и в который уж раз проделал перед доктором целый комплекс ненужных, по сути, движений, отлично понимая, что помочь ему тот не сможет ничем.

Это мама, войдя к нему, увидела кровавое пятно на простынях и бесчувственного сына. Что же ей оставалось делать, кроме как звонить старому знакомому их семьи, доктору Нэкосу?

— Ну что? — тревожно спросила госпожа Сотис, поедая мэтра Нэкоса молящим взглядом.

Тот выудил из чемоданчика стопку бумаги, долго что-то писал, хмуря лоб, и только потом соизволил объясниться:

— Прооперировали его на удивление хорошо. Признаюсь, я даже не подозревал, что в такой отсталой стране, как Франтир, настолько развита хирургия…

— Ай, да это его какой-то шаман оперировал, о чем вы говорите! — пренебрежительно бросила мать.

— Ма, ну какой шаман!..

— Шаман — не шаман, но зашили вас, Ноиро, очень аккуратно и анатомически правильно. Осмелюсь предположить, что при такой технике раны рубцуются гораздо быстрее, а спустя несколько лет шрамы станут почти незаметны. Одно меня смущает: почему так плохо идет заживление?

— Может быть, этот дикарь шил его грязной иглой? — снова вмешалась госпожа Сотис.

— Мам, ну что ты привязалась к Та-Дюлатару?

— Да я ненавижу их всех! Дикие, злобные, тупые!

Ноиро прижал рукой свежую повязку, сел повыше, опираясь на подушку, и с неохотой объяснил мэтру Нэкосу, что накануне ему пришлось проделать несколько весьма рискованных акробатических трюков, в результате чего открылась рана на плече.

— Вам, Ноиро, еще повезло, что у зверя не было бешенства…

— Может, и было. Дикарь, — он бросил на мать кусачий взгляд, — не стал проверять, а сразу вкатил мне укол. До сих пор от него под лопаткой ломит…

Мэтр Нэкос недоверчиво покривился:

— Что ж, выяснить химический состав этого, — доктор демонстративно кашлянул, — вещества мы уже не сможем. Думаю, вам просто повезло, и укол здесь ни при чем. Я выпишу препараты, но вам нужно пройти более тщательное обследование.

Ноиро не стал спорить. Не слушая более бубнеж врача, он стал перебирать варианты проникновения в палату Нэфри. К этим раздумьям прицепились размышления о шкатулке. Наверное, трогать ее до разговора с Та-Дюлатаром не стоит. Похоже, именно он — настоящий владелец этой шкатулки, и каким-то образом обитатели Тайного Кийара эту шкатулку у него украли, а Нэфри вызвалась помочь и вернуть. Что, если жена целителя, та самая, из воспоминаний, пострадала в результате этой вражды, как заложница, и Нэфри теперь повторит ее судьбу?

В соседней комнате дикторы усиленно нагнетали тревогу, противными голосами наперебой рассказывая о политической обстановке на границах Кемлина. Ноиро чувствовал себя посторонним. Он понимал, что уготованного не избежать и не хотел тратить себя еще и на эти мысли.

Положив рецепт на стол, доктор поднялся и ушел, провожаемый госпожой Сотис.

Ноиро чуть-чуть подождал, не вернутся ли они — вдруг Нэкос забыл что-то из вещей? — а потом, вскочив с постели, сел за свой э-пи.

Плечо нудно заболело. Журналист тихо выругался: беспомощность раздражала его, не радовало и присутствие соседки Гинни, которая снова скреблась к ним в дверь, забыв вчерашний инцидент или просто от безвыходности, ведь голод может подвигнуть еще и не на такое. Если раньше он просто недолюбливал Гиену, то теперь, старая не по возрасту, но душой, она начала его бесить. Являться в дом, откуда ее буквально выперли! И это после того, как она самым бесстыжим образом лазила своими щупальцами в штаны сыну подруги, которого видела еще ходящим под стол пешком! Ноиро даже усмехнулся: интересно, как такое можно квалифицировать — как попытку энергетического изнасилования? Сейчас она опять в два счета погрузит маму в глубокую меланхолию. Но, Протоний покарай, нет у него времени на войны с соседкой!

Прежний электронный почтовик, оставшийся у него еще со времен у мэтра Эре в «Зеркальном мире», ни с того ни с сего выдал уведомление о доставленном письме. Сюда не приходил даже рекламный мусор, а это послание, к удивлению журналиста, было подписано смутно знакомым именем: «Рато Сокар».

Отправитель рекомендовал себя как писатель-исследователь из Сузалу. В сочетании с именем названные регалии и страна пробудили память. Ноиро заполнил то, что журналисты-психологи обязательно назвали бы «ассоциативным рядом»: самолет, летящий в Рельвадо, загорелое лицо телеведущего Сэна Дэсвери, приглашение в телепередачу и упоминание о писателе-сузалийце.

— А, так это от вас профессора Йвара Лада трясет, как от электрического тока! — хихикнул Ноиро, читая письмо. — Ну что ж, приятно познакомиться, мэтр Сокар!

Сокар объяснял, что узнал о существовании Ноиро через мэтра Дэсвери, который сообщил, что именно «Сотис» является настоящей фамилией того странно знаменитого и бесследно исчезнувшего отовсюду Сэна-Тара Симмана. Завершалось письмо предложением встретиться-поговорить в загородном доме Сэна Дэсвери на закрытой вечеринке, где будут только проверенные люди, и туманным намеком на некий исторический факт, связанный с настоящей фамилией Ноиро и Борозом Гельтенстахом, ва-костийским завоевателем позапрошлого века.

Журналист подумал, что вот еще месяц назад это предложение нашло бы отклик в его душе, но сейчас он был так далек от событий, связанных с замерзшими ящерами Туллии и грандиозным позором, словно все это случилось с кем-то другим. Нэфри, только Нэфри была теперь осью мира, вокруг которой обращался весь Тийро.

Ноиро вытащил из ящика стола карточку Сэна Дэсвери.

* * *

В загородный дом телеведущего ему пришлось добираться на машине. Мэтр Дэсвери жил возле моря, в пригороде Кийара, в живописном местечке под названием Кавра-Къата, Лабиринт Пещер. Скалистый берег здесь славился обилием гротов, пещер, водопадов и причудливых промоин. Ноиро помнил, как его, четырех или пяти лет от роду, родители привозили в Кавра-Къату, и отец показывал «дыхание моря», когда волна с периодичностью в десять минут вдруг вырывалась гейзером из дырки в скале. Иногда море выбрасывало дохлых рыб, моллюсков и даже медуз, полупрозрачные комочки которых быстро таяли на солнце и, становясь водой, испарялись с горячих камней. Рыбы и моллюски же валялись подолгу, распространяя вокруг себя зловоние смерти. Однако гейзер был так интересен маленькому Ноиро, что он преодолевал отвращение и, зажав нос пальцами, мог пронаблюдать три, а то и все четыре наката волны.

Водитель включил магнитолу, и в думы журналиста ворвался летящий припев:

Огни Вселенной ждут тебя,

Ты грезишь ими, зло любя —

Лети и кричи!

Умчишься с ним за край земли,

Его владения — твои!

Об этом всегда

Молчи!

Ноиро вздрогнул. Это был её голос! Он слышал его тогда, ночью, в домене, а теперь Нэфри пела совсем о другом, с аккомпанементом, яростно и дерзко, будто пытаясь доказать кому-то свои силы. В этой песне не было ничего от лиричности той баллады о юных девственницах.

— Это была молодая кийарская этногруппа «Создатели» со своей солисткой Нэфри Иссет! — с раздражающим оптимизмом прихлебывая воздух, защебетала известная радиослушателям Мейти Мит, ди-джей одной из волн музыкального направления. — Сегодня стало известно, что певица пребывает в коме уже третий день, а известные источники СМИ недавно сообщали также о том, что девушка находится в интересном положении. Мы присоединяемся к пожеланиям поклонников группы и надеемся на скорое выздоровление Нэфри, а также на благополучие ее будущего крошки. А теперь у нас на очереди…

Ноиро взглянул на водителя:

— Можете повернуть к какому-нибудь ближайшему музыкальному магазину?

— Если надо — повернем! — хмыкнул тот.

К Дэсвери Ноиро приехал с тремя дисками, на которых были записаны композиции «Создателей», однако у самых ворот журналисту позвонили. Взмолившись Святому Доэтерию, чтобы это был не Гэгэус из редакции, журналист взглянул на дисплей, где определился номер, и не на шутку удивился: вместо циферок высвечивались птички, рядком сидящие на проводе.

— Сотис! Мы с вами говорили вчера у фонтана. Вспомнили?

— Да.

— Не вздумайте навещать ее, — в голосе Ту-Эла послышалась враждебность. — Что бы ни взбрело вам в голову, в больнице вам делать нечего.

— Я знаю, — кротко ответил Ноиро.

Музыкант смягчился:

— Я буду держать вас в курсе. Мы все приходим к ней по очереди, но пока всё без изменений. Няни на местах, безвылазно.

— Спасибо.

— Не за что. До связи.

Дисплей стал гаснуть. Птички зачирикали и разлетелись.

Гости Сэна Дэсвери сидели на громадной террасе с видом на скалы и море. Осторожно оглядевшись, знакомых журналистов Ноиро не заприметил. Да и о политике здесь не разглагольствовали.

Ничуть не изменившийся после поездки в Рельвадо, Сэн Дэсвери с тревогой взглянул на костыль под мышкой у Ноиро:

— Что с вами сталось, друг мой?!

— Неловко упал в горах. А…

— А мэтр Сокар перед вашим приездом отправился взглянуть на пещеры и очень просил, чтобы мы с вами присоединились к ним с мэтром Гиадо, — опередил его вопрос хозяин дома.

— Мэтром Гиадо?

— Да, с вашим тезкой, Ноиро Гиадо, который расшифровывает таблички-вальди. Так вы не против прогулки? Если вам затруд…

— Нет, я в порядке.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Воды, если можно.

Морщинки тут же собрались у глаз Дэсвери, а белоснежные зубы украсили его неподражаемую и любимую всеми кемлинами улыбку. Ноиро осушил стакан, и они отправились через сад внутреннего дворика к второму выходу.

— Так что, Ноиро, быть может, вы надумали принять участие в моей программе? Это было бы логическим продолжением моей недавней беседы с господином Сокаром, и он согласен участвовать вместе с вами в съемках новой передачи.

— Об этом я еще не думал, — честно признался журналист.

— Вы не подумайте, что я давлю или тороплю… Мы не гоняемся за высокими рейтингами, тем более в сложившейся политической обстановке о каких можно говорить рейтингах?

Ноиро согласно кивнул. Дэсвери попытался уточнить, как случилось несчастье в Рельвадо, но молодой человек дипломатично уклонился от прямого ответа, переведя все в шутку.

Две мужские фигурки маячили вдалеке, на скалах. Кажется, тут неподалеку была та самая промоина… Один из мужчин помахал им рукой.

— Сокар, — признал телеведущий. — Углядел нас с вами в бинокль.

Рато Сокар был моложав и потрясающе азартен во всем, что казалось познания мира. Все читалось на открытом улыбчивом лице со впалыми щеками и ярко-синими глазами сузалийца. Песочного цвета волосы вились, их трепал морской ветер, раздувая с высокого выпуклого лба. Он был высок, жилист, худощав, явно хорошо тренирован физически и загорел не по-здешнему, каким-то красноватым загаром, каким отливает кожа дикарей в Рельвадо. И только очутившись совсем близко, Ноиро разглядел у него приметы куда более старшего возраста.

— Добрый день еще одному кемлину! — крикнул он издалека, а подойдя, крепко и дружелюбно пожал руки журналиста. — Кажется, я слишком рано побеспокоил вас своим письмом?

Ноиро растянул губы в притворной улыбке:

— Это, — показал он на костыль, — для создания образа. Не обращайте внимания.

Тезка журналиста, мэтр Гиадо, казался старше своего иностранного спутника, но что-то подсказало Сотису, что эти двое — ровесники. Ноиро Гиадо был почти седым и очень серьезным пожилым мужчиной, не привыкшим к мальчишеским выходкам. Именно поэтому он предпочитал наблюдать, как Сокар лазает по скалам, а сам солидно стоял в сторонке и, если в камнях не было прорубленных ступенек, он отказывался от штурма и ждал, когда сузалиец наконец насмотрится на достопримечательности. Длиннолицый, с чуть обрюзгшим подбородком и слабовольным прикусом тонких бледных губ, когда верхние резцы наклонены внутрь, будто втянуты в рот, Гиадо вызывал некоторую жалость. Женщины, особенно кемлинские, таких всегда любили и облепляли заботой, отчего-то решая, что все невзгоды они перенесут лучше этих «бедненьких» и чувствительных неудачников.

Сокар смотрел на молодого Ноиро с детским непосредственным любопытством.

— Я очень раз знакомству с вами! — сообщил он, почти незаметно коверкая произношение и широко улыбаясь. — Признаться, я не думал, что вы настолько молоды, господин Сотис. Или вам удобнее, чтобы я называл вас господином Симманом?

— Мне удобнее — просто Ноиро.

Мэтр Гиадо тускло улыбнулся своими безвольными губами, услышав имя.

— Ну так что, — не моргнув, продолжил Сокар, — вы дали согласие на участие в передаче мэтра Дэсвери, Ноиро?

Журналист замялся. Сузалиец воспользовался паузой и вставил:

— Может быть, спустимся к морю и побродим в пещерах? Вас это не затруднит? — он указал глазами на костыль, и журналист покачал головой. — Да, Ноиро, мой приятель Сэн сказал, что вы лишены каких-либо вещественных улик по Туллии. Но это не столь важно, ведь есть свидетельства других очевидцев.

Они вчетвером направились к вырубленным в скале ступеням, ведущим вниз, на небольшую каменную площадку, сплошь покрытую засохшими черными водорослями, остающимися там после каждого прилива.

— Всё, в том числе и свидетельства полярников, признали фальсификацией, — ответил Ноиро, вспоминая, как бегали они с отцом наперегонки по этим ступенькам, пугая маму. Лестница вилась среди уступов и, хотя была достаточно пологой, при взгляде вниз дыхание захватывало и кружилась голова. Но идти по ней было нетрудно, даже опираясь на костыль.

— Что же? Время прошло, страсти улеглись, и материал теперь можно реанимировать, представить, как пересмотренное дело, — сказал Сэн Дэсвери, бодро прыгая по ступеням и поглядывая на сопящего математика Гиадо, которому все эти упражнения были откровенно не по душе. — В Сузалу это практикуют.

— Да, у нас в Раравозо такими вопросами занимаются специально обученные люди, — хохотнул далеко убежавший вниз Рато Сокар; он теперь стоял и, подбоченившись, ждал своих спутников. — Они высчитывают настроения аудитории, спрос на ту или иную тему, шанс завладеть интересом публики, а кроме того — когда какую продукцию, хоть сериал, хоть телепередачу, можно выпустить повторно и еще раз сорвать куш, не вызвав праведного гнева зрителей. Так вот, ваше время, Ноиро, настало. Тот инцидент давно забыт. Вопли отдельных ортодоксов принимать во внимание не будем: комара только у самого уха слышно, а конь скачет быстрее ветра. Пусть жужжат!

— У меня осталось несколько отпечатанных фотографий, — неожиданно для самого себя признался журналист. Он держал это в секрете ото всех, опасаясь, что, прознав об уцелевших снимках, власти могут отнять у него последнее доказательство. — Но вы же сами понимаете, что без пленки фото доказательной силы не имеет.

Запрокинув разлохмаченную голову, сузалиец рассмеялся.

— Так и вижу группу полярников, которые на вездеходах волокут к Сарталийской Возвышенности муляжи ящеров, чтобы потешить тщеславие одного весьма юного журналиста! Ноиро, будьте уверены: нам — нам! — он показал на Дэсвери, на себя и, чуть замешкавшись, на мэтра Гиадо, — ни к чему эти бесконечные заключения экспертизы, которым подвергали ваши материалы. Мы видели те кадры. Успели увидеть. Это просочилось даже на сузалийское телевидение, хотя даю голову на отсечение — ваши правители на многое пошли бы, чтобы стереть все увиденное из памяти наших граждан. Мы слышали также и выступления ваших друзей-полярников: я лично переводил их показания на сузалийский для канала «Сеопсер-2». Нам нужно, чтобы вы просто еще раз поведали перед телекамерой свою историю. Если у вас остались фотографии — ну так это вообще чудесно!

Тем временем они спустились на каменную площадку. Набойкой на костыле Ноиро столкнул в прибой трупик засохшего рачка.

— Хотите узнать, как я докатился до жизни такой? — Рато Сокар склонил голову к плечу и спрыгнул на песчаный берег, окаймленный с одной стороны кружевной пеной набегавших волн, а с другой — причудливыми вензелями скал, внутри которых за миллионы лет вода прогрызла множество ходов и галерей.

* * *

Еще двадцать лет назад Сокар состоял в рядах академических археологов сузалийского университета Раравозо — столицы страны. Еще двадцать лет назад он и сам отмел бы любую крамолу, сказанную в адрес классической датировки эпох, событий и артефактов. Еще двадцать лет назад эволюция всего сущего на Тийро в его представлении проходила линейно, от простого к сложному, как писали в учебниках и читали на лекциях. Все было до смешного элементарно: нашел что-то, не вписывающееся в рамки, будь то кость или осколок рукотворного предмета, — не умничай, лезь в справочник и найди, на что это походит, а при совпадении хотя бы на семьдесят процентов смело датируй свой артефакт тем же периодом, что указан во вспомогательной литературе.

— На самый крайний затруднительный случай к нашим услугам был радиоуглеродный анализ[11], — добавил Сокар, медленно бредя рядом с Ноиро по усыпанному сухим ракушечником песку. — Но он действенен, как вы понимаете, только в отношении органики. Скажем, я смогу более или менее точно установить возраст вот этой раковины. — Он легко нагнулся и поднял одну из перламутровых створок бывшего убежища моллюска. — Могу с грехом пополам датировать, когда погибли водоросли, затесавшиеся в расщелины этих камней. Но мне никогда не удастся при помощи этого метода хотя бы приблизительно установить, сколько лет самим камням. А если бы из них было выстроено какое-нибудь сооружение, то вряд ли удалось бы классифицировать его по углероду-четырнадцать.

Да, метод был очень неточным. Однажды студенты Сокара баловства ради отдали на экспертизу рог коровы, подохшей не более десятка лет назад, и зуб ургаргу, который просто не мог жить на планете позже каменного периода. Результаты развеселили будущих археологов: высчитав скорость полураспада атомов радиоуглерода и его превращения в атомы азота-четырнадцать, программа обработала данные, сравнила их и выдала совершенно парадоксальное заключение — корова и ургаргу были ровесниками!

— Конечно, я перепроверил. Я перепроверил еще и еще раз. Студенты хохотали и ждали моих объяснений. Но что я мог им сказать? — Сокар присел и исподволь, размахнувшись, пустил створку раковины вскользь по волнам. Однако она была слишком легкой. Бриз подхватил ее, перевернул в воздухе и круто воткнул в воду. Сузалиец досадливо хмыкнул. — Да, метод не слишком точен…

— Это значит, что все ныне существующие датировки ошибочны? — спросил Ноиро.

Дэсвери молча указал на вход в одну из пещер, скрывающийся под аркой берегового массива и отдельно стоявшего столба — частью скалы, выточенной прибоем за тысячи лет. Все они направились туда.

— Отнюдь! — возразил Сокар на вопрос журналиста. — Радиоуглеродный метод поверяется геологическими познаниями. Например, возрастом пласта, в котором залегал артефакт. Так вы, филологи, уточняете парадигму лексемы, беря контекст, в котором находится словоформа. Достаточно древние предметы датируются точно. Пользуемся мы и другими способами определения возраста, но они — косвенные. Дополнительные. А бывают и такие случаи, когда не работает ни один, показатели разнятся, а контекст и подавно сбивает с толку. Как это назвал бы филолог? — сузалиец прищурился.

— Не знаю… — Ноиро пожал плечами. — Возможно, сленг… Новое сленговое словцо, еще не вошедшее в обиход…

— Вот! «Еще»! А потом — глядишь — оно уже и в словаре! Но однажды я попал в тупик окончательно и бесповоротно.

Было это на раскопках в Узлакане, в районе кратера Сааф-Ол. В незапамятные времена сюда рухнул метеорит, разрушив часть горной гряды, разделяющей Агиз и Араш-Туромт. Мощный удар создал бассейн будущего Круглого Озера: кратер быстро заполнился водами подземных речек и не мелел даже в самые засушливые времена, когда и Ханавур становился ручейком, с трудом пробиваясь через пески к морю.

В нынешнем веке ученые-палеонтологи облюбовали окрестности Озера: здесь легко было проводить раскопки, да и экземпляры попадались прелюбопытнейшие и редкие.

— Когда меня вызвали из Раравозо в Са-Аса, я решил, что это какая-то ошибка. Интересы археологов и палеонтологов совпадают далеко не всегда, и делать возле Сааф-Ола мне, сузалийцу-археологу, было решительно нечего. Однако же, заинтригованный, я получил одобрение со стороны университетского начальства и вылетел сюда.

Конечно, будь те палеонтологи гражданами любой другой страны, Сузалу никогда не узнала бы о находке. Но Сокару повезло — ребята оказались его соотечественниками.

Потрясенные небывалым открытием, ученые на раскопе даже старались не говорить об этом, чтобы ничего не испортить непроверенными слухами. Однако их приподнятое настроение Рато Сокар почувствовал сразу по приезде.

— У вас такой вид, — пошутил тогда Сокар, — будто вы нашли останки инопланетян.

— Хуже! — с притворной скорбью отозвался руководитель группы. — Появление инопланетян не вызвало бы необходимость переписывать всю хронологию нашей истории…

Сокар не слишком удивился, когда ему показали прямо на месте раскопок еще не извлеченные кости древнего ящера. Но когда он различил залегавшие на два слоя глубже кости человека — это был шок.

— Я поначалу подумал, что путаница произошла в результате падения метеорита. Мы начали разбираться, привлекли кемлинских и узлаканских геологов и в результате пришли к выводу, что слои на этом участке никогда не перемешивались, отголоски катаклизма сюда не дошли, и те люди действительно погибли за несколько десятков тысяч лет до смерти ящера. Вскоре из Раравозо приехал мой приятель-антрополог. И вот он сказал совсем уж невероятную вещь…

Сузалиец преднамеренно смолк, хитро улыбнулся и заглянул в пещеру, ко входу которой они подошли вплотную. Здесь, под аркой естественного моста, было прохладно и сильнее пахло водорослями. Ноиро наклонился к маленькой лужице, оставшейся в литорали после отлива, зачерпнул горсть воды и плеснул ее себе за шиворот.

— Ну, и? — не выдержал молчавший до сих пор математик, наконец-то выдав свой интерес.

— Эти люди внешне ничем не отличались от наших современников. Если бы их можно было воскресить и отправить прогуляться по улицам Кийара или Раравозо, никто не стал бы показывать на них пальцем. Они ничем не выделялись бы в толпе. При условии, конечно, что мы одели бы их по современной моде.

Ноиро тут же вспомнился школьный курс истории и биологии.

— Мэтр Сокар, как это возможно? Во времена ящеров еще не существовало даже приматов!

— Именно так! — согласился Сокар. — Млекопитающие были тогда редкостью, отличались малыми размерами и плохой выживаемостью в среде зубастых чудовищ. Именно поэтому рвали на себе волосы наши палеонтологи. Людей, чьи кости мы обнаружили, попросту не могло быть. Откуда они взялись? Что они там делали? Почему погибли молодыми и в одночасье? Мы искали другие свидетельства и не нашли ничего. Останки с Сааф-Оле сохранились лишь благодаря специфике почвы тех мест: трупы практически мумифицировались и почти окаменели.

Дэсвери и Гиадо шли следом. Телеведущий включил фонарик: своды пещеры с каждым их шагом становились все ниже, и свет почти не проникал сюда, как в самом начале тоннеля, где он попадал внутрь через множественные отверстия вверху.

— И что было потом? — спросил журналист.

— Присядем.

Изобретательная природа выточила из камня несколько фигур, напоминающих величественные троны. На них и взобрались попутчики, усаживаясь друг напротив друга. Ноиро постучал костылем по основанию своего «кресла».

— Обо всем этом благополучно «забыли», — заявил сузалиец, выражение лица которого теперь скрывала тьма. — Доказательства бесследно исчезли. Все, кто осмеливался подать голос в напоминание о находке, сразу же записывались обществом в кретины. Говорить об этом стало неприлично. А еще: немодно, неактуально, неоригинально, антинаучно, мистификационно. Но я забыть об этом не смог. Может быть, потому что не слишком дорожил своими «учеными трудами» и научным авторитетом. В сравнении с открывшейся информацией все это казалось мелким, ничтожным и даже в какой-то степени гнусным. Они все так трусились на предмет своей карьеры, так топтали имена инакомыслящих… и я когда-то искренне считал тех людей инакомыслящими… когда был в рядах своих честолюбивых коллег…. Другими словами, работу в университете я оставил. Не мог с тех пор кривить душой. Вместе со мной уволился и тот профессор, руководитель группы палеонтологов. Да, мы просто ушли в никуда. Так бывает. Ушли и потеряли друг друга из вида. Так тоже бывает. С тех пор я работаю самостоятельно. У меня есть свой сайт, выходят книги, я участвую в телепередачах и стараюсь говорить обо всем, что узнаю, что думаю насчет того или иного белого пятна нашей истории. Академические ученые не переносят меня на дух. Я слышал, некоторые называют меня отступником. Ну что ж! Так тому и быть! Я действительно отступил от прежних убеждений.

Сокар спрыгнул со своего трона и прошелся перед слушателями.

— Нет, глупо было бы отвергать всю существующую классическую науку и ее методы! — воскликнул он, темпераментно взмахнув руками. — Это база, это первооснова, и чтобы уйти в свободное плавание, мне было необходимо на протяжении многих лет осваивать азы. Отвергать все достижения науки только из-за некоторых издержек и человеческого фактора — это все равно что попрекать природу за сотворение преступников или стихийные бедствия…

Под конец его речи Ноиро Гиадо оживился и стал кивать. Журналист понял, что тезка-математик не спешил отпочковываться от ученых собратьев и, возможно, лишь недавно по какой-то причине стал разделять некоторые взгляды энергичного сузалийца.

«Вот бы сюда сейчас Йвара Лада! — в который раз подумал молодой Ноиро. — Тут бы дым столбом поднялся!»

— Теперь ваша очередь, мэтр Гиадо! — сказал Сокар. — Поведайте же о том, что наконец свершилось!

— Мне удалось расшифровать таблички-вальди, — просто сказал Гиадо и в полной тишине сел на «троне» поудобнее. — Не думал, признаться, что осилю эту задачу. Для подобных дел требуется профессиональный лингвист, думал я. Но по ходу работы стала проясняться суть. Символы на табличках — математические знаки. Я никому еще, кроме вас, не говорил о своей догадке.

— Вы смогли их прочесть? — шепнул Ноиро.

— Да. Но, боюсь, по тем фрагментам, что попали ко мне, составить что-то связное, осмысленное — невозможно. Там содержатся упоминания о неких установках, концентрация которых усиливается естественно либо искусственно. Это горы или постройки, сделанные человеческими руками. Они выполняют функцию антенн, накапливают энергию извне и переправляют в главный узел по линиям разломов. Мне удалось расшифровать некоторые координаты, и почти все они совпадают с местонахождением каких-либо известных исторических памятников или просто с горными цепями, которые эзотерики называют «местами силы». Два ориентира выделены особняком. Один приходится на западную часть Кийара, Заречье. Второй теряется далеко за перекопом Айдо в сельве Рельвадо. Есть упоминание о третьем, но его координат я, как назло, в имеющихся у меня на руках источниках не нашел.

Гиадо спустился на пол и в нужном порядке выложил на сидении своего «трона» принесенные в кармане фотографии табличек. Остальные сгрудились вокруг него и под лучом фонарика вгляделись в изображения. Водя пальцем по символам, математик принялся объяснять, какой что означает.

Журналист задумался. Один из ориентиров, названных мэтром Гиадо, был ни чем иным, как Тайным городом, Заречным Кийаром, местом обитания очень неприятных особей и сердцем Агиза. Второй… Второй — это, без сомнения, круг камней, тех самых белых валунов, возле которых организм начинает выходить из строя… Приехав из сельвы, Ноиро сверился по карте: Агиз и Франтир находятся на одной параллели, хоть и отстоят друг от друга на гигантском расстоянии. Но что же это за третий ориентир? Где он может находиться?

И тут слово опять взял Рато Сокар:

— А теперь я расскажу то, что не публиковал пока еще нигде. На кафедре истории в университете Сузалу этот документ признан подлинником, однако почему-то не пользуется особенной популярностью у биографов астурина Гельтенстаха. Это записки Поволя Сотиса, — писатель с улыбкой отвесил поклон журналисту, — кавалера армии ва-костов, участвовавшего в том числе и в Кийарской кампании. Ваша, Ноиро, фамилия была мне дополнительным поводом для знакомства.

— У нас в семье и правда бытует легенда о неком пра-пра-пра из ва-костов по отцовской линии, — признался молодой человек. — Но как его звали и служил ли он в армии северян, мы не знаем.

— Ну что ж, озвучу записки Поволя.

* * *

Армия ва-костов вошла в Восточный Кийар почти без сопротивления кемлинов, поскольку до Перелома это была страна с особой философией и поразительным миролюбием. Их нельзя было завоевать: они не запирали дверей, и незваные гости, ворвавшись к ним, быстро становились кемлинами, их потомки от смешанных браков получали внешность кемлинов и кемлинский менталитет. Так впоследствии произойдет и с ва-костами астурий Бороза Гельтенстаха.

Это сто лет спустя странная зараза потечет со стороны Западного Кийара, и государство начнет пожирать само себя, до поры до времени не зарясь на чужие территории, но уже культивируя внутри народа агрессию, ксенофобию, ненависть к инакомыслящим, подозрительность и доносительство. И тогда впервые за всю историю окружающие государства станут воспринимать Кемлин как опасного врага, способного напасть без предупреждения — просто от собственной паранойи, заподозрив враждебность в соседях. Зная о том, что кемлины делают друг с другом, главы других государств будут прогнозировать и гадать, что же те в случае войны сделают с чужаками. Перспективы пугали.

Всего за девять десятилетий великая страна уподобится трусливой гиене, которая при виде реальной или мнимой опасности забилась под корягу, визгливо рычит на всех без разбора и в пароксизме пугливого гнева на самом деле может укусить, не думая о последствиях. Недаром, ох недаром этот зверь окажется одним из символов на государственном гербе Кемлина!

Внешнеполитическая картина изменится: Кемлин будут держать на расстоянии и пристально следить за происходящими внутри него событиями. Так и появится Лига. Желающий войны войну и получит.

А во времена астурина Гельтенстаха все было еще по-старому укладу. Сопротивление его войскам оказала, по сути, кучка отщепенцев. С этим эпизодом обычно и связывают истории о «кровопролитных боях под Кийаром», а также о ранении самого полководца. Не было казней и расправ: пришельцы не успели разозлиться как следует и в азарте боя дойти до резни, изнасилований и прочих карательных мер, так часто практикуемых победителями в отношении непокорных побежденных. Раковина с жемчужиной впустила чужестранцев и захлопнула створки, оставив их внутри.

Спустя два года — всего-навсего два года! — бравые вояки-северяне окончательно осели в красивом городе с его вальяжными, даже немного ленивыми жителями. Безмятежность передалась им, как передается простуда — по воздуху. Точно герои древних мифов, очарованные прекрасными колдуньями на острове в море, ва-косты в своей праздности завели семьи и обжились на новом месте, влив свежую кровь в жилы древней нации, что, несомненно, оздоровило ее, даже не собиравшуюся расставаться с привычными устоями и традициями. Словом, северяне стали очень быстро растворяться в кемлинской культуре и пропитываться ее ценностями. И их это устраивало.

Гельтенстах катался по провинциям своих новых владений и наслаждался мудростью этого странного народа. Где-то — не то в Энку, не то в Тайбисе — до него дошли слухи о подземном городе Агиза, Тайном Кийаре, прибежище беглых убийц-каторжан, которые в незапамятные времена стеклись в те края со всех концов засушливой страны. Тогда-то астурин и загорелся идеей побывать на запретной земле.

Именно об этом загадочном периоде жизни прославленного полководца повествовал в своих мемуарах кавалер северной астурии Поволь Сотис.

«Вчера астурин вернулся в Кийар после длительной отлучки. Он велел собраться всем боевым командирам армии и штабным, а также кавалерам из каждой астурии. Я сообщил домашним о приказе и выехал в ставку Гельтенстаха.

Там мы узнали, что наутро выступаем в Заречный Кийар, и известие это обрадовало лишь самых ретивых военачальников. Остальные отдавали себе отчет в том, что это будет утомительное путешествие в Агизе с его змеями и скорпионами, которые, в отличие от жителей Кемлина, были основными виновниками гибели наших солдат и лошадей. Но боевому приказу безоговорочно подчинились все и начали сборы.

Я не стал таить от жены цель нашего похода, у нас с нею всегда были самые доверительные отношения. Гайти переменилась в лице и после моих настойчивых расспросов о том, что случилось, неохотно пояснила:

— Вы едете к детям черных звезд. Это безрассудно! Даже мы общаемся с ними очень редко и только по необходимости, а вы для них враги. В той стычке вы убили нескольких людей из подземного города, поэтому остальные изгои будут вам за них мстить!

— В той стычке? Значит, вас по-настоящему защищала только горстка преступников? — удивился я такому откровению немногословной своей супруги.

— Они защищали не нас, они защищали Тайный Кийар. И будут защищать всегда. А нас, горожан, они подставили под удар, из-за чего в те дни пролилась и невинная кровь. Но Святой Доэтерий, хвала ему, раскрыл глаза вашему полководцу и удержал его от мести.

Это прозвучало немного двусмысленно, ибо в том самом бою наш астурин лишился одного глаза и только чудом не погиб.

Я ничего не сказал. Супруга прекрасно понимала, что ослушаться приказа не посмеет никто из офицеров. Значит, поход неминуемо состоится.

Мы выступили еще затемно. Все обратили внимание на тревогу лошадей, совершенно для них не свойственную. Об этом я мог судить по своему коню, который был не из робкого десятка. Мне вспомнились слова жены, но я видел пример нашего астурина, как ни в чем не бывало гарцевавшего на вороном скакуне.

За мостом расстилалась пустыня Агиз. К тому времени солнце поднялось над горизонтом, и Бороз Гельтенстах, как всегда, набросил на голову свой черный колпак, защищая белокожее лицо от ожогов. Ехал он впереди и выглядел весьма озабоченным. Никто не смел побеспокоить его.

Вскоре вернувшиеся разведчики доложили, что путь через мост свободен, а они смогли разглядеть древние постройки Заречного Кийара. Но людей, сказали они, в городе видно не было — он казался мертвым.

Астурин пришпорил вороного, и за ним двинулась вся армия.

Нашему взору предстал романтический пейзаж. Над старинными башнями города пустыни медленно кружили величественные птицы, время от времени издавая протяжный тоскливый свист и клекот. Солнце касалось лучами их золотого оперения. Странное марево висело над самой высокой постройкой, а утро, несмотря на безоблачность, было необъяснимо мрачным. Изменился сам воздух, померкли лучи светила, как если бы я смотрел вокруг через слегка закопченное стекло.

Те люди возникли неожиданно. Мне даже показалось, будто они вынырнули из пустоты, и, делясь позже своими наблюдениями с друзьями, я узнал, что им померещилось тогда то же самое.

Назвать парламентеров нищими изгоями было нельзя. Наоборот, одеты они были роскошно и держались с достоинством, словно какая-то невероятная подземная элита. Кожа этих кемлинов имела бледно-сероватый оттенок и сильно отличалась от золотистого загара их соотечественников из восточной части города. И не только это было разницей меж ними. У заречных было жесткое, почти злое выражение лиц.

— Вы не пойдете дальше, — спокойно сказал седовласый высокий старик, окруженный молодыми мужчинами в затейливых доспехах. — У вас есть верхний город. Довольствуйтесь им.

Пустыня, кажется, померкла еще. Лошади захрапели, а крики золотистых птиц стали еще протяжнее.

Удивленный и даже очарованный дерзостью жалкой кучки людей, вышедших навстречу целой армии почти безоружными, астурин Гельтенстах спросил старца, знает ли тот, кто перед ним.

— Да, знаю. Ты — первый чужеземец, кто увидит. Но войдешь с нами только ты. Твое войско останется снаружи.

Астурин придержал вдруг взъярившегося вороного, взглянул в небо, а после рассмеялся:

— Ты говоришь с тем, кому поклонились и отдали свои армии владыки семи государств этого мира!

Вороной привстал на дыбы. Невероятно, но небо в самом деле темнело, как в сумерки, хотя солнце, уже не так слепившее глаза, оставалось на своем прежнем месте — взошедшим над горизонтом востока.

— Восьми, — невозмутимо поправил его старец. — Но ты прав: в Восточном Кийаре никогда не было надежной армии — и только поэтому мы позволили вам быть здесь. Нам нужна твоя армия семи астурий, нам нужен тот, кто умеет обращаться с властью, но притом обладает здравомыслием и не пытается подчинить себе сильнейшего.

По стройным рядам наших пробежал ропот. Гельтенстах снова захохотал:

— Мне говорили, мол, жители подземного города — безумцы, но то, что вижу я, превосходит самый красочный рассказ. Мои пушки сметут эти развалины и развеют их обломки по пустыне задолго до того, как настанет час обеда. А все, кто выйдет на поверхность, будут погребены под руинами. Ты хочешь войны, кемлин?

Старик прищурился. Мне отчетливо подумалось, что за разговором он тянет время, лелея некий умысел.

— Ты мне нравишься, беловолосый полководец. В наших краях людей с белыми волосами и красными глазами считают священными избранниками. Приглядись — я тоже вовсе не сед и не так стар, как может вам показаться издалека. Я такой же, как ты, о самонадеянный ва-кост! И я могу сделать тебя третьим хранителем… если, конечно, ты проявишь благоразумие и пожалеешь жизни своих солдат, а также наши силы. Я сделаю тебя третьим в обмен на семь астурий, которые отныне будут охранять безопасность завоеванного вами Кийара!

Раздраженный до треска молний, астурин повернул голову в мою сторону:

— Кавалер Сотис, приказывайте заряжать!

Я махнул рукой командиру своей артиллерии. Старик-кемлин ожег меня взглядом, и тогда я приметил, что он и в самом деле красноглаз, а зрачки его сверкают, точно у зверя. Краем глаза я увидел вдруг, что солнце проваливается в черную бездну, а над пустыней протянулся странный звук, исходивший из горла старца. Он рычал длинно и долго: „Ар-р-р-р-ра-а-а-а!“, и наши лошади бесновались, а золотистые птицы торопливо улетели в Агиз. Откуда ни возьмись, воздух всколыхнул сильный порыв ледяного ветра.

Командир отрапортовал о готовности пушек.

Астурин Гельтенстах ткнул пальцем в сторону ближайшей башни:

— Уничтожить!

„Твоя жена спасет тебя сегодня, — прошептал голос в моих ушах, и мне почудилось, что это говорит старец, и отчего-то я знал, что его больше никто не слышит, — и поплатится через семь поколений, закончив то, что начал ты сегодня!“

Я дал знак. Пустыня погрузилась во мрак. Черное пятно поглотило солнце, и напоследок то брызнуло прощальным огоньком.

Ядра посыпались на древние постройки, в полной мгле сокрушая огромные башни и поврежденные временем статуи неизвестного мне народа.

На небе, словно глубокой ночью, проступили звезды, а ветер едва не выбивал из седла. Вокруг черного пятна на месте нашего светила сумрачно сияли короткие жемчужные лучи, похожие на пряди волос. Солдаты закричали, поминая Святого Доэтерия и моля о милости, а потом начали падать со своих одичалых коней и оставались лежать на песке замертво. Лошади их в панике бежали прочь, к берегам Ханавура. Те же смельчаки, которые, невзирая на все, кинулись на кемлинов подземного города, падали у ног парламентеров, хватаясь за грудь и хрипя в агонии. Глаза их выкатывались из орбит, рты исторгали пену.

— Прекрати это, ва-кост! — крикнул старик Гельтенстаху. — Само небо не благоволит тебе в твоих деяниях! Останови солдат или впустую поляжет вся армия семи астурий, не доставшись никому. Просто поклянись принять мои условия — и получишь то, к чему стремился.

И Гельтенстах приказал мне остановиться.

Взблеснул другой край солнца. Пустыня начала оживать, звезды потухли.

Старец сдержал свое слово. Когда наш астурин принял его условия, кемлины оглянулись. Солнце уже вновь купало Агиз в своих немилосердных лучах. Мы увидели вдалеке небольшой отряд, очевидно поднявшийся из-под земли.

Старый кемлин что-то сказал подъехавшему к ним Гельтенстаху. Тот спешился, и телохранители поклонились ему, давая понять, что признают его власть. Астурин дал нам знак ждать, а сам, держась подле старца, спустился в нижний город.

Я почувствовал боль и обнаружил, что мне на руку взобрался черный скорпион. Полковой лекарь сделал мне кровопускание и сказал, что никогда еще не встречал подобного. Эти создания нападают, лишь очутившись в опасности, и никогда — первыми.

Той же ночью у меня поднялся жар и приключилась лихорадка. Гайти вскочила, чтобы убаюкать нашу годовалую дочь, проснувшуюся от моих стонов, а после явилась ко мне.

— Я знала, что это случится, Поволь, — обреченно проговорила она и зашептала что-то на неизвестном мне кемлинском.

Сознание мое мутилось, а вскоре и вовсе померкло. Наутро я проснулся в испарине. Мы с Гайти не говорили о происшедшем, и я быстро поправился.

Полгода спустя в Ва-Кост началась смута, и правительство Гельтенстаха было свержено. В память о военной доблести астурину предложили самому выбрать себе место для бессрочной ссылки, и он без раздумий назвал остров Летящего Змея всего в трех тысячах кемов от недавно найденной земли льдов и снегов, которую ученые мужи назвали Туллией.

Выбор Бороза Гельтенстаха потряс даже его судей, но астурин был непреклонен. Насколько мне известно, жизнь свою он закончил на том острове, и довольно быстро, что не слишком удивляет, если принять во внимание суровый климат тамошних краев.

Я же со своей семьей — спустя три луны после суда над астурином Гайти произвела на свет сына, Лугеро, похожего на нее, как две капли воды, — переехал в спокойный провинциальный Тайбис, где на склоне лет позволил себе взяться за воспоминания о былых днях и ратных делах»…

* * *

— Ну?! Каково? — воскликнул вошедший в роль Сокар и театрально взмахнул руками. — Какой коктейль реальности и фантазии! Тут вам и мистические коллизии о проклятии, и военные приключения, и намек на некий тайный сговор подземных жителей! А самое главное заключено знаете в чем?..

Все смотрели на него, ожидая развязки, один Ноиро подумал, что уж он-то сам является живым (пока еще) опровержением мистичности истории Поволя Сотиса. Возможно, намек на некий сговор тоже не лишен в этом случае оснований. Бесстрастный стиль наблюдателя, избранный мемуаристом, лишний раз говорил в пользу его правдивости. Кавалер Поволь описывал то, что слышал, то, что происходило у него на глазах и с ним самим.

— Главное, что эти записи были обнаружены нашими историками в начале века — и знаете, где? В архивах самого Бороза Гельтенстаха на острове Летящего Змея в Южном море. Астурин не оставил после себя ничего — ни мемуаров, ни иных документов, только некоторое количество личных вещей: что-то из одежды, обуви, аксессуаров. И записи Сотиса, которые тот сделал уже после его смерти! Каково? И это не фальсификация!

— Мы проплывали мимо его острова, — сказал Ноиро. — Это просто осколок суши, покрытой вечны льдом. После извержения Сарталийского вулкана он целиком погрузился в воду.

Дэсвери покачал головой:

— Ваши данные, мой друг, несколько устарели. В прошлом году Летящий Змей обнажил свой хребет. Между прочим, свободный от снега и льда. Вода словно отступает от него… или все же это он поднимается в результате каких-то геологических процессов на дне моря?

— Обнажил свой хребет… — пробормотал журналист. — А параллели-то не совпадают…

— Вы о чем?! — встрепенулся математик.

— Нет, это пока версия. Скорее всего, неправильная… Мэтр Дэсвери, я даю принципиальное согласие на участи в вашей передаче. Но могли бы и вы учесть мое пожелание?

— Безусловно, могу!

— Я хотел бы, чтобы этот выпуск назывался «Солнечное затмение истории».

А в ушах отчетливо прозвучало: «Она закончит то, что начал ты сегодня!»

7. Первый и седьмой

— Я знаю, что вам не нужен был этот материал, мэтр Гэгэус.

Ноиро слегка удивлялся сам себе. Глядя теперь на главреда, он ни мгновения не беспокоился о том, в каком расположении духа пребывает начальник и стоит ли ожидать от него неприятностей. Самая большая неприятность подкарауливала сейчас всю страну, и имя ей было — «война».

Шеф уставился на него и промокнул толстую шею платком.

— Все умные стали, ты посмотри! — буркнул наконец Юлан. — Ну и что теперь прикажешь с тобой делать? Ступай, выздоравливай уж, незаменимый журналист.

Молодой человек пропустил мимо ушей снисходительную насмешку, сыгранную очевидно ради заминки конфликта. Ведь Гэгэус прекрасно понимал, что работник, получивший травму, будучи при исполнении служебных обязанностей, имеет право требовать от начальства возмещения ущерба, и сумма эта была немалой. А Гатаро Форгос наверняка не обрадуется, узнав о не согласованной с ним командировке новичка, копнет поглубже и молниеносно узнает, что ничем не примечательный журналист Сотис — это скандально известный едва ли не на весь мир Сэн-Тар Симман… А тогда… Ой-ёй!

— Я могу показать вам, как гибнут люди, статью о которых вы поручили перед моим отъездом мэтру Сабати, — ровным голосом продиктовал журналист.

Юлан пригляделся. Или его обманывало зрение, или глаза Сотиса после поездки и в самом деле стали свинцовыми. Да и поведение парня значительно изменилось. Так меняется личность солдата, вернувшегося с войны. Навсегда.

Ноиро сдержал усмешку. Как же понятны стали ему теперь мотивы людей, и как они чаще всего низменны и шкурны…

— Есть что сказать — говори, — покривился Гэгэус. — И, знаешь что, давай на «ты». Заслужил.

Ясно, главред решил юлить и выкраивать себе несгораемые баллы.

— Хорошо, если это необходимо, — Ноиро ухватился за костыль и встал из кресла, где еще совсем недавно сидела Нэфри, запомнившаяся Гэгэусу как «та самая девчонка, что любит терять сознание в самый разгар беседы». — Давай-ка выглянем в окно, Юлан.

Он устало поманил за собой главреда. Тот не стал упорствовать, подошел и взглянул на мир с высоты седьмого этажа. Мир уже погружался во мрак глубокого вечера. Мир зажег огни фальшивого веселья и закрутил надсадный флирт, в отчаянии доказывая самому себе: я ничего не знаю о войне, что у всех на устах, я хочу веселиться, как прежде! Город-самодур делал вид, будто живет по-старому, но жить по-старому не получалось.

Вульгарные подвыпившие дамы вываливались из дверей одних клубов, чтобы, ухватив кавалера побогаче, ехать с ним в другие. Узлаканцы, коренные горожане, держались теперь обособленно и нахально, кучкуясь и чувствуя себя хозяевами положения, а взгляды их затекших глазок сулили недоброе. «Это еще только самое начало!» — вещала дерганая реклама, превознося мало кому теперь интересные товары, идущие с огромными скидками. Здесь толпа кемлинов избивала зарвавшегося узлаканца, там то же самое толпа узлаканцев проделывала с кемлинами — пожилой парой. В разбитом фонтане лежала мраморная голова Зако Фурона — ею и разбила фонтан в конце проспекта кучка искателей приключений, нимало не беспокоясь, чей памятник разрушила, а самое главное — не ведая, для чего.

Кийар, Кийар, много ли тебе осталось?..

— Всё шло к этому, — сказал Ноиро. — Противостояние сокола и гиены закончится победой гиены…

Гэгэус уныло кивнул. Конечно, он видел все это и прекрасно понимал, к чему ведут игры Тайного города. Древние символы на гербе объединенного — Заречного и Восточного — Кийара никогда не были и не будут союзниками. Власть уже давно перешла к потомкам каторжан. Государство Кемлин уничтожат не извне. Кемлин падет от рук собственных детей. И это уже не изменить. Когда страной управляют бывшие изгои, страна обречена, и ей грозит скорая неминуемая погибель…

— А о чем пишем мы? — продолжал журналист, беря со стола подшивок первый же номер вечерки, что подвернулся ему под руку. — «Митти Клевас разводится со своим четвертым супругом!», «Страшная тайна порноактрисы», «Как правильно делать макияж для ночного клуба», «Беременная солистка „Создателей“ потеряла сознание прямо в редакции!», «О чем говорит предсказатель?», «Тест „Узнай, насколько ты ему небезразлична“», «Отправь письмо кумиру и выиграй автомобиль!»…

— Что ж, такова политика издания, — развел короткими ручками Гэгэус. — В котором, между прочим, ты получаешь заработную плату. Так же, как и я. Я такой же наемный работник и дорожу… хм… во всяком случае, дорожил своим местом. Для культивации паники существуют общественно-политические газеты и журналы, телевидение и новостные сайты.

— Я говорю не об этом. Просто с недавних пор мне действительно стало интересно, когда, в какой момент истории гиена окончательно подмяла под себя восточного сокола?

Ноиро говорил задумчиво, глядя на сотни светящихся окошек и темнеющую гряду Узлаканских гор далеко на северо-востоке. А через два квартала отсюда, на площади Гельтенстаха, высилось здание главного кийарского суда, и над входом в него замерли запечатленные в черном мраморе государственного герба, сверля друг друга взглядом, птица и зверь. Одним глазом понимающе взирал на них, сложив руки на эфесе длинного палаша, каменный астурин армии семи государств и словно ждал своего часа. Взойдет солнце — и призрак оживет, и поднимутся из песков мертвецы. И снова будет бой…

— Ты сказал, что можешь объяснить, как гибнут те люди, — напомнил Гэгэус.

— Не объяснить, а показать.

— Давай, показывай.

— Сядь.

— Да ладно, постою.

— Ты должен сесть или даже лечь.

— Хочешь сказать, что твои новости обладают настолько сногсшибательным эффектом? Уважаю!

С этими словами Гэгэус сел, закинул ногу на ногу и напоследок успел подумать: «Да и Протоний покарай этот Кийар! Как начнется заваруха — укачу к своим в Амеенти, и пусть в Кемлине хоть небо затвердеет, будь они все…»

Грудь вспыхнула болью так, будто его сдавило двумя вагонами. Глаза полезли из орбит. Гэгэус потянулся к горлу, невольным жестом стремясь ослабить воротник, — и отовсюду накатила темнота.

«Явись! Явись!» — отчетливо слышалось тут в полной тишине, но звук уже угасал, а где-то вдали маячило пятнышко света.

Полное беспамятство. Что он? Кто он? Зачем здесь? Здесь — это, опять же, где? Все это не имело теперь особенного значения, был только свет, свет и покой, и надо идти туда…

Он не успел сделать и шагу в направлении пятнышка в конце коридора. Серебристой волной его мягко оттолкнуло назад.

«…трижды неладны!» — додумалась мысль.

Гэгэус раскрыл рот и что есть мочи втянул в легкие воздух, как если бы его только что пытались утопить.

В кресле напротив него сидел Сотис, вращая в пальцах уцелевшей руки какую-то безделушку со стола.

— А их — не возвращают, — произнес он.

Главред был так напуган, что не понял, о чем твердит Ноиро. Он ощупывал грудь и горло, осторожно вздыхал и подкашливал, проверяя, не вернется ли та ужасная боль.

— Кого — их?

— Тех людей, о которых пишет в «Журналистском расследовании» мэтр Сабати. Но об этом он никогда не напишет, и теперь я уже знаю, почему.

Гэгэус поднял на него мутноватый и полный недоумения взгляд:

— Сабати? А… Протоний, да что мне этот Сабати! Как ты это сделал, Сотис? Это ведь сделал ты? Приступ, да? Это был приступ?

— Похоже, правда? — вкрадчиво протянул тот, откладывая безделушку и подаваясь вперед, ближе к шефу, но не спеша покинуть кресло. — Когда они устраивают свои разборки, их Призыв подается в очень широком диапазоне. Он захватывает как врагов, так и непричастных. Особенно чувствительны ко всему подобному талантливые творческие люди. Они и гибнут чаще других, а мы пишем некрологи.

— Да о чем ты толкуешь?! — не вытерпев, возопил Гэгэус. — Что за ахинея?!

— Я только сегодня, Юлан, составил почти полную картину. Это мощное психотронное оружие, против его воздействия почти совсем бессильно оружие физическое, бесполезны армии и боевая тактика гениальных военачальников. Сразиться можно лишь равным оружием, иначе — смерть. Ты вернулся, потому что тебя вывел я. Другим везет меньше. Вот и все расследование.

Главред потянулся рукою к столу и сжал-разжал кулак, показывая, что сам он не в состоянии подняться и утолить жажду. Ноиро подал ему бокал с водой, Гэгэус жадно осушил его, но не напился. Зато говорить он уже мог.

— О ком ты сейчас вел речь, Сотис? Кому все это может понадобиться? Что — полная безнаказанность? Да нет, я уверен, что такое кому попало в руки не дается…

— Это кому попало в руки и не дается. И безнаказанность тоже условная, иначе к сегодняшнему дню всем миром заправляла бы шайка из Тайного Кийара. Существует Противостояние. Ты подумай, Юлан, почему Форгос, с ногами и руками продавшийся «тайным», будучи уроженцем Восточного города, — почему он снизошел до столь популярной темы, однако поручил псевдорасследование именно «няньке» в нашем отделе? Не есть ли это яркая иллюстрация двойных стандартов правительства?

Судя по всему, Гэгэусу сейчас было плевать и на Форгоса, и на Тайный Кийар, и на старого мерзавца Сабати, и уж тем более на всех пострадавших. Он все еще отчетливо видел тот призрачный свет, которому невозможно сопротивляться; он хорошо помнил странные ощущения себя, когда не можешь сказать о себе «я», не в силах вспомнить свое имя, неспособен вытянуть хотя бы что-то из своего прошлого. Ты кто-то — и ты никто одновременно.

— Сотис, не пудри мне уже мозги и доходчиво объясни, что ты только что сделал со мной? Загипнотизировал?

— Я попробую это объяснить… когда-нибудь. Сейчас важно другое: можно ли остановить их нашими силами? Любая правдивая информация об их деятельности — это нейтрализующая бомба. Они всегда так старались уйти в тень! Столетиями обывателю внушалось, что любой, верящий в высшие силы, в потустороннее — безоговорочно псих, и нормальные люди должны его избегать. Но при этом вера в Святого Доэтерия, в Протония, в шаманское общение с некими силами — приветствуется. Противоречие?

Юлан пригнул голову к плечу. Ноиро продолжал:

— Как бы не так! Веря в общепринятое, ты следуешь канону и не задаешь лишних вопросов. Это так и никак иначе, все уже пройдено до тебя, все разжевано и проглочено, какие еще могут быть вопросы? Вот представим на миг, что «тайные», придя к власти, отменили бы веру стада во все его святыни. Долго бы протянула такая власть?

— Боюсь, это была бы их ошибка, — кивнул главред.

— Именно так. Через век их бы смели и переименовали даже улицы, названные в их честь. Но они достаточно умны, чтобы не отбирать соску у младенцев. А вот потустороннее, не прописанное в заповедях или прописанное, как страшное ослушание — это да, это преступление против веры или безумие. Зная о потустороннем, ты безостановочно спрашиваешь себя о том, об этом — и у тебя все время есть возможность получать крамольные ответы, а также… раскрыть их истинную деятельность. Избранных… назовем их так… этот запрет никогда не касался, только обывателей — нас с тобой. В течение многих веков познавая запретную реальность, они наращивают свое влияние, накапливают опыт и пользуются им. И вдруг оказывается, что этот инструмент доступен и другим — тем, у кого другой «полюс». Нежелательным. Договориться с ними об игре на одной стороне невозможно: это все равно, как если бы фотоны черной дыры принялись договариваться с фотонами действующей звезды о нейтралитете между хозяевами. Это противоречит механике вселенной. Вывод? Борьба до логического завершения. То есть вечная.

Гэгэус потряс головой и провел рукой по взмокшей лысине. Сказанное Сотисом выглядело бы бредом, если бы не… Словом, отмахнуться от слов журналиста главред, несколько минут назад насильно извлеченный из своей оболочки и закинутый в непонятное пространство, уже не мог. Все было слишком уж наглядно.

— Задал ты мне… работы… «Вечная»! — передразнил Юлан и в поисках выпивки открыл свой бар, замаскированный под сейф. — Будешь?

— Что это?

Гэгэус предъявил ему темную бутылку в форме женского тела от шеи до бедер — с возбуждающе тонкой талией и виноградным листочком на месте… словом, в положенном месте. Ноиро безразлично кивнул. Тогда главред лихо ухватил бутыль за «пояс» и двумя движениями наполнил содержимым бокалы.

— Значит, так, Сотис. Я тебе верю, — он выдохнул через плечо и сделал приличный глоток. — Только ты знаешь… эти твои намеки на подземных кийарцев… — лицо его сквасилось просительной миной. — Ну недоказуемы они с юридической точки зрения. Уж не взыщи! Только откроем рот — и сотрут нас в порошок. И не надо им будет для этого никакого психотронного оружия — они своих же гиен на нас натравят, уж найдут нужных среди городского быдла — будь уверен, — Гэгэус кивнул в сторону окна, — и натравят. Тут с мозгами подходить нужно и концы обрубать. Решился — делай, а потом беги без оглядки. И чтобы никаких якорей — семьи, любимых и прочей романтики. И еще. Смотри, не ляпни чего-нибудь эдакого при Сабати. Он тебя с потрохами сдаст, не пожалеет.

Журналист отвел взгляд и усмехнулся:

— Зачем ему меня сдавать? Обо мне они уже наслышаны, — он показал на костыль и похлопал ладонью по тугой повязке на плече. — Я им уже неинтересен: моя смерть — лишь вопрос времени, и пачкаться им не нужно. Всё произойдет почти естественным путем. Медленное угасание.

Он спокойно отпил из своего бокала, почувствовав, как ужаснулся начальник. Так ужасается здоровый человек, услышав от больного, что тот знает о своем смертельном недуге и смирился с мыслью о своей кончине.

— Ты не загадывай, — сказал Гэгэус неуверенно.

На пороге возникла секретарша.

— Мамулечка, сегодня за рулем у нас ты.

— Хорошо, — ослепительно улыбнулась Окити. — Я зашла узнать, когда можно сдавать офис под охрану…

— Скоро, скоро! — Юлан замахал руками. — Да! И это… ты настрогай что-нибудь пожевать!

— Сию минуту.

Ноиро по-прежнему глядел в пол, как будто заснул с открытыми глазами. Гэгэус выпил еще, но расслабиться после пережитого никак не выходило.

Внезапно в кармане Сотиса подал сигнал телефон.

— Извини, — суховато сказал он главреду. — Здравствуйте, госпожа Иссет. Да, я понял. Да. Что?!

Ноиро вскочил и дернулся к выходу:

— Я сейчас буду у… Нет, надо! Хорошо, пусть там. Я еду! Юлан, я сейчас должен уехать. Завтра, если это еще от меня нужно, я выйду работать.

— Знаешь, Сотис, не будь ты нужен, я не предложил бы тебе на «ты»! — глазки Гэгэуса пьяненько заиграли, а язык стал заплетаться. — Такими журналистами, как Сэн-Тар Симман, умные редакторы не раскидываются! Но, если ты еще не совсем здоров — лежи себе и поправляйся.

Последние слова он говорил закрывающейся двери.

* * *

Во всем доме семейства Иссет светилось лишь одно окошко. Сад и цветник за оградой оставались почти в полном мраке.

Прихрамывая, Ноиро добрался до крыльца и позвонил.

— Кто здесь? — спросил из-за двери мужской голос, показавшийся журналисту знакомым.

«Стоит ли отвечать? А вдруг это…»

Но тут вмешалась женщина:

— Ноиро, открой, это тот молодой человек, о котором я тебе говорила. Я его увидела в окно.

— Я Ноиро Сотис, — представился журналист.

Дверь открылась. В проеме стоял математик Гиадо, с которым они познакомились сегодня у Сэна Дэсвери.

— Вы?! — одновременно спросили друг у друга оба тезки, и в их голосах было больше радостного узнавания, чем недоумевающей растерянности.

— Входите, Ноиро! — опомнившись, добавил математик.

За большим столом в центре полутемного зала восседала госпожа Иссет. Она выглядела правительницей, лишенной своей власти, но все еще хранящей величие.

— Стоило ли так поздно, Ноиро? — спросила она. — Это друг Нэфри. Господин Сотис, знакомьтесь: это мой кузен из Плеодо, Ноиро Гиадо, профессор математики и…

— Спасибо, Агатти, мы с молодым человеком уже знакомы, — усмехнулся мэтр Гиадо, и Ноиро стал с запозданием искать в нем фамильные черты Иссет, однако не обнаружил ни единой: математик совершенно не походил на свою двоюродную сестру и, тем более, у них не было ничего общего с племянницей — кроме, быть может, пытливого ума.

— Когда это случилось? — без околичностей перешел к делу журналист.

— Незадолго до моего вам звонка, — убитым голосом ответила женщина, поглаживая пальцами матерчатую скатерть. — Приехали четверо, сдернули дежурных врачей, нагрянули в палату…

…Было настолько поздно, что госпожа Иссет «гостей» уже не ждала.

— Что вы делаете?! — спросила она медиков, когда те начали перекладывать на каталку приборы, за счет которых жила теперь ее дочь.

— Демонтаж оборудования, — буркнул огромный, как самец гориллы, врач, продолжая свое занятие под наблюдением людей из Тайного Кийара.

Мать Нэфри бросилась к «тайным»:

— Зачем все это делается, господа?

— Для ее безопасности, — с некоторым раздражением ответил один из них — нагловатый мужчина с помятой, как с похмелья, физиономией, на которой хорошо заметны были сосудистые «звездочки». — О ней побеспокоятся наши доктора.

— Но…

— Претензии — не ко мне! — рявкнул он.

— Тогда к кому? — не сдалась госпожа Иссет, проглотив хамство со стороны человека, вдвое младше нее.

Он взглянул на своих спутников, оскалился и покачал головой, демонстрируя, до чего ему надоела эти назойливая тетка.

— Постановление мэра, — вступил в разговор другой «тайный», серый и неприметный человечек с длинным носом. — В связи с возможным переходом на военное положение.

— В таком случае я поеду с вами!

— Насчет вас, профессор, распоряжений не поступало. Это будьте добры к господину Форгосу.

Ей стало плохо. Пока кто-то из врачей приводил ее в себя, остальные увезли на каталках Нэфри и аппаратуру. Госпожа Иссет кинулась звонить всем, кто, по ее мнению, мог принять участие в судьбе дочери…

…Дослушав ее, журналист потер лоб. Снова проснулся дверной звонок.

— Это Ту-Эл, — сказала хозяйка.

Неприятный холодок шевельнулся в сердце Ноиро. Он был, был там уже давно, но надежно скрывался, подавляемый рассудком. Этот холодок возник в тот самый миг, когда ди-джей говорила о Нэфри, и сильно окреп, стоило журналисту увидеть заголовок статьи в бульварном выпуске. Что, если Ту-Эл совсем даже не исполнитель роли несчастного влюбленного, а вполне себе счастливый сердечный друг Нэфри, давно уже обретший взаимность с ее стороны? Что, если «желтые» журналисты не соврали? Иногда ведь и их сплетни попадают в точку…

Это и в самом деле был Эгмон. И не один. Вместе с ним приехали еще двое парней — колоритный брюнет с породистым громким баритоном и улыбчивый чубастый шатен с хитрым прищуром и носом-кнопкой.

— Камро.

— Птахо.

Выслушав историю, которую госпожа Иссет рассказала еще раз, Ту-Эл задумался. Брюнет и чубастый тем временем громко выразили свое негодование и стали утешать маму своей коллеги.

— Я попробую разузнать, где она, — наконец пообещал Эгмон и красноречиво взглянул на Ноиро. — Но и только. В Тайный Кийар посторонним входа нет.

— Ты через дядьку? — уточнил Камро.

Ту-Эл кивнул и добавил:

— Камро, Ноиро, поговорим.

В полной темноте, на ощупь, они вышли в беседку у дома. Сюда незначительно пробивался свет из окна.

— В общем, план такой. Мы, трое, знаем, в чем тут дело. Единственная гарантия ее безопасности, — Эгмон повернул голову к Ноиро, — вы. И твое молчание, Камро.

— Да я вообще ни при чем! — проговорил брюнет, стараясь понижать голос до предела слышимости. — Скрипт уничтожил сразу, следы замел. Ничего не знаю. Ну и что ж, что мы с ней все детство рядом на горшках просидели? Это не преступление… — он сложил руки на груди.

— А на вас, господин Сотис, они пока и думать не должны. Но вам нужно быть осмотрительным. Для чего вы приехали сюда?

Ноиро возмутил этот бесцеремонный тон. С какой стати он должен отчитываться перед типом, которого видел доселе всего лишь раз, пусть он хоть трижды старый знакомец Нэфри, а может и… Протоний покарай! Долой эти мысли!

— Вы реально можете помочь? — продолжал наседать на него Эгмон.

— При необходимости я смогу ее выкупить. Сами знаете, в обмен на что.

Ту-Эл почти зарычал:

— Вы рехнулись?! Да вы подпишете ей этим приговор, вы соображаете, что несете? Получив свое, они тут же отключат систему жизнеобеспечения!

— Да! — включился Камро и толкнул локтем журналиста, и тот тихо вскрикнул от боли в плече. — Уф, извини, не хотел. Но ты в этом деле главное — не тупи! Она тебе ведь доверилась, как нам, а нас она вот с такого возраста знает. И, кстати, если ступишь, тебя они тоже в живых не оставят. А после всего — конец Ту-Элу. Представляешь, сколько жизней на кону?

— Уезжайте, пока вас не увидел никто лишний, — резюмировал Эгмон.

— Можете быть спокойны: настоящего лишнего я сам замечу, — проворчал Ноиро, с трудом подавляя в себе желание съездить по физиономии этому самовлюбленному доходяге.

— Птахо отвезет вас в город. Ему тоже нечего здесь делать.

Однако журналист откинул голову и взглянул на него свысока:

— Ту-Эл, я сам решу, где мне стоит находиться и где не стоит. Вы же мне не няня, а я не ваш воспитанник.

Камро фыркнул в сторону и тихо гоготнул, а Ту-Эл невозмутимо произнес:

— Вы мне, конечно, не воспитанник, но вот почему вы так уверены, что я не нянька?

Ноиро встряхнул головой, предположив, что его застала врасплох слуховая галлюцинация:

— Ч-что?

— Именно то.

— То самое! — подтвердил Камро. — Я сам сначала офигел. Птицелов — нянька. Это что-то уму непостижимое…

— А Нэфри знала? — прокашлявшись, спросил журналист.

— Разумеется. Или, по-вашему, если бы я собирался коварно выманить у нее артефакт, умолчав о главном, то передал бы его вам после всего?

Ноиро пожал плечами:

— Кто его знает? Цель игры мне неизвестна. Может, и передал бы? И может, в хранилище сейчас лежит уже совсем не то, что передала вам Нэфри?

И тут Эгмон наконец-то проявил себя. Издав возмущенное восклицание, так не вяжущееся с его смиренным видом, он бросился на Ноиро с кулаками. Камро тут же ввинтился между ними:

— Тихо! Тихо! Уймитесь! Вы что, с ума сошли, друзья-калеки-доходяги? Это что за бои инвалидов-задохликов? Без нервов! Спокойно, я сказал! — дополнительно рявкнул он на Ноиро, уже готового к выпаду. — Вы что, морды бить сюда приехали? Приберегите пыл для «тайных». Тихо! В общем, так, Ноиро, ты не прав насчет Ту-Эла. Ту-Эл, а ты не перегибай, пусть он сам решает, не ребенок. Информацию мы ему предоставили.

Ревность… Говорят, миром движет любовь, дружба или, на худой конец, лень. Как бы не так! Миром движет ревность во всех ее проявлениях — от спортивной до банальной любовной. Сжигающая, на грани с завистью, глупая, бодрящая, веселая, злая, разрушительная, вдохновляющая, слепая — да у нее больше ликов, чем у самого талантливого актера! А многие даже не могут любить без страха потерять, и тогда на помощь приходит она, пусть даже призрачная и надуманная. Ревность — это как острый красный перец в блюде, и горе тому, кто не умеет с нею обращаться. Ревность — это игра для способных следовать правилам. Вышибая слезы и опаляя внутренности, она создает незабываемый вкус. А вкус победы или поражения… что ж, это как решит для себя сам игрок.

Лицо Эгмона смутно виднелось в темноте, но журналист чувствовал на себе его взгляд, полный обычной ревнивой злости. Вот и выдал себя «играющий несчастного влюбленного»! Ревность все расставит по своим местам, сорвет маски, выдаст потайные мыслишки! Ноиро не догадывался, что Ту-Эл сейчас ощущает в нем точно такую же ревнивую злость и уверен, что это он, непонятно откуда взявшийся недоумок-блондин, — его удачливый соперник.

— Хорошо, — выдавил Птицелов, отступая. — Делайте, как считаете нужным, господин Сотис.

Ноиро отсалютовал им с Камро, сунул под мышку костыль и, хромая, поплелся к дому.

* * *

Шаман Улах почти не следил за танцем пленницы, захваченной у Птичников, когда они с матерью бежали в укрытие. Это случилось после той схватки с археологами, по возвращении в сельву. Девица и ее мать выскочили из сельвы и наткнулись прямо на Улаха. Обе закричали от ужаса, а он лишь велел воинам схватить их и тащить в деревню.

Дочь племени Птичников оказалась умелой плясуньей. Опутанная изумрудными змеями, она кружила перед Плавунами, вызывая восхищение в глазах мужчин. Вчера черный раванга пообещал, что ее мать будет жива до тех пор, пока сама она будет танцевать, и красавица не берегла ног, рискуя быть рано или поздно укушенной разъяренными гадюками. Задор не угасал в ее странных светящихся глазах, смуглое тело мерцало, словно чем-то натертое, и Улах узнал мазь, которую когда-то делала Говорящая и давала матерям племени, чтобы их детей не кусали ядовитые змеи и насекомые и чтобы даже унцерна в страхе бежала прочь. Шаман усмехнулся. Что же, ноги твои скоро устанут, притирание выдохнется…

Кружась, девушка вдруг упала возле него на колени:

— Если ты отпустишь мать, я покажу тебе жилище Та-Дюлатара! — быстро шепнула она, но тут же вскочила и закружила снова.

Улах поднялся и хлопнул в ладоши. Барабанщики остановили ритм, звенящие кольца в руках музыкантов смолкли. Танцовщица недоуменно выпрямилась перед равангой.

— Откуда ты знаешь, где его дом? — спросил тот, ухватывая ее за локоть.

Змеи всколыхнулись и зашипели на него, и девушка скинула их в кожаный мешок.

— Я танцевала у него. С другими…

— Что, ваш бог-целитель теперь не гнушается вами? — противно обнажив гниловатые зубы, ухмыльнулся Улах, чтобы напугать девицу.

Она смутилась:

— Да. Он… Он нас…

— Ну?

Девушка отвернулась и всхлипнула. Шаман расхохотался над юной дурой.

— А ты не хотела?

— Нет, не хотела. Но он заставил. А у меня был дома жених, я люблю его!

— Жених знает?

— Да, он считает, что это великая честь. Но я не хотела так… Старшие говорят — надо, наши воины слушают их.

— И ты хочешь, чтобы Та-Дюлатару теперь было худо?

Она зарыдала:

— Пусть он умрет! Он причинил мне боль, мне и моим подругам! Я хочу, чтобы он умер.

— Тише, не ори. Тогда сегодня ты покажешь нам дорогу к нему. Ночью.

— О, раванга! Я не найду ночью дороги туда, я была там всего лишь раз! Скоро сядет солнце, и я уже не смогу привести тебя к дому бога-целителя. Надо идти сейчас или завтра утром!

— Мы пойдем, когда сядет солнце. И ты найдешь дорогу, если хочешь, чтобы твоя мать не ушла сегодня же за горизонт, в ночь, к нашим предкам!

Она сдалась и сникла:

— Будь по-твоему.

* * *

Сельва быстро погружалась во мрак. Стихала возня птиц в кронах деревьев, но вместо свиста и чириканья в лес пришел вой, рычание и тихий клекот ночных хищников.

Пять воинов-Плавунов, окруживших равангу и его телохранителя, покорно следовали по тропинке вслед за дочерью племени Птичников. Та озиралась и время от времени замирала, проверяя, не сбилась ли с пути в синих сумерках.

— Ну что опять? — не вытерпел Улах после четвертой остановки.

Она ухватилась за живот и что-то шепнула ему на ухо.

— Дочь перепелки! — рыкнул он. — Нашла время!

Она заныла, переминаясь с ноги на ногу.

— Отведи ее, — раванга махнул рукой в сторону зарослей, глядя на одного из копьеносцев. — Со страху ее прихватило.

Молодые парни хохотнули, и девушка заплакала от стыда.

— Иди быстро!

— Да мы ведь уже почти пришли! — потрусив к кустам, пропищала она. — В конце тропинки начнется уступ, а там, в лианах, дом бога!

— Если обманула, я вернусь и выпущу тебе кишки! За мной! — приказал Улах остальным, и в сопровождении четверых воинов и телохранителя бросился к вожделенному домену.

* * *

Плавун услышал только сдавленный вскрик пленницы из кустов.

— Ты чего там? — окликнул он ее, оглянувшись.

В ответ было молчание. Юноша подумал, уж не придавил ли ее какой-нибудь зверь, и шагнул в сплетение веток. Откуда-то сверху на него обрушилась сеть, а выскочивший из-за спины человек стукнул его по голове чем-то тяжелым. Не успев пикнуть, воин Плавунов без чувств повалился в заросли.

Сидя верхом на ветке высокого старого дерева рядом с одним из парней-Птичников, только что утянутая туда танцовщица проследила за происходящим внизу и, не сдержав улыбки, оглянулась на своего сородича:

— Как Айят?

— Как задумано, — ответил тот, уважительно придерживая ее за веревку на поясе и стараясь не касаться тускло мерцающей кожи. — Он ждет.

* * *

Улах вгляделся. И в самом деле: в скальном углублении, опутанный зеленью, стоял неприметный домен. Дура не обманула.

— Иди проверь! — велел раванга телохранителю.

Тот вернулся быстро:

— Нет никого, путь свободен!

Откуда-то потянуло дымком, и этот запах, как всегда, напомнил Улаху о смерти.

— Следите за домом со всех сторон, — сказал он четверым, а телохранителю показал идти вместе с ним в домен.

Прислушиваясь к звукам, раванга поднялся по каменным ступенькам и отворил дверь. Такое он видел впервые, а потому несколько раз проверил, что это за приспособление и не опасно ли оно. Убедившись в безобидности двери, шаман с телохранителем за спиной проник в жилище. В точности как и все Плавуны отряда, телохранитель сегодня был разрисован, точно перед боем. Это делалось, чтобы обмануть дух убитого, который захочет отомстить обидчикам, но под слоем узоров не узнает их лиц и не тронет.

В жилище было тихо, на стене коптил единственный факел. Коптить он начал при входе незваных гостей, а вскоре громко затрещал, пуская клубы черного дыма.

Улах прокрался глубже и увидел спящего Та-Дюлатара. Шаман прислушался к себе. Да, ощущения были те же, всё те же: тот же привкус, та же чужеродность. И запах одежды, которую помешанный на чистоте целитель стирал, сдабривая воду кусочком, похожим на камень, но дающим много странной белой пены. Этот проклятый запах раванга помнил еще с тех времен, когда видел чужака в его плотской оболочке. Та-Дюлатар спокойно спал, отвернувшись к стене и разбросав по подушке длинные волосы. Улаха затрясло от предвкушения. Он вытянул из прицепленных к поясу ножен обсидиановый клинок и шагнул к постели врага.

Тут хозяин домена отшвырнул покрывало и повернулся к шаману.

— С чем пожаловал, брат? — не без любопытства спросил юноша, отбрасывая густые волосы за плечи.

Это был Айят, для чего-то распустивший свои косички и надевший одежду Та-Дюлатара.

— Последыш?! — растерялся Улах и впервые заметил их с целителем необъяснимое сходство. — Что ты тут делаешь?

Телохранитель перевел дух. Ненависть Улах испытывал лишь к Та-Дюлатару и Араго, предпоследнему сыну Говорящей Аучар, а с мальчишкой предпочел бы не связываться — что толку в победе над ребенком?

— Я?! Это как раз не странно, ведь мы не враждуем с целителями. Куда более странно, что здесь находишься ты.

Если бы раванга был незрячим, он просто не отличил бы сейчас его голос от голоса проклятого Та-Дюлатара, который последний раз слышал восемнадцать лет назад. Улах прищурился, выискивая в лице брата то, чего не замечал, когда тот был маленьким. Или это все же чужак, который сидит и потешается, мороча им с телохранителем головы причудливым наваждением. Всю жизнь он нарушал замыслы раванги. Невозможно перенять привкус сущности у чужого по крови. Да, однажды Улах ошибся, приняв в темноте за Араго другого брата — Отау — и всадив ему в спину предательский клинок, считая, что убивает соперника. Но они были единокровными и единоутробными братьями, Араго и Отау! Так что же — морок проклятого пришельца?

Но нет, перед равангой и в самом деле находился Айят…

— Да кто ты?! — не вытерпел Улах, вскидывая руку с ножом. — Говори, не то убью!

Грациознее кошки юноша отпрыгнул к ширме:

— А ты приглядись! Не узнаешь?

Телохранитель бросился к нему, но, встретившись взглядом с Айятом, упал, как спеленатый по рукам и ногам. Улах укрепил свою защиту, подскочил к младшему брату, занося нож для удара.

— Проклятие всегда возвращается, Улах! Я — твое проклятие! — и, выдернув руку из-за спины, скрываемым там копьем он пробил насквозь глотку Улаха. Наконечник копья был сделан в точности из такого же вулканического стекла, что и нож раванги.

Падая навзничь и не веря, что такое могло произойти, черный раванга еще успел увидеть, как Айят, завладев его ножом, всаживает заговоренный клинок в глаз очухавшемуся телохранителю.

Факел погас.

* * *

Айят взял со стола оставшуюся от прежней лаборатории химическую колбу и встал на колени возле окровавленного Улаха. Тот уже перестал биться в агонии, и тело его начало коченеть.

Юноша наклонился ко рту брата, поднес колбу к синеющим губам мертвеца и что-то тихо забормотал.

— Атме, атме… ашами-йол!.. Атме, атмереро… асани… асани! — слышалось иногда из его уст. — Аярэй, аярэй… инасоутерро… атме… атмереро… асани, асани!

Стекло начало туманиться, сереть, темнеть. Дым внутри сгущался, оседая копотью на стенках сосуда.

— Ит-тааро месех ашами Айя-Та! Айя-Та! Инасоутерро… атме, атме ито-ас, ито-ас-с-с-с-с!

Отклонившись, Айят сел на пятки и устало прикрыл глаза. Колба в его руках стала черной.

— Только атме Айя-Та — твой обидчик, Улах! Только он сможет выпустить тебя, — прошептал молодой воин, раздвигая асфальтовые плиты пола и пряча колбу в широкую щель. — Помни это имя: Айя-Та!

Он оглянулся напоследок и, выйдя из домена, крепко закрыл дверь. Тут же из кустов показались копьеносцы-Птичники, оставив лежать на дерне своих спутанных сетями пленников — воинов-Плавунов, пришедших сюда с Улахом.

— Идите в деревню, ведите туда пленных, — заговорил Айят. — Дальше я сам.

Из-за поворота на тропинку ступил еще один Птичник, а на полшага впереди него почти бежала девушка, которая давно поглядывала на седьмого сына Говорящей, и не без взаимности с его стороны. Она была одета как танцовщица, тело ее мерцало от притирания, отпугивающего змей, глаза светились от зелья, изгоняющего усталость. Когда заканчивалось его действие, человек падал замертво и спал кряду несколько дней. Айят предупредил ее об этом, она кивнула.

— Где Улах? — шепнула красавица, и воины поддержали вопрос восклицаниями.

— Улах не выйдет из домена, пока его не потревожат. Забудьте сюда дорогу. Ведите его воинов в деревню и ждите там.

Копьеносцы уважительно склонили головы, хоть были среди них и мужчины много старше последнего сына Аучар. Айят сказал так, будто Улах все еще был жив. Так всегда говорили о равангах, даже об умерших и похороненных. А свыкнуться с мыслью о смерти черного шамана пока еще не мог никто. Сухим выходил из воды Улах-шаман, из огня — не обгорелым. Живуч был, силен был Улах. Только сам себя мог покарать Улах, да разве ожила бы совесть в человеке без души, чтобы отозвалась она покаянием при мысли о свершенных злодействах? Не таков был черный раванга.

— Пусть зарастет туда дорога, — сказал самый старший из тех, кто остался возле страшного домена после ухода Айята в сельву. — Пусть вопьются лианы в камни оскверненного дома бога. Пусть скроют его навсегда и станут могилой раванге-губителю. Пусть никогда не найдет оттуда выход кровавый Улах!

— Да будет так! — тихим хором отозвались воины и засыпающая от усталости девушка.

Тогда ее взял на руки тот копьеносец, с которым сидели они на дереве, а остальные отправились подбирать спутанных пленников. Через пару минут танцовщица уже крепко спала, уронив голову на темнокожее плечо своего спасителя.

* * *

Айят подходил к поселку Плавунов. В кустах по всей округе хрустел и пощелкивал валежник, суетливо шуршали ветки и тихо шелестели голоса: «Тш-ш-ш! Та-Дюлатар! Т-ш-ш-ш! Та-Дюлатар!» Шепот нес небывалую весть всему племени. Никто не смел выстрелить в бога, пусть он был на стороне врагов. Никто не смел встать у него на пути.

Племя высыпало навстречу юноше. Кто-то, самый зоркий, вдруг разглядел в темноте:

— Это не Та-Дюлатар! Это мальчишка!

Его оборвали:

— Над богами старость не властна! Он одет, как Та-Дюлатар — значит, это Та-Дюлатар! Кто посмеет нарядиться богом?

— Да, да! Я видел сам: Та-Дюлатар таким выходил из круга богов!

— И я видел его тогда! Это он! Он же бог, вот и молодой!

Толпа заколыхалась, пропуская идущего через площадь вождя. Тот передвигался нетвердой старческой походкой, не сводя глаз с Айята.

— Я пришел говорить, — сказал тогда Птичник.

— Ты и есть младший сын Аучар? — немощно прокашлявшись, заскрипел вождь Плавунов.

Айят кивнул. Старик распрямился:

— И имя твое — Айя-Та, Подаренный Богами?

— Мать и брат зовут меня Айятом.

— Твоя мать мертва, Последыш.

Туча наползла на лицо молодого воина, но он лишь мазнул сумрачным взглядом по толпе, охнувшей от изумления и присевшей от тягости его боли.

— Ты ведь явился за нею, Подаренный Богами?

Айят гордо поднял голову, расправил плечи, сбрасывая скорбь, и повторил:

— Я пришел говорить с племенем Плавунов. Белые люди из большого селения за перекопом Айдо разыскивают вас, чтобы наказать за убийство их сородичей.

— Мы знаем… — начал было старик, но юноша уверенно и резко перебил его:

— Я не договорил, вождь!

Тот сник, и отчего-то сникли стоявшие за его спиной воины-телохранители и раванги. Слушая голос седьмого сына убитой Говорящей, Плавуны стояли, словно зачарованные, и внимали странным речам.

— Раванга Улах больше не вернется сюда.

Племя снова охнуло, и на многих лицах, не видимых Айяту из темноты, отразилось облегчение. Больше всех, кажется, ликовали женщины и старики.

— Да, это он втянул вас в войну с белыми людьми, которые теперь не будут знать пощады. Это из-за него враждовали наши племена. Кто скажет мне, какую пользу вы получали, когда убивали Птичников?

Вождь смолчал. Не посмели подать голос и остальные. Старик чувствовал, как тает его влияние на сородичей без поддержки всемогущего Улаха, но по старой привычке те все еще ждали его слова. Когда Айяту ответила тишина, настроение толпы изменилось. Люди не говорили, но мысли их были уже не теми, что раньше.

— Я скажу, — продолжил седьмой сын Аучар. — Оба наших племени только слабели от войны. Теперь у нас и у вас накопилось много кровной обиды друг на друга. Плавуны убили четверых моих братьев — я мог бы мстить, но не стану. И призываю вас оставить мысли о кровной расправе, пока не погибли мы все в бессмысленной войне. Раванга Улах, навлекший на вас гнев белых людей, мертв, и он больше не будет держать вас в повиновении. Пусть его дела останутся на нем вечно.

Он замолк, водя взглядом по растерянной толпе. Тогда одышливо засипел дряхлый вождь:

— Все верно ты говоришь, Подаренный Богами. Ты смел, коли пришел сюда один. Ты силен, если смог одолеть равангу Улаха. Раванга Рах говорит, что по одному лишь праву рождения ты вдвойне сильнее, чем был Улах. Но ты сам твердишь, что нас ищут белые люди из-за перекопа. Как быть нам? Если один из Птичников поможет Плавунам — это будет хорошим поводом для восстановления мира между нашими племенами и забвения прежних обид, — старик коварно прищурился. — Так придумал ли последний сын мудрейшей женщины, как избежать нам мести белых людей?

Айят улыбнулся и спокойно ответил, точно ждал этого вопроса:

— Да, вождь, последний сын мудрейшей женщины, убитой глупостью и трусостью своих сородичей, придумал, как вам быть. Но решение за тобой. Плавуны могут воссоединиться с братьями, которых покинули десять весен тому назад. Племя Плавунов исчезнет, и белые перестанут вас искать, а Птичников они трогать не станут. Так хотела Говорящая… — тут он опустил гордую голову и беззвучно прошептал на неизвестном этому миру языке: — Так хотела моя мама…

Толпа загомонила. Люди размахивали руками, обсуждая только что услышанное, многие косились на безучастного вождя.

Старик вспоминал последние слова Аучар. Ее кровь была и на нем, а ведь когда-то он ходил на охоту с кудрявым Сейхетом, бывшим вождем Птичников и отцом ее сыновей. Они дружили, рожденные в один год, в один день. Дружили они, и вот теперь Сейхет лежит в могиле на погосте вместе с четырьмя своими сыновьями, а он, вождь Плавунов, не вмешался, когда Улах убивал свою мать, не остановил преступную руку раванги. Боялся, до смерти боялся старик черной силы главного шамана племени. Когда-то он прельстился властью, обещанной Улахом. Немолод был, но прельстился, предал Сейхета и Аучар и ушел с их мятежным первенцем, уведя с собой многих воинов. И так навсегда стал он пленником раванги.

Все боялись Улаха, смерть от его гнева была мучительной и жуткой. Не укладывалось в облысевшей голове старика-вождя, что справиться с черным шаманом смог мальчишка семнадцати весен от роду. Ведь всегда твердил, бахвалясь, самоуверенный раванга, что победить его, Улаха, способен только сам Улах, если наложит на себя проклятие. И хохотал, пьяный, над своей шуткой под взглядами напуганных помощников, не знавших, что взбредет ему в голову через мгновение.

Никто не был ровней Улаху — даже бог-целитель, пришедший со звезд. А раванга все повторял, что не бог он вовсе и не со звезд пришел, однако все племя видело тогда, как это было! И как через год он, проклятый Улахом, смог выжить и избавиться от напасти, а Сейхет с Аучар спрятали его и второго бога от враждебных глаз. И все эти годы ни первый сын Говорящей, ни Та-Дюлатар не находили в себе сил уничтожить один другого.

А тут является мальчишка, о котором слышали немногие, и разом изгоняет Улаха из этого мира. Так, будто сам он, Улах, наложил на себя проклятие, от которого не смог уберечься. Как может быть такое? Как попался в ловушку раванга и где теперь спрятано его мертвое тело?

— Где убит Улах? — с трудом выговорил вождь. — Нам нужно увидеть его мертвым.

Айят не стал возражать. Этого вопроса он тоже ждал:

— Кто хочет увидеть моего старшего брата? Я отведу и покажу. Но только тот, кто первым увидит мертвого Улаха, сам умрет и станет им до конца своей жизни. Его руки и ноги будут делать то, что захочет Улах, его язык будет впредь произносить слова по воле раванги. Я предупредил и тем самым выполнил долг — теперь могу отвести желающего к месту упокоения вашего шамана.

Никто не шевельнулся.

— Так что же? Идемте! Улах вернется, и всё будет по-старому. Вы ведь хотите этого?

Люди попятились и зашумели, горячо отрицая его приглашение.

— К Птичникам! К Птичникам! — слышались отдельные голоса. — К Араго-Ястребу!

Уже никто не спрашивал решения вождя. С исчезновением Улаха он потерял свою власть.

Старик уронил голову. «И поделом мне!» — мелькнула мысль, где-то в глубине души тоскливо заныло раскаяние, а перед глазами, как живая, встала Аучар, но не безумной старухой, а свободной девушкой необыкновенной красы с нежной улыбкой и прекрасными умными глазами цвета обсидиана.

…И когда старшие спрашивают ее, выбирает ли она вместо удела раванги племени судьбу спутницы Сейхета, Аучар бросает на кудроволосого жениха виноватый взгляд и тихо, но твердо отвечает: «Нет!»…

Но все было не так, не так!.. Она родила Улаха и шестерых его братьев, и Улах уничтожил многих сородичей в своем исступленном желании остаться единственным и главным. И разразилась война, в которой погибли многие…

Всё было не так, как почудилось старику-вождю. Одно лишь слово несвободного согласия перевернуло жизнь целого племени. А ведь она сомневалась, он хорошо помнил, как она сомневалась, прежде чем поддалась на уговоры своих родителей и родителей Сейхета! Женщины говорили, как, уйдя по Серой Тропе, она шептала в полузабытьи, что попутчик ее не родился еще на свет, что он придет лишь через год на другой стороне мира и станет страшным злодеем либо великим целителем по воле своей, по своему выбору, но ей суждено быть одной в этой жизни. Вождь не верил прежде бабьей болтовне, однако вспомнил это сейчас, во время короткой вспышки, вернувшей былое.

Губы Аучар уже сложились, чтобы сказать «нет», а вслух вылетело малодушное «да». Но что могла поделать она, пятнадцатилетняя девушка, против воли старших сородичей?

Вождь поднял набрякшие веки и увидел перед собой лицо Айята, ждущего, что скажет он, когда очнется.

— За тобой решение, вождь. За тобой слово, которому подчинятся все.

С благодарностью взглянув на юношу, старик ухватился за локти телохранителей и встал с грубо сколоченного табурета, который в последние годы всюду носила за ним угодливая свита, помня о пораженных ревматизмом ногах и слабом сердце вождя.

— Племени Плавунов больше нет. Если Птичники готовы принять нас и отказаться от кровной мести, то мы с гордостью вновь назовем себя Птичниками.

Толпа взвыла от восторга. Воины барабанили кулаками и древками копий по своим кожаным щитам, женщины плакали и прижимали к себе ничего не понимающих, но тоже радостных детей.

Айят слегка улыбнулся:

— Араго-Ястреб ждет вас.

Старый вождь знал, знал старый вождь, что не прощаются и не забываются такие обиды, какие нанесли племена друг другу за промелькнувшие десять весен. Трудно, очень трудно будет соседствовать с Птичниками, перед которыми он чувствовал себя смертельно виноватым. Но дни его сочтены, уже ждет его вечный Змей Мира, а там, в ночи, — молодые и счастливые Сейхет и Аучар. Другие плавуны виноваты не столько, сколько он. И, может быть, со временем раны тех, кто нынче только начинает свой путь, заживут, зарубцуются, перестанут болеть, а потом и вовсе сотрутся в памяти жителей сельвы имена жестокого раванги и глупого вождя, поддавшегося искусу?

И никто не заметил, как исчез в тени седьмой, сумевший остановить первого.

* * *

«Несвободная! Ты слышишь?»

Вздрогнула, едва не провалившись в глубокую пропасть сна, и тут же раскрыла глаза Эфимия. Щека ее прижималась к плечу мирно спящего Луиса. Было удивительно тихо. За окном мерцали огни Манхэттена.

«Unfree… Unfree… Unfree… — уходящим эхом воззвал голос. — You must save his!»

В душе разлилось весеннее чувство, которое сулит волшебные перемены и полнится необъяснимой тревогой.

— Кто здесь? — шепнула девушка. — Кого спасти?

Небо расчертил светом стремительный флайер, уносясь за город, на запад, на запад.

ЧАСТЬ III

ДЕТИ ЧЕРНЫХ ЗВЕЗД

Их были тысячи, и все они были очень деятельны.

Все были заняты, очень заняты -

в основном истреблением друг друга.

«Письма с Земли», Марк Твен

1. Тайный Кийар

Пять веков оставалось до прихода в Кийар войска астурина Гельтенстаха и ровно год — до подписания мира между Сузалу и Майронге. Начиналась эра объединений, но заговорят об этих временах лишь семьсот лет спустя на уроках истории. И, конечно, ни один учебник ни в одной стране не упомянет коварного разбойника Сейлио Ваднора и рыжеволосого силача Валторо, двоих каторжников, бежавших из каменоломен близ Тайбиса, прежней столицы Кемлина. Осуждены, между прочим, они были справедливо, а приговор казался мягче, нежели того требовал принцип воздаяния за совершенное зло. Но только лишь казался!

Жизнь каторжан прерывалась очень быстро, и последние их дни проходили в жестоких мучениях. Заслышав о каменоломнях, многие преступники молили о казни. Знал и Сейлио Ваднор, что лучше быть заживо разорванным вонючей пастью гиены, чем, задыхаясь от мелкой пыли, выплевывать собственное нутро в пещерах, где добывались проклятые камни. Еще до каторги бывший головорез был наслышан о громиле-Валторо, бузотере исполинского роста, лысом, как коленка, но с пламенно-рыжей бородой, усами и густой шерстью на груди. И вот им представилась возможность познакомиться лично.

Они были противоположностью друг другу во всем. Поджарый хищник Сейлио с крючковатым носом и повадками злобной кошки терпеть не мог есть в присутствии других людей. Смешливый здоровяк Валторо не понимал, как можно лишить себя удовольствия помахать кулаками во время хорошего обеда, а для этого, вестимо, нужны сотрапезники и собутыльники. Сейлио Ваднор говорил вкрадчивым глуховатым голосом. Рыжий Валторо то и дело разражался громоподобным хохотом, а стоило ему открыть рот для речей, слушатели зажимали уши и отходили на безопасное расстояние. Сейлио был опрятен. Одежда Ваднора носила на себе следы пиршеств многомесячной давности и пахло от него отнюдь не свежескошенной травой. Словом, они дополняли друг друга, но даже надзиратели тюрьмы, стоявшей близ каменоломен, до последнего не подозревали об их сговоре. Ни один стукач не пронюхал о том, что эти двое спелись, да еще и придумали план побега. Охрану их исчезновение нисколько не потревожило: кто сможет протянуть под палящим солнцем Агиза больше нескольких часов?

Но Валторо и Ваднор не сгинули. Сейлио знал о местах подземных источников воды, что встречались по дороге к большому поселению Кийар, если идти в сторону моря. Беглецы добирались до колодцев и даже устраивали себе освежающие ванны посреди раскаленной пустыни.

Когда на каторге уже забыли об их существовании, Сейлио и Валторо вышли к берегам Ханавура, напали на молодого крокодила и наконец-то смогли утолить голод по-настоящему. Самым большим везением в пути для них было поймать верткую ящерицу, ядовитую змею или скорпиона.

Заприметив лодки крестьян, беглецы стали прятаться в зарослях прибрежного тростника. Местные жители могли оказаться опаснее властей и просто убить заклейменных преступников веслами, не прибегая к суду и следствию. А перед каторгой осужденных клеймили почти во все лицо, не сотрешь, не сведешь и не скроешь — раскаленным железом в форме следа от лапы гиены, приравнивая душегубца к безмозглой и бессловесной твари.

Когда вдали показались домишки поселенцев, на берегах стало многолюдно, и беглецы снова забрали влево от реки, держа путь в пустыню. Сейлио утверждал, что там они найдут приют.

— Смотри! — гаркнул вдруг высокорослый Валторо, первым взобравшись на песчаный нанос. — Там что — город, не город?

Сейлио вылез вслед за ним. Посреди Агиза высились остатки неизвестного города. Это были башни, каменные истуканы, разрушенные ограды и ступени, которые вели в никуда…

— Это древний город предков, — ответил Ваднор своему недалекому приятелю. — Здесь уже давно живут только призраки и зверье пустыни. Теперь там будем жить мы, а зверье подвинется.

Сейлио немного ошибся: в развалинах обитали изгои — воры и шлюхи, выдворенные из Кийара. Между собой они враждовали, и каждый предпочитал оставаться сам по себе. Не знакомые с жестокими нравами каторжан, они показались беглецам ничтожной мелочью. Рыжебородый громила предложил перебить из поодиночке, чтобы не мешались под ногами, а после спуститься под землю и осмотреть новые владения. Сейлио не спешил с убийствами, предпочитая думать головой там, где, кажется, запросто можно применить силу. И его осмотрительность дала плоды. Не мытьем, так катаньем Ваднор расположил к себе изгоев, и те стали его свитой. Предприимчивый каторжник установил свои правила, привлек к делу кузнецов и оружейников — сам он в прошлом был мастером по изготовлению клинков — и начал торговлю с поселенцами восточного берега.

Тайный Кийар поразил пришельцев своим величием, умалить которое не смогли даже века полного забвения. Катакомбы уходили под землю на такую глубину, что бродить по ним можно было всю жизнь. Некоторые галереи обвалились от времени и стояли гигантскими ямами, куда во время бурь ссыпался песок, перекрывая некогда действующие ходы. Из таких ям, бывало, торчали колонны и покалеченные статуи неведомых божеств.

Сейлио заставил свою свиту расчистить один из районов города катакомб и поселился там со своими любовницами. Он выбирал из многочисленных гулящих девок, которых прогнали сородичи. Тех, которые ему не угождали или не нравились, Ваднор отправлял работать — ублажать неверных мужей из восточного поселка — и требовал с них часть выручки.

С Валторо они делили власть честно, интересы их не пересекались. Сейлио считал, что рыжий здоровяк доволен своим новым положением так же, как и сам он, Ваднор. Но это была роковая ошибка.

Через несколько лет после побега старые приятели повстречались в центральной галерее расчищенного от песка и хлама района.

— О, Валторо!

— О, Сейлио!

Они обнялись. За прошедшие годы клейма их посветлели и почти исчезли с бледной кожи, так редко видевшей солнце. Разве только борода у Валторо на месте старого ожога росла нелепыми клочками.

— Не выпить ли нам? — предложил громила, и без того похожий на гигантскую бочку с вином. — Вспомним былое…

— Хорошая мысль, старик! Ты приходи, я ведь все там же! — Сейлио хлопнул его по плечу.

— Эх! — рыжий сузил глаза и поскреб потный затылок. — А я, бывает, тоскую по старым временам в Тайбисе… А тут что — разве жизнь? Скучища…

— Встретимся, — кивнул Ваднор.

Валторо оскалил щербатые зубы в отвратительной улыбке, но стоило приятелю повернуться к нему спиной, притворная радость стекла с бородатой физиономии, а поросячьи глазки сверкнули недобрым огоньком.

* * *

Явившись на встречу, рыжий обнаружил, что люди Ваднора, которых в подземном городе с каждым годом становилось все больше, успели расчистить немало улиц и переходов, заселяя древние комнаты.

Сейлио ждал его в своем зале для гостей. Увидев гигантскую фигуру старого подельника, он выгнал девиц и предложил тому сесть за стол.

Многое было выпито, прежде чем Валторо рискнул спросить:

— Ты скажи-ка мне, Сейлио, как мы с тобой тогда не сгинули в пустыне? Какой секрет был тебе известен? Ты ведь, помнится, ни разу не ошибся, когда мы искали воду, а на такое, поверь, не всякая животина способна, хоть нюх у них не чета людскому…

Ваднор усмехнулся, острием кинжала самозабвенно выковыривая устрицу на тарелку:

— А тебе на что?

Рыжий зевнул:

— Да любопытен я, дружище!

Сейлио поднял взгляд, и Валторо молниеносно погасил злость в маленьких глазках, расплывшись в подобострастной улыбке.

— Знающие люди подсказали, — соврал Ваднор, посмеиваясь над приятелем.

Валторо не подал виду, что раскусил его ложь, одним глотком осушил свой кубок, сипло выдохнул и воззрился на Сейлио:

— Никто не переходил Агиз до нас с тобой. Идти в Агиз — это верная смерть. Нас потому и не преследовали, что думали так же…

Ваднор только бровью дернул. Он не собирался исповедоваться перед глуповатым собеседником. Чем меньше людей знает его секрет, тем лучше. Стоит лишь сказать, что о существовании Тайного Кийара он тоже знал заранее, никогда здесь не бывая до побега и ни с кем о нем не говоря, и суеверные подданные могут поднять бунт против духовода[12].

Рыжий решил не настаивать и заговорил о другом:

— Умно ты блюдешь свои интересы. Селяне, как я погляжу, прислушиваются к тебе и твоим людям.

— Еще бы! Это ведь у нас делают лучшие инструменты для работы и отличное оружие. Кто откажется не задорого получить крепкий плуг или хорошую борону?

— Не задорого — это за сколько?

— Когда — за деньги, когда — за продукты.

— Много ли тех денег у лопухов, ковыряющих землю? А ты вот не бедствуешь…

— Да и ты не в обносках, Валторо! — весело отбрил его Сейлио. — У лопухов золота, конечно, не найдешь. Но ведь правитель Тайбиса и его двор не только кушать хотят. Давно ли ты видел сборщиков податей из столицы?

— Давненько, — признал рыжий.

— Мы только немножко, за умеренную плату, помогаем крестьянам оставить при себе то, что могло бы уйти на прокорм двора. Неужели в Тайбисе считают сборщиков?

Рыжий заморгал, пытаясь раскрыть пошире мутные от вина глазки:

— Так лопухи знают?..

— Ну! Пф! — снова усмехнулся Сейлио, разводя руками, мол, само собой!

— Вот это да! Вот это лопухи! — Валторо вскочил на ноги и хлопнул ладонью по кулаку. — Как на первый раз глянуть — так просто сама кротость! Избранники Святого Доэтерия! Девка гульнула — в пустыню ее, парень проворовался — пусть сдохнет в Агизе! А сами-то! И если чужими руками, то во все тяжкие…

Ваднор невозмутимо кивнул:

— Так всегда и всюду. Нас нанимают делать то, что умеем мы, в обмен на то, что производят лопухи и что вытряхивается из карманов мытарей. Все довольны, кроме мытарей, которым уже все равно. А что тебя так задело, Валторо?

— Меня-то? Да я за то же самое был брошен в каменоломни, а лопухи, значит, остаются всюду чистенькими, да еще и нас за глаза кличут разбойниками…

— И боятся! — Ваднор воздел перст над головой с видом жреца, отпускающего грехи молящимся. — Правильно кличут, мне это не зазорно. Зазорно двору прислуживать, за места глотки друг другу грызть.

— Я, Сейлио, может, и неграмотный, но кой-чего все ж соображаю. Если Тайбис подгонит под стены подземного города свои войска, лопухи нас сдадут.

— Конечно, сдадут. Они терпят нас лишь потому, что за нами сила. Появится здесь более сильный — они тут же лягут под него, как те шлюхи. Это народ. Народ всюду одинаков. Народ — шлюха. Толпа. Сброд. Стадо. Стадо привыкло идти за вожаком… и оно будет идти за любым вожаком, который ведет. В своей душе они рабы. Будь иначе — мир стал бы другим. И никто никогда не переделает стадо.

Рыжий с мрачным видом утер влажные губы и мокрую бороду:

— А вот я отомстил бы выродкам, бросившим нас с тобой на каторгу, Сейлио! Никого бы не пощадил — веришь?

— Не горячись, Валторо. Не горячись. Всему свое время. Мы нагнем этот поселок, а если повезет, мы нагнем весь Кемлин, как гулящую бабу. Но в таких делах спешить не след. Пусть они убедятся в нашей необходимости. Власть должна полностью сосредоточиться в Тайном Кийаре.

— На что это ты замахиваешься, сумасшедший! — изумился Валторо. — Когда такое будет!

— Вода точит камни, время сушит воду, зато дух не боится времени, — туманно ответил Сейлио, исподлобья и с усмешкой поглядывая на возвышавшегося по другую сторону стола громилу.

Тот гоготнул:

— Ты что, собираешься жить вечно?

— А тебе не нравится эта мысль?

— Не нравится!

Валторо вскочил, вскочил и Сейлио. В кулаке рыжего сверкнул клинок, а другой рукой он сгреб приятеля, как котенка.

В особые минуты безумцы становятся пятикратно сильнее себя обычных. Их тело, отрешившись от веления разума, будто само знает, что ему делать, чтобы выжить или избежать — реальной или мнимой — опасности. Без риска надорваться они отрывают от земли и швыряют громадные камни, взлетают по отвесной стене на огромную высоту и могут справиться с несколькими дюжими врагами разом.

Сейлио не раз оказывался в таком странном состоянии, как будто не сам он, а кто-то руководил им. Вот и теперь он схватил вдруг рыжего, дернул вверх… Валторо с удивлением обнаружил, как пол ушел из-под ног… Следом за отлетевшим рыжим Ваднор швырнул свой недопитый кубок и пинком опрокинул стол с яствами, а сам ринулся в глубь комнаты.

Валторо вскочил, криво ухмыльнулся и сплюнул в сторону, не сводя глаз с врага. Что ж, раз повезло, второй раз не повезет. Куда теперь деваться Сейлио — кругом одни стены…

Ваднор подбежал к стене, странно повернулся и вдруг исчез в полутьме. Громила тупо заморгал и даже потер глаза, списав видение на счет лишнего кубка вина.

А Сейлио, тем временем проскользнув между заходящими друг за друга стенками комнаты, миновал лаз и побежал по галерее все ниже и ниже. Петлял он, точно гонимый крестьянами шакал, что повадился в курятники.

Позади послышался рев: Валторо раскусил хитрость древних архитекторов и тоже протиснулся через потайной ход. Сейлио хорошо знал норов бывшего приятеля: что-то задумав, тот не свернет с пути.

Ваднор был тут второй раз в жизни. Предполагая, что когда-нибудь может случиться мятеж, он наметил пути к отступлению и сам расчистил эту галерею. Кружной коридор вел на поверхность, соединяясь со множеством боковых. Главное — не проворонить малозаметный поворот в нужное ответвление. И, как назло, Сейлио этот проход второпях не заметил, а возвращаться было поздно: сзади глухо топал грузный Валторо, пыхтя от ярости и громогласно извергая проклятья.

В этой части города никого из подземных жителей не бывало, и звать на подмогу некого. Теперь Ваднор надеялся лишь оторваться от погони. Злоба переполняла его, вытеснив хмель. Ничего, рыжий, ты поплатишься за свое предательство! Сейлио Ваднор обид не прощает!

Одна из плит покачнулась и ушла из-под ног. Сверху посыпался песок и повалились куски облицовки. Топот за спиной стих — Валторо не осмелился лезть под обвал.

Песок все сыпался и сыпался, будто загоняя Сейлио в эту дыру между плитами. Ваднор осторожно заглянул туда, но там была плотная, суровая темнота и угадывались две первые ступеньки вниз. Он толкнул неустойчивую плиту и ступил на лестницу, нащупывая ногами надежную опору. Оставаться наверху было опасно: песка насыпалось уже по пояс.

Подумав об упорном преследователе, Сейлио нарочно крикнул два раза «На помощь!», один раз — «Спасите!», потом просто заорал, зажимая рот ладонью, как будто захлебываясь, и, как мог, задвинул за собой плиту. Глаза едва не взорвались, таращась во тьму. Ваднор не сразу сообразил зажмуриться и идти наугад, но когда проделал это, двигаться стало легче.

Откуда в громадный зал сочился неверный, тусклый свет, беглец так и не разобрал, однако тут можно было увидеть все. В конце комнаты находилось полукруглое возвышение, которое напоминало своей формой сцену для игры бродячих актеров и музыкантов. Может быть, это постамент давно погибшей статуи или алтарь неизвестного божества?

Сейлио обрыскал все помещение в надежде найти второй выход, но тщетно. Выход был входом и вел в заполненную песком галерею. Мало того — по ту сторону коридора притаился Валторо со стилетом в руке.

Оказавшись возле «сцены», Ваднор замер. Только отсюда было заметно, что где-то там, в потолке, в углу проблескивает отверстие. «А если я искал выход не там? Если он не внизу, а в потолке над сценой?» — подумалось ему.

Сейлио вскочил на постамент и тогда заметил на его поверхности самоцветную мозаику с золотым диском в центре. Зрение уже настолько привыкло к темноте, что Ваднор различил даже следы чеканки на золоте.

— Как бы здесь не древний клад! — присвистнув, тихо вскричал он и шагнул на диск.

В глаза ударил нестерпимый свет.

* * *

Тем временем Валторо, услыхав шум обвала и шорох падающего песка, подождал за поворотом, не взвоет ли от страха его жертва и не побежит ли обратно, прямиком на его клинок.

— На помощь! — спустя какое-то время заорал Сейлио. — На помощь! Спасите! А-а-а-а-ф-ф-ф!..

Крик его заглушился песчаным шепотом. Валторо удовлетворенно крякнул, спрятал стилет в ножны на руке, откуда тот всегда так удачно выскакивал в ладонь, и пошел наверх.

Теперь он был полноправным хозяином Тайного Кийара.

* * *

Ваднор стоял посреди круга белых валунов и его мутило. Он решил, что рехнулся. Только что, оказавшись после привычной тьмы подземного города в залитом гигантским предзакатным солнцем лесу, Сейлио едва не был схвачен неведомым чудовищем с огромными зубами. Ростом оно было раза в три выше него, шкура походила на чешую змей или ящериц Агиза. Беглец заорал, когда челюсти клацнули прямо у него над головой — и вдруг все снова изменилось. Лес, но уже совсем другой. Ночь или глубокий вечер. А рядом — большие белые валуны. И кружится, кружится голова…

Пошатываясь, Сейлио выбрался наружу, и там стало не так дурно.

Далеко в кустах кто-то зашумел. Ваднор выхватил нож. Конечно, против зубастого чудовища эта ковырялка не поможет, но не умирать же, как барану! Сейлио чуть присел, прячась за камни, и огляделся. «Я рехнулся!» — снова подумал он, удивляясь реальности предметов и событий.

Вдалеке возникло несколько человеческих фигур. Кажется, эти люди были почти голыми, а в руках они держали палки с заостренным концом. Они остановились и теперь ждали, не спеша приближаться к странному кругу камней.

Сейлио понял, что еще немного, и он рухнет без признаков жизни. Нужно бежать отсюда, искать убежище, пересидеть, переждать!

Он отступил. Его шатало. Это последнее, что запомнил Ваднор, падая.

* * *

Лязгающий старческий голос кричал что-то на неведомом языке. По старой привычке Сейлио не подал и виду, что пришел в себя. Он сначала прислушался к своему телу — все ли цело. Потом ему захотелось осмотреть место, где он лежал, но старик был слишком близко: его вопли то приближались к самому уху Ваднора, то отдалялись, но не больше, чем на шаг. Вторя его словам, звенел какой-то музыкальный инструмент, а чуть поодаль и вокруг гулко стучали барабаны.

И Сейлио решил сделать по-своему, с помощью «духоводских» приемов, когда он, невидимый, выходил из своей оболочки и мог находить сокрытое. Так он обнаруживал во время путешествия через Агиз подземные источники-родники. Вспомнился и Валторо. Сейлио скрипнул зубами. Жажда мести впилась в него так, что не сразу он смог отрешиться от гневных мыслей и сделать то, что задумал.

Хор голосов приговаривал вслед за стариком и барабанами.

— Та! Та-аяса! — твердили они.

Во время очередной попытки у Сейлио наконец получилось выйти и осмотреться. Он лежал на носилках посреди утоптанной площадки между странными конусообразными домишками. Небо здесь было неузнаваемым, все созвездия здесь выглядели иначе.

Рядом с его неподвижным телом полыхал костер и прыгал худощавый полуголый старик с длинными патлами, заплетенными в косицы и утыканными перьями. За пределами светового круга, отбрасываемого огнем, собралось какое-то племя.

«Постой, великий бог! — услышал Сейлио и заметил, что старик смотрит прямо на него — не на ту лежащую оболочку, а на него настоящего, которого на самом деле видеть был не должен. — Не покидай нас! Мы готовы служить тебе!»

Умиротворенный словами дикаря, Ваднор вернулся.

Когда он открыл глаза, все радостно завопили и пали ниц.

Племя веселилось всю ночь, а на следующий день Сейлио проснулся рядом с голой дикаркой и вспомнил, как выбрал ее в подпитии своей женой и как радовалось этому все племя. Дикарка была немилосердно страшна, но если не глядеть в лицо, чего, по-видимому, и так не сделал Ваднор ночью, то все у нее, как у бабы, было на месте и даже привлекало. «Погорячился я во хмелю и по темноте!» — с ужасом отирая заспанную физиономию ладонью и фыркая, подумал Сейлио.

Дурнушка проснулась, вытаращилась, оскалила в улыбке огромные выпирающие зубы и вскарабкалась на него с прытью ужа. Ваднор скинул ее с себя и побежал вон из жилища, где после вчерашнего спало еще не меньше двенадцати человек.

Старик по-прежнему восседал возле костра. Дрожа с похмелья, Сейлио притащился к нему и рухнул рядом. Дикарь молча протянул ему плетеную бутыль. После пятого глотка настойки в голове беглеца стало чуть яснее.

Да, убивать его никто не собирался. Наоборот, его приняли за божество, и теперь у Сейлио было полно времени, чтобы под приглядом опытного старого раванги развить свое «духоводство». Он уже решил, как отомстит предателю-Валторо.

Но ни Сейлио, ни легшая с ним дикарка, ни шаман, ни, тем паче, рыжий громила, по чьей вине оказался в сельве «белый бог, отмеченный священным знаком», не знали, что случится здесь через семьсот лет и какую роль во всем этом сыграет дальний потомок пришельца и местной, печально известный в этих краях как «черный раванга Улах».

* * *

Из всех уголков Кемлина потекли в Тайный Кийар беглые каторжники, пряча под рваниной рожи с кошмарным клеймом. Став единовластным правителем подземного города, Валторо бесился, не понимая, откуда вдруг столько преступников прознало о древнем городе.

Новички уважали правление рыжего: пришел он раньше, выглядел внушительно, внимание привлекал. Не поклонялись ему, но подчинялись без ропота. Валторо же, давно позабывший об изведенном дружке, приписывал все заслуги по управлению «государством в государстве» исключительно себе, хотя некоторые вопросы находились за пределами его понимания и решались по старой памяти — безотказными методами, придуманными изобретательным умом Сейлио Ваднора.

Беглые каторжане все как один с презрением относились к соседям с восточного берега Ханавура. Лопухи-крестьяне даже представить не могли той жизни, с которой денно и нощно боролись злолицые люди из каменоломен. Чуть больше каторжники привечали отщепенцев из поселка. Эти, по их меркам, хотя бы умели мыслить так, как положено мыслить истинно свободным людям. Но иногда у изгоев была тонка кишка решиться на рискованное предприятие, и потому они никогда не поднимались до вершин настоящих каторжников. Изгои ходили в статусе прислужников и ревностно приглядывали друг за другом, лелея надежды на более выгодное положение при хозяевах.

Сейлио Ваднор завел машину по всем правилам. Если новая власть еще не обладает достаточным богатством, чтобы накормить холуев и стадо, если великие идеи либо отсутствуют изначально, либо иссякли, не привившись в народе на голодный желудок, на помощь приходит главный стимул — страх. Погрузи свое стадо в беспрерывный страх, заставь каждого лопуха думать о том, что за ним внимательно приглядывают, и ты прослывешь самым лучшим, самым справедливым и также самым мудрым вожаком. Даже трезвомыслящие не посмеют пикнуть против тебя не слова, а для остальных ты станешь идолом.

Поначалу каторжники установили эту систему только в подземном городе. Это через шестьсот лет дух гиены вырвется из катакомб и задавит весь Кийар. Который к тому времени уже успеет стать новой столицей Кемлина. Да что там — этот дух задавит весь Кемлин! Отработанное в веках, правило действовало без сбоя. Лопухи и сами не заметили, как поклонились новым правителям, чувствуя что-то зловещее, порождаемое самозванцами. И с тех пор они боялись уже всего, а боящийся — уязвим.

Рыжий Валторо помер на склоне лет, но совсем еще не старым. Нашли его в большом расчищенном от песка зале глубоко под землей. Схватившись за грудь окоченелой рукой, мертвец лежал в двух шагах от неведомого устройства, секрет коего так захочется разгадать полководцу Гельтенстаху. Как утверждали очевидцы, в глазах Валторо застыл ужас, будто перед смертью встретил он чей-то грозный призрак…

* * *

Словно ветром сдуло семь веков.

Там, где в последний раз пировали Сейлио Ваднор и Валторо, располагалась клиника Тайного Кийара, и комната, где когда-то был потайной лаз, теперь стала палатой. Именно в ней на большой специальной кровати лежала девушка, доставленная из Восточного Кийара. Молодая, очень приятной наружности, она существовала только за счет приборов, заставлявших ее легкие дышать, а сердце — вяло биться, качая кровь. В ее карте значился диагноз: «кома». Кто из специалистов только ни осматривал ее в ночь поступления и на протяжении следующих суток, но установить причину заболевания не удалось ни одному светилу Кемлина. Отключись вдруг система — и через несколько минут неподвижная оболочка умрет насовсем.

Утром вторых суток возле палаты стало суетно. Появились военные из спецподразделения, заняли переходы. Откуда ни возьмись нагрянули чиновники с осмотрами. Потом все стихло, и только тогда в клинике появился тот самый мужчина, что разговаривал с ошибочно арестованной Пепти Иссет на съемной квартире верхнего Кийара.

Гатаро Форгос совмещал несколько должностей. Он был одним из «отцов» объединенной столицы, а при Самом выполнял функции советника по здравоохранению и средствам массовой информации, в связи с чем владел крупным издательским домом «Вселенский калейдоскоп-пресс», диктующим свои правила на медиарынке.

Для своих сорока пяти выглядел он великолепно. Под землей он никогда не надевал очки-хамелеоны, заставляя приближенных вздрагивать от странного взгляда серых глаз. Его зрачки изредка взблескивали, словно переливающаяся ртуть, и людям казалось, что за их зеркальной поверхностью таится древний потусторонний мир, готовый затянуть туда дерзнувшего чересчур долго смотреть в глаза советника.

Безупречно одетый, безупречно выбритый и подстриженный, Гатаро Форгос смотрелся, как человек с обложки. Во всем его облике сквозило довольство холеного баловня судьбы. У него почти не было возрастных морщин, да и пепельно-русые волосы оставались такими же густыми, как в ранней юности, без малейшего намека на седину.

— День добрый, мэтр Форгос! — встретив у двери в палату, поприветствовал советника главный нейробиолог столицы. — Надеюсь, в добром здравии?

— Вашими молитвами, мэтр Пинерус, — чуть насмешливо ответил Форгос, приостанавливаясь возле небольшой группы врачей. — Что наша засоня?

— Без изменений, господин советник, — развел руками Пинерус. — Как после Призыва…

Форгос поморщился:

— Да ну вы бросьте! Сколько бы она прожила после Призыва?

В бархатистом голосе мэра послышалось ироничное недоверие. Нейробиолог отвел взгляд и вздохнул:

— Смотря после чьего…

— Моего, — советник улыбнулся.

— Она? Пожалуй, часа полтора.

Улыбка Форгоса тут же погасла:

— Вы шутите? Полтора часа сопротивления? Мне?!

— Да, господин советник. По меньшей мере — полтора часа.

— Я уже хочу посмотреть на эту крошку. Полтора часа! — хмыкнул он себе под нос, входя в палату. — Ну надо же!

Ему стоило, не оглядываясь, лишь поднять руку, чтобы Пинерус тотчас же вложил в его ладонь папку с историей болезни. Форгос сунул папку под мышку и проследовал прямо к кровати.

— Оставьте нас все, тут не представление, — потребовал он, заглянув в лицо Нэфри Иссет.

Врачи и его личная охрана поспешно ретировались за дверь.

Форгос обошел изголовье, рассматривая приборы.

— Ну, здравствуй, беглянка. Оказывается, я хорошо знаю твоего папашу. У вас с ним даже вкус один и тот же… — он стремительно наклонился к ней и почти лизнул в шею. — Совсем тот же! Мы так замечательно спорили с ним, и он убеждал меня, что питающую сущность обмануть нельзя. Ха-ха. Вот он и не смог, к нашему обоюдному огорчению. А я ведь его убеждал тогда, что ставить преграды самому себе глупо, развитие бесконечно и можно все, нужно лишь пожелать! Да… Так что мне с тобой теперь делать, красавица? М? Есть идеи? Во всяком случае, идеи, как спрятать эту шкатулку у тебя были…

Советник уперся руками в края кровати возле ее плеч, нависнув над Нэфри мрачной тенью. Аппарат искусственного дыхания продолжал шипеть, по экрану кардиографа бесшумно бежало зубчатое кружево, меняющиеся по форме пятна плавали на мониторе энцефалотомографа, шлем которого прикрывал верхнюю часть головы девушки. Нэфри напомнила Форгосу создание из фантастической киноленты, наполовину сделанное из органики, наполовину из синтетического вещества. Он подумал, что хорошо бы сейчас перещелкнуть какой-то тумблер, чтобы она взяла и поднялась, как показывают в тех фильмах.

— Не вижу я тебя, — наконец признал советник разочарованным тоном. — Не вижу нигде, уж прости, крошка. Куда тебя занесло?

Он оттолкнулся от нее, выпрямился и пролистал историю болезни, после чего в задумчивости пощипал подбородок:

— Гм… Протоний покарай, ну а если это и в самом деле именно кома? Не выход, а кома? Ведь так подумать — а может, зря я бросил врачебное ремесло? Сейчас был бы умным, нашел способ тебя поднять…

Форгос и в самом деле бросил медицину девятнадцать лет назад. Как обрубило. До сих пор он втайне считал, что из него мог бы получиться неплохой нейрохирург. Однако все сложилось так, что ему пришлось пойти по политической стезе, и новая карьера вела отсчет с Нового года девятнадцатилетней давности. Теперь Форгос знал, что произошло в ту новогоднюю ночь в складской части предприятия, соседствующего с подземной клиникой. Он уже перещелкнул тумблер своей судьбы, и теперь оставалось лишь ждать подходящей волны, которую нет-нет да присылает море жизни. И, кажется, сейчас эта волна была уже на подходе. Советник не знал, с чем или с кем она связана, но что-то приближалось, что-то готовилось…

Резко и неприятно запиликал вызов. Форгос отпустил руку Нэфри и поднес трубку к уху:

— Слушаю, мэтр Картакос!

Из динамика донесся голос Самого:

— Чем порадуете, советник?

Гатаро Форгос взглянул на девушку и кивнул:

— Она у нас, мэтр.

— Есть изменения?

— Пока нет. Это кома. Но я сам займусь ею с сегодняшнего дня! — поспешно добавил он.

— Я прилетаю послезавтра, советник. Постарайтесь, чтобы хоть к тому времени вам было что сказать.

— Буду стараться, мэтр, — с улыбкой заверил Форгос и, убрав телефон, сразу же нахмурился. — Навертела ты, засоня… Я и не ожидал от тебя такой прыти. Способная ты девчонка, вся в своего отца. Навертела — теперь лежи. Будем думать, что с тобой делать дальше.

И с этими словами советник покинул палату Нэфри.

2. Отшельник

— Доступ разрешен.

Чуть поклонившись, кривая амазонка поворотила коня. Ее соратницы дали дорогу креслу-носилкам с восседающей на золотых подушках девицей в богатом убранстве и крупному седому волку, который неторопливо шел следом за рабами.

Когда визитеры прошли в похожую на критский лабиринт директорию спецотдела, всадницы обменялись многозначительными взглядами.

— Не проще ли им было через ГК? — шепотом спросила одна из амазонок главную.

— Пит, не задавай мне вопросы, ответов на которые я не знаю, — отозвалась одноглазая воительница, и ее вороной гулко топнул мохнатой ногой о камень.

Пит в своем виртуальном образе лишь пожал плечами, давая понять, что хоть таись, хоть не таись, а он прекрасно узнал в одном из гостей близкого родственника Дика. Не так уж часто глава псиоников пользовался чером[13] для вхождения в информзону ВПРУ.

Тем временем визитеры добрались до центра лабиринта. Султанша поднялась из своего кресла, и оно исчезло вместе с виртуальными рабами-носильщиками. Посреди круглой белой площади высилась белая же статуя человекобыка. Угрюмый взгляд зверя сверлил пришельцев, неприветливо поблескивая из-под тяжелых надбровий.

Женщина с волком приблизились к минотавру и взошли на постамент по трем широким ступеням. Облик султанши был прелестен и юн, однако глаза пожилой, умудренной жизненным опытом женщины делали ее лицо странным и тревожным.

Человеческие глаза были и у волка, спокойно присевшего у ее ног, пока постамент вместе со статуей ввинчивался под землю, спуская пассажиров на своеобразном лифте в нижние секторы владений специального отдела.

— Любопытно, — произнесла султанша, слегка покачав хорошенькой юной головкой.

— О, да, госпожа Каррера, — согласился волк, с трудом сдерживая зевок. — Наши управленцы — ребята не без фантазии.

— Это ведь здесь служит ваш сын, господин Калиостро? В этом филиале?

Зверь улыбнулся и неопределенно двинул ушами, щуря непрозрачные желтоватые глаза.

— И где теперь проживает этот… э-э-э… Оскольд Льи? — продолжала она.

Чер Фреда Калиостро поднял умную морду, чтобы заглянуть в лицо черу президента.

— Спекулат Оскольд Льи, госпожа президент, — сказал он хрипловатым голосом, который, по замыслу разработчиков образа, должен был имитировать звериное рычание, — проживает в Нью-Йорке под надзором КРО. Зарекомендовал он себя с положительной стороны. Исходя из этого, ваша предшественница подписала тот документ, и господина Льи доставили в Москву в институт академика Савского, а затем привезли обратно. Все сведения об эксперименте я собираю в нью-йоркском филиале, в специальном отделе…

— По особым соображениях, — с улыбкой добавила госпожа Каррера.

Волк изящно поклонился.

Спираль завершила спуск, и гости информзоны вышли на пристань. Минотавр снова стал подниматься в небо, величаво проворачиваясь вокруг своей оси.

Вокруг плескалось море, в бухте взвизгивали виртуальные чайки и белели спущенные паруса виртуальных кораблей.

— Кто же занимается здешним дизайном? — президент не стала скрывать изумление.

— У них есть особый технический отдел. Они там зовут себя Хранителями. Программисты-затейники, словом.

— Персоналу не скучно работать, — звонко рассмеялась госпожа Каррера. — Ну а погружение в гель — это издержки профессии. Знаете, а ведь я сейчас совершенно не чувствую, что с моим настоящим телом, господин Калиостро. Это так необычно. Мне прежде не доводилось пользоваться черами, и теперь я кажусь себе невероятно отсталой…

К ним подлетел небольшой — с десятилетнего мальчика — человек в светло-серой тунике, отделанной характерным древнегреческим орнаментом. Порхать в воздухе ему позволяли забавные сандалии с крылышками колибри, и он держал в них равновесие так, как это делают, катаясь на роликах или коньках. Вытянувшись во фрунт перед президентом, он пригласил гостей идти следом.

— Нас интересует информация по ТДМ, ВТО и, в частности, по экспериментам, где участвовал Оскольд Льи, — сказал Калиостро миниатюрному Гермесу.

— Понял, сэр, мэм! Сейчас она вам будет предоставлена в полном объеме.

Крылышки замельтешили, как лопасти маленького вентилятора, подняли ветерок и унесли прибавившего скорости Гермесика к горной гряде. Калиостро и Каррера переглянулись. Волк самым краешком черных губ изобразил вежливую улыбку, пропуская даму вперед.

— И куда на сей раз заведет нас богатое воображение управленческих программистов? — спросила она спустя некоторое время.

— В Элизиум[14], — зверь обнюхал тропинку, по которой они пробирались между скалами над морем. — Именно туда стекается самая важная информация, недоступная через ГК.

— В Элизиум? Концептуально!

Гермесик взмыл над камнями у самого перевала:

— Здесь осторожнее: начинаются ступеньки вниз.

Покачнувшись в своих сандалиях, он нырнул за каменную гряду.

— Как бы там ни было, мистер Калиостро, — снова заговорила султанша, ступая за волком, — решать этот вопрос мне придется не единолично. Вы ведь понимаете это?

— Да, и я хотел бы обсудить: при каких условиях «Лапута» даст согласие на финансирование проекта?

— «Лапута»… — усмехнулась президент. — А ведь в былые времена я тоже называла Кабинет «Лапутой» и даже не думала о том, что когда-нибудь войду туда в качестве его хозяйки… Для финансирования, конечно, придется вам предоставить немало данных и помимо эксперимента со спекулатом. Но вы ведь понимаете, что я сейчас как та новая метла из древней пословицы?

— Я даже бессовестно пользуюсь этим, госпожа Каррера. Пребывая в своей нынешней должности, я встретил четырнадцать новых правительниц Содружества. Полагаете, я не использовал их приход к власти в своих корыстных целях?

Он остановился, поджидая свою спутницу.

— Корыстных! — тихим смешком президент показала, насколько она поверила в корыстность намерений основателя «Черных эльфов». — Вы, господин Калиостро, меня даже пугаете своей правильностью. Корыстных!

— Просто мои интересы совпадают с интересами Содружества. Так иногда бывает у некоторых служак…

— Редко.

— О, да. Простите, госпожа Каррера, что не могу подать вам руку для поддержки… по причине, от меня не зависящей.

— Ничего. К счастью, здесь нас, президентов, жалуют. Спроектировали для меня чера в виде юной и полной энергии красотки. Хм! Так, знаете, не очень-то хочется возвращаться в свои семьдесят четыре… Но все же пусть программисты не переусердствуют: крылатых сандалий не выдержит даже мое богатое воображение и тренированное тело моего персонажа. Пусть льстят как-нибудь иначе. Ну и крутые же ступени!

— Я помогу вам! — осмелев и предлагая Каррере маленькую свою ручонку, вызвался Гермесик. — Мы уже вот-вот придем.

Волк обогнул их и легко побежал вниз, петляя между каменными глыбами. Президент и Гермесик нагнали его уже у входа в пещеру Элизиума.

— Что еще уготовили нам ваши Хранители? — Мария Каррера заглянула в темноту провала, и они перенеслись в новую локацию.

Плакучие ивы, надгробья, неспешные ручьи, ползущие мимо берегов, заросших изумрудной травой…

— Печальный пейзаж, — заметила президент. — И что, так во всех отделах?

— С некоторыми отличиями. У наших программистов изрядное чувство юмора. Информация медиков Лаборатории хранится в виде волков, — он усмехнулся, оглядев себя, — лежащих в саркофагах гигантской гробницы. А чтобы извлечь информацию контрразведчиков, нужно сразиться с драконом или другим монстром, охраняющим ее.

— Надеюсь, в нашем случае не придется сражаться с чудовищами или бегать за волками?

— Ну что вы, мэм! Разве я мог бы привести вас в столь опасное место без подобающей охраны?

Влажная ветка зацепила Карреру по щеке. Деревья раздвинулись, и президент увидела святилище на небольшом островке, возвышавшемся между ручьями.

— Нам туда, — сказал Гермес. — Сейчас я извлеку запрошенную информацию. Минуточку!

И он снова умчался вперед.

— Это девушка? — кивнув ему вслед, спросила Каррера.

— Возможно. Что-то не так, госпожа президент?

— Да нет… Гермес так говорит… немного по-женски, — президент с улыбкой потрепетала пальцами возле уха.

— На посту может быть кто угодно, это проводник-каталогизатор, и его чером пользуется любой спецотделовец, заступивший на дежурство по Элизиуму.

Святилище выглядело как полуразрушенная стена, окружающая жертвенный алтарь. В стене виднелись ниши с каменными вазами, из которых свисали жухлые цветы. Алтарь поддерживали три короткие колонны. Тихо и мрачно было здесь.

— Госпожа президент, — вдруг сказал волк, и Каррера оглянулась, — будьте добры, уступите дорогу.

Мимо них проплыла к алтарю неясная тень. Гермес сделал им знак войти, и султанша с волком поднялись в святилище.

Тень взмыла на алтарь и ослепительно вспыхнула, точно сверхновая звезда. Ее оболочки разлетелись по святилищу и образовали некую объемную сложную структуру. Всмотревшись, Мария Каррера увидела, что информация собралась в тематические кластеры для удобства изъятия данных.

Президент и Фредерик Калиостро вошли в систему «сверхновой». Мария последовательно погружалась в кластеры, изучая их содержимое.

— Мистер Калиостро, — наконец сказала она, — но здесь я вижу сведения исключительно по Оскольду Льи: его биография, медицинские заключения, регистрационные данные, история эксперимента по ВТО в институте Савского… И немного информации о работе с неким сотрудником по имени Эфий… Остальные кластеры пусты.

— Что? — не сразу понял ее Калиостро.

Чер-волк в тревоге поднял уши.

— Я полагаю, в основной своей массе информация этой Тени уничтожена, — президент оглянулась через плечо. — Или так заведено и остальное находится в другой Тени?

Волк тут же принялся пересматривать кластеры. Госпожа Каррера отошла в сторону.

— Прошу прощения, госпожа президент, — наконец произнес Калиостро упавшим хриплым голосом. — Произошла накладка. Я начинаю расследование.

— Итак, мы выходим отсюда?

— Да, мэм.

Каррера коснулась сережки в ухе и приказала навигатору заканчивать сеанс. Ее чер тут же распался на пиксели и смешался с оболочками загубленной «сверхновой». Калиостро покинул Элизиум самостоятельно.

Он пришел в себя, лежа в емкости с проводящим гелем, и резко сел, расстегивая спецкостюм и утирая лицо. В комнате медленно, давая глазам привыкнуть, включалось освещение.

— Связь! — приказал Фред.

В воздухе расплылся пустой голографический шаблон. Калиостро шагнул на пол. Высушив руки полотенцем, он набросил на плечи халат и заправил в глаз линзу. Внешний шаблон тут же погас, переменив режим на «интро».

— Здесь, — через пару мгновений перед ним в такой же полутемной комнате, но за тысячи километров отсюда возник Риккардо Калиостро, но еще в спецкостюме и сидящий в геле.

— Что делается в Элизиуме, Рик? — сухо спросил Калиостро-старший сына.

Дик слегка наклонил голову к плечу, ощущая недовольство Фредерика:

— Прошу прощения?

— Рик, у меня для тебя очень дурные новости. Кто-то проник в ваш Элизиум, и этот «кто-то» уничтожил информацию, которая формировалась нами в течение многих лет.

— Мне нужен код, пап. И я проверю.

— Я уже проверил. Следов затирки нет, соответственно — время затирки не определяется. Это могло произойти как год назад, так и вчера. Все сделано аккуратно, Рик. Очень аккуратно.

— Черт! — Калиостро-младший болезненно наморщился и помассировал переносицу. — Просто какое-то дежа-вю…

— Рик?

— Не было ни проникновений, ни попыток, пап. Это снова дело рук «своего», имевшего доступ к Элизиуму… — не открывая глаз, сказал сын.

— Начинай расследование, и немедля.

— Конечно. Код… Потом — кто имел доступ с твоей стороны… Наименования пропавших файлов…

— Я только что все выслал.

— А, вижу.

— Разбирайся, я скоро прилечу к вам.

— Сам?

— Да. Джо сейчас в отъезде.

Дик отключил линзу, надул щеки, поднялся из геля и сел на край емкости, медленно расстегивая комбинезон.

— Вот же черт! Ну что еще за Джек Ри[15] тут орудовал, мать его за ногу?! — с чувством воскликнул он и покачал головой в ответ на изумленный взгляд своего навигатора: — Прости, Хелен, это я не тебе.

* * *

Последний рывок — и он дотянулся до края дыры, сгруппировал мышцы тела, подтянулся, оперся локтем и окончательно выдернул себя на поверхность земли. Страшная каверна, куда их с козой матери только что сбросили дикие сородичи, осталась позади.

Солнцескалы попросту избавили племя от нечистого, от урода, который не мог нырять под воду и добывать рыбу. Чтобы не гневались духи, дикари покормили их «сладким мясом». Думали, будто покормили. Но Эфий сумел выбраться обратно и теперь лежал на черной спекшейся земле, переводя дух и еще не веря в избавление.

Солнце уже закатилось за скалу, отвесно возвышавшуюся над каверной. Эфий точно знал, что там, наверху, на совершенно плоском плато, вот-вот развернется какое-то очень важное событие.

Он поднялся и обнаружил на себе в точности такую же одежду, какую носят люди Содружества. Мертвой козы — его спасительницы — не было нигде.

Эфий начал взбираться на скалу, все отчетливее припоминая, что делает так уже не первый раз.

А там, на плато, слышался топот лошадиных копыт и лязг металла. И в небе, тревожно крича, парила большая птица. Эфий собрал последние силы, чтобы скорее выкарабкаться наверх и, следя за ходом битвы, притаиться за камнем.

Всадник в длинном желтом плаще, возвышаясь на огненном коне, рубился полыхающим мечом с пешим мужчиной, оружием которому служила ледяная секира.

Эфий узнал их обоих, и они были необъяснимо похожи между собой. Желтого всадника клеомедянин помнил по Зеркальной войне, его звали Мором и сгинул он в последнем бою у планеты Сон. Почему Мор остался в живых, клеомедянин не догадывался.

Мужчина с секирой в далеком прошлом был другом Эфия. Тогда, давным-давно, юноша познакомился с непередаваемым чувством радости, когда ты понимаешь кого-то с полуслова, даже худо зная язык, и когда этот же человек так же, с полуслова, понимает тебя.

— Кри… — шепнул клеомедянин, прикидывая, как помочь другу, которого вот-вот убьет извергнутый из преисподней монстр. — Сейчас! Я сейчас!

Рука лихорадочно нащупала кусок острого кремня. Из этого минерала делали наконечники своим копьям охотники солнцескалов.

Эфий выскочил из укрытия, оглушительно свистнул, сбивая с толку огненного коня, и бросился ему под копыта. Ледяная секира с шумом рассекла плотный воздух битвы.

Уже выкатываясь из-под коня, Эфий успел рубануть кремнем по сухожилиям его передней ноги.

Скакун всхрапнул от боли и пал на колени. Удар секиры высек сноп искр из лезвия меча и опрокинул Желтого всадника на камни.

— Ты герой, ты герой, — засмеялся Мор, переводя взгляд с Эфия на Кристиана. — О, да, Коорэ, малыш, ты герой, спасающий миры! Кстати, тут по соседству есть еще пара вселенных — не хочешь спасти? — он отползал к своему охромевшему коню. — А ты? — Мор угрожающе дернулся в сторону Эфия, оскалив зубы.

В ответ на выпад Кристиан одной рукой сгреб клеомедянина себе за спину, а другой навстречу врагу выставил секиру.

— Ха-ха-ха! Малыш-Коорэ, ты нашел, чем напугать самого себя! Великий подвиг — поставить себя на колени! А ведь ты мог бы неограниченно путешествовать по всем мирам, повелевая временем и пространством. Ты мог бы собрать воедино свою расколотую сущность. У тебя под рукой были Альфа и Омега! — с последним словом Мор дернул головой в сторону Эфия и распался, обратившись в гудящий рой из тысяч малярийных комаров.

В ужасе понял клеомедянин, что сейчас все эти заразные насекомые бросятся на него, а оттого вскрикнул и проснулся в поту.

Эфию было так страшно, что он сильнее замотался в одеяло и скорчился в позе еще не рожденного ребенка. Дрожь сотрясала все его тело. Он не смел даже протянуть руку и включить ночник.

— Омега, — прошептал он, кутаясь с головой и ощущая, как проходит, сдается, отступает необъяснимый страх перед выпущенными из глубин подсознания чудовищами. — Он опять это сказал…

Да, после исчезновения Кристиана этот сон стал сниться Эфию поначалу раз в три, потом — в два года, а во время работы над проектом Палладаса и Савского зачастил с удивительной регулярностью — раз в две недели. И во сне Эфий почти забывал о том, что все это уже было. Но забвение — это обычное свойство снов. Странным казалось другое — то, что из сновидения в сновидение события развивались одинаково.

Клеомедянин не мог изменить ничего, и поверженный Мор успевал произнести свое проклятие в их адрес.

* * *

— Мне сообщили, Эфий, что вы хотите со мной переговорить…

Эфий сел в кресло, слегка кивнув голограмме Михаила Савского. Академик разговаривал на ходу и. судя по окружающей обстановке, из какого-то флайеропорта.

— Я не знаю, стоило ли мне беспокоить вас по пустякам, но господин Палладас…

— Да, да, он передал, что речь пойдет о вашем сне. Или это был ВТО? Я внимательно отношусь и к тому, и к другому…

— Нет, в том-то и дело, что это было во-первых, повторяющийся, а во-вторых, неуправляемый сон. Я могу управлять всеми своими снами, кроме этого…

— Повторяющийся который раз? — Савский ступил на скользящую платформу и поехал вдоль встречной череды пассажиров, минуя сверкающие разноцветные вывески.

— Не вспомню… Двенадцатый? Тринадцатый?

— Ого!

— Я не записывал, — виновато признался Эфий. — Не придавал значения.

И он рассказал подробности приснившегося прошлой ночью. Академик был поначалу бесстрастен, но в самом конце, при каждой новой фразе Мора, лицо его вытягивалось все сильнее.

— Омега! Так вот кто нужен был помешанному!

Савский торопливо прошел регистрацию и, проскочив вместе с будущими попутчиками в накопитель, уселся в самом малолюдном уголке помещения.

— Я? Но для чего?! — клеомедянин оторопел.

— Видите ли, Эфий… судя по всему, Мор располагал некоторой информацией, доступной нам пока не полностью. С нею были ознакомлены лишь его приближенные, причем те, кто был у него на виду. Другим он не доверял… — Савский пожевал узкими губами. — Но кое-какие сведения все равно просочились в народ и стали доступны нам. По его подсчетам, в этой заурядной вселенной, но только в этой, должны были совпасть два редчайших события. Они редки и сами по себе, а тут еще — их совпадение. Представляете, какова вероятность выпадения этого жребия? Он сделал все возможное, чтобы через сознание будущего Иерарха планеты Фауст пробиться в сознание Иерарха действующего, уже готового к радикальным мерам…

— Будущего Иерарха? А кто он?

— Им должен был стать наш с вами хороший знакомый, Кристиан Элинор. Но не сложилось. А вот Мор пробился и достиг своей цели. Двусторонними усилиями они с Иерархом Эндомионом открыли «врата» в мембране двух смежных вселенных.

— И тогда началась война со спекулатами… — пробормотал в задумчивости клеомедянин.

— Да. Мор был уже близок к тому, чтобы захватить в плен вас и господина Хаммона. Он догадывался, что Альфа — это Хаммон, но не знал наверняка, кто Омега…

— Что было бы, если бы ему удалось нас заполучить?

Савский развел руками:

— Откуда мне знать? Такие вещи ведь не являются банальным историческим прецедентом, который разбирают в школах. Может быть, Мору с вашей помощью удалось бы подчинить себе всех без исключения своих двойников во всех без исключения обитаемых мирах? Или объединить их силы в своем собственном воплощении, а силы эти, надо сказать, были бы немалыми… Одно ясно, как божий день: вы с Хаммоном были ему нужны отнюдь не для экскурсии по мирозданию и разглядывания достопримечательностей вселенных. Вполне вероятно, у него был вполне оригинальный план, как достигнуть желаемого, манипулируя вами — вами и Хаммоном.

— Но почему — мной? Что значит — «Омега»? Кто я такой?

— Понимаете… — академик слегка замялся. — Как бы дико это ни звучало — а еще в древности один гениальный ученый сказал, что если идея с самого начала не кажется всем абсурдной, то она ничего не стоит — но тут все дело в господствующей ныне теории происхождения миров. Вы ведь прекрасно о ней наслышаны, не так ли?

— О теории Уробороса? Более чем, господин Савский… Разве можно сомневаться в этой теории, обладая действующим трансдематериализатором и постигнув основной принцип его работы?!

— …и добавьте: «пообщавшись с господином Хаммоном», сударь, — ввернул Савский.

— А как связаны теория Уробороса и Хаммон?

— Об этом мы поговорим при личной встрече. Я скоро буду в Москве и расскажу вам, из-за чего на самом деле исчез Кристиан Элинор. Что же касается вас, то по теории Уробороса вы, как и все остальные, являетесь причиной для мира следствия вашей внутренней вселенной. Как и все остальные, но за одним очень важным исключением: ваша вселенная замыкает круг. Это здесь, образно говоря, зубы змея впиваются в его собственный хвост. Будучи самым малым звеном относительно местного мира, ваша вселенная является материнской по отношению к той, откуда к нам явился господин Хаммон. Вот так. Как бы это ни было невероятно. Самое ничтожное в конце цепочки причин и следствий становится самым великим — и это звено замыкает круг!

— А я живу здесь?

— Да.

— Между тем и тем…

— Ну да…

Эфий энергично встряхнул головой, потом извинился, вскочил и сунул ее под хлынувшую из водопровода ледяную струю. Ему показалось, что мозг закипает на медленном огне, а своими откровениями Савский эдак неторопливо помешивает его в черепной коробке клеомедянина, словно какую-нибудь кашку. И самым главным во всем этом для Эфия было осознание, что он сам — часть только что услышанного бреда. Причем бреда академика!

— И что же мне теперь делать? — севшим голосом спросил клеомедянин фаустянина.

— А ничего не делать! — весело откликнулся Савский. — Сидеть тихонечко и ждать, потому что сейчас я попробую вызвать на связь господина Калиостро-старшего и обрадовать его новым фактом в нашем общем эксперименте.

* * *

Преподаватель закончил настройку и, отряхивая руки, как в прежние времена это делали его коллеги, вынужденные писать мелком на подвешенной доске, с довольным видом повернулся к студентам.

— Ну-тки, приступим. Как вы поняли, зачет будет проходить по системе нового образца… Слушаю вас, мистер Грин!

Эльза оглянулась. Сидевший рядом с Эфимией Калиостро высокий полноватый студент поднялся из своего кресла:

— Система «Лангольер», сэр? — спросил он.

— А, так вы наслышаны! — господин Фейган с улыбкой погрозил пальцем Грину. — Да, Эд, точно! Это система «Лангольер». То бишь интерактивное тестирование ваших знаний в области метасоциологии. Если вы верно отвечаете на вопросы созданий и адекватно реагируете на их провокации, система фиксирует «зачет»…

— А если нет — сжирает? — глядя на голографического черного монстра, вращавшегося на территории экзаменационного загончика, поинтересовалась выскочка-Калиостро.

Студенты, кроме Эльзы, засмеялись. Улыбнулся и мистер Фейган.

Сказать по правде, Эльза тихо ненавидела Эфимию. Вечно ведет себя, как дура, но при этом парни знай умиляются ее выходкам. И все почему? Конечно: лакомый кусочек, дочка и внучка та-а-аких людей! Уже за одно это Калиостро прощались все ее заскоки. Даже будь она страшилищем, подхалимы, которых немало было и среди преподавателей, несомненно льстили бы ее красоте, как сейчас некоторые льстят «уму» и напрочь отсутствующему чувству юмора.

— Ха-ха, очень смешно! — зло передразнивая и кривясь, процедила Эльза сквозь зубы. — Шутка на уровне выпускника Инкубатора!

А если говорить совсем откровенно, она ревновала к Эфимии Эдварда Грина, которому та явно нравилась. С Калиостро он так и норовил усесться рядом на лекциях, увязывался за ней и ее глупыми смешливыми подружками в столовую и на практические занятия, дарил всякие безделушки на день рождения. Вот и сейчас, услышав реплику Эльзы, он насмешливо ответил:

— Учите матчасть, коллега Эльза!

— Придурок! — буркнула она и швырнула в него комком смятой бумаги. — Набрался крейзи-лексикона!

И ей захотелось плакать. Она ведь точно знала, что Эфимии он не нужен, что у нее есть парень из «своего круга», а Эд… Эд — просто однокашник и веселый малый. На что он надеется? Или его подстегивает именно то, что Калиостро не обращает на него того внимания, какое ему хотелось бы от нее получить?

— Ну да, сжирает, — продолжал мистер Фейган, проигнорировав перепалку в правой части аудитории. — Обнуляет ваш табель за семестр. Будете пересдавать, когда подготовитесь по всем темам дисциплины. Вот так!

Студенты недовольно загудели. И тогда Эльза решилась на странный для себя поступок. Обычно тихоня и консерватор, она вдруг вскинула руку:

— Можно, сэр?

— Да, мисс Бейвель? — чуть удивленно приподнял бровь Фейган, не знакомый с этим отчаянным взглядом светло-голубых глаз скромной студентки.

Едва не зажимая ладонями горящие адским пламенем уши и чувствуя, как вместе с буйством прорывается дрожь в руках, ногах и даже в шее, красная от стыда и ярости Эльза выкрикнула:

— Я хочу протестировать систему, сэр!

— Э-э-э… Да пожалуйста! Только не нужно так волноваться, Эльза. Покажите, покажите этим бездельникам, что на самом деле в «Лангольере» нет ничего страшного. Если вам требуется подготовка, то…

— Спасибо, сэр, я готова!

— Тогда — вперед!

И Эльза шагнула в загон, чувствуя на себе два десятка любопытствующих взглядов.

— Присаживайтесь! — донесся голос преподавателя извне.

Здесь уже не было никого. Здесь не было ни неба, ни земли, ни помещения. Все белое, яркий свет. И вращающаяся черная дыра вверху.

Девушка послушно села и почувствовала, что ее приняло в свои объятия знакомое по форме и ощущениям ученическое кресло. Но глаза его не воспринимали.

Лангольер учуял Эльзу и нацелил свое жерло в ее сторону. Она уловила, как что-то начинает ввинчиваться в ее мозг, но неприятное покалывание длилось меньше секунды. Черная дыра лопнула и превратилась в целую стаю небольших дырок в пространстве. И все они бойко набросились на те области мозга, которые отвечали за обучаемость, память и логику. Лангольеры{4} не пропускали ничего. Они буквально высасывали из Эльзы знания и проверяли их на полноту и завершенность. Иногда ей хотелось отвечать вслух, но все происходило так быстро, что она не успевала открыть рот. Вертящиеся воронки стремительными хищными движениями перемещались вокруг нее, и от них не было никакой защиты. Они походили на самый совершенный детектор лжи, обмануть который абсолютно невозможно.

«Зачтено!» — наконец проурчало у нее в голове, свет погас, предметы вернулись, а черные дыры слились воедино, и лангольер равнодушно отлетел на прежнее место.

Когда Эльза, пошатываясь, выбралась из загона, ее встретил шквал рукоплесканий.

— Ты молодец! — крикнула ей Эфимия. — Классно!

И та не возмутилась. Она даже не заметила, от кого исходила похвала, просто добралась до своего кресла и упала в него, словно провела много часов на изнурительном экзамене. Время для нее исчезло, съеденное лангольерами. Кажется, студенты один за другим входили на зачет и так же, как она, со стеклянными глазами вываливались из комнаты испытаний. Эльзе было все равно, однако вскоре она поймала себя на том, что ощущение пустоты проходит. Вакуум начал заполняться звуками, красками и — самое главное! — мыслями. О, это прекрасное состояние — думать!

Она незаметно скосила глаза на недавно вернувшегося после экзекуции Эда Грина. Он растекся по креслу, будто кусок расплавленной пластмассы, и тупо смотрел в никуда. Эльза тихо прыснула, но в душе пожалела его, помня собственные переживания.

— Мисс Калиостро, — заглянув в список, вызвал господин Фейган.

Эфимия поднялась, отпустила подружкам пару воздушных поцелуев и, прощаясь, сплела над головой руки ладонью к ладони. Эльза растерянно поморгала, вспомнив, как та приветственно хлопала ей по выходе от лангольера. Разве это не почудилось от потрясения?! Она была уверена, что Эфимия испытывает к ней взаимную неприязнь. Всегда была уверена.

Тем временем Калиостро, как и предшественники, проникла в загончик, прекрасно видимая из аудитории. Бывалые, кто уже очнулся, теперь просто наблюдали, а те, кому испытание еще только предстояло, тихонько подхихикивали. Эльза увидела, как тотчас после входа Эфимия напряглась и не подчинилась приказам мистера Фейгана сесть в кресло.

Лангольер тронулся с места, нацеливаясь на Эфимию. Та выставила плечо и отклонилась. В глазах ее стоял ужас.

— Эй! — прошептала Эльза, озираясь по сторонам. — Остановите это! Что-то не так!

Девушка поняла, что голос ее не слушается.

— Мисс Калиостро, сядьте и расслабьтесь! — в который раз повторил преподаватель.

Черная дыра рассыпалась на части.

— Остановите это! — услышав свой вопль со стороны, вскочила Эльза и кинулась к силовой защите загончика.

Студенты, кто мог, вскочили с кресел.

И тут раздался истошный крик Эфимии. Выбросив руки вперед, девушка зажмурилась и стала что-то бормотать. С лангольерами начало твориться невообразимое. Их швыряло по всей установке, они искрили и взрывались.

— На выход! — заорал кто-то из студентов, и у выхода началась паника.

Система выходила из строя, вспыхивая от модуля к модулю. Включилось противопожарное устройство, обливая всех безвредным, но очень неприятным на ощупь составом.

Господин Фейган выключил экран, и они с Эльзой и только что пришедшим в себя Эдом кинулись к Калиостро. Последнее, что услышала Эльза от Эфимии, были какие-то странные, похожие на заклинание слова:

— …Я — всё это, сверху и снизу и со всех сторон! Призываю Благословение, и пусть будет по слову моему!.. Явись! Явись!

Они не смогли пробиться к ней, точно вокруг нее откуда ни возьмись создался еще один кокон энергетической блокировки. Все трое прыгали вокруг, размахивая руками, чтобы ускорить вытяжку дыма, но не могли ничего поделать, пока Эфимия, закатив глаза, не рухнула в стоящее у нее за спиной и уже начавшее дымиться кресло. Только тогда кокон пропал.

Словно в каком-то бреду, мистер Фейган вспоминал свой разговор с вице-президентом Академии. «До окончания расследования система „Лангольер“ будет считаться потенциально опасной и запрещенной к использованию в учебных заведениях!» И все. Многолетние разработки были запороты всего лишь одним происшествием, истоки которого были неизвестны.

А ведь на руках у Эфимии не оказалось ни единого ожога, хотя она стояла в самом эпицентре взрывов! У нее было отравление угарным газом — и ни одного ожога. Даже одежда осталась целой, не говоря уже о коже и волосах! Очнувшись в палате сразу же после приезда в Санта-Монику, она не помнила ничего, что было с нею после входа в экзаменационную комнату.

* * *

Большая весельная лодка тихо заскрежетала о гальку отмели, приставая к берегу дышавшего холодом озера. В темноте леса крикнула какая-то разбуженная птица, пырхнули крылья, щелкнула ветка — и снова наступило безмолвие.

На берег выпрыгнул человек, ухватился за цепь на носу ялика и выволок суденышко на камни. Постояв, прислушиваясь, он выгрузил из него несколько мешков, а саму лодку затащил под нависающий огромный валун, где привычными движениями закидал ветками поваленных кедров и прикопал недотаявшим снегом. Когда все было кончено, человек подобрал мешки и двинул в сторону сопок.

Холмы по обе стороны Золотого озера все еще стояли под сугробами. Снег таял днем, темнел и плакал ручейками убегающей воды, а ночью, когда опять подмораживало, сверху покрывался коркой наста.

Человек продвигался в гору, безошибочно находя тропинку. Из-за тучи высунулась половинка луны.

Он шел долго, изо рта его валил пар, но вот наконец тропинка привела его к небольшой, скрытой кедрами, постройке странного вида. Это был лежащий на земле и даже немного вросший в нее металлический цилиндр. Кое-где сплав подвергся сильной коррозии, и в этих местах дыры были прикрыты цинковыми заплатками, появившимися много позже самого цилиндра. Недалеко от входа — круглого и закрытого срезом толстенного ствола — на земле виднелись угольно-черные следы костра. Другая сторона цилиндра была старательно завалена камнями и закопана, а сверху кто-то накидал на него кедровые лапы.

Человек откатил срез, пристроил рядом, вошел внутрь и зажег при входе маленькую лампадку. Огонек высветил внутренность цилиндра. Она была оборудована под жилище: тут имелись и стол, и ящик под сидение, и несколько ящиков в ряд, накрытых шкурами и тряпьем, и разный хлам многоцелевого назначения. Хозяин сбросил мешки у стола и едва вознамерился заняться их содержимым, как вдруг снаружи мелькнула тень и напала на него.

Не разбирая, зверь это или человек, владелец дома-цилиндра отшвырнул нападавшего, в кувырке схватил длинную палку и выкатился на открытое пространство. На этот раз нападающий снова выскочил из-за спины. У него тоже была в руках палка. Человек удивился, потому что с ним сражалась женщина, одетая как горожанка, но умелая, как он сам.

Они сшиблись, и каждый стремился во что бы то ни стало одолеть другого. Женщина легко уходила из-под ударов, исчезала в одном месте, чтобы появиться в другом, чаще — за спиной. Палки в их руках крутились, словно винты разогнавшегося двигателя, едва видимые глазу. Но победа одного из равных — это всегда ошибка другого. Противница оступилась на скользкой глине, и хозяин цилиндра занес палку, чтобы пригвоздить ее к земле. Она вскрикнула, палка вылетела у него из рук и упала на то самое место, откуда женщина только что успела откатиться, а мужчина упал, словно парализованный.

Утирая ободранное лицо, незнакомка поднялась на ноги.

— Вон она! — крикнули в стороне.

К месту недавнего сражения подбежало трое мужчин.

— Почему ты не применила эмпат-паралич сразу? — закричал на нее один из них, с шевелюрой черных кудрявых волос, коренастый и сердитый, лет пятидесяти.

— И зачем оторвалась от нас? — добавил блондин, примерно того же возраста, с бородкой и в куртке с капюшоном.

Поверженный мог только переводить взгляд с одного на другого, не понимая ни единого слова: они говорили на неизвестном ему языке.

— Хотела хоть раз увидеть, чего стоит монах-фаустянин в бою, — невозмутимо ответила женщина на кванторлингве, стряхивая с одежды мокрую прошлогоднюю листву и грязь.

— Нашла время! — горячился кудрявый брюнет, а третий, сухощавый и грызущий что-то, сплюнул в сторону скорлупки.

— Чез, не забывайся!

— Извини. Прости меня, Джо, но это неразумно. Он ежедневно наматывает мили в этих горах и охотится, а ты два раза в неделю посещаешь тренажеры и думаешь, что способна его одолеть?

— Чез! — ее брови сошлись у переносицы, а в голосе лязгнул металл.

Брюнет отвернулся и со злостью пнул палку парализованного монаха.

Джо присела на корточки возле лежащего:

— Мы не враги вам, Квай Шух, — сказала она. — Нам нужна ваша помощь. Вы меня понимаете? Чез, Витторио, перенесите его в… ну, вон туда, — женщина махнула рукой в сторону цилиндра и оглянулась на оставшегося с нею рядом блондина. — Марчелло, а что это за конструкция?

— Точно не уверен, но похоже на отвалившуюся ступень древней ракеты-носителя, — сказал он, светя фонариком в ту сторону. — Кажется, в прошлую эпоху здесь недалеко был космодром, откуда вели запуски на орбиту. А траектория падения ступеней приходилась как раз на этот берег озера, и здесь официально был заповедник, но на самом деле — запретная зона. Тут таких недогнивших болванок много…

— О! — только и сказала Джоконда. — Ну что ж, пойдем, поговорим с ним.

— Джо, ты только не злись, но я тоже считаю, что если мы команда, то…

— Концордато[16], Марчелло. Концордато, и больше к этому не возвращаемся!

И они вошли следом за остальными.

Квай Шух лежал на своей импровизированной кровати, ничем не связанный, но способный лишь водить зрачками из стороны в сторону. Мужчины светили фонариками ему в лицо, и голос подошедшей Джоконды — это все, что он воспринимал из внешнего мира.

— Вам нужно поехать с нами, Квай, — сказала она. — Почему бы вам не перейти на легальное положение? Зачем вы скрываетесь, живете здесь отшельником? Война закончилась, и закончилась давно.

Фаустянин понял, что теперь сможет говорить:

— Вы кто? — спросил он.

— Комитет по надзору за нелегалами! — хохотнул блондин-Марчелло.

— Ваша помощь нужна Кристиану Элинору, Квай.

— А он что, жив? На Фаусте было жарко. Мало кому из наших удалось уцелеть…

— Я могу распеленать вас? Вы не будете делать глупостей?

— Распеленайте, — буркнул бывший монах, и тут же бессилие кончилось, а он смог сесть. — Я никому здесь не мешал, ничего не нарушал. Я и в город-то не наведываюсь никогда, чтобы не маячить на глазах у ваших… Не хочется мне жить по вашим законам, странные вы.

Псионики переглянулись.

— Значит человек, добровольно заточивший себя на два десятка лет в упавшую ступень древней ракеты — не странный? — уточнил блондин.

— Что ж, вы вольны выбирать, — согласилась Джоконда. — Я не думаю, что кто-то откажет вам в удовольствии жить здесь, — она повела рукой. — Но только прошу вас: помогите своему другу.

Квай провел рукой по лысине:

— Как?

— Мы отвезем вас в один институт, где вам будет нужно войти в медитативное состояние. В это время вас понаблюдают, запишут характеристики — и вы полностью свободны.

— И что, меня не заставят жить в этих ваших сумасшедших городах?

— Если вы сами того не пожелаете.

— Не пожелаю.

— Тогда не заставят, — усмехнулась Джо.

Квай поднялся под настороженным взором кудрявого брюнета.

— Не знаю, как так я смогу помочь Зи… Кристиану, но вам виднее… А как вы нашли меня?

Джо посторонилась, уступая ему дорогу. Они вышли из цилиндра и, растянувшись цепочкой, направились вниз. Вместо Джоконды ответил Витторио, плюясь по обыкновению скорлупками:

— А ты думаешь, спутники летают просто так? — он указал в небо. — Найти несложно, когда знаешь, что искать.

— Лучше расскажите, как вам удалось выжить? — спросила Джо. — Ведь Кристиан видел вас мертвым.

— Меня?

— Не совсем вас, — поправилась она, — скорее материализацию.

Квай нахмурился:

— Это как?

— Вы помните на Фаусте женщину с младенцем на руках?

— Да в том городе было много таких женщин. Я не знаю, скольких видел их тогда…

— Но, похоже, что на глазах у одной из них с вами что-то случилось.

— Ну да! — удивленно подтвердил монах, оглядываясь на нее. — Так и есть. В меня выстрелили, а неподалеку были какие-то женщины… с нашим, из целителей… Только я не помер. Полежал там до темноты и отполз в сторонку, а потом увязался с некоторыми, кто выжил, и улетел сюда. А откуда вы знаете?

— Какая разница? Но я очень рада, что вы живы.

Он пожал плечами. Ему было все равно, ему было плевать, и Джоконда это понимала. За двадцать лет забылась и старая, еще детская дружба. В постоянном одиночестве стерлись чувства, сердце захлопнулось перед лицом мира, не желая впускать туда больше никого и ничего. Душа высохла, а в глазах уже никогда не зажечься звездам. Джо ощутила боль. А что, если… Но это не имеет значения! Любой, каким бы ни стал! Каким бы ни стал…

Флайер поджидал их на мосту, куда они за несколько минут домчались на моторке. Внутри Марчелло предложил Кваю посетить душевую и переодеться ради появления в обществе, но фаустянин в раздражении отмахнулся:

— Я и сам моюсь и стираю одежду каждый день! Что, вы скажете, будто я…

Блондин указал на перепачканные глиной штаны:

— Но вы же немного повеселились с Джо, как я понимаю…

Джоконда тем временем уединилась в своей кабинке и вызвала на связь Фреда Калиостро.

— Квай согласился, — сказала она шефу, едва тот возник перед глазами. — Мы везем его в Москву.

— Понятно. У нас плохие новости, Джо.

— Что случилось, синьор?!

— Я не хотел тебя расстраивать, но, видимо, выяснить все быстро нам не удастся. Пропали почти все материалы по этому делу. Их попросту уничтожили.

Она невольно коснулась пальцами виска и что есть силы прикусила губу.

— Риккардо занялся этим, девочка, — гораздо мягче добавил Фред, утешая. — Я тоже не сижу сиднем. Но пока — ничего… Вот так… Прилетай, потребуется и твоя помощь…

— Конечно, синьор… Все в порядке, я просто не…

— Ну прекрати лицедействовать, Джо! Всё! Хочешь — закричи, хочешь — что-нибудь разбей. Не нужно притворяться.

— Я… я потом… — она отвернулась, чтобы скрыть слезы, но изображение переместилось вслед за нею, ведь это была всего лишь голографическая проекция.

— А теперь то, что перетянет чашу весов. Мы нашли Омегу.

И краем глаза Джоконда заметила, как за полупрозрачной пластиковой дверцей кабины мелькнул чей-то отпрянувший силуэт.

3. Параллакс жертвы

Полмиллиона лет назад из гигантского облака ледяных обломков, окружавших систему звезды, обогревавшей Тийро и соседние планеты, по какой-то неведомой ошибке гравитации вырвалась глыба из смерзшейся воды и газов. Никому не видимая, никому не нужная, преодолевала она космическую пустоту, держа путь к солнцу.

И вот, миновав широкий пояс камней за пределами орбиты последнего планетоида, глыба начала слабо светиться. Позади нее все удлинялся и удлинялся призрачный шлейф.

Но и поныне жители маленького населенного мира даже не догадывались о крадущейся к ним смерти…

* * *

Мэтр Сабати поднял голову и неприветливо взглянул на переминавшуюся с ноги на ногу обозревательницу спортивной полосы. Как же все они ему надоели, Протоний их покарай!

— Ну хорошо, идите в мой кабинет, — буркнул он наконец.

Пепти тряхнула головой и на цыпочках заскочила за дверь. Старик-замред дописал фразу, посидел, перечитывая статью, а потом поковылял следом за журналисткой.

Немигающие красноватые глазки впились в Пепти, и она испытала слабость, как будто кровь отлила от всех мышц и органов. Девушка едва сдержала зевок и лишь чудом не закрыла сонные глаза.

— Что вы хотели? — монотонно спросил Сабати.

— Я… должна… кое-что сообщить… вам… По поручению… господина… Форгоса…

Сабати вздернул седые кустистые брови:

— Вы?!

— Да… Это… важно… — Пепти по-совиному моргнула, и взгляд ее окончательно остекленел.

— Ну, говорите тогда… — с недоверием разрешил замред.

И Пепти рассказала о разговоре между Сотисом и Гэгэусом, который исхитрилась подслушать в приемной, по секретарскому селектору. «Мамуля» Окити попросила её присмотреть за кабинетом, а сама ринулась на подземную парковку — что-то произошло с автомобилем шефа.

Убедившись, что секретарша не вернется в ближайшие минуты, спортобозревательница аккуратно включила селектор, поставив звук на минимум слышимости.

— Они обсуждали вашу статью, мэтр. Ту, в номере прошлого месяца. Кажется, Гэгэус ему поверил, а…

— Достаточно. Я все уяснил, Иссет. Не надо повторять одно и то же по сто раз.

Пепти взглянула на него исподлобья и едва удержалась от грубости, на которую всем своим видом и поведением вынуждал ее этот ветхий старикан. Надо же, подумалось ей, высохший плевок, а что-то еще запоминает!

— Ступайте. В другой раз советовал бы вам собирать сведения более тщательно.

— Да я…

— Ступайте! — прикрикнул он и, дождавшись, когда она в раздражении покинет кабинет, сладостно проглотил свежую силу, улыбнулся, встрепенулся, приободрился и, озабоченный новостями, набрал номер директора. — Добрый вечер, господин Форгос!

— Добрый вечер, мэтр Сабати.

— Только что одна наша журналистка передала мне серьезные сведения — говорит, что сделала это по вашему поручению…

— А, Иссет! — легко рассмеялся Форгос. — И что она там разнюхала?

— И я могу рассказать вам это по телефону? — с удивлением переспросил «нянька».

— Конечно, мэтр, какая безделица! Говорите. Говорите-говорите. Видели бы вы, что творится в администрации!

Сабати оторопел. Когда все воротилы рвут на себе последние волосы, читая политические сводки, Форгос ёрничает и отпускает неуместные шуточки… Замред не ожидал такого от мэра. Или это индивидуальная реакция психики на стресс? Как бы там ни было, старик пересказал ему историю, поведанную Пепти.

— Интересно, — помолчав, заметил директор. — Гэгэус… Славно. От него я ожидал поступка меньше всего. Сюрприз. Что ж, мэтр Сабати, к вам у меня будет одна только просьба: поощрите вашу журналистку и продолжайте наблюдать с ее помощью за Сотисом и вашим начальником. Да, и пусть то, что вы узнали и узнаете еще, останется между нами троими.

— Я все понял! — кивая, заверил Сабати, как будто Форгос мог его увидеть… А впрочем — мог. В самом деле — мог.

— Ну, Святой Доэтерий вам навстречу, мэтр!

Голос директора звучал на удивление жизнерадостно. Замред еще долго таращился на динамик гудевшей «отбой» трубки и пытался сообразить, какое впечатление произвел его доклад на самом деле.

* * *

Гэгэус ехал в Тайный Кийар с очень нехорошим предчувствием. Но деваться было некуда: мэр вызвал его прямо к себе в кабинет.

Жителей восточной части города здесь, мягко говоря, не жаловали. Раскаленную от жара машину главного редактора остановили еще при въезде на главное шоссе и тщательно досмотрели. Гэгэус испытывал подобное не впервые, но привычка отчего-то никак не вырабатывалась — может быть, оттого, что эти черные и до зубов вооруженные парни из пустыни таили в себе что-то зловещее? Простому горожанину при взгляде на них неминуемо казалось: вот сейчас они сделают с ним все, что взбредет в их перегретые головы, пристрелят, обчистят, зароют, машину взорвут — и поминай, как звали. Всё! Никто ничего не узнает, а и узнал бы, так не пикнул.

Но парни пропустили Гэгэуса, и предчувствие усилилось. Мелькнула кольцевая при въезде в первый подземный сектор, на кольцевой — аляповатая современная скульптура. Перевернутый острием книзу конус, на плоском основании которого вращались друг вокруг друга пять окружностей, медленно проворачивался, и лозунг «Кийар — центр мироздания!» опоясывал его в точности посередине. Мелькнула кольцевая, мелькнуло глупое сооружение, да тут же и забылись.

Под землей стало прохладнее, и вскоре Гэгэус совсем отключил кондиционер. За это время его успели остановить шесть раз, и главреду приходилось демонстрировать заверенное лично Форгосом разрешение на въезд.

— Они помешанные! — простонал Юлан, заметив седьмой пост буквально через пару сотен кемов после предыдущего.

Эти ребята учинять обыск не стали. Для вида взглянув на его документы, они сели в машину и поехали следом в качестве сопровождения.

Тайный Кийар нависал над чужаком особенной — тяжелой, мрачной и торжественной — красотой. Вся архитектура здесь была ориентирована на мысли о бренности бытия, погребальная символика вплеталась в узоры и орнаменты отделки старинных построек так, словно это были невинные светские украшения. «Все равно, что положить у себя на письменном столе череп любимой прабабушки», — всегда думал Гэгэус, проезжая эти места. Нынешний визит не был исключением. Разве только морды потусторонних чудовищ казались еще более зловещими, а сцены смерти — пророческими. Недаром у кемлинов так популярны анекдоты про некрофилов, пугавшихся подземных кийарцев.

Мэрия напоминала дворец — роскошный дворец… где прощаются с усопшими. Черные колонны устремлялись в темноту, под своды невидимого потолка. Вся постройка была попросту выбита в скале. Под огромным слоем песка эти часть Агиза была каменной. Мощная платформа позволяла вгрызаться в нее сколь угодно глубоко, и обвалы случались крайне редко. Плохой специалист-архитектор наказывал себя сам. Старые прорехи древнего города тайные давно отреставрировали. Заречный Кийар превосходил размерами не меньше, чем в два раза.

При входе в мэрию конвой сменился, и до кабинета Форгоса главред был провожаем троими охранниками здания. В отличие от дорожников, загорелых дочерна и сухощавых, эти, напротив, были бледны и рыхловаты. Роднило их только одно: ощущение, возникающее у чужака в присутствии тех или других.

Секретарем при городской главе был мужчина лет пятидесяти, седоватый и костлявый. Гэгэус всегда забывал его имя.

— Я доложу, — сказал секретарь одному из сопровождающих, по обыкновению даже не взглянув на главреда, и, докладывая, дверь за собой нарочно не прикрыл: — Мэтр Форгос, к вам главный редактор «ВК». Что ему ответить?

— Пусть подождет пару минут в приемной, — ответил приятный баритон невидимого мэра.

— Слушаюсь. Вам велено подождать.

Сесть он не предложил, и Гэгэус сделал это самовольно, получив несколько неприязненных взглядов от покидавших кабинет охранников. Но главред «Вселенского калейдоскопа» уже давно не впечатлялся такой ерундой, как чужие мнения.

Гэгэус кашлянул в кулак и закинул ногу на ногу. Кресла здесь стояли глубокие, и оттого его коротеньким конечностям было неудобно, и главред знал, что со стороны выглядит комично. Однако же, как было сказано раньше, чужие мнения Юлана нисколько не интересовали. Найдя позу поудобнее, он извлек из кейса несколько рабочих бумаг и принялся их штудировать, забыв о существовании желчного секретаря, который нет-нет да косился в его сторону.

— Пригласите, — проговорил наконец селектор, и седой небрежно указал Гэгэусу на дверь в кабинет Форгоса.

Быстро, но не суетливо главред закатился к начальнику.

Форгос отвел глаза от монитора своего э-пи и оглядел вошедшего с головы до ног.

При встречах с ним Гэгэус всегда думал: «Сразу видно, что он из Восточного!» и ощущал тень гордости «за своих», хотя, по большому счету, был к этим мелочам равнодушен. В Форгосе не было ничего от местных рахитичных заморышей — потомков каторжан, из поколения в поколение существовавших под землей. По сравнению со своим секретарем мэр выглядел живым. И все же Гэгэус хорошо знал, что на поверхности Форгос уже не может находиться без специальных очков с усиленной фильтрацией солнечных лучей, да и стерильный воздух подземелья с годами вызвал у него склонность к поллинозу, одному из видов аллергии, которая начиналась, стоило мэру оказаться на открытом пространстве. Пыль, загрязнение атмосферы, цветочная пыльца — все, что угодно, могло спровоцировать у него жестокий приступ сенной лихорадки.

— Добрый день, мэтр Форгос, — сказал главред.

— Добрый, добрый, — мэр поднялся и подошел к нему. — А что ж это вы не сообщили мне такой интересный факт, как присутствие в штате моего издательства Сэна-Тара Симмана, господин Гэгэус?

Он улыбался, а глаза оставались мертвыми.

— Да так как-то… — замялся Гэгэус. — Всё как-то не к месту. Тем паче все это время он был в отъезде, а потом ситуация с Лигой…

— С Лигой, с Лигой… — задумчиво выпятив нижнюю губу, протянул Форгос, но быстро очнулся: — Присядьте.

Юлан сел возле его стола.

— Итак, вы поверили мальчишке, господин Гэгэус?

— Насчет чего?

— Насчет этого… Ко мне!

«Ну начинается!» — захлебнувшись страхом и удушливой болью в грудине, простонал про себя главред. Он видел улыбку Форгоса, и тот молча указал пальцем ему за спину. Только тогда Гэгэус понял, что стоит на ногах, и последовал совету мэра оглянуться.

— А-а-а! Нет! — заорал он во всю мочь и не услышал себя.

Позади него, привалившись к столу, полусидел в офисном кресле… он сам. Что-то тонкое и серебристое тянулось от груди сидящего (и, кажется, спящего) Гэгэуса, уходя куда-то за спину Гэгэусу невесть как оказавшемуся в центре кабинета.

Потом все померкло и снова включилось.

— Воды? — уточнил мэр, как ни в чем не бывало.

— Значит, всё так и есть… — пробормотал главред, на этот раз гораздо скорее взявший себя в руки, но все равно испытывавший неслабое желание напиться.

— А теперь скажите, вам есть куда уехать из страны?

Юлан удрученно кивнул.

— Отлично! Слушайте же меня, мэтр Гэгэус, слушайте внимательно и всё запоминайте!..

* * *

Ноиро помог матери подняться в электровоз и сам не без труда вскарабкался следом.

Покидающих Кийар было очень много. Люди осаждали электрички, толкая взятки проводникам и втискиваясь в вагоны правдами и неправдами. Поезда с каждым днем ходили все реже и при этом — абсолютно непредсказуемо по времени. Понимая, что ни сама она, ни покалеченный сын с такой обозленной толпой не сладят, Гайти Сотис уговорила старого друга семьи, железнодорожника, занимавшего какой-то начальственный пост, отправить их хотя бы в электровозе. Тот попытался найти для них место в пассажирской части состава, но вскоре убедился воочию, что там творится кошмар, и признал свою неправоту.

— Я же всего этого не вижу, Гайти! — виновато вздыхал он, ведя их с Ноиро какими-то нехожеными путями, доступными только обслуживающему персоналу станции. — Клиника для психов!

Разговор с машинистом электрички до Тайбиса был недолгим, и рабочий проводил их к заднему электровозу.

— Только там ни сесть, ни лечь, — предупредил он.

— То же самое и в вагонах, — вяло махнула рукою госпожа Сотис. — Там еще и нечем дышать, знаете…

До Тайбиса было шестнадцать часов езда по ночной пустыне. Гайти забралась на высокий стул, напоминающий насест и прикрученный к металлическому настилу пола, и поставила ноги на отключенную приборную панель. Окошки здесь были странными: чтобы смотреть через них перед собой на дорогу, нужно было заглядывать сверху, стоя. Иначе в поле зрения попадало только небо.

Ноиро устроился на каком-то ящике в углу кабины машиниста и задремал. Состав плавно покачивало на рельсах.

— Может быть, не нужно тебе потом возвращаться в Кийар, Ноиро? — помолчав пару станций, не выдержала мать.

Молодой человек вздрогнул и с трудом разлепил набрякшие веки.

— Мам… — он потер лицо. — Я же уже говорил, что не могу оставить Нэфри и госпожу Иссет. Да и кто присмотрит за нашим домом? Ты же сама знаешь, сколько сейчас мародеров — по ним Тайный Кийар плачет горькими слезами…

— Да и Святой Доэтерий с ним, с домом. И Нэфри своей ты теперь ничем не поможешь, раз она в подземелье… Подумай, каково будет нам с Веги.

— Я буду отзваниваться. Каково будет мне, если я сбегу?

Она тяжко вздохнула, еле-еле угадывая в полутьме исхудавшее лицо сына.

— А ты все практикуешь эту шаманистику…

— Нет, не до того…

— Ой, не ври мне, пожалуйста! Будто я не слышу, как ты орешь по ночам.

Ноиро опустил голову. Он слушался запрета Та-Дюлатара и со дня их последнего разговора в сельве не покидал свое тело ни на мгновение. Ему хотелось бы узнать, где сейчас Учитель-Незнакомец и что с ним, но он не смел нарушить приказ, не имея достаточно веского повода. А кошмары снились ему независимо от выхода в «третье» состояние, изредка очень удачно под это состояние маскируясь и не позволяя разобрать, где сон, где явь, а где внетелесное существование.

— Меня пугает, что тебе не становится лучше. Гинни говорит…

— Мам, избавь меня хотя бы здесь от нужды выслушивать о Гиене! — у него даже скулы свело мучительной болью, как если съесть что-то чрезвычайно кислое. — Я не пойму, как она стала нашей соседкой? Где были ваши глаза?

Госпожа Сотис вздохнула:

— Это было уже так давно! Мы с твоим отцом были еще такими молодыми… И вот у нас появилась возможность обзавестись своим собственным углом. Конечно, мы бросились искать жилье, ведь всего через полтора месяца у нас родился ты. Помню эту страшную жару… Я едва переставляла ноги — вот такие, представляешь! — она показала, какими распухшими были ее ноги тогда. — Здесь как будто аквариум с водой, на спине — мешок с цементом, не меньше! Каракатица, иначе и не скажешь. И вот я вижу наш будущий дом. Такой милый, я сразу в него влюбилась, но Эрхо не понравилось, что он на двух хозяев. А иначе нам не хватило бы денег! «Всё, — говорю, — Эрхо, мы пришли!» Тут выскочила Гинни, усадила меня, напоила водой, все показала и рассказала. Я не понимаю, за что вы все ее так невзлюбили… Мы с нею подружились с первого слова. Но твой отец не хотел оставаться: то одно не нравилось ему, то другое — ты ведь сам помнишь, каким он бывал, когда что-то происходило не по-его…

— И он был прав… — проворчал Ноиро.

— А может быть, ты?

— Я?! При чем здесь я?

— Твой отец уже категорически хотел сказать «нет», и я сдалась. Но ты вдруг заметался — и ка-а-ак пнешь меня ножкой сбоку! Вот мы и решили, что это твоя воля, знак — остаться. И сказали «да».

— И только?! — журналист расхохотался. — А может, это я хотел сказать: «Сматываемся отсюда побыстрее»?

— Что теперь говорить. Что случилось, того уже не изменишь.

Ноиро угрюмо кивнул. Госпожа Сотис привстала и выглянула в окно, пытаясь хоть немного разобрать, что делается снаружи.

— Так долго стоим… — сказала она. — Ничего не видно, темно… Даже не знаю, какая это станция.

— Сейчас узнаю.

— Нет! — почти вскрикнула она. — Не надо!

И тут, словно кто-то услышал их, электричка тронулась. Госпожу Сотис едва не сбросило на приборную панель.

— Святой Доэтерий! — выдохнула она. — По-моему, там что-то случилось.

Скорость нарастала. В кабине машиниста все гремело и скрипело.

— Я посмотрю, — не вытерпел Ноиро.

— Только не высовывайся сильно!

— Угу.

Журналист с трудом вытолкнул забитую дверцу и попытался заглянуть вперед по ходу движения. Состав поворачивал, по большой дуге огибая глубокий овраг, и Ноиро сумел разглядеть, что происходит в ближайших вагонах. Хотя правильнее было бы сказать, чего там не происходит. В них не было ни одного пассажира, а свет горел ярко, делая внутренность вагонов отлично видимой снаружи. А ведь они с мамой и их знакомым железнодорожником собственными глазами видели, как набивались в поезд люди перед отправкой из Кийара!

— Там пустые вагоны, — возвращаясь в кабину электровоза, сказал журналист матери. — Никого нет.

— Пустые?!

— Да. Поезд болтает. Кажется, это из-за того, что он идет под уклон. Такое впечатление, что в головном электровозе нет машиниста, который включил бы тормоза…

Госпожа Сотис тоже выглянула и ужаснулась:

— Что это значит?

— Похоже, на последней станции сошли все, кроме нас. А поезд почему-то отправили дальше…

— Но как?! Ведь машинист знал, что мы тут! Это вообще другая дорога, Ноиро. Я не помню, чтобы наша электричка в Тайбис когда-нибудь проезжала эти места…

Страшной мыслью осенило его сознание: их пустили под откос. Зачем? Почему? Неважно. Важно только спастись.

Ноиро подскочил, схватил вещи матери и выбросил их из поезда.

— Что ты делаешь?! — в отчаянии крикнула она.

— Нам надо прыгать, иначе мы погибли.

— Прыгать?

— Да. Посильнее оттолкнуться и прыгнуть. Там песок — будем надеяться, это нас спасет. Прыгай и катись кубарем. Вот так, — он вжал голову и охватил себя руками.

Состав громыхал, подпрыгивая на рельсах.

Гайти Сотис зажмурилась, закричала и выкинулась в темноту. Ноиро тут же последовал за нею, боль пронзила его насквозь, как острие пронзает ствол дерева — через все годовые коль…

— Ноиро! Проснись! Ну что мне с тобой делать?

Все еще крича, журналист распахнул глаза. Боль тут же стихла. Электричка двигалась в обычном ритме, а возле Ноиро на коленях стояла мать. Обняв его за плечи, она протирала лицо сына смоченным водою платком.

— Опять тебе снятся кошмары…

— Нам нужно сойти с этого поезда, мам. Нам нужно сойти на первой же станции, — затараторил журналист, хватая ее за руки.

И только тогда, когда они уже стояли на вокзале маленького городка между Энку и Трокалем, он спросил:

— Мам, а ты рассказывала мне сегодня о нашем доме, о Гиене, о том, что отец не хотел там жить, но пошел тебе навстречу, когда я зашевелился у тебя в животе?

Ее глаза раскрывались все шире:

— Откуда ты все это знаешь?

— Ты же са… Ты не рассказывала?!

— Нет, ты ведь заснул, когда мы только тронулись!

— И ты не говорила, что я практикую шаманистику и ору по ночам? Не уговаривала остаться с вами в Тайбисе?

Она заколебалась:

— Я хотела все это сказать, хотела уговорить. А потом я и в самом деле думала о нашем доме, вспоминала, как мы купили его двадцать пять лет назад… Ты знаешь, я вела с тобой диалог! Да! Да! — госпожа Сотис ухватила его за руку. — Я иногда внутренне разговариваю с кем-нибудь — с тобой, с Веги, с Гинни. Даже, бывает, с вашим отцом… Вот и теперь ехала и представляла, как мы с тобой спорим о… Но ты же не хочешь сказать, что умеешь читать чужие мыс… О, Святой Доэтерий! Ты умеешь! Получается, что во сне ты умеешь это делать. Но почему ты решил сойти?

— Лучше тебе этого не знать, ма.

Уже в Тайбисе, добравшись туда на попутках, Гайти и Ноиро узнали о крушении своего поезда. По случайности или по чьему-то злому умыслу стрелки были переведены не вовремя, и состав сошел с рельсов посреди пустыни. Больше всех был исковеркан подмятый вагонами задний электровоз.

— О, нет… — прошептал Ноиро, как завороженный глядя на экран, где в новостном блиц-выпуске показывали кадры трагедии. — Я же мог сказать… Я же мог сказать им всем!

Веги молча обняла брата, повзрослевшая и осунувшаяся.

— Ты не мог, — утешала госпожа Сотис со слезами на глазах. — Даже я не поверила тебе и была раздражена твоей выходкой.

— Я мог… — повторил он. — Я мог, но даже не попытался…

* * *

Рато Сокар нарочно встал пораньше, чтобы успеть съездить к Дэсвери и обсудить с ним несколько моментов предстоящих вечером съемок телепередачи. Энергично водя по щекам электробритвой, сузалиец выглянул в окно гостиничного номера.

Было по-утреннему прохладно и свежо. Такой уж тут климат: пока солнце не опустится за горизонт, плавится даже воздух в любое время года. Но стоит нагрянуть темноте, осенью, зимой и ранней весной в Агизе становится зябко. Ночами кемлины одеваются теплее, а наивные приезжие — мерзнут.

Сокар посмотрел на часы. Начало восьмого. Значит, на месте он будет примерно в половине десятого. Сэн-Тар Симман, он же Ноиро Сотис, обещал подъехать ближе к вечеру прямо в телестудию Сэна Дэсвери. По-другому у него не получалось: позавчера Ноиро должен был проводить мать в Тайбис, а к сегодняшнему дню — вернуться в Кийар.

Освежив щеки лосьоном, писатель натянул футболку в цвет легких хлопчатобумажных брюк и, пока солнце еще не вошло во вкус, накинул тонкую ветровку.

Сдав ключ на ресепшене, Сокар отправился на гостиничную парковку, где ждал его маленький прокатный «Сийвет». Кемлинские машины были далеки от совершенства с технической стороны, однако только они могли переносить высочайшую температуру и жуткое дорожное покрытие: от жары асфальт проминался, и шоссе покрывались ямами и ухабами, а разоряться на дорогостоящие материалы и квалифицированных рабочих правительство страны не спешило. Нежные иномарки разваливались уже через пару-тройку лет службы, хотя иметь их в собственности у кемлинов считалось престижным. Только очень обеспеченный человек мог позволить себе менять личный транспорт раз в два-три года.

Вскоре «Сийвет» уже рычал на загородной трассе, упорно прорываясь к морю. Дорога начала плавиться, обманчиво мокрые полоски асфальта пересекали ее через равные промежутки пути, и воздух над ними плясал, точно бесцветное пламя.

Дважды на маршруте встретились патрульные, и дважды Сокара остановили ради проверки документов. Словом, время путешествия затягивалось. Сузалиец уже подумывал о том, что хорошо бы приехать к Дэсвери хоть в десять…

Вывернув из-за невысокого холма, дорога плавно пошла под уклон. Перед глазами открылась панорама цветущей степи, горы на горизонте справа и зыбкая полоска моря, до которой оставалось еще не меньше сорока минут езды.

А кемах в трехстах от холма на обочине лежал перевернувшийся туристический автобус рейсом из города, и рядом с ним останавливался встречный.

Пассажиры опрокинутой машины суетились возле нее, вытягивая вещи, но некоторые бросились к водителю другого автобуса.

Сокар сбросил скорость и остановился рядом с изрядно помятым «Лейссером».

— Кому-нибудь нужно помочь? — стал спрашивать он, припоминая, чему его учили на курсах по выживанию в экстремальных обстоятельствах. — Я не врач, но могу оказать первую помощь.

Пассажиры странно смотрели на него и расступались, пока один из них не указал на лежащего в траве мужчину.

— Это наш водитель, — сказал кто-то из сочувствующих в толпе. — Те мерзавцы стреляли по колесам, и он потерял управление. Может, хоть в том автобусе найдется врач? У нас, как назло…

Сокар присел на корточки возле раненого. Ему было неудобно признаться даже самому себе, что очень не хочется пачкать травой новые брюки, не хочется вымазать ветровку кровью, которая быстрой струйкой бежала изо рта водителя. Дышал раненый сипло и болезненно сжимался, прикладывая руку с посиневшими ногтями к левой стороне ребер.

— Как вы?

Водитель что-то простонал, но говорить не смог.

— Грудью на руль, — продолжал все тот же сердобольный пассажир, упираясь ладонями в колени и нагибаясь к уху Сокара. — Плохи дела, да?

Сузалиец не знал. Может быть, кровь — это из-за прокушенной щеки или языка, а может, из-за пробитых сломанным ребром легких.

— Его надо осторожно приподнять, чтобы он не лежал на спине, — сказал писатель, продевая руку под лопатки раненого и отнимая его от земли. — Дайте что-нибудь — подложить под спину, чтобы он полусидел.

Рато заметил, что в таком положении дышать мужчина стал не так мучительно.

— Ну что, нашли врача? — крикнул Сокар, оборачиваясь.

— Идет кто-то вроде… — пассажир выпрямился.

Толпа снова стала расступаться. Кто-то сунул сузалийцу рюкзак, и тот аккуратно опустил на него водителя, попутно отметив, что рукав он все-таки испачкал. Но это его уже не огорчило. Он поднялся, уступая место высокому длинноволосому человеку в светлой одежде походного типа. За длинноволосым шли двое смуглых парней и седой кудлатый старик с широкой бородкой. Один из молодых спутников врача был разрисован татуировками от лба до пяток, а лицо его перекосило длинным, неумело зашитым и еще совсем свежим рубцом.

Незнакомец стал на колени возле водителя — Сокар почему-то сразу почувствовал, что об одежде тот и не подумал, и огорчился своей прагматичности еще сильнее, — внимательно его осмотрел, разорвал окровавленную рубашку на груди, нахмурился и что-то пробормотал себе под нос на неизвестном языке.

— Что он говорит? — шепнул Сокар его спутникам.

— О какой-то резекции, что ли? — прислушиваясь, перевел старик. — Что нужна резекция говорит…

— Это что, удаление?

— А я что, врач? — пожал плечами бородатый.

Молодые парни подошли к врачу, и тот, не сводя глаз с пациента, добавил пару слов уже на другом наречии.

— Йол, — ответил ему тот, что был почти без тату — красивый статный юноша с мягким взглядом светло-карих глаз и забранными в хвост шоколадного цвета волосами.

И втроем, со стариком, они оттеснили зевак, не слишком при этом напирая только на Сокара. Тот успел заметить, как незнакомец отстегнул от ремня на поясе небольшую черную коробочку, раскрыл ее, вынул из нее светлый рулон, и тот… сузалиец протер глаза: ему показалось, что скатка выросла в несколько раз, и, развернув ее на траве, незнакомец извлек из нее ножницы и шприц — то и другое по величине было самым обычным. Врач разрезал ножницами остатки рубахи водителя, избавляясь от лишнего, затем ввел какой-то препарат ему в вену и только потом отвернулся, готовясь к основной части операции: обливая руки спиртом из бутылки, раскладывая инструменты на стерильном полотне рядом с развернутой скаткой.

Повернувшись к Сокару, незнакомец вдруг заговорил на очень плохом кемлинском, путаясь в ударениях, не говоря уже о произношении. Но при этом акцент его не раздражал слух, несмотря на то, что был непривычным для писателя:

— Ваша ма-ши-на с бен-си-на?

— На бензине?

— Да, на бензине?

Сокар кивнул. Мужчина натянул латексные перчатки.

— Пи-ри-неси-те чуть, — он показал указательным и большим пальцами, сколько ему нужно бензина.

Сузалиец бросился к своему «Сийвету» и, слегка глотнув из трубки вонючей жидкости под взглядами не менее двух десятков любопытствующих туристов, все-таки сумел нацедить из бака с полстакана бензина. Испаряясь на безумно палящем солнце, вещество запахло еще резче.

Врач ждал его, держа в руке зажим с ватным тампоном, который тут же обмакнул в бензин и протер им кожу груди раненого. Другой тампон мужчина смочил спиртом, чтобы обработать поверхность возле большого кровоподтека.

— Отойдите, — попросил он.

— Я мог бы помогать…

— Я звать. Отойдите.

Коротким ловким движением врач рассек ткани тела раненого. Сокар отвернулся и отступил за спину парня с шоколадными волосами, однако не утерпел и стал одним глазом посматривать из-за его плеча. Остальные пассажиры разбрелись.

Хирург тем временем обложил края разреза салфетками и вставил ранорасширитель. Сузалиец содрогнулся и с облегчением услышал рядом голос старика-бородача:

— А что тут стряслось-то хоть?

— Слышал, что кто-то обстрелял автобус, — сказал Сокар. — Наверное, когда лопнуло колесо, машину занесло…

Он снова посмотрел на врача. Проделав какие-то манипуляции над раной, тот запустил руку в грудную клетку водителя и, глядя куда-то в сторону, вдумчиво ощупал легкое.

— Вы же из Рельвадо? — Сокар кивнул на татуированного юношу с толстыми губами и шрамом на щеке.

— Как вы это определили? — насторожился старик.

— Довелось там бывать. Язык, опять же. Картинки, — писатель указал на орнамент тату, — знакомые.

Понимая, что отпираться бессмысленно, бородатый кивнул:

— Вижу, что вы в курсе. Да, мы из Рельвадо.

Тут врач повернулся и что-то крикнул.

— Идемте, — оглянувшись, на ломаном кемлинском произнес второй юноша.

— Я? — спросил Сокар.

— Да. Вы.

Длинноволосый указал на скатку. Там наготове лежало еще несколько зажимов. Некоторые тампоны были сделаны из ваты, но большинство — из марли.

— Бинт, — пояснил хирург и показал на свой совершенно мокрый от пота лоб.

Юноша сразу же схватил марлевый и промокнул лицо врача. Тот сморгнул и поморщился: пот все же успел попасть в глаза.

— Вы, — длинноволосый повернул указательный палец в сторону Сокара, а потом опустил к разрезу. — Надо сушить. Легко. А я шью. Да?

— Да, — торопливо ответил Сокар, но при взгляде на рану ощутил, как поплыло сознание, а земля ушла из-под ног.

— Сушить! — сурово прикрикнул на него длинноволосый, а юноша сунул писателю под нос флакон, от запаха которого того подбросило, не оставляя шансов для дурноты. — Быстро!

Хирург громко добавил несколько слов на абсолютно неизвестном языке и махнул кудлатому старику.

— Берите дренажку! — подсказал тот. — И аккуратно собирайте кровь, пока он шьет.

Трясущимися руками сузалиец ухватил очередной зажим. Врач тем временем прихватил один из кровоточащих сосудов и с чрезвычайной осторожностью перевязал его, короткими распоряжениями указывая Сокару, что нужно делать в то или иное мгновение операции. Познания его в кемлинском значительно улучшились, и писатель понимал его без переводчика. То и дело хирург откидывал голову, чтобы второй помощник имел возможность высушить его лоб.

— Ско-й-ро проснёт, — пробормотал врач, поглядев в лицо спящего. — Быстро!

— Что делать?

— Я себе, — коротко улыбнулся длинноволосый.

Руки его двигались с необычайной скоростью, прихватывая разорванные сосуды и зашивая шелком раны легкого, каким-то чудом избегая прокола бронхов. Неожиданно для себя Сокар сообразил, что уже понимает технику хирурга и разбирается в анатомии. Это было как озарение или внушение.

— Надо в тень, — добавил хирург, наконец сшивая края внешнего разреза. — И наполовину сидя. Не лежать.

Тут из-за холма вывернула реанимационная машина.

— Скорее! — шепнул длинноволосый своему юному «ассистенту». — Делайте!

Тот подозвал татуированного, оба они споро переложили прооперированного водителя на широкую тряпку, похожую на простыню, и перетащили в тень от автобуса. Хирург же тем временем молниеносно скидал все инструменты в кожаный мешок — как и все остальное, извлеченный из малюсенькой поясной коробочки — свернул скатку и, не таясь Сокара, жестом факира спрятал обе упаковки, разрушая все представления сузалийца о ныне открытых законах физики.

— Полить! — попросил он, протягивая к писателю окровавленные руки.

Кто-то сунул Сокару канистру с водой, и тот щедро окатил незнакомца, помогая смыть кровь отовсюду, куда она брызгала во время операции.

— Нам нельзя говорить с ними, — объяснил старик, мотнув головой в сторону приближавшегося автомобиля реаниматоров. — Можете прихватить нас с собой?

— Но я не в город…

— И хорошо, что не в город! Я им говорил, что рано нам в город, — воодушевился тот, кивая на хирурга. — Надо переждать!

И через несколько секунд все они сидели в «Сийвете». Врачи только подъезжали к опрокинутому автобусу, когда Сокар уже разгонял свою машину в сторону моря.

— Вы знаете Ноиро? — вдруг осенило его. — Ноиро Сотиса?

Длинноволосый, усевшийся впереди, с пассажирской стороны, удивленно вздернул бровь и о чем-то спросил своих спутников. Они поговорили, и старик перевел:

— Ноиро мы все знаем. Но откуда вы знаете Ноиро и почему решили, что мы можем быть с ним знакомы?

— Не все вы, а он, — Сокар посмотрел на длинноволосого. — Вы же тот самый Та-Дюлатар, врач-шаман, который спас Сотиса в сельве? Разве не так? Да так, так, я уверен! Ноиро ничуть не преувеличил, я все видел сейчас своими глазами. Почему вы скрываетесь? У вас нет документов?

— Уже есть, — усмехнулся старик, — но все мы как бы граждане Шарупара. Сами понимаете, что в Кемлине иностранцам несладко. Вы ведь не кемлин, я вижу.

— Да, я из Сузалу. Рато Сокар.

— Из Сузалу?! Вот это да! Тут двадцать лет назад у нас с вами едва война не началась, а теперь сузалиец свободно разъезжает по Кийару — и ни одной «няньки» на хвосте?

— Насчет нянек не знаю, но политическая обстановка действительно изменилась. Причем недавно.

— Славно, славно. А меня звать Тутом-Анном Хаммоном.

— Значит, вы кемлин?

— Уже почти двадцать лет я подданный Шарупара. Поэтому — нет. И — тьфу на эту страну. Тьфу! Знать ничего не хотел о проклятущем Кемлине и о здешних параноиках. Но вот пришлось… Всё он, — бородач кивнул на Та-Дюлатара. — А эти двое — вроде наших телохранителей. Для важности. Это Айят, а этот, размалеванный, как Протоний ведает что, — Бемго. Кот. Бемго вот хорошо тарахтит по-кемлински, я сам его учил. А эти двое — оторви да выброси.

— Это как? — уточнил Сокар, все еще удивлявшийся некоторым образностям кемлинского языка.

— Да почти никак, вот как!

— Мне очень интересно знаете что? Почему Та-Дюлатар именно меня избрал своим ассистентом?

Хаммон передал вопрос писателя адресату, и по лицу врача скользнула быстрая улыбка. Он коротко что-то ответил и, взявшись за поручень над дверцей, отвернулся в окно со своей стороны.

— Это потому, что вы единственный, кто правильно уложил пациента перед нашим приходом, — объяснил старик.

Сокар хмыкнул:

— Интуитивно, — и передернул плечами, вспоминая, как его повело при виде раны.

— Ну так в том-то и дело!

Писатель покосился на «волшебную» коробочку, прицепленную к ремню на поясе Та-Дюлатара, и решил покуда не задавать лишних вопросов. Врач прекрасно понимает, что тот все видел. Но почему он не стал таиться именно от него, попросив спутников отвести глаза остальным зевакам?

— Снова море, — сказал Та-Дюлатар, указывая вдаль и делая усталое выражение на лице. — Уф.

— Да, поболтало нас прилично, — согласился разговорчивый Хаммон. — Вообразите: я каюту не мог покинуть. Да что там каюту — я от умывальника не отходил!

— Штормило?

— А то! Всю дорогу — от Рельвадо, через Майронге и до Сузалу. Только потом стало немного легче. А Кристи — так он вообще с опаской к большой воде…

— Кристи?

— Ну зовут его, — старик мотнул головой в сторону Та-Дюлатара, — так. Кристиан Элинор. По шарупарским документам — Элл Виннар. Уж как он там их уговорил, боюсь и представить, — дед засмеялся. — Ведь даже вон, мальчишкам, паспорта нарисовали! А на такое знаете, сколько денег нужно?

— Могу себе вообразить, — сузалиец с любопытством покосился на врача из сельвы. Кого-то Та-Дюлатар напоминал ему. И сильно.

Только в квартале, где находился дом Дэсвери, Сокар вспомнил, кого.

— Святой Доэтерий! Будь на вас другая одежда, будь у вас короткая стрижка… Клянусь, я принял бы вас за одного известного кемлинского политика!

— Что? — Та-Дюлатар повернулся к Хаммону за переводом.

— Тот несколько полнее, улыбается на камеры, одной нижней частью лица, а глаза всегда настороженные… Гатаро Форгос его зовут! Он мэр Кийара, не слышали?

Парни удивленно переглядывались, и Бемго шепотом переводил Айяту слова писателя. Выслушав Хаммона, врач из сельвы нисколько не удивился.

— Кристи говорит, что этого можно было ожидать от здешнего мира. А что, неужели сейчас мэр — житель Восточного Кийара?

— Насколько мне известно, так.

— Надо же… В былые времена… — начал Хаммон и осекся, махнул рукой: — А, да ладно! Сделанного не вернуть.

— Будьте любезны, подождите меня в машине, — извиняющимся тоном попросил Сокар, въезжая в автоматически отъехавшие ворота и выходя из «Сийвета». — Я скоро.

В тени живого навеса, укрывшего подъездную дорожку, было не так жарко. Сузалиец успел заметить, что врач прикрыл глаза и как будто задремал.

Дэсвери вышел встречать гостя на террасу.

— Как я погляжу, Рато, сегодня вы не один? — улыбаясь до ушей, спросил он.

— Доброго дня, дружище Сэн! Да, по дороге мне пришлось захватить с собой нескольких попутчиков, о чем я нисколько не пожалел. Вы, наверное, удивитесь, но один из них — хирург, который оперировал и выхаживал Ноиро Сотиса в сельве. Помните, он рассказывал?

— Как тут не помнить — такая история!

— Больше всего меня заинтересовала уверенность Сотиса в том, что Та-Дюлатар имеет прямое отношение к нашим общим поискам.

— Вы, Рато, полагаете, что вся эта история — не фантазия кавалера армии Гельтенстаха, а реальные события? Нужно учитывать, что по тем временам многие питали слабость к мистике… — Сэн Дэсвери надел на голову джинсовую кепку.

— Нет, нет. Поволь Сотис однозначно не был фантазером! И что делать мистической сказке в архивах историков? Ее поместили бы в раздел памятников литературы позапрошлого века и навсегда забыли. Какой-нибудь запылившийся литературовед лет через сто нарыл бы эти записки и написал по ним монографию. И всё!

— В таком случае, — телеведущий спустился во двор и взглянул в раскалившееся небо, — вы, может быть, познакомите нас с вашими новыми друзьями?

Сокар протянул руку в сторону навеса, указывая дорогу.

После знакомства и приветственных слов Дэсвери пригласил всех в помещение. По дороге Хаммон успел сказать Сокару, что с водителем перевернувшегося автобуса теперь все в порядке.

— Откуда вы знаете? — удивился сузалиец.

— Это не я знаю. Это Кристи попросил вам передать.

— Но как?..

— Это уж вы спросите у него самого. Я, признаться, сам не знаю, — очевидно слукавил старик.

В доме царила приятная прохлада. Сокар в ярких красках расписал происшествие на дороге и особенно сгустил тона, повествуя о процессе операции. Та-Дюлатар слушал его с улыбкой, но молчал, а Хаммон тихонько переводил ему Сокаровские дифирамбы.

Писатель удивлялся тому, с каким достоинством и уверенностью держится в чужом — богатом и оснащенном дорогой техникой — доме неприхотливый лекарь из сельвы. Мальчишки-франтирцы нет-нет да неуютно озирались по сторонам, Хаммон тоже чувствовал себя немного не в своей тарелке, а Та-Дюлатар вел себя, как будто это не жилище другого человека, а такая же прибрежная степь, какую они недавно проезжали на машине.

— Вы несколько преувеличили мои заслуги, — в конце концов заговорил врач с помощью переводчика-Хаммона. — Это была несложная операция. В сельве, у себя дома, я сумел все настроить так, что мне не нужны были ассистенты. А в походных условиях справиться в одиночку трудно, ведь я не мог ни к чему прикоснуться. — (Он приподнял руки, как это делают хирурги, опасаясь расстерилизации.) — Там был поврежден корень левого легкого и легочная паренхима, а кроме того, разорвано несколько сосудов. До вскрытия мне показалось, что понадобится резекция — слишком сильно шла кровь горлом, и слишком нехарактерно вел себя раненый. Но, видимо, это было связано с жарой. На самом деле, к счастью, все оказалось куда лучше, чем я ожидал увидеть. Во всяком случае, размозжения доли не было, поэтому удалять ничего не пришлось. Теперь он нуждается только в антибиотиках, рентгене, обезболивающем и присмотре врачей. Остальное вылечит время. Мы с господином Сокаром, — Та-Дюлатар слегка поклонился писателю, и тот ответил ему таким же полупоклоном, — справились со своей задачей вполне сносно.

Сэн Дэсвери озадаченно прислушивался к речи франтирского хирурга. Сокар понял, что и ему этот язык показался совершенно незнакомым.

— Где же вы остановились, мэтр Виннар? — спросил телеведущий, переводя взгляд с бородатого старика на Та-Дюлатара.

— Да мы ведь только что приехали. Вернее приплыли, — сообщил Хаммон, не утруждая себя переводом вопроса для своего спутника. — Хотели поискать в городе, но…

— Много же вы сейчас отыщете в Кийаре… — невесело усмехнулся Дэсвери.

— Сотиса найти собирались…

— Да и Ноиро не нашли бы: он в отъезде, вернется ближе к вечеру, к съемкам, — добавил Сокар. — Не стоит вам туда. В Кийаре теперь плохое отношение к иностранцам…

— Скажем так, в Кийаре отношение к иностранцам плохим было всегда, — саркастически усмехнулся хозяин дома. — Но сейчас, вы, друг мой, правы: люди стали совершенно нетерпимыми. Собственно, коренные кийарцы тоже не очень-то тянутся друг к другу. Большинство вообще покидает город. А в предместьях, как видите, уже постреливают и взрывают. По ночам слушаем канонады со стороны границы с Узлаканом… Странное сочетание полувойны-полумира…

— Я сам слышал стрельбу уже несколько ночей подряд, — согласился Сокар.

— Да. Не скучаем. В городе разруха. Коммуникации едва работают.

В комнату вошла красивая молодая блондинка, толкая перед собой круглый сервированный столик на колесиках. Бемго и Айят уставились на нее, как на невидаль, да и Хаммон одобрительно крякнул, провожая взглядом ее туго обтянутую коротким платьицем круглую попку.

— Дочка? — спросил он, кивая красотке вслед.

Писатель и телеведущий переглянулись.

— Горничная, — ответил Дэсвери.

— Хорошая горничная, — машинально проговорил Хаммон, вгрызаясь в ароматный персик и сам того не замечая. — Таких в Шарупаре не изготавливают…

И только теперь все заметили исчезновение Та-Дюлатара.

— Ну наконец за ум взялся! — победно воскликнул старик, расценивая всё по-своему. — То-то же! Уж я-то в бабах кое-чего понимаю!

Сокар подошел к громадному, во всю стену, до самого пола, окну, раздвинул пластины жалюзи и молча, с хитрой улыбкой, кивнул на террасу.

Там стоял Та-Дюлатар. Сложив руки на груди, он задумчиво глядел на море, но когда ощутил на себе взгляды, обернулся и выдал мудреную фразу.

— Он хочет промыть и обработать свои инструменты, — разочарованно пояснил Хаммон. — Спрашивает, где у вас можно это сделать… — и со вздохом добавил в сторону: — Примитив!..

* * *

Кийарские конезаводчики были из той породы предпринимателей, которые раньше всех поняли, откуда дует политический ветер. Кто успел, те продали свои земельные участки, кто не успел, те просто закрывали конюшни и перевозили своих лошадей в спокойные зоны Кемлина.

Второй вариант событий развивался на ферме Латориса. С самого утра к конюшням зачастили большие фургоны для перевозки скота. Конюхи выводили лошадей из денников и загоняли по настилу на грузовик. Когда фургоны заполнялись, животных увозили.

Загружая очередную партию, старый конюх Прожжо открыл стойло рыжего Всполоха.

— Ну, привет тебе, протониево порождение! — сказал он, взнуздывая жеребца. — Тихо ты, тихо, зверь! Ты на меня не зыркай, не зыркай, а то сейчас у меня кнута по морде схлопочешь, баламут! Не пугай мне контингент!

Всполох мелко дрожал. Дикие глаза его взблескивали страшным огнем. Стоило Прожжо вывести скакуна из денника, как тот захрапел и, вскидываясь на дыбы, начал упираться, показывая, что совершенно не желает подчиняться неведомой воле.

— Что — чует? — со смехом крикнул старику другой конюх, что вел под уздцы смиренно вышагивавшую гнедую кобылку.

— А то ты этого поганца как будто не знаешь! Слышь, Арто, а твоя Ялла сейчас не охочая, не? А то смотри, как ноздри раздул — может, из-за нее? — Прожжо кнутом указал на Всполоха.

— Жеребая она, не видишь? Твой Всполох, Протоний эдакий, еще в начале прошлой осени ее домогался. Забыл, что ли? Хозяин уж говорит: еще один рыжий жеребенок у Яллы, и он самолично этого мерзавца пристрелит.

— А с чего он тогда уши на нее вострит? Эй, чего ты на нее ушами прядешь?

— Любовь! — заржал Арто и повел круглобокую Яллу по длинному коридору к фургону.

— Смешно ему, — пробормотал Прожжо, погладив тревожного Всполоха по плечу. — А вдруг оно так и есть? Кони что, не люди, что ли? Ну что там, всех погрузили или нет? Я веду!

— Давай! — крикнула снаружи.

Жеребец шел спокойно, пока под его подковами не застучали гулкие доски настила. Тогда он взметнул гривой и тихо позвал. Из фургона, чуть подвизгнув, ответили. Всполох добавил что-то еще, толкнул мягким бархатным носом Прожжо в щеку и, не позволив похлопать себя в ответ, одним рывком освободился от рук конюха.

— Стой! — крикнул старик, догадавшись, что тот замыслил. — Разобьешься!

Но жеребец мощно оттолкнулся от деревянного щита и спрыгнул на землю.

— Лови! — закричали со всех сторон.

— Ага, сейчас… Словите вы его… — безнадежно уронив руки, пробормотал Прожжо, глядя, как рыжим смерчем уносится Всполох прочь из раскрытой коралли и как, запрыгивая в машины, срываются в погоню охранники фермы. — Будет он вам, как будто, бежать по дороге… Прощай, приятель. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь…

* * *

Недавно вернувшись из Рельвадо, археологи не могли поверить в то, что видят перед собой родной город. Кийар переменился. Многим казалось, будто всё еще можно вернуть, стоит лишь потерпеть, подождать, не поддаваться всеобщей панике. Но прежний Кийар ускользал, как жизнь обреченного, а новый был таким же мрачным, как подземные катакомбы Заречного города.

Йвар Лад и Матиус, договорившись, собрались нанести визит вежливости профессору Агатти Иссет и заодно переговорить с Нэфри по работе. Однако постаревшая госпожа археолог встретила их в полном одиночестве. Через несколько минут они, не веря собственным ушам, узнали, что произошло с девушкой.

— Я давно уехала бы отсюда, — вздохнула госпожа Иссет, — но теперь как?

— Вы не звонили мэру? — спросил Йвар Лад.

— Это бесполезно. Меня с ним не соединяют, швыряют трубку, хамят… К нему не пробиться… Одна только надежда на Ту-Эла Эгмона, да и то… — она махнула рукой. — Сижу, смотрю вот круглые сутки этот протониев ящик, лишь бы не думать…

— Постойте-ка! — Матиус всмотрелся в экран. — А нельзя ли прибавить звук? Мне показалось…

Госпожа Иссет подала ему пульт.

На центральном канале шла прямая трансляция телепередачи Сэна Дэсвери «Солнечное затмение истории», а ее гостями были сузалиец Рато Сокар и…

— А что там делает Ноиро? — недоуменно спросил Лад.

— Это не Ноиро! — широко улыбнулся Матиус и с наигранным злорадством объяснил: — Это Сэн-Тар Симман собственной персоной.

— Как Сэн-Тар Сим… Святой Доэтерий! Это что же…

— Ага-а-а! — протянул молодой археолог.

— …говорят записки кавалера армии Бороза Гельтенстаха, Поволя Сотиса, — прорвался голос Сокара. — Тайный Кийар интересовал людей из разных сословий. На протяжении многих веков он пробуждал любопытство, манил отчаянные головы. И есть предположение, что это неслучайно, что в подземных переходах таится что-то, что меняет климат и чем дорожит подземная каста… Отсюда вполне объяснимо ее стремление скрыть важные факты, не допустить огласки, перевернуть общественное мнение так, чтобы любой заикнувшийся о том, что противоречит академической науке, немедленно причислялся к душевнобольным. Так случилось в бытность мою археологом университета в Раравозо с данными по находкам возле кратера Сааф-Ол. Вот эти фотографии, вот отснятые кадры. Господин Дэсвери, будьте добры!

— Но как? — растерялись Лад и Иссет, глядя друг на друга. — Эти доказательства были признаны фальсификацией и утрачены… Или нет?

Матиус хихикнул.

На экране мелькали кадры старого фильма с совсем еще молодым Сокаром и палеонтологами из Сузалу. Ученые рассказывали о находке прямо на том месте, где она была раскопана, демонстрировали обнаруженные кости ящера и людей.

— Судя по всему, та же участь постигла и материалы, собранные господином Симманом? — спросил Дэсвери, когда закончился эпизод, и камера переключилась на Ноиро.

— Да. Но теперь и я могу представить их, — сказал он, отдавая пленку телеведущему. — По счастливому, — молодой человек многозначительно взглянул в объектив, — стечению обстоятельств мои записи вернулись ко мне…

— Это феноменально, — с невозмутимостью старого телеэфирного волка оценил Дэсвери. — Будьте добры, включите фильм, а мы пока взглянем на снимки…

Передача полнилась сенсациями, достойными лучших времен. Переворот в науке теперь, казалось, был неизбежен. Профессора недоуменно переглядывались, не находя слов, а Матиус наслаждался их растерянностью.

— Значит, вы оба считаете, что на нашей планете существуют некие устройства, очень важные для горстки посвященных из Тайного Кийара? Не кажется ли вам эта версия несколько… м-м-м… фантастичной? — мэтр Дэсвери посмотрел вначале на Сокара, а потом на Ноиро.

— Они хотели бы, чтобы эта версия всем казалась таковой, — сказал Сотис.

— Более того, — вмешался сузалиец, — существует человек, однажды испытавший это устройство на территории корпорации в Тайном городе.

От этого заявления растерялся даже Ноиро и вытаращил глаза на Сокара, а тот безмятежно улыбался, точно именинник перед гостями.

— Кажется, это были подлинные кадры… — проговорила госпожа Иссет и с некоторым отчаянием спросила: — Но я не понимаю, почему нам их никогда не показывали, Йвар?

Лад лишь фыркнул, озадаченно покручивая усы и ежась.

4. Medico della Peste

Оставив за спиной здание Санта Моники, Эфимия направилась к таксопарку.

— Аэропорт «Мемори», пожалуйста, — проговорила она на кванторлингве, глядя в пустоту.

Дверца за нею опустилась, и такси вылетело на ярус скоростного движения, куда был допуск только для транспорта.

Девушка молчала всю дорогу и лишь незадолго до конца поездки потребовала у таксиста не оглядываться на нее. Андроид послушно кивнул.

Эфимия вытряхнула из сумки неприметные серые вещи и переоделась в них. Водитель и глазом не моргнул, рассчитываясь с пассажиркой, хотя новая Эфимия разительно отличалась от прежней. Заплатив по тарифу, девушка на ходу скинула сверток со старыми, «киберскими», вещами в уличную урну-молекулярку и вошла в помещение. «Вот что умеет делать с человеком безобразная и безликая одежда!» — увидев себя в зеркале, с удовлетворением отметила она. Серенькая, невзрачная, Эфимия скользнула к роботу, отображенному в виде объемного голографического интерфейса внутреннего компьютера «Мемори». Влившись в программу через свой компьютер, она выкупила зарезервированный накануне билет до Каира и поспешила на регистрацию, которая между тем уже заканчивалась.

— Простите, мэм, — шагнули ей навстречу два «синта» из ПО, мужская и женская модификации.

Эфимия была так поглощена своей целью, что даже не поняла, откуда они взялись.

— Что? Кого нужно? — резко спросила она, отталкивая от себя руку биокиборга-женщины.

Последовал пресный ответ, произнесенный пресным тоном. Говорили «синты» дуэтом:

— Вам надлежит пройти с нами для выяснения…

— С дороги! — мрачно буркнула она, делая шаг в сторону, а затем чуть отступая под их напором. — Я сотрудница Академии!

— Вы студентка Академии Эфимия Калиостро…

— Спасибо, что напомнили.

Не заметив сарказма, мужчина-биокиборг продолжил:

— А мы подчиняемся приказу 2418 от пятого апреля и согласно ему вынуждены задержать вас.

— Что за дурацкий приказ? Я опаздываю на свой рейс!

— Мой приказ, — линза у нее в глазу принудительно включилась, транслируя изображение отца в его рабочем кабинете. — Какого черта, колючка?! Тебе нечем заняться? То ты крушишь оборудование Академии и устраиваешь пожар, то сбегаешь из больницы, где должна оставаться до полного выздоровления.

— Для надзора. Потому что я здорова, — буркнула Эфимия.

Дик поморщился:

— Ну, довольно! В чем дело?

— Мне нужно в Египет.

— Мы с тобой уже обсуждали этот вопрос! — его зеленовато-синие глаза начали метать молнии. — Или ты считаешь, что я тут тоже развлекаюсь и придумываю себе новые увеселения? Например — погоня за тобой по всему городу…

— Я не собиралась в Пирамиду Путешествий, если ты об этом, — огрызнулась она, исподлобья глядя на отца. — Что это ты вдруг так мной заинтересовался? Мне нужно в Луксор, в город, а не в горы!

— Зачем? — пропустив мимо ушей упрек, настаивал Калиостро.

— Мне нужно.

— Это плохой ответ, колючка!

— Я должна отыскать там один дом. В нем должны храниться записи. Одна запись… очень важная.

— Что за записи, Эфимия? — Дик злился не понарошку: вполне возможно, что своей выходкой она сорвала какую-то важную встречу.

— Записи астурина Гельтенстаха. Посмертные, — веско добавила она, предполагая, что это произведет фурор.

Но подполковник молчал. Его лицо не выражало ничего. Калиостро просто смотрел на дочь, а ей вдруг стало удивительно все равно, что он подумает, скажет или сделает.

— Колючка… — с трудом заговорил Дик, откровенно подавляя желание сказать ей то, что хотелось, причем сказать цветисто и со всеми полагающимися подробностями. — Я, конечно, понимаю, что время от времени в обществе что-то зреет и однажды наступает кризис молодежи. Та бросается на своих родителей и начинает укорять во всех грехах: вы много работали, вы мало уделяли нам внимания, редко покупали нам пирожные и вместо трех раз целовали на ночь всего два с половиной. Старикам предъявляется счет, и тем нечем крыть: вроде все справедливо, вроде никакой роли не играет тот факт, что не пропадай родители на работе, они вообще не знали бы, что такое пирожные. Так вот, даже в этом ты вряд ли имеешь право упрекать нас с Фанни, потому что столько внимания, сколько уделялось тебе до самого взрослого возраста, не получал ни один ребенок в Содружестве. И мне не понравилась твоя фраза «И что это ты вдруг так мной заинтересовался?» Прекрати играть роль несчастной обделенной родительской любовью сиротки, со мной это не пройдет.

— Пап! Пап! Прости, я не тебе это сказала…

— А кому?

— Ну, неважно… Другому… считай, другому, выдуманному папе…

— Что? — бросил он.

Она тяжело вздохнула и, скаля зубы, через силу созналась:

— Ну да, да, у меня такая игра.

Поток его красноречия иссяк и со словами: «Жду тебя в Управлении!» — Дик прервал сеанс.

— Да… кажется, я его довела… — пробормотала обескураженная Эфимия.

Она даже не стала сопротивляться «синтам»-пэошникам и пошла с ними к управленческому гравимобилю. Да и какой смысл сопротивляться, когда регистрацию она проворонила и самолет в ближайшие минуты поднимется в воздух?

— Может быть, зря я сказала этому человеку правду? — спросила она киборга-мужчину. — Похоже, он разозлился и не поверил…

Полицейский промолчал.

Риккардо Калиостро ждал ее в своем кабинете спецотделовского крыла. Здесь привычно пахло табаком и свежеснятой древесной корой — именно такой нейтрализатор сигаретного дыма подмешивала в воздух система очистки, но полностью справиться с запахом не могла. Эфимии же он нравился, потому что всегда напоминал об отце, о разговорах с ним, о том, как тот гладил ее по волосам прокуренными пальцами, а она ловила их губами и шкодливо хихикала, катаясь у него на коленях.

— Знаешь, давай сходим перекусим, — предложил он, будто всего-то двадцать минут назад вовсе не был готов разнести все в клочья.

Эфимия обреченно пожала плечами. Какая теперь разница, чем заняться? Ланч с этим мужчиной ничем не хуже пребывания в клинике.

Дик набросил куртку и, когда они вышли в коридор, взял дочь под локоть.

— Извини, — шепнул он, — но тебе совершенно не идет этот цвет. Он портит тебя. Впрочем… наверное, я мало что в этом понимаю… в моде, в тряпках…

— Этот цвет, пап, не идет никому. Это не цвет, а его отсутствие. Страна, где люди поголовно носят такой цвет — это страна нищих духом, телом и сердцем, это страна заключенных, которые слепо считают себя свободными и набрасываются с кулаками на каждого, кто видит, как все выглядит на самом деле.

— У тебя, наверное, очередной переходный период, — усмехнулся Калиостро, похлопав ее по спине между лопаток и пропуская в лифт. — Киберский бунт закончился, начинается что-то новенькое. Между прочим, твой старый гардероб, несмотря на его эпатажность, нравился мне куда больше этого.

— Тот, в котором ты принимал меня за кучу металлолома?

Подполковник весело расхохотался:

— Именно так! И характер твой, кстати, тоже. Так что, терновая колючка, придется тебе все же объяснить, куда тебя заносит и что я могу для тебя сделать. Только не говори: «Отпустить покататься на ТДМ». Прости. Может быть, это и странно с моей стороны, но я отчего-то все еще люблю тебя и даже — представь! — пекусь о твоей безопасности.

Они перешли улицу и поднялись в ресторанчик с названием «WOW!» Вокруг них тотчас засуетилась официантская кибер-братия.

Эфимия села, нарочно уткнувшись в меню. Дик терпеливо ждал.

— Я не голодна, — пришлось заявить ей наконец, чтобы не сознаваться в своем неумении прочесть символы на бумаге. Она совсем недавно смогла разговаривать на этом языке, а уж о том, чтобы читать непонятные символы, не было и речи.

Сознание мутилось и двоилось.

— Два кофе, — заказал подполковник подошедшему официанту, вынимая сигарету из пачки, — а также пепельницу… и включить вытяжку. А ты начинай рассказывать, Эфимия, потому что времени у нас немного.

Девушка не знала, стоит ли ей доверять постороннему человеку такие сведения, но рассудила, что посторонний он только с одного бока, а если смотреть другими глазами — очень даже близкий. Да и кто еще может помочь лучше старшего офицера госструктуры, заправляющей этим миром?

— Я вчера все вспомнила. Вчера ночью. Всё, что было тогда. Поволь с ребятишками отбыли из Тайбиса погостить у его родственников в Тарумине, а я посвятила день покупкам. Когда я шла с базара, мне показалось, будто кто-то идет за мной след в след, и я нарочно свернула на многолюдную центральную улицу. Спешить мне было решительно некуда. Лучше сделать крюк и обойти темный проулок, через который мы все обычно сокращали путь к дому, чем стать жертвой грабителей.

Дик курил, с непроницаемым лицом слушая бред дочери и помешивая маленькой ложечкой горячий кофе. Дым лихо засасывало в вытяжку над ними.

Эфимия сделала глоток и поморщилась:

— Что это за гадость?

— Гадость? — он попробовал. — Вполне приличный кофе.

— Похоже на пережженный шоколад, — она с гримасой отвращения высунула язык в поисках салфетки, которой можно было бы стереть с него этот жуткий вкус, и отодвинула чашку. — Не буду я это пить!

— Не будешь — не надо. Ты рассказывай.

Он слегка прищурился.

— Помощницу по хозяйству я в тот вечер тоже отпустила, и дом был полностью в моем распоряжении. Разобрав покупки, я скрутила и подвесила в кладовой гирлянду чеснока, разбросала по полу лук на просушку и села у окна повязать, пока не закатилось солнце. Тут я заметила ходящего под окнами человека в запыленной темной одежде. Он выглядел как путешественник. Заметив меня в окне, он поднял голову и, защищая лицо ладонью от косых лучей, пригляделся. Я сразу отпрянула в надежде, что он не увидит. Поверить не могу: я так хорошо все это помню!

Калиостро кашлянул, тронул кончик носа согнутым указательным пальцем, затушил окурок, но так ничего и не сказал.

— С приходом темноты нам всем ничего не оставалось, как ложиться спать. Мы хоть и не были бедняками, но экономили на керосине просто потому, что его редко привозили в наш город и продавали в небольших количествах, иначе начиналась давка или драка в очереди.

Я уже начала раздеваться, когда в дверь черного хода кто-то постучал. Разумеется, я не стала подавать вида, что дома кто-то есть, наглухо заперла ставни и украдкой спустилась вниз. Стук не смолкал. Я поняла тогда, что чувствовали жители осажденных крепостей. Взять приступом или измором незваный гость меня не мог, но сон улетучился, а каждый новый удар отдавался в сердце. Я прихватила в кладовой кувалду и на цыпочках подошла к двери, чтобы послушать.

«Я точно знаю, что вы здесь! — донесся из щели меж дверных досок хрипловатый мужской голос. — Я не разбойник, госпожа Сотис. Клянусь вам! Вы Гайти Сотис, жена кавалера Поволя Сотиса, который в лучшие времена служил у меня в армии. Мы виделись с ним позавчера, он кое-что передал мне, а вчера назначенная между нами встреча не состоялась по серьезной причине. Но мне нужно отдать ему кое-что».

Прикинув в руке, достаточен ли вес кувалды, я решилась выдать себя:

«Кто вы такой?»

«Я Бороз Гельтенстах, госпожа Сотис!»

«Уходите. Астурин Гельтенстах скончался несколько лет назад в дальней ссылке!»

«Я не умер, это всего лишь слухи, пущенные правительством. Я просто исчез с острова заточения. Мне нравятся неожиданные решения».

Я уловила в голосе мужчины знакомые нотки. Мне доводилось слышать речи астурина во времена службы мужа. Это была именно его манера — самоирония вкупе с насмешливой язвинкой.

«Что вам нужно, кем бы вы ни были?» — на всякий случай медлила я.

«Я ведь уже сказал. Ваш муж передал мне свои записи, я же хочу передать ему через вас свои. И мы будем с ним квиты. Мне срочно нужно покинуть Кемлин завтра на рассвете».

Он был спокоен. Не убирая кувалду слишком далеко, я сняла засов. Вошедший приподнял шляпу над макушкой и поклонился. В свете лампы я разглядела знакомый шрам через всю щеку и через отсутствующий глаз, увидела белоснежные, сильно поредевшие на лбу волосы и неподражаемую улыбку бывшего тирана. Впрочем, тираны бывшими не бывают. После приветствия постаревший Гельтенстах вытащил из-за широкого обшлага рукава свернутую в тонкую трубочку бумагу:

«Спрячьте это, госпожа Сотис! Спрячьте, а потом передайте вашему мужу. Пусть он доведет до конца начатое однажды. Они сделали меня узником, но это не значит, что они смогли сломать меня. Узник сможет отплатить им за свое унижение. Прощайте!»

Воскресший из далекого прошлого, он ушел так быстро, что я ничего не успела ему ответить.

Свиток, когда я его размотала, был густо исписан чернилами не по-нашему. Я и на кемлинском читала с трудом, а Гельтенстах, наверное, пользовался «крех ва-кост», языком северян. Еще там были непонятные рисунки, линии, напоминавшие паучью сеть, натянутую на сито, много стрелочек, еще что-то, мне неизвестное.

Ничего не поняв, я снова свернула документ, спустилась в подвал, нашла пустую бутылку, сунула свиток в горлышко, которое затем плотно заткнула пробкой для защиты от сырости, и спрятала бутылку в тайнике. Один кирпич кладки не был закреплен раствором, но этого не было видно, если не знать. В этом месте скрывалась небольшая ниша. На всякий случай я засыпала тайник сухой соломой и песком, а кирпич заложила идеально ровно, без зазоров.

Всю ночь мне не спалось, и к утру я решила ничего не говорить Поволю. Хватит! Он и так однажды уже навлек на себя проклятие тайных, подчиняясь приказам этого страшного человека. Довольно, подумала я. Пусть этот свиток останется похороненным в стене. Гельтенстах назван военным преступником, таков он и есть на самом деле, уж мне было от кого узнать всю правду. И ничего хорошего не будет, если кто-нибудь науськает власти на нас — доносчиков полно — и при обыске станет известно о сношениях нашей семьи с тем, кого к тому же официально объявили мертвецом. Зная нравы тайных, я могла себе представить, что будет с нами.

Но теперь-то я понимаю, как ошибалась тогда по бабьей своей глупости и из-за страха. Получается, это моя в том вина, что Западный город окончательно утвердил свою власть над страной… Мне нужно поехать и забрать карту Гельтенстаха в Тайбисе.

— Кто ты? — вдруг резко спросил Дик, пристально глядя в глаза дочери. — Черт с тобой, кто бы ты ни был, можешь не отвечать. Где Эфимия — вот что главное для меня. Говори!

— Я Эфимия! — удивилась девушка.

Подполковник посмотрел на нее так, что душа ушла в пятки, позвоночник загудел, а в кобчике началась атавистическая дрожь, словно тот стремился поджаться на манер собачьего хвоста в минуты опасности. Ледяные глаза Дика становились все безжалостнее, сминая сопротивление Эфимии и подчиняя себе ее разум. Благодаря опыту иной своей жизни девушка знала, что с давних пор применение этого навыка вызывает у него приступ страшной мигрени, и тем большим был ее ужас при осознании, что сейчас он готов на все, даже если потом упадет замертво, а то и мертвым. Он продавил наскоро выставленный хлипкий щиток «благословеньица» и невидимым щупом вгрызся в ее мозг.

— Папа, это я! — заплакала Эфимия. — Я ведь говорила вам, что…

— Если ты использовал эликсир Палладаса и если ты спекулат, посмевший хоть пальцем тронуть мою дочь, я размажу тебя вон по той стене, — тихим и спокойным голосом уведомил ее подполковник. — Встать!

Подчиняясь «харизме», девушка встала.

— Иди вперед, пока я не позволю тебе остановиться.

Ноги шли сами, хотя голова казалась абсолютно ясной и трезвой. Чужой мозг отдавал приказы ее нервам, мышцам, суставам. Эфимия не смогла бы даже упасть, захоти она это сделать. Он вел ее, словно кукловод марионетку. Эфимия уговаривала его одуматься, но Калиостро оставался непреклонен.

— Спроси госпожу Бароччи! — заливалась слезами она, помимо воли спускаясь в Бермудский треугольник Управления — крыло контрразведчиков.

— Мне нужен «зеркальный ящик», — бросил Дик дежурному «контре». — Немедленно.

— Есть, сэр! Вам направо, сэр!

— Я знаю. И вызвать Стефанию.

— Папа!

— Молчать!

— Папа, я — это я! Ты ошибаешься! Ну поверь мне, позвони Джоконде и Луису. Или, хочешь, я расскажу тебе какую-нибудь историю, известную только нам двоим — и ты…

— Молчать, я сказал. Тебе не хуже меня известно, что после вхождения в чужой образ ты перенимаешь все, что содержится в памяти прототипа.

— Но тогда я не знаю, как…

— Мне лишить тебя возможности говорить? Или ты замолчишь сам? Сейчас у тебя будет возможность выговориться, но не здесь!

Они вступили в цилиндрический лифт и опустились в небольшую комнату, стены и потолок которой были отделаны зеркалами, жестоко преумножая сущности.

— Нет! Не надо! — Эфимия закрылась руками и зажмурилась. — Я не хочу!

— Сидеть!

Едва она против собственной воли опустилась за стол, электроника пристегнула ее запястья и щиколотки к креслу, намертво встроенному в холодный пол. Дик встал спиной к «Видеоайзу», который фиксировал происходящее.

— Все вон! — гаркнул он на дежурных, не сводя глаз с несчастной дочери. — Все вон, я сказал! Стефанию Каприччо ко мне!

— Подполковник сейчас будет, — выходя, сообщил один из «контр».

— Папа!

— Не смей это произносить. Теперь отвечай, кто ты и откуда взялся? Если ты будешь продолжать цирк, мне придется отправить тебя в обморок, чтобы ты вернулся (или вернулась) в свой постоянный облик. Ты этого добиваешься? Тогда сейчас здесь будет подполковник Каприччо — и я тебе не завидую. Кто ты и где моя настоящая дочь?! Где Эфимия, твою мать?!

Девушка закричала, прогнулась в кресле, как будто через фиксаторы прошел ток, и обмякла.

Дик услышал идущий отовсюду визг. Он замотал головой, пытаясь понять, кто это так верещит, и, из последних сил войдя в состояние «тонкого» зрения, различил мечущиеся по комнате человеческие силуэты.

Один из них, контур которого, как почудилось подполковнику, ограничивался прозрачной огненной аурой, держал в охапке другой, бесцветный и совершенно безжизненный. Огненное существо не визжало: в отчаянии и страхе оно кого-то звало, но слышно это становилось только в особом состоянии восприятия.

Зеркала допросной начали лопаться, стоило невидимому огню отразиться в них. Осколки летели на пол.

Калиостро бросился к дочери и отключил фиксаторы. Ее тело ватным кулем повалилось на него. В «зеркальный ящик», который теперь уже вряд ли можно было назвать зеркальным, вбежала Стефания с коробкой-минимизатором наготове — и не было никаких сомнений в том, что там «заархивирована» целая лаборатория новейших разработок в области психотропных веществ. Увидев Дика с Эфимией на руках, подполковник Каприччо отступила.

— Что здесь про… — и в недоумении осмотрелась, скользя взглядом по разбитым панелям потолка и стен и крошеву стекол на полу, — …ис-хо-дит?..

— Не спрашивай, Стеф! Приведи ее в чувство.

— Тут воняет гарью! — возмутилась тогда Стефания, как возмутился бы старый работник, обнаружив, что новичок повесил по незнанию свое пальто на его законную вешалку в гардеробе. — Что вы тут себе позволяете, господин спец? Это не ваша территория!

— Её! — рявкнул Дик, подбрасывая на руках дочь, и заломленная рука той безжизненно мотнулась. — Надо! Привести! В чувство!

Каприччо разъярилась с места в карьер:

— Ну так и неси ее в бокс! — заорала она в ответ, распрямляясь во весь рост, как взведенная пружина. — И не смей здесь повышать голос! Тут только я могу орать! Все ясно, спец чертов?!

Осадив его, Стефания тут же и успокоилась:

— Пошли.

Они переместились в другое помещение.

— Клади ее сюда, — она указала на высокую кровать посреди бокса.

Едва спина Эфимии коснулась постели, приборы вокруг автоматически заработали, диагностируя состояние девушки.

— Гм… — Каприччо, не мигая, уставилась на диаграмму данных. — Да тут все говорит за кому, Калиостро. Смотри на показатели, — она оттопырила мизинец и указала им на изображение.

Он, будто что-то ждал от Эфимии, с трудом перевел взгляд на аппаратуру.

— Так когда же она начнет перевоплощаться?

— Кто и в кого? — недопоняла контрразведчица.

— Стеф, кто-то с помощью вещества перевоплощения принял облик моей дочери…

— У тебя паранойя, Калиостро: вещество уничтожено.

— Нет правил без исключений. Но почему она так долго не восстанавливает первоначальный вид?

— Наверное, потому что это и есть ее первоначальный вид, — насмешливо подсказала Каприччо, вводя ей в вену какой-то препарат.

— Но…

— Так, Ричард Калиостро, мое терпение на пределе. Пока я работаю с девочкой, ты начинаешь рассказывать, какого хрена тут творится!

Дик согласно кивнул, отошел в сторону и заговорил…

* * *

Как же хорошо отдохнуть после таких напряженных тренировок! Эфий с наслаждением оставлял спящее тело прямо там, в венецианском дворике, и бродил по карнавальному городу. Ему хотелось посмотреть на действо, но он не успевал из-за бесконечно череды занятий с синьором Калиостро.

«Атме, атме, атмереро!» — монотонной гипнотизирующей мантрой все еще звучало у него в ушах, хотя обычно в этом состоянии можно было «услышать» только мертвую тишину. «Атме, атме!»… А потом основатель пси-структур сказал, что доволен его достижениями в этой практике и велел Эфию освободить животное. Клеомедянин сделал это с удовольствием, вернув суть ящерицы из фляги обратно в ее тельце, и едва не заплясал, когда она зашевелилась и юркнула в траву дворика, живая и невредимая.

Калиостро посоветовал ему отдохнуть, пока сам он будет в недолгой отлучке.

— Затем мы с вами продолжим.

На выходе, у калитки, стояли Оскар, Марчелло и Витторио, которые сопровождали шефа в Венеции.

Эфий, как всегда, не стал никуда уходить, он лег прямо на газон с мелкой изумрудной травкой, потянулся всем телом и почти молниеносно вышел на свободу.

По старой доброй традиции каждый год весной здесь проходил карнавал, и все жители города десять дней кряду играли в маски и переодевания, становясь беззаботными, как дети.

Вода Адриатики, на которой Венеция стояла еще тысячу лет назад, давно ушла, и нагнетать ее в каналы, чтобы воссоздать дух эпохи, нынче приходилось искусственно, с помощью дамбы и водонапорных устройств. Словно в былые времена, целых десять дней в году по улицам-рекам скользили не автомобили, а нарядные гондолы с замаскированными голосистыми бельканто-гребцами. Приезжие и коренные венецианцы осаждали мосты и площади, стараясь ухватить самые интересные представления или послушать самую красивую песню проплывавшего мимо певца.

Утомленный суетой — да и, не слыша звуков, он быстро потерял интерес к празднику — Эфий стал набирать высоту и скорость и вскоре очутился на орбите планеты.

Клеомедянин не раз описывал то, что видел здесь, но никто не мог вообразить себе Землю похожей на Сатурн или Уран — окруженной по экватору непонятным светящимся поясом шириной в ее собственный радиус. Эфий всегда думал, что это невидимое обычным глазом вещество — живое. Оно слегка переливалось в лучах солнца, точно гигантская радуга или северное сияние, отчего-то сместившееся на экватор. Если Эфий испытывал какие-то затруднения в распутывании важных для себя головоломок, при входе в светящийся пояс в голове у него начиналась какофония из тысяч голосов. Перетерпев нашествие, клеомедянин вычленял из тысяч всего один — и, как всегда оказывалось, нужный — голос, получая верный ответ или подсказку.

И еще отсюда было очень удобно проскальзывать в некое универсальное подпространство, связывающее, как догадывался Эфий, многие годы наблюдая и экспериментируя, многие миры одного порядка. Первое время после исчезновения доктора Кри клеомедянин пытался разыскать его здесь, но впустую. Так он понял, что Кристиан находится в какой-то другой вселенной, куда не проникнуть просто так. Теория же Альфы и Омеги все расставила по своим местам: лишь находясь между началом и концом всего, возможно овладеть законами времени и пространства.

Эфий подумал о внучке Палладаса. Повзрослев, она стала притягивать к себе взгляд клеомедянина, который прежде относился к ней только лишь как к ребенку. Конечно, он не подавал и вида, но часто о ней вспоминал. Кажется, только Алан догадывался о его чувствах и тихонько посмеивался в сторону.

Это не было страстью или романтической «amore fatale». Эфий ни на что не рассчитывал, в совершенстве умея анализировать и просчитывать причины и следствия. Он просто любовался ею, как любуются люди игрой голубей в небе. Не было никакой безудержной мечты непременно обладать этой красотой. Не было ревности. Не было желания хоть как-то спровоцировать случай, который обернул бы ее к нему, заставил бы обратить внимание, начать догадываться… Не было связанных с нею ночных сновидений, когда воображение компенсирует недостающее, создавая соблазнительные и невероятные для реальности сюжеты. Ничего такого не было.

Эфий имел возможность просто приходить и смотреть на нее, а она даже не подозревала о его присутствии. Во всем этом был элемент какой-то эксцентричной игры, именно игра и увлекала Эфия, игра, не стремящаяся ни к какому результату, не разделяющая участников на победителей и проигравших.

Клеомедянин позволил своему сознанию свободно выбрать путь к ней, где бы они сейчас ни находилась. Он уже готов был сорваться и улететь с хрустальной радуги, как вдруг сверху, чуть ли не прямо на него, обрушилось неведомое существо, похожее на двух сросшихся, будто сиамские близнецы, женщин. Правильнее сказать, одна, горящая возбужденным пламенем, будто бы поглощала другую, которая была без сознания. Эта противоестественная ассимиляция доставляла горящей невыносимые муки, но она ничего не могла изменить, чтобы спастись и спасти свою невольную спутницу.

Эфий почуял в безжизненной девушке что-то знакомое.

«Явись! Явись!» — кричала горящая и тянула к нему огненную руку, другой изо всех сил удерживая компаньонку.

Он поймал их в объятия и тогда понял, кем была девушка без сознания.

«Постарайся успокоиться, — попросил клеомедянин горящую, прижимая их обеих к себе, — иначе я не смогу вам помочь, я ничего не вижу в твоем костре мыслей».

«Наконец-то… наконец-то я нашла хоть одного! — силуэт полыхал все слабее. — Помоги нам. Я не знаю, почему так произошло, почему я оказалась в ее теле и в этом непонятном мире. Я не могу вырваться отсюда, я не могу. А мне нужно спасти одного человека. Без меня он погибнет. И еще я должна помочь Учителю… И еще… Святой Доэтерий! И еще там осталась моя настоящая оболочка, понимаешь?»

Эфий деликатно проник в открытый коридор воспоминаний горящей и пропустил через себя всю ее жизнь до последней минуты — даже ту, где эта жизнь сдваивалась с жизнью бесчувственной девушки из этого мира.

«Я свяжусь сейчас с госпожой Палладой, — тревожно подумал Эфий, возвращаясь из ее глаз на радугу. — По-моему, все зашло слишком далеко, и ты начала поглощать ее сознание»…

«Да, я чувствую это. Я не хочу этого, ведь тогда ее не станет, и я никогда уже не смогу вернуться!»

«Эфимия…»

«Это она Эфимия. Я — Нэфри!»

«Я знаю. Вернитесь с нею в ее тело, и скорее. Я сделаю все, что нужно!»

«Спасибо. Кто вы?»

«Меня зовут Эфий».

«Эфий… Кажется, я где-то встречала вас… В том, в моем мире. Я не близко, но знаю вас, видела. У вас очень запоминающаяся душа, Эфий!»

Он улыбнулся, и незнакомка, охватив Эфимию за плечи, метнулась к берегу, исчезая на лету.

Клеомедянин вынырнул в физический мир. Тело еще даже не успело онеметь от неподвижности: здесь едва ли минуло пять минут.

Он бросился в дом, взлетев по каменной лесенке из нижнего палисадника в верхний, а дальше — по ступенькам старинного здания. Тут находилась нынешняя «база» псиоников, выполняющих свою работу в Италии. Пара месяцев — и штаб-квартира сменит адрес, а здесь снова откроется отель или ресторан.

Эфий вбежал в свою комнату, схватил ретранслятор и связался с Аланом Палладасом.

— Ты чего там? — недовольно пробухтел сонный биохимик, отнимая голову от подушки.

— Мне срочно нужен номер вашей дочери, здравствуйте!

— А чего так заполошно?

— Я объясню, только позже.

— Ну, лови. Вот нигде и никогда нет от вас спасения! Уже и лег в неурочное время, думал выспаться, так нет же…

— Спасибо!

Эфий не стал дослушивать и принялся вызывать Фанни.

В Нью-Йорке день был еще в самом разгаре. Палладу он застал в обществе госпожи Бароччи и даже обрадовался при виде сразу двух псиоников. Эфий вкратце рассказал им, в чем дело.

Фанни ошеломленно открывала и закрывала рот, похожая на рыбу, которую выкинули на берег, а вот Джоконде его история новостью не показалась, и она невозмутимым тоном прокомментировала:

— Что-то подобное я и предполагала…

— Что?! — гречанка резко повернулась к ней.

— Не одержимость, не шизофрения, не псионическая атака, а именно интеграция подобного в подобное…

— И ты молчала?! — возмутилась Паллада, уже забыв про клеомедянина. — Молчала и бездействовала?

— Молчала, но не бездействовала. Я постоянно наблюдала за нею… пока она не попала в Санта Монику…

Фанни готова была разорвать ее на части. Эфию вспомнился мечущий молнии взгляд подполковника Калиостро, которого он увидел в памяти «Эфимионэфри», и подумал, что эти муж и жена друг друга стоят.

— Ты обязана была сказать!

— Кто из нас ее мать, ачиденти?! Коса диаволо?! Вы даже не обратили внимания на то, что произошло с нею в многомернике!

Паллада чуть отступила:

— Я обратила. Но…

— Дети запретили мне говорить вам. Эфимия хотела, чтобы ее посмотрел посторонний псионик, а не мать. Я считаю, что она права: слишком много личного вредит делу.

— Они сейчас где-то в ВПРУ, — вклинился Эфий, напоминая о своем существовании.

Женщины оглянулись на его голограмму.

— Где? — почти крикнула Фанни.

— Я не знаю. Там была комната с зеркалами… когда-то…

— Была? — уточнила Джоконда. — Почему «была»? Это же «зеркальный ящик» КРО.

— До того… э-м-м-м… — Эфий замялся, — до того, как там побывала Эфимия это был… «зеркальный ящик». Теперь нет. Господин подполковник имел неосторожность немного испугать их обеих. Он решил, что кто-то замаскировался под его дочь… Ну вот она, эта вторая, и… Но никто из них не пострадал!

— С ней что? — Паллада вплотную подступила к голограмме, и Эфий в реальности даже сделал невольный шаг назад, удерживая дистанцию, как если бы они общались лично.

— Она уже очнулась, — твердо сказал клеомедянин.

— Спасибо вам, Эфий! — подозрительно ласково, ну точно мама сыну, улыбнулась ему Джоконда из-за плеча Фаины и, ухватив ту за рукав, потащила за собой: — Андиамо пьйу вилоче!

Голограмма погасла.

Эфий перевел дух и с облегчением засмеялся, усаживаясь на подоконник.

— А еще пси-агенты! — он отключил ретранслятор. — Легче понять мироздание, чем предсказать госпожу Палладу…

В проеме калитки, открывающейся дверцей внутрь дворика, показалось что-то черное. Рассмотреть его из окна в сумерках было трудно, однако оно вошло и оказалось человеком в маске. Гость махнул рукой, подманивая Эфия к себе и демонстрируя небольшую коробку.

Клеомедянин спустился в палисадник. К тому времени пришедший уже сидел на скамейке под глухой кирпичной стеной, оплетенной диким виноградом.

Это был кто-то из участников карнавала. Эфию попадалась здесь похожая маска, но и теперь он поежился от ее неприятного вида. Визитер был в средневековом черном облачении, кроваво-красных перчатках и огромной шляпе, напоминающей берет, но с широкими полями. Самой отвратительной деталью в этом образе был длинный нос-клюв, свисающий к подбородку человека и задевающий белый гофрированный воротник. Маска напоминала череп неизвестной птицы, хищной и обязательно злой.

— Добрый вечер. А вы кто? — спросил Эфий.

Незнакомец ловко покрутил в пальцах тросточку и коснулся ею принесенной коробки.

— Я — Лекарь Чумы, — насмешливо ответствовал он измененным голосом.

Эфий понял, что где-то — возможно, в носу-клюве, куда во времена эпидемий настоящие средневековые лекари наталкивали снадобья, чтобы не заразиться страшной хворью, — в одежде гостя встроен метаморфон. Почему бы не замаскироваться до полной неузнаваемости, если техника позволяет эту прихоть и если издревле весь смысл карнавала заключался в сохранении инкогнито?

— Господин Калиостро и Марчелло будут ждать нас у канала Аморе делла Коломбина. Просили подойти. Здесь, — Лекарь чумы снова ткнул тросточкой в коробку, — ваш костюм. Переодевайтесь, я подожду. Вы ведь плохо знаете город?

— Я его вообще не знаю!

— Ну что ж, тогда у вас есть шанс посмотреть Венецию.

Мужчина — кажется, это все-таки был мужчина, Эфий ощущал мужскую энергетику под бесформенными черными покровами — привстал со скамейки и церемонно приподнял свой головной убор, под которым обнаружился плотно облегающий черный капюшон:

— Медико делла Песте будет рад прогулке с синьором Баутой.

Эфий кивнул и под пристальным взглядом невидимых глаз Лекаря Чумы снова отправился в дом. Предложенная игра начала его затягивать.

Костюм Бауты тоже состоял из черного, в пол, широкого плаща, шелковой пелерины и черной же tricorno, отороченной серебряным галуном и белоснежным пухом, которую следовало надевать поверх наброшенного на голову капюшона. Для лица предназначалась белая трапециевидная maschera, сделанная таким образом, чтобы замаскированный мог есть и пить, не избавляясь от нее. Несмотря на то, что нос у этой маски был обычных размеров и только верхняя «губа» выступала вперед, как у орангутанга, выглядела она не менее зловещей, чем личина Лекаря Чумы.

Одевшись, Эфий взглянул в зеркало. Образ жуткий, но чем-то привлекательный отразило темнеющее стекло, и клеомедянин решил не включать свет, боясь разрушить мистичность атмосферы.

Он посмотрел в окно. Лекарь Чумы в задумчивости дожидался его на прежнем месте. «Если древние доктора и в самом деле одевались подобным образом перед визитом к больному, то я не удивляюсь такой смертности среди их пациентов. Может быть, они даже не успевали умереть от самой чумы… — Эфий тихо засмеялся над своими мыслями. — Что же, меня, как выяснили доктора, чума не берет, и потому я могу смело отправляться в путешествие с этим господином. Скорее всего, это кто-то из организации Фредерика Калиостро. Но спрашивать я не стану, хоть и любопытно»…

Вдвоем они покинули дворик. Лекарь Чумы ростом был пониже Эфия и гораздо шире в плечах — если, конечно, под его костюмом не было никаких накладок для искажения фигуры.

— А успеем мы увидеть представление? — спросил клеомедянин, глядя в конец улицы.

— Представление? — рассеянно переспросил задумавшийся Лекарь.

— Комедию дель арте — я правильно произнес?

Спутник рассмеялся и покачал гигантской шляпой:

— Нет, неправильно. И не успеем, потому что представление обычно проходит во время открытия карнавала. Традиция такова… Правда, за последние столетия климат здесь посуровел, море отступило. Праздник пришлось сдвигать почти на месяц — это, наверное, чтобы дамы не отморозили себе то, что им так хочется выставить напоказ? — и снова этот сухой, измененный метаморфоном, смех.

— Жаль, что не успеем…

— Не жалейте, синьор! Нас ждет куда более увлекательное путешествие. Вы же знаете, что с фондаторе Калиостро соскучиться невозможно… Ну и как — получается у вас?

— Что?

— Я о ваших занятиях с шефом.

Эфию, конечно, нестерпимо хотелось поговорить о своих новых навыках по части «тонких» влияний, которые, между прочим, были доступны еще и не всякому псионику, но не вступать же ему было в беседу на такие темы с человеком, ни настоящего имени, ни истинного лица которого он не знал!

— Да так… — уклончиво отозвался он. — Мало что получается.

На узком тротуаре в свете фонарей они столкнулись с тремя роскошными дамами в наипышнейших нарядах. Лица их были прикрыты изощренными масками, но звонкий смех подтверждал их женственность. Впрочем, декольте до солнечного сплетения — тоже.

Лекарь Чумы и Баута посторонились, повернувшись спиной к каналу и пропуская подшучивавших над ними венецианок. Те говорили по-итальянски и весьма бойко, поэтому клеомедянин не понял ни слова.

— Ну вот и наш Харон, — сообщил Лекарь, оглядываясь на воду.

Эфий тоже повернулся, прихватив края своего обширного плаща, и увидел подплывавшую к ним черную гондолу без гребца. Длинноносый добавил, что к Аморе делла Коломбина посуху добираться очень долго, и подкинул в красной ладони малюсенький пульт управления лодкой.

— Прошу вас, синьор Bauta Casanova! — он с гротескным почтением, столь свойственным нарочитой театральности карнавала, что это лишний раз подчеркнуло, где и когда они находятся, склонился перед Эфием, указывая рукой на спускавшиеся в канал каменные ступени набережной-тротуара. — Смелее! Тот, кто носит маску смерти, сам смерти может не бояться и выйти из лодки перевозчика не только живым, но даже сухим. Правда, баркаролу не обещаю…

Эфий спрыгнул в гондолу, очертаниями лихо заломленных носа и кормы напоминавшую туфлю турецкого султана. Туда же грузно вошел и Лекарь Чумы, забираясь на лакированную до зеркального блеска корму лодки, вставая на небольшой коврик в восточном стиле и берясь за весла.

— Ну что ж, синьор, не всякому выпадает честь побыть гондольером у того, кто надел на себя лик Смерти!

И с этим высокопарным эпиграфом к предстоящему плаванию длинноносый оттолкнулся веслом от нижней ступеньки. Гондола заколыхалась и неуклюже повернула в сторону изогнувшегося, словно тот самый Кот, моста между тротуарами одной улицы.

Кажется, с наступлением темноты город еще больше ожил и развеселился. Воздух был пропитан кондитерскими ароматами и запахом жареных пышек-frittelle. Музыка доносилась отовсюду, мотивы смешивались над каналами и становились вовсе неузнаваемыми, но от того на душе становилось как-то невообразимо легко, словно в ожидании чуда.

Эфий сел в кресло для пассажира, рассчитанное на какого-то вальяжного сибарита. Здесь был даже столик с наполненной фруктами вазой, бутылкой вина и бокалами. Но тревога не давала ему полностью отдаться романтике плавания по древнему городу. То и дело вспоминалась Эфимия и происшествие в Нью-Йорке. Наконец, не выдержав, он решил подглядеть хотя бы одним глазом, что происходит на другой стороне планеты, и расслабился на бархатной обивке кресла.

Универсальное подпространство промелькнуло и исчезло вместе с радугой. Мыслеприказ вывел Эфия в нужное место, но найти саму девушку было не так-то легко в этих темных лабиринтах коридоров Управления. И тут она позвала. Сама. И очень тихо.

Эфий увидел светлую комнату, кровать, опутанную какими-то проводами Эфимию и окруживших ее людей — трех женщин и мужчину. Все, кроме одной дамы, были ему знакомы. Эфимия поглядела прямо на него, благодарно улыбнулась, но быстро отвела взгляд, чтобы ответить на заданный кем-то из них вопрос. Клеомедянин пожалел, что ничего здесь не слышит, и тихонько присел неподалеку, на какой-то из приборов.

* * *

— Не постигаю, как можно было не учесть того, что произошло с нами самими?! — восклицала Фанни, то и дело прижимая к себе измученную Эфимию и бросая недоумевающие взгляды на Дика. — Это же почти полное повторение истории с супругами Чейфер и Харрисом, с той только разницей, что не во времени, а в пространстве!

Стефания барабанила по столу штыками ногтей и молча наблюдала за сборищем, которое, судя по всему, намеревалось разнести всю размеренную жизнь КРО в пух и прах.

— У меня и мысли такой не возникло, — сказал подполковник. — Снаряд два раза в одну и ту же воронку…

— …падает! — перебила Паллада. — Падает, потом выскакивает и падает еще раз! И пора бы это уже уяснить спецотделовцу, который сталкивался в своей профессии со всем, что можно вообразить и даже сверх!

Дик коснулся руки спокойно курившей Джоконды, в своем спокойствии откровенно запамятовавшей, что в присутствии Луиса и Эфимии она не курит:

— Надо сообщить отцу…

— Я сообщила сразу, — Бароччи с интересом посмотрела на огонек своей сигареты. — Синьор будет здесь через несколько часов, уже вылетел. Знаете что, а позвольте мне поговорить с девочкой с глазу на глаз? М?

— Ты что-то поняла, да? — в голосе Фанни прозвучала надежда, и такая же надежда блеснула в глазах Дика.

— Я пока еще ничего не поняла, но надеюсь понять. Эфимия, бамбини, ты сможешь сейчас говорить?

Девушка, только что приветливо улыбавшаяся пустоте, повернула лицо к Джоконде:

— Как вы сказали?

— Можем мы с тобой поговорить, детка?

Эфимия просияла:

— Да, конечно! Я уже так устала от всей этой путаницы, загадок… Так хочется обычной заурядной жизни!

Все невесело засмеялись и, оставив их с Бароччи tete-a-tete, покинули бокс.

— Прежде всего, — заговорила Джо, подсаживаясь к ней, — давай определимся, с кем из вас я буду общаться: с Эфимией или…

— Или Нэфри, — вставила девушка в образовавшуюся паузу. — Я Нэфри. Я не могу разбудить Эфимию. У меня все мутится в голове — я иногда как будто она, иногда как будто я… Мне казалось, этот человек… ее отец… казалось, что он поймет меня.

— Ты просто поспешила. Он просто безумно любит Эфимию. Ты, наверное, уже знаешь благодаря ее воспоминаниям, что он смог прийти в себя после смерти тети только после рождения дочери. Я и не подозревала в нем таких чувств…

Нэфри улыбнулась. Это была улыбка взрослой женщины, а не юного существа, чья оболочка по стечению роковых обстоятельств сделалась и ее пристанищем.

— Да, конечно, знаю. Это… так необычно — вспоминать о том, чего… и кого у тебя никогда не было.

— У тебя не было отца?

— Нет, конечно, он был. Теоретически. Иначе как бы… впрочем, здесь и это не преграда. Но мы еще так не умеем…

— Вы… — задумалась Джо. — Расскажи мне о своем мире.

— А вот что это вы все делаете? — Нэфри уселась на постели поудобнее и изобразила курение сигареты, пытаясь подражать Джоконде, Стефании и Дику. — Зачем это?

— У вас так никто не делает?

— Нет, у нас дым глотают по-другому и только специально обученные, — (они обе засмеялись), — люди. Шаманы. Что мне рассказать… хм… — Нэфри помяла между пальцами ткань простыни и пожевала бледные губы. — Мир как мир. Нам до вас еще ой как далеко… В космос летаем редко, да и то об этом стараются не говорить.

— Почему?

— Протоний покарай, да наши задвинутые правители просто помешаны на безопасности, шпионаже и…

Темные глаза итальянки широко распахнулись:

— Как ты сказала?

— Ах, ну да, вы же не знаете наших порядков… Столица нашей страны разделена на две части: Восточный Кийар и Кийар Заречный. Его еще называют Тай…

— Кийар? Ты сказала «Протоний покарай», ты сказала «Кийар», — Джоконда мягко взяла ее за плечи. — Мадонна миа! Ну говори же, говори! Ты была в этом… в подземном Кийаре?

— С этого-то все и началось…

И, рассказав свою историю, Нэфри с удивлением смотрела, как, прикрывая лицо ладонями, плачет и смеется от радости эта странная женщина необъяснимой, колдовской красоты…

* * *

Эфий очнулся с улыбкой на губах. О чем бы там они ни договорились, у них теперь все хорошо — он видел по их лицам, что хорошо.

А гондола все еще покачивалась на воде канала, хотя давно уже заплыла далеко от центра города в малолюдные кварталы. Лекарь Чумы по-прежнему ловко управлялся с веслом и молчал.

— А далеко нам еще плыть? — спросил клеомедянин. — Мы ведь не заблудились?

— Нас невозможно сбить с пути, — протянул в ответ Лекарь, отвлекаясь от своих дум. — Мы уже очень, очень скоро. Аморе делла Коломбина уже видна.

Он с высоты своего роста указал за спину Эфию, и тот оглянулся.

Гондола дрогнула. В следующую секунду странный запах пробился в ноздри клеомедянина, и специфическая форма его маски лишь удержала вещество. Он успел лишь повернуть голову и поплывшим зрением уловить рядом черную фигуру своего спутника. Мысли мгновенно спутались и пропали.

Лекарь Чумы аккуратно принял на себя обмякшее тело Бауты, отклонил на спинку кресла — в точности так же тот сидел еще пару минут назад и, кажется, дремал — а затем снял с него маску. Гондола тем временем вынырнула из темноты моста.

Гондольер уже стоял на своем месте и деловито греб в неведомом направлении.

5. Дважды проклятый

Ах, и какого можно требовать сосредоточения на работе, когда вокруг творится такая неразбериха!

С самого утра «Вселенский калейдоскоп-пресс» обсуждал неслыханное событие: после вчерашнего выхода вечерки с жесткой разоблачительной статьей Ноиро Сотиса об убийцах из Тайного Кийара, Юлана Гэгэуса, главного, между прочим, редактора издания, как ветром сдуло. Ему и секретарше Окити не могли дозвониться, его и секретаршу Окити не могли доискаться. Типография трясла сбытчиков, сбытчики трясли замов Гэгэуса, а те разводили руками, не имея достаточных полномочий действовать от имени главреда. Нет шефа, и все тут. Словно в воду канул. Да, именно что со своей «мамулей» и с автомобилем. Вместе и канули.

Посетила кого-то светлая мысль выйти прямо на Форгоса и доложить ему обстановку, но отчаянных, готовых привести идею в исполнение, не нашлось.

Сотрудники шептались по углам и даже не старались притвориться, будто работают.

Одна Пепти Иссет сидела, вжав голову в плечи и затравленно озираясь. Она лучше других понимала, что именно послужило причиной исчезновения Гэгэуса, и только утвердилась в своих выводах, когда в журнал нагрянуло сразу несколько неприметных бледных людей. В одном из них спортобозревательница узнала своего мучителя — обрюзглого сивого со спитой физиономией — и с перепугу спряталась в уборной.

Потом рассказывали: «тайные» по очереди вызывали в осиротевший кабинет всех по очереди начальников из всех отделов, и там сивый — которого, к слову, звали Иги-Харом Читесом — устраивал допрос с пристрастием, а его сподручные сверяли показания буквально по секундам. И так выходило, что Гэгэус вчера из Тайного Кийара вернулся, журналиста Сотиса к себе вызвал, о чем-то они здесь, в этом кабинете, посовещались. А вот затем Ноиро уехал по делам — как показало время, на съемки передачи «Солнечное затмение истории» к Сэну Дэсвери — и с тех пор никто из сотрудников его не встречал. Гэгэус же досидел до конца рабочего дня и, как ни в чем не бывало, укатил с секретаршей домой, ни в ком не вызвав и тени подозрения.

— Значит, Сотиса ждут теперь крупные неприятности со стороны властей! — дружно решили все и стали ждать.

А Пепти бегала в умывальную — плакать. Нужно было предупредить Ноиро, повиниться в своем предательстве, но девушка боялась. Боялась до посинения рук, до озноба. Конечно же, ее мобильный прослушивают, да и редакционные телефоны — тем более, причем все как один. Может быть, Сотис сам как-то догадается не приезжать сюда после вчерашней публикации? Ноиро всю жизнь прожил в Кемлине. Конечно, он знает, чего делать нельзя! А если…

Однако виновник торжества не появлялся.

Тем временем «тайные» возвратились в подземный город. Иги-Хар Читес отпустил спутников и, гордясь своей государственной важностью, а равно горя желанием выслужиться за ту роковую ошибку с «не той» Иссет, пошел к мэру на доклад в одиночестве. Но к его великому разочарованию оказалось, что и Форгос нынче в отъезде. По словам заносчивого секретаря, господин мэр отбыл в обсерваторию, где с половины восьмого утра уже находился Сам. Читес потоптался, потоптался, да и ушел, не солоно хлебавши, передав отчет о допросах помощнику «отца города».

Но могло ли что-то земное и преходящее интересовать властьпридержащих, когда само небо исторгало теперь угрозу для жизни на Тийро?

«Один к одному, — думал Форгос, поднимаясь на лифте из института астрофизики в обсерваторию, расположенную на поверхности, но в отдалении от Восточного Кийара, в запретной зоне. — Видно, беда без подружек не гуляет»…

Сидящий в глубине его души маленький Форгосик робко подначивал: «А может, это все ошибка ученых? А может, и вообще шутка? А может, я сам сплю и не могу проснуться? Может, все чудом обойдется?» Но о Форгосике не догадывался никто, тогда как его взрослый носитель обязан был рассчитать масштабы грядущего бедствия и принять меры.

Линиал Кемлина, Асайрио Картакос, в задумчивости прогуливался по обсерватории, рассеянно слушая подобострастные фразы ученого начальства и поглядывая на часы. Он был невысоким лупоглазым мужчиной с тонкими реденькими волосами неопределенного цвета и в безупречно пригнанной по худющей фигуре, но тоже серой одежде. Руки свои он держал исключительно в замке — когда за спиной, когда на груди или под впалым животом. Но глаза — глаза были самой главной достопримечательностью его портрета. Умные, пронзительные, они могли менять цвет и заставляли подчиняться любого встречного, даже если тот не подозревал, что перед ним линиал большой древней страны.

— Приветствую вас, господин советник, — отрывисто бросил он, заметив Форгоса.

Тот слегка поклонился:

— Долгого здравия, мэтр Картакос. Здесь доклады по Са-Аса и…

Картакос слегка усмехнулся, как бы давая понять — какие уж теперь доклады? Однако папки взял и передал своим сопровождающим.

— Что делать думаете, советник?

Они медленно приблизились к центру обсерватории, где на круглом подиуме возвышалось грандиозное сооружение, по функции своей и являвшееся телескопом, но разительно отличавшееся по внешнему виду от всех своих предшественников. Мало кто знал о существовании этого устройства у кемлинов. Картакос сделал знак оставить их с Форгосом, и приближенные повернули назад.

В больших белых креслах под телескопом сидели работники обсерватории и неотрывно вглядывались в мониторы своих э-пи. Один из них заметил присутствие линиала и мэра-советника, встрепенулся, шепнул что-то остальным, и все подпрыгнули с мест, приветствуя высокопоставленных гостей.

— Сидите, сидите. Работайте, — разрешил Картакос, коротко махнув правой рукой и тут же снова сжав ее левой. — Чем можете утешить?

Никто не хотел быть дурным вестником, и оттого все косились друг на друга, пока не поднялся руководитель группы.

— Ничем, мэтр Картакос. Результаты расчетов печальны…

Политики невозмутимо смотрели на ученого, как будто он рассказывал им тривиальную историю о каком-нибудь устройстве для более тщательного проведения спектрального анализа.

— Вот, — мужчина сверкнул лазерной указкой в сторону вывешенных на стенд громадных снимков. — Скорость ее нарастает с каждым часом. Это связано с приближением к звезде и влияние гравитации планет и планетных спутников. Она должна была миновать нас, пройдя в двухстах миллионах кемов, но на нашу беду на ее пути встретился Дигото и изменил траекторию полета. Теперь Аспарити несется к нам. Ее ядро — сто восемнадцать тысяч кемов в поперечнике, скорость — тридцать целых и семь десятых кема в секунду, и она теперь заметно увеличивается. Уже сегодня ночью ее можно будет увидеть на небе невооруженным глазом.

— Сколько у нас времени? — спросил линиал, глядя на фотографии усыпанного звездами неба.

— Немногим более двух суток, и то если она снова не поведет себя непредсказуемо, поскольку ей придется миновать еще орбиту астероидов — она идет в одной плоскости с плоскостью пояса осколков и пробурит его насквозь.

— Есть надежда, что она через этот пояс не пройдет? — спросил молчавший до этого момента Форгос.

— Нет. От столкновений она может утратить минимальную часть своей массы, но осколки слишком малы, чтобы задержать ее. А вот сбить ее с курса они могут, но не намного… — астроном вздохнул и опустил голову. — По нашим подсчетам, Аспарити ударит по территории Орсирео…

Мэр усмехнулся:

— Вы уточняете, как будто имеет какое-то значение, упадет комета на этот материк или на какой-то другой…

— Для живой материи на планете — уже не будет, — согласился ученый. — Возможно, от удара Тийро будет смещен с устойчивой орбиты. Впрочем, если переместиться, скажем, в противоположное полушарие — на материк Рельвадо или куда-нибудь в район Туллии — то гибель будет отсрочена на несколько дней, пока планету не охватит ураган пожаров и не задушит дым от извержений вулканов. А от такого столкновения проснутся, как утверждают коллеги-геологи, сразу все вулканы на планете…

— А как насчет спасения под землей? — отрывисто бросил линиал, сквозя взглядом в астронома, и тот едва держался на ногах. — С автономной системой подачи воздуха, термозащитой?

— Если вы имеете в виду подземный Кийар, то бесполезно. Аспарити метит по территории Кемлина, как баллистическая ракета. Почти вся страна превратится в огненный котел с эпицентром в Агизе, ядро зацепит мантию планеты.

— Протоний покарай! — прошипел Картакос, бросив полный ненависти взгляд в сторону Форгоса. — Собери мы это устройство полностью, у нас была бы возможность спасти хотя бы избранных…

Мэр ничего не сказал, но и нисколько не удивился такой внезапной откровенности линиала. Тот просто озвучил давно известную Форгосу истину о правителях этой страны. Впрочем, и не только этой…

— Нужна эвакуация. Жители Тайного Кийара должны быть в безопасности, — подходя к своему автомобилю и не глядя в сторону мэра, сказал линиал. — И я не хочу знать, как вы это сделаете. Лучшие должны выжить любой ценой.

Они покидали здание института астрофизики, ощущая себя приговоренными. Форгос кивнул.

— Будите, будите эту протониеву девку, Гатаро! — прошипел Сам, подтягивая его к себе за лацкан плаща. Мэр едва сдержался, чтобы не поморщиться при виде мелких брызг слюны, летящих изо рта обозленного правителя, с которого пред лицом скорой смерти начисто слетел весь политический лоск.

— Мэтр Картакос, вы представляете себе, что такое «кома»? — спокойно уточнил он.

— Вы специалист, вы и представляйте, Форгос! — линиал все тянул и тянул к себе мэра. — Устройство должно заработать уже завтра. У девицы есть родня, есть друзья. Они могут знать, они что-нибудь видели, что-нибудь слышали…

— Я отрабатывал эту версию, мэтр, — мягко, но упорно освобождаясь от его хватки, ответил Форгос и подумал о том, что на физическом уровне он мог бы раздавить сейчас эту жабу двумя ударами. Хотя, конечно, тот силен не физическими возможностями — а вот «тонких» у него не отнять. На такие посты без нужных умений не пробиваются. И сойтись с ним один на один никто не позволит.

— Значит, вы плохо отрабатывали ее.

— Я могу заставить говорить кого угодно. Я могу заставить подписать кого угодно что угодно. Но нужно ли нам, чтобы полученная информация была какой угодно? — ртутный блеск глаз мэра усилился: казалось, зеркальная поверхность уже не в состоянии удерживать нечто, таившееся по ту сторону.

Картакос отчеканил по слогам:

— Нам нужно, чтобы устройство в сокрытом зале заработало корректно.

Линиал презрительно оттолкнул от себя мэра и сел в свою машину. Форгос поправил одежду и, когда кортеж Самого умчался за поворот подземной улицы, брезгливо отер щеку платком.

— Договорились… — пробормотал он. — А «кома», мэтр Картакос, это еще и шлейф кометы. Да будет вам известно. И ни «эта девка», ни эта комета вам не по зубам.

Откуда-то из-под потолка ему в ответ крикнула птица. Мэр узнал ее: так кричали серые соколы, живущие близ русла Ханавура. А еще ему почудилось, что вслед за машинами линиала и его сопровождения метнулся призрачный желтый плащ. «Кома кометы», — еще раз, уже ни к чему, промелькнуло в мыслях мэра.

Форгос сел в свой автомобиль и отъехал в тупик, до сих пор не расчищенный от древних завалов. На всякий случай взглянув в зеркало заднего вида, он вытащил мобильный телефон и набрал номер.

— Ноиро Сотис? Не задавайте лишних вопросов. Вам нужно немедленно или самому, или с помощью надежных людей вывезти из города профессора Иссет. Кроме того, скрыться желательно и музыкантам из группы Нэфри. Полагаю, Ту-Эл Эгмон может знать, с чем связаны эти предосторожности, и он вам объяснит…

* * *

— …Отбой! — произнесла трубка бархатистым баритоном Та-Дюлатара, говорившего без всякого акцента и все это время смотревшего на Ноиро, сидя у изголовья кровати.

Журналист прикрыл глаза и плотнее закутался в одеяло.

— Это бред, да, Кристиан? — спросил он горячечным шепотом. — Только что мне померещилось, что ты мне звонил.

Врач тревожно заглянул ему в лицо.

— Тебе звонили, — сказал он. — Не бред.

— Нужно, чтобы сюда привезли мать Нэфри…

Элинор вышел за дверь, напоследок показав ему оставаться в постели — как будто у журналиста были силы на что-то еще. Ноиро снова с облегчением смежил раскаленные веки. То ему казалось, что он у себя дома, то чудилось, что все еще лежит в домене Та-Дюлатара.

Голос Сэна Дэсвери, в чьем доме они все находились после нашумевшей передачи, снова вернул его в реальность.

— Что случилось, друг мой?

— Только что мне звонил человек… с голосом Кристиана. Но на кемлинском говорил чисто… Посоветовал увезти из города профессора Агатти Иссет и передать ребятам из «Создателей», чтобы они тоже исчезли… — Ноиро с трудом глотнул.

Щеки его совсем ввалились, глаза глубоко запали в глазницы, верхняя губа начала обтягивать зубы оскалом скорой смерти. И это видели уже все, не только Та-Дюлатар. Это видел и сам Ноиро, пока еще был в силах передвигаться.

— Неужели ничего нельзя сделать? — допытывался весь вчерашний вечер Рато Сокар.

Элинор отводил взгляд, и морщина скорби корежила его лоб. Он уже не мог справиться с тем, что пожирало этого юношу изнутри, вытягивая силы. Целитель только облегчал его мучения, и то ненадолго. А глубокой ночью у журналиста началась лихорадка. Он то кричал, пугая обслугу Дэсвери и гостей, то стонал, а потом и вовсе принимался с кем-то разговаривать. Та-Дюлатар снова сидел у его постели, смыкая глаза только для того, чтобы нырнуть на пустошь, выйти в иной пласт реальности и там ненадолго отпугнуть подступающего Желтого всадника — палача, готового исполнить приговор. Тот отступал, но вскоре возвращался, и врач понимал, что жить Ноиро осталось совсем немного.

Вот и теперь тот говорил из последних сил, передавая слова неизвестного доброжелателя. Или же это была ловушка? Ноиро не знал. Он почти ничего не соображал. Его одолели бесконечные кошмары, навеянные злобной фантазией черного раванги. Кошмары приходили из мира, где все имело способность обретать плоть и материализоваться, но самыми жуткими были те, которые не обладали зримой формой и проявлением.

— Я не смогу поехать за нею… — сказал он, уже почти забыв, с чего начал речь и о ком говорил прежде: на рассудок наплывала вязкая дурнота.

— Я съезжу, — заверил его мэтр Дэсвери. — Вы отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь. Мы все сделаем.

— У меня нет связи с музыкантами, но им нужно сообщить… Ту-Эл… он знает, где шкатулка. Я ничего не менял, она все еще там. Заберите ее. Эгмон знает… Знает шифр, а ключ… он у меня в обложке удостоверения…

— Мы постараемся найти музыкантов, ключ и шкатулку. Спите, Ноиро.

Тот улыбнулся и почти невнятно ответил:

— Да я уже скоро… высплюсь…

Телеведущий стиснул челюсти и стремглав покинул комнату, а Та-Дюлатар вернулся на свое прежнее место и сел, поглаживая Ноиро по голове.

— Жалко, я так и не вызволил Нэфри… — пробормотал Ноиро, отвернув голову, чтобы взглянуть в окно.

«Я пойду за ней, — вдруг сказал Элинор где-то на грани его сна и реальности. — Она там из-за меня, и вывести ее оттуда смогу только я».

«Почему? — с безразличием подумал журналист, не оглядываясь на него, хотя всем своим существом чувствовал его безумное отчаяние, тем более удивительное, что происходило оно от горя, а само горе было связано со скорой смертью человека, Элинору не близкого и, можно сказать, мало знакомого. Все их прежнее общение сводилось к назиданиям, тычкам, окрикам и недосказанностям. Ноиро казалось, что он привязан к их с Нэфри учителю куда больше, чем тот к ним, и вот получается, что все совсем не так, как он полагал. — Почему сможешь только ты?»

«Возможно, сходство с неким человеком, имеющим власть в Тайном городе, поможет мне больше, чем кому бы то ни было иному. Но сначала нужно спасти тебя»…

Ноиро медленно вкатился в сон-бред. Вот он у Гэгэуса, и тот отдает ему пленки, отдает видеоматериалы, что-то говорит, потом читает написанную им статью и отправляет текст на верстку для первой полосы… Вот они с Сокаром сидят перед телекамерами и говорят то, что не дали сказать Сэн-Тару Симману три года назад… Вот едут из телестудии, и по дороге Ноиро узнает, что Та-Дюлатар уже в Кемлине, что Дэсвери предложил ему и его спутникам остановиться в его доме, поскольку в Кийаре сейчас очень опасно. Вот Хаммон наконец рассказывает свою историю девятнадцатилетней давности, и замученный болезнью журналист даже не знает, верить ли этому, столь фантастичны его злоключения. Но тогда все, все встает на места, исчезают белые пятна в биографии Та-Дюлатара. Это невероятно, но объяснимо. Это потрясло бы Ноиро еще месяц назад, но теперь ему было не до потрясений.

«Я мог бы помочь, бог-целитель», — метнулась еще чья-то мысль, и она заставила журналиста проснуться.

Рядом с сидящим Элинором стоял тот юный Птичник, Айят. Ноиро снова едва признал его. Юноша был одет на манер обычных жителей Кемлина, и его чужестранность выдавал только акцент да некоторая экзотичность черт лица.

Лекарь и Птичник обменялись несколькими фразами на языке дикарей Франтира. Кивнув, Айят подступил к Ноиро и тоже сел, скрестив ноги, но прямо на пол, у его изголовья. Посидев неподвижно — журналист чувствовал только слабое покалывание то здесь, то там во всем теле — юноша начал медленно раскачиваться и что-то бормотать с полуприкрытыми глазами. Догадавшись о его действиях, Та-Дюлатар встал, запер двери, перебрался в дальнее кресло, где можно было дать телу полностью расслабиться, и ускользнул в иное пространство.

«Явись!» — тихонько шепнул Призыв, адресуясь к Ноиро.

Умирающего мало что держало в теле, и он охотно кувыркнулся к ним на радугу.

Та-Дюлатар по-прежнему был Незнакомцем, а вот Айят больше напоминал птицу, красивого серебристого хищника из пустыни Агиза, который умеет так протяжно кричать в небесах, приветствуя солнце! Сокол висел над ними, паря на восходящих потоках горячего воздуха бездны.

Здесь Ноиро было хорошо, силы полностью вернулись, точно и не было никакой болезни, и возвращаться не хотелось нисколько.

«Я хотел бы остаться тут», — признался он своим спутникам.

«Это не выход, — Та-Дюлатар ждал от него этой мысли, и журналисту вспомнилось, что ведь и целитель был проклят два десятилетия назад, а значит, сполна пережил все то, что сейчас происходит с Ноиро. — Сначала проклятие пожирает тело физическое, затем принимается за тонкие оболочки, а закончится все гибелью, полным растворением твоей сути».

Взмахнув огромными крыльями, Айят встал наконец-то на ноги-лапы, и длинные когти царапнули хрустальную поверхность, нисколько ее не повредив.

«Идем искать», — сказал он, заглядывая в глаза Ноиро золотистым оком, обведенным черной каймой.

«Искать?»

«Лазейку. Тебе надо выбраться и спрятаться, иначе ты скоро умрешь, — спокойно объяснил юноша. — Но спрятать тебя с живыми не получится, тебе надо к Змею Мира».

Он указал крылом на спираль. Незнакомец же молчал, неподвижно сидя на краю радуги и свесив одну ногу в пропасть.

«Кристиан, о чем он толкует?» — взмолился Ноиро, надеясь, что его оставят в покое и дадут прилечь хотя бы прямо здесь, на радуге, и крепко заснуть.

Элинор поднял капюшон и посмотрел из-за плеча. Видимая часть его лица сверкнула серебром.

«Не знаю. Это доступно только Говорящим — помнишь, я рассказывал тебе о них? Айят — сын Аучар, она научила его своим умениям или же он был к ним предрасположен самостоятельно. Но мне незнакомо то, о чем говорит он. Я слабый псионик, Ноиро. Положись на Айята, он знает, что делает».

Айят ждал, распустив крылья. Было в его антропоморфности что-то притягательное, что не отпугнуло бы и в реальном мире. По крайней мере, так показалось Ноиро, который в своей жизни с человекоптицами еще ни разу не пересекался, зато в «тонкой» вселенной привык уже почти ко всему: здесь метаморфозы всегда выглядели естественно.

«Смелей! — подбодрил сокол. — Просто держись!»

Ноиро понял, чего он добивается, и ухватился за его шею. Так он раньше таскал на себе маленькую сестру, сажая на закорки и поддерживая под колени. Перья птицы были плотными и мягкими. Айят немедленно оттолкнулся от моста и камнем ринулся в огненную пропасть, на лету расправляя полотнища крыльев. Пестрые перья с мягким шелестом трепетали в воздухе.

Словно почуяв жертву, навстречу им из неведомых глубин вырвалась волна пламени. Она всегда охотилась на ротозеев или отчаянных смельчаков.

«Неужели он хочет, чтобы мы с ним сгорели и таким образом очутились на том свете?» — мигом проскочила мысль, и Ноиро не испытал ни малейшего страха: после былых путаных кошмаров этот хотя бы был очевиден и предсказуем.

Но, восторженно вскрикнув — протяжный зов полетел к гигантскому вороту — сокол изменил положение крыльев, перья на них развернулись, препятствуя встречному ветру, и, обманув волну, они с Ноиро воспарили к серебристым клубящимся небесам. Только теперь журналист позволил себе видеть все вокруг чистым всепроникающим сознанием. И он увидел.

Позади них молчаливо летело черное существо с перепончатыми крыльями на руках — в его облике Сотис уже несколько раз встречал здесь Элинора. Только теперь Ноиро подумал, каким же чужим и не похожим на себя самого делает Учителя этот облик. Тот как будто прячется за ним, как за уродливой маской.

«Здесь мы еще не летали! — поддразнил его журналист. — Жалко, я не успел научиться этому».

«Еще успеешь, — сурово ответил птице-ящеро-человек, полетел быстрее и в три взмаха обогнал Айята, чтобы расколотить перед ними пространство. — Вперед!»

Осколки реальности посыпались в бездну. Тогда великий Змей Мира исторг возмущенный рев, а сокол нырнул в быстро затягивавшуюся брешь. Следом выскочил черный ящер и, дохнув огнем, сплавил края раскола.

«Здесь опасно, — предупредил он, зависая в пронзительно-синей пустоте. — Это Междумирье».

«Что это значит?»

«Промежуточная зона между миром живых и… временно не совсем живых. Живым здесь лучше не показываться».

«А в чем опасность, Кристиан?»

Ящер взглянул на сокола и полетел вперед. Вместо ответной мыслефразы в воображении журналиста сложилось несколько символов, из которых он склеил одно общее и малоприятное определение: Соглядатаи. Те самые существа, о которых говорила Нэфри? Не живые и не мертвые, непонятные и свирепые Соглядатаи из городских легенд?

«Тут много всякого. Есть и Соглядатаи-люди, и Соглядатаи-нелюди, и Соглядатаи-нежить. Здесь магниты еще не стали магнитами, а противоположно заряженные частицы не могут аннигилировать. Это нейтральная зона, патрулируемая Соглядатаями. Они следят за балансом, и вламывающиеся сюда посторонние этот баланс нарушают. Кого они нашлют на нас — неизвестно. Но можете быть уверены: они отыщут самые слабые места и подберут достойного врага»…

Элинор рассмеялся. Ноиро чувствовал в нем воспламеняющийся боевой задор. Или так влияла на спокойного целителя зона Междумирья, или он так влиял на зону. А скорее — то и другое. Айят же оставался непроницаем, как будто раз и навсегда избрал своим уделом служить извозчиком для незадачливых журналистов, одной ногой стоящих в могиле. Нет, положительно Ноиро здесь нравилось. И, если бы не чувство долга перед многими людьми, он остался бы в этом мире насовсем — уже не как шпион, нарушивший границу, а как законный обитатель загробного мира. Если, конечно, это и есть тот самый обещанный загробный мир. По крайней мере, здесь нет боли и кошмаров, нет той уязвимой тюрьмы с комнатами для пыток, величаемой телом, здесь он свободен…

От низа до верха синее Междумирье заполняли гигантские тучи-столбы. Колонны пыли и газа таили внутри себя тусклые огоньки.

«Теперь вам надо поспешить, — предупредил Элинор. — Они тут».

Синеву расчертили неровные черные полосы, похожие на негатив реактивной струи самолета. Они догоняли, протыкая на своем пути пылевые колонны.

«Это Соглядатаи?» — Ноиро понял, что видит не само явление, а лишь его следы.

«Это те, кого они выслали по наши души, — рыкнул ящер. — Айят, лети!»

Та-Дюлатар забрал вверх, залихватски перекувыркнулся над ними и, очутившись позади, начал возвращаться в облик Незнакомца, одновременно вырастая до исполинских размеров, заковываясь в броню усиленного Благословения и посылая призыв о помощи остальным ученикам из других миров. Под его ногами из ничего создавалась твердь, а четыре страшных пылевых столба, окруживших его, загудели, отдавая для придуманной, иллюзорной земли частицы настоящей материи и тем самым воплощая ее. Проявленная реальность оживала. За спиной, по правую и левую руки и перед глазами стоявшего на вершине горы Незнакомца — словом, на всей новорожденной планете забушевали вулканы и смерчи. Падающие из синей пустоты кометы заполняли кратеры водой, над твердью в кровавом небе сходились тучи, сверкали первые молнии, проливались первые дожди.

Черный монах вытянул руку, та пробила зеркало иллюзии и вошла в туман иного измерения, чтобы вытянуть оттуда тонкую нить. Другую руку Незнакомец опустил в бурлящую грязно-желтую воду сотворявшегося океана и оттуда извлек вторую нить. Удар молнии и треск громового разряда соединились у него над головой, и тогда с хирургической ловкостью руки Незнакомца начали сплетать нити друг с другом, нанизывая на каждую песчинки-бисеринки, а затем швырнули перекрученное ожерелье в волны. Несколько мгновений спустя из океана на сушу поползли странные существа. Они меняли форму и размеры, а суша облекалась зеленью трав и деревьев, и вот наконец в небо нового мира взлетели грозные существа, послушные своему создателю.

Посланники Соглядатаев уже пробивались сквозь плотную атмосферу планеты, когда через аркады реальностей сюда же перенеслись «тонкие» воплощения учеников Та-Дюлатара.

Сокол и Ноиро тем временем влетели в туманность, верхняя часть которой напоминала формой клюв орла. Тут не было видно ни зги, не ощущалось движения, не слышалось ни звука. Это был кокон для какой-то гусеницы колоссальных размеров, пригодный для того, чтобы вынянчить прекрасную бабочку — а быть может, и не одну. Именно коконом представилось журналисту то место, где они очутились. Здесь даже мысли текли подобно засахарившемуся меду…

На планете Та-Дюлатара грязные кляксы поднимались из жижи протоозер, обретая оптимальный для себя облик вращающихся черных воронок. Крылатые ящеры набросились на воинство Посланников, ведомые приказом своего творца, но были уничтожены в одно мгновение ока: их закручивало и перемалывало, едва только они приближались к черным зевам. На смену погибшим тварям прямо из земли выбирались новые. Они тоже не жили долго и почти не задерживали продвижение черной рати.

«Их ведет черная звезда, — понял Ноиро, всматриваясь в суть вещей, — а она ненасытна»…

«Они выбрали верного противника для нас», — ответил Айят.

Их мысли туго проползли от одного к другому и растворились в бурой пыли «кокона».

Ноиро видел место битвы глазами Элинора, словно бы стал им, возвышавшимся на той горе с отбитой вершиной. А тот видел всё.

Даже способ боя Посланников был каким-то вывернутым наизнанку: если двенадцать учеников лили силу благословений Учителю, а он держал удар сам, оставаясь на виду, то черная дыра пребывала в невидимости и неприкосновенности позади своих слуг-воронок и непрерывно тянула в себя все, что проглотили они, выпущенные в сражение. На месте одного уничтоженного молниями Посланника тут же воскресало двое. Новые воронки присоединялись к старым — пожирали и высасывали все, что попадалось им на пути. Летающие ящеры гибли один за другим, рождаясь из праха и возвращаясь в небытие.

«Уходите!» — дотекла до Ноиро с Айятом мысль Незнакомца, и крылья сокола дрогнули.

«Мы с тобой могли бы ему помочь!» — задыхаясь от удушающего отчаяния, которое никак не выплескивалось в крике посреди неподвижного мрака «кокона» и, словно комом, забивало грудь и горло, простонал журналист.

«Нет. Он решил правильно».

Это было как во сне, когда гнев кипит в тебе, но что-то не позволяет его проявить и взорваться яростью. Все клокотало в Ноиро от понимания, что сейчас ученики и учитель будут смяты, а у них с юным Птичником не останется никакого шанса их спасти и обрушить справедливое наказание на головы врагов.

«Он решил погибнуть — и это, по-твоему, правильно?!»

«Это сопротивление наращивает силы Посланников. Чтобы перестать их кормить, нужно прекратить сопротивление и разорвать цепочку, — скучно, ровно, монотонно плыли в голове доводы Айята. — Уже хватит для дела».

И вот они вырвались из пыльного кокона, и время побежало с прежней скоростью, и вернулась способность осязать окружающий синий мир.

«Теперь они пресыщены той пищей, которую подсунул им бог-целитель и двенадцать, — шустро думал Айят, да и гнев наконец освободил грудь Ноиро, вырвавшись вместе с истошным криком. — Он напичкал Посланников до отказа своими големами, и теперь им невмоготу будет гнаться за нами. А чтобы преобразовать проглоченную силу, все равно потребуется некоторое время».

Ноиро увидел, как сорвались со своих постов ученики и как покинул разбитую молнией вершину учитель, а обожравшиеся и неуклюжие Посланники завязли в воздухе, подобно мухам в сиропе.

Айят дерзко несся к сияющему небесному водовороту, которым завершалось Междумирье. Серебристые облака кружили над шпилем огромного обелиска, точно вытесанного из чистейшего льда. Воздух здесь уплотнился, обрел густо-фиолетовую окраску и потяжелел.

«Мы спасены!» — огибая башню и спускаясь широкими витками на стены с бойницами, воскликнул сокол.

И лишь оказавшись на мосту, перекинутом через глубокий ров, попутчики обнаружили, что они здесь не одни. Две женщины и двое мужчин стояли под навесом у ворот и наблюдали за гостями.

— Нам нужно в Обелиск, — принимая истинный облик, вслух сказал им Айят.

Они продолжали смотреть. На этих людях были длинные дорожные плащи одинакового покроя. Наконец навстречу прибывшим выступила темноглазая изящная брюнетка с проницательным взглядом и совсем еще юным лицом.

— Мир устроен так, — проговорила она, не отводя глаз от преобразившегося в свой настоящий вид Элинора, — что за все нужно платить. Только что ты создал новое звено, целый мир — и не имеешь права бросить его на произвол судьбы. Вы пройдете, но Альвинор отправится с нами туда и довершит начатое. Такая плата. А потом будет видно.

Вторая женщина, пышнотелая статная блондинка, чувственно улыбнулась полными губами сразу и Айяту, и Ноиро, и Та-Дюлатару.

— Чего она от него хочет? — шепнул Ноиро, подавшись к уху Айята.

— Она хочет вернуть Альвинору кое-что, принадлежащее ему, — вступил в разговор высокий мужчина с ярко-зелеными глазами, небольшой бородкой и такими же длинными и пепельно-русыми, как у Элинора, волосами, распущенными по плечам. — И поручить ему работу.

— Ваццуки прав, — кивнула темноглазая. — Мы отправимся туда впятером. Таково предназначение.

— Но мы же спешим! — воскликнул журналист, не обращая внимания на рукопожатие Айята, пытавшегося его вразумить.

— Здесь вообще нет времени, звездный человечек, — грудным голосом ответила ему блондинка, приблизилась и провела пальцем по кромке выреза своего бархатного платья. Ноиро показалось, что где-то рядом зашипела змея. Он отпрянул, однако успел увидеть, что зеленоглазый бородач, названный брюнеткой Ваццуки, подал присоединившемуся к ним Элинору нечто, издалека напоминающее стеклянную сферу. — Не скучай и не бойся, это не твое испытание!

Он готов был поклясться, что на одно мгновение между ее аппетитных подушечек-губ мелькнул раздвоенный алый язык, а зрачки сошлись в вертикальные черточки по центру серо-голубой радужки.

— Сладкий! — она сделала вид, будто хочет его игриво куснуть, и метнулась к своим попутчикам, зачем-то открепляя от корсажа кроваво-красный бутон розы.

А потом они вдруг все как один приняли облик крылатых черных ящеров и, взлетев, растворились в фиолетовом сумраке Обелиска…

— Так и будете стоять? — сварливо проворчал знакомый голос позади Ноиро и Айята, провожавших взглядом загадочную пятерку.

Из разлома в земле, постанывая, выволакивал искалеченное окровавленное тело Та-Дюлатар. Разлом полыхал огнем, и темно-серый плащ целителя густо дымился.

— Но… ты же… — растерялся Ноиро и для подтверждения посмотрел на юного сына племени Птичников, а потом в сторону только что захлопнувшихся ворот в Обелиск. — Это правда ты?!

Элинор только буркнул что-то неопределенное. Лишь тогда они, опомнившись, догадались броситься ему на помощь.

— Ох и надоело же мне все это… — прохрипел лекарь и лег, вытягиваясь на земле между въездом на мост и закрывающимся разломом. — Сколько уже можно помирать? — он мазнул ладонью под разбитым носом. — Так недолго окончательно утратить веру в людей…

— Что нужно делать? Говори, мы перевяжем или…

— Да само пройдет сейчас, это же… уф… это же Обелиск… иллюзия….

— Ничего себе — иллюзия! Кто тебя так?

Элинор язвительно усмехнулся:

— Верные и любящие подданные!

Раны его и в самом деле затягивались с невероятной скоростью, переломы срастались, ожоги покрывались здоровой кожей, опаленные волосы отрастали. Айят молча сидел рядом на корточках, а Ноиро никак не мог понять, откуда здесь взялся Кристиан, только что на их глазах улетевший в Обелиск с остальными:

— А когда успели-то?

— По-твоему, три с половиной тысячи лет — не срок? — лекарь наконец смог подобраться и привстать на локте, все еще поохивая от боли в разбитых и только-только заживающих ребрах. — Тут вот… — он вытянул из кармана большую черную пуговицу и подкинул ее на закопченной ладони. — Это пропуск нам… от хогморов… Ноиро, прекрати ковыряться в моей памяти, позволь мне перевести дух, и я сам удовлетворю твое любопытство.

— Нам пора к предкам, ушедшим-за-горизонт-в-ночь, — подал голос Айят.

— Вот, слышишь его? — подтвердил Элинор, уже садясь и утирая оставшуюся кровь. Она удивительно легко для крови исчезала не только с кожи, но и с материи, как под ластиком в руке художника. — Сейчас, мальчик, дай время хотя бы подняться на ноги… Ноиро, ну какой же ты докучливый, Протоний тебя покарай! — он улыбнулся. — Ну на же, на, смотри уже! Погубит тебя твое любопытство когда-нибудь…

Ноиро закрутило в водовороте воспоминаний лекаря.

Он видел отнюдь не каждый день его жизни на неизвестной земле, лишь самые яркие воспоминания — когда люди строят прекрасные города и веселятся на праздниках, когда встречаются влюбленные, когда творят шедевры мастера искусства. Ему хотелось обратно, он ни на минуту не забывал о тех двоих, которых оставил там, перед Обелиском, но шли годы, десятки, сотни лет, сливаясь в озера тысячелетий. И он терпел, ждал, привычно погружаясь в работу и стараясь не думать о своем настоящем деле. Ему это было не впервой — и терпеть, и ждать, а десять лет или тысячу — уже не имело особенного значения…

Он был среди людей, создавших его в том мире, который сотворил он сам, и его почитали, но не страшились.

А потом… воспоминания пластались короткими полуобгорелыми лоскутами.

Тварь, похожая на гигантскую бурую жабу с хвостом, волочет за собой безвольных людишек, некогда творивших и любивших, а ныне покорных ей. Она взяла их на простые, самые простые низменные инстинкты: страх, голод и холод, желание быть как все, но при этом богаче и влиятельнее других членов стаи. Она внушила им, что они вольны выбирать сами, без хогморов, которые якобы управляют ими по своему усмотрению. И таких жаб было много, очень много, и люди породили их сами, деградируя и впадая в дикое безумие.

Он лицезрел гибель соратников — людей, еще сохранивших здравый рассудок. Он бился за них, но тех, других, было больше. Он видел, как калечили зеленоглазого хогмора из их квинтериума, но к тому времени его самого уже добивали в собственном Бастионе — самом прекрасном здании Рэанаты недавнего прошлого[17]…

Он погиб, даже не зная, удалось ли выжить остальным, и только вновь увидев фиолетовую мглу Обелиска с острым ледяным шпилем и нащупав в кармане заколку хогмора мудрости, понял, что завершил миссию, обрел свободу и получил возможность провести своих спутников туда, куда живым заказан путь.

Пелена сползла. Ноиро смотрел в глаза уже поднявшегося на ноги и слегка похлопывавшего себя ладонью по локтю Элинора, который ждал его со скрещенными на груди руками и скептической усмешкой на устах.

— Ты удовлетворен подробным отчетом о моей неудачной административной деятельности, мэтр Сотис? Или задержимся тут еще? Разобьем лагерь?

— Сексуальная красотка сказала, что здесь нет времени.

— И Шесса не соврала. Времени здесь нет. Но и у нас его маловато.

Они втроем направились к воротам.

— Кристиан… и Айят, — удержав руку лекаря, готового вложить заколку-ключ в специальную выемку на стене, срывающимся голосом прошептал Ноиро. — Я не знаю, что будет там. Я не хочу кривить душой, утверждая, будто бы не боюсь. Так все внезапно — один шаг и… Не знаю, можно ли быть к этому готовым. Давайте попрощаемся.

— Не глупи, хорошо? — слегка поморщился Элинор, но журналист вцепился в него сильнее, и тот сдался, признав за Ноиро право на последнее слово.

— Заглядывайте ко мне туда, если сможете, — обнявшись с ними по очереди, попросил молодой человек. — Постараюсь вас не забыть… Там ведь все всё забывают, это правда?

Кристиан опустил глаза. Айят молчал.

— Идем! — выдохнул Ноиро.

И ворота медленно раскрылись внутрь. А там…

* * *

Не таким, как обычно, был Призыв на сей раз. Он исходил издалека — гораздо дальше, чем всегда — и не воспринимался как клич своих или клич противников. Этот казался чужеродным, но адресован он был им, «детям погасших звезд», прозванным так с легкой руки одного из прежних линиалов Кемлина.

Форгос всегда чутко различал Призывы и теперь несколько растерялся, не узнавая его природы. Он остановил автомобиль у обочины, в полутора кварталах от администрации, и опустил спинку кресла, чтобы прилечь и посмотреть, в чем там дело.

Соглядатаи — настоящие, обитающие в Междумирье, куда редко осмеливаются соваться даже самые безрассудные выскочки, — подняли большую тревогу. Слои локалов гудели, выпуская в промежуточную зону гончих. Форгос видел, кто эти гончие, и понял, что нарушители равновесия — люди из стана вечного врага «погасших». Для решения проблемы Соглядатаи всегда выбирают оптимальный вариант.

Не обнаруживая себя, он последовал в синей мгле за гончими и их хозяином. Признаться, ему просто хотелось на экскурсию в Междумирье, и тут появился благовидный предлог. Обычно на такие вылазки не хватает времени, они кажутся нецелесообразными и глупыми. Но тут у нарушителей явно была веская причина вломиться сюда, действовали они дерзко и отчаянно.

«В смелости им не откажешь! Наверное, сильно прижгло»…

Форгос усмехнулся. Он не лез в Междумирье не только потому, что мешала жуткая занятость. Для него это был бы неоправданный риск, ведь неизвестно точно, кого вышлют Соглядатаи на его нейтрализацию и кто окажется свидетелем этой охоты. Мэр знал, что охранников Междумирья обмануть невозможно. Впрочем, то же самое ему говорил отец Нэфри и о «погасших» — де, они сразу распознают и разоблачат… Да, Кьемме, ты не стал рисковать и предпочел открытое противостояние им. Сколько тебе было бы сейчас? Что-то около пятидесяти с хвостиком. Протониев ты шаман, упрямый узлаканский остолоп! Ты сейчас так нужен… Ты всегда, все эти годы был нужен здесь. Форгос до сих пор помнил, как меркли ярко-синие, точно море, точно вот эта едкая синева Междумирья, глаза Кьемме, которые он не успел закрыть в момент смерти и которые ему закрыл верный друг-нейрохирург. Протоний покарай их всех!

Из ничего творился мир. Здесь были равны секунда и миллиард лет. Здесь ничто могло породить вещество, а вещество могло запросто обратиться в ничто. Здесь не существовало известных физических законов, а мир тем не менее оживал и эволюционировал!

«Хм! Вот он — акт творения, ни больше, ни меньше! Мои аплодисменты. Мы не можем разобраться в собственной жизни, зато так запросто, между делом, лепим новые»…

Гатаро не хотел вмешиваться, но тут словно что-то подтолкнуло его. Он не удержался и высвободил из реальности перекрестка рвущийся сюда электрический разряд из спирали Змея Мира, и молния угодила точно в вершину горы, где стоял кто-то из нарушителей промежуточной зоны, сплетая своего Змея. Тогда в океане закипела жизнь. Нарушитель же остался невредим, да мэр и не стремился нанести ему урон.

«Дарю! Пользуйтесь на здоровье, господа пациенты»…

Форгос не стал проявляться и быстро отступил. Они сами разберутся. Сейчас надо что-то придумывать насчет Нэфри Иссет и кометы, которая вот-вот врежется в пояс астероидов, а значит, окажется еще ближе к Тийро, большинство жителей которого пока даже не догадываются о ее приближении. Самое лучшее астрономическое оснащение было в Тайном Кийаре, и ничего удивительного, что именно кийарские астрономы первыми увидели хвостатую смерть. Но скоро ее увидят повсюду, во всех странах, причем без телескопа. И чужие правительства не станут держать в тайне тот факт, что она должна врезаться в Агиз. А если вспомнить еще и о том, что на территории Тайного Кийара существует завод, где в промышленных масштабах работали с радиоактивными веществами… Святой Доэтерий помилуй! Впрочем, учитывая размеры ядра Аспарити, это уже не будет иметь ровным счетом никакого значения — произойдет утечка, не произойдет утечки…

Доехав оставшиеся полтора квартала, мэр поднялся в свой кабинет, с успехом сохраняя маску довольства и спокойствия. Взглянув на постную физиономию своего секретаря, сидящего под портретом с такой же постной рожей линиала Картакоса, Гатаро поймал себя на кощунственной мыслишке, что гнев небес, направивший комету именно сюда, вполне справедлив. Но, Святой Доэтерий, всех остальных-то за что? Жить хотелось безумно. От одной мысли, что здесь случится через два дня, чуть ли не отнимались руки и не подкашивались ноги. Надо с головой погрузиться в работу и действовать по обстоятель…

— Вам доклад Читеса, господин мэр! — привстав, секретарь протянул ему папку, и Форгос прихватил ее машинально, по пути в свой кабинет.

— Благодарю. В течение часа меня не будет ни для кого. Кроме, разумеется, линиала.

Он сел в свое кресло и с брезгливостью отшвырнул подальше от себя кляузы сивого алкаша. Отныне он не нуждался в услугах придурка. Скорее всего, узнав о грядущей катастрофе, Читес окончательно свихнется, станет буен и опасен. С ним надо что-то делать, держать его в узде не получится, и эта бешеная гиена кинется на первого, кто перейдет ей дорогу.

— Впрочем, — сказал Форгос, нажимая кнопку селектора, — а пригласите-ка сюда господина Читеса. У меня будет для него маленькое поручение…

* * *

— Да, господин линиал. Будет сделано, господин линиал!

Пинерус сложил мобильник, убрал его в карман и уставился на своего ассистента, осматривавшего Нэфри.

— Через двадцать четыре часа, если ничего не изменится, пациентку надо будет отсоединить от аппарата.

Молодой нейрофизиолог удивленно захлопал длинными телячьими ресницами. Остальная часть его лица была невидима под маской:

— А… м-м-м…

— Что?

— Нет, ничего, мэтр.

Ассистент не осмелился спросить Пинеруса, имеется ли на это согласие родных девушки. Это все формальности, которыми шеф пренебрежет, поскольку заручился санкциями Самого.

— Проследите за этим.

— Да, мэтр.

Оба врача торопливо покинули палату, как будто здесь уже совершилось преступление.

6. Гнев небесный

— Добрый день… — в тоне госпожи Иссет не то вопрос, не то изумление, да и взгляд несколько опешивший. — Мэтр Дэсвери?

— Здравствуйте, госпожа профессор, это именно я.

Морщины от улыбки окружили его пронзительные глаза, и он прошел мимо посторонившейся хозяйки в дом, а затем без предисловий добавил:

— Видите ли, я открыл приют для тех, кто имеет проблемы с властями, и в последнее время он пользуется особой популярностью у населения различных стран и даже континентов.

Ее брови дернулись. Женщина не понимала, как ей реагировать на слова телеведущего, а он продолжал сиять белозубой улыбкой:

— Где мы можем поговорить так, чтобы нас не услышали, если в доме установлена прослушка?

Женщина неопределенно дернула плечами и указала на дверь в комнату:

— Не установлена… Проходите туда.

Войдя в зал, Дэсвери увидел сидящих в зале за круглым столом двоих мужчин. Пожилого он узнал без промедления: им был математик Ноиро Гиадо. А вот молодого, даже, можно сказать, совсем еще юного, встретил впервые.

— Присаживайтесь, мэтр, — надтреснутым голосом равнодушно пригласила Агатти Иссет, махнув рукой на свободный стул. — Что-нибудь выпьете?

— Нет, благодарю.

— Да, познакомьтесь — это друг моей дочери, Ту-Эл. Мэтра Гиадо вы знаете — мой кузен…

Все три гостя кивнули друг другу.

— Отлично! Значит, все в сборе, и мне повезло. Дело такое, друзья мои. Сейчас в моем загородном доме организовалось что-то вроде штаб-квартиры недобропорядочных граждан Кийара. Понимаю ваше горе, госпожа Иссет, но, быть может, вы краем глаза видели или краем уха слышали мою вчерашнюю передачу? Или мэтр Гиадо вам о ней рассказывал, как участник? Да, забыл упомянуть статью журналиста Сотиса в вечернем выпуске газеты… э-э-э… Вот она, кстати, — Дэсвери положил номер на стол, и все взгляды невольно скрестились на передовице, где огромными буквами краснел заголовок статьи: «Невозможные убийцы из Тайного Кийара. Журналистское расследование завершено». — Короче говоря, все затейники сейчас в сборе у меня в загородном доме. И один из них настоятельно просил доставить туда же вас, госпожа Иссет, и вас… я так понимаю — господин Эгмон?

Юнец тоже слегка удивился:

— А в чем дело?

— Дело в том, что нужно спрятать всех родных и близких Нэфри, и это проверенная информация.

Госпожа Иссет глухо вскрикнула и стала заваливаться набок. Дэсвери и Гиадо, сидевшие к ней ближе, чем Ту-Эл, успели ее подхватить и перевести в кресло у окна.

— Они ее убили… — прошептала женщина, мелко дрожа всем телом и мотая головой с растрепавшимися волосами. — Они убили мою Нэфри…

— Нет, нет, госпожа Иссет. Ну что вы? — кинулся к ней Эгмон. — Дядя сказал бы мне, если бы там что-то такое готовилось. У них там сейчас и в самом деле неспокойно, особенно после этой статьи, но никто не собирается убивать Нэфри, она ведь им нужна как…

— Ту-Эл! — расплакалась профессор, уткнувшись головой ему в плечо. — Поразмысли сам: они хотят заполучить тех, кто контактировал с девочкой — родных, друзей, коллег, быть может. Всех, кому она могла доверить то, что скрывала от «тайных». А это значит, что она сама им больше не нужна, они видят в ней балласт и намерены избавиться. Понимаешь?

— Не может быть… — упрямо бормотал молодой человек. — Я знал бы… Не может быть…

Тут, взглянув на часы, вмешался Сэн Дэсвери:

— Друзья мои, времени у нас в обрез. Думаю, мэтр Гиадо, как родственник, тоже должен скрыться… Н-да… В доме моем отныне будет оживленно.

— Я не хотела бы вас стеснять, — профессор Иссет утерла слезы платочком.

— Да ну оставьте вы это! Стеснять! Там можно разместить половину студентов вашей кафедры, и тесно никому не будет… Между прочим, Ту-Эл, вам стоит оповестить и пригласить с собой остальных ваших музыкантов.

Эгмон усмехнулся:

— «Зовите сюда всех», что ли?

— Вот именно! — подхватил Дэсвери. — Собирайте все, что нужно, и срочно отправляемся в путь!

— Сейчас должен приехать профессор Лад… — устало проговорила мать Нэфри. — Буквально с минуты на минуту…

— В таком случае, профессор Лад будет похищен и…

Он увидел в окно идущего по дорожке археолога и со смехом потер руки. Госпожа Иссет медленно побрела сложить вещи, равнодушная теперь ко всему.

— А вот и профессор! — воскликнул телеведущий, едва отворилась дверь.

Лад отступил с приоткрытым ртом:

— Э-э-э… а-а-а что здесь, простите…

— Небольшой переезд, мэтр Лад. Предлагаю и вам небольшую прогулку к морю. Дороги сейчас непросты, даже опасны, но мы проскочим.

Археолог посмотрел на Ноиро Гиадо:

— Мэтр Гиадо? Здравствуйте. Я, наверное, не вовремя? Там еще Матиус в машине…

— Еще и Матиус в машине? — с воодушевлением вскричал Дэсвери, уже просто сияя от умиления. — Ну какая удача! Господин Эгмон, да вы звоните, звоните своим музыкантам, у нас ведь выхода нет. Звоните. Я не хотел бы мчаться сюда еще раз за кем-нибудь, кого забыли. Меня и так едва не взорвали по дороге к вам.

— Кто? — в один голос спросили Лад и Гиадо.

— Да кто бандитов разберет, чьи они? Может быть, даже кийарские мародеры… Много их сейчас развелось…

Агатти Иссет упаковывала чемодан, но самой ее здесь не было. Она думала о том, что негодяи из Тайного Кийара никогда не ставили человеческую жизнь ни в пол-асо, и все это время Нэфри, свидетельница какого-то их преступления, была жива лишь оттого, что им необходимо было получить от нее некую вещь. Но теперь все меняется, Нэфри им уже не нужна, и госпожа Иссет чувствовала это истерзанным сердцем. Заречный город обложили военизированные части, и туда не прорваться даже с боем, а это значит, уже нет никакой надежды.

Время перевалило за полдень. С тоской посмотрев на фотографию двенадцатилетней дочери, профессор уложила рамочку снимком вниз на вещи и, решительно опустив крышку чемодана, задернула молнию. Всё. Больше ничего не остается в этом осиротевшем доме. Ничего, что держало бы здесь. Он как будто вымерз и одряхлел.

Госпожа Иссет и Ноиро Гиадо сели в машину к Дэсвери, Лад остался в своей с Матиусом, а Эгмон запрыгнул в открытый автомобиль Камро: музыканты подъехали в самый последний момент. Все это очень веселило телеведущего, и он не переставал сыпать шуточками, поглядывая в зеркало заднего вида на следующий за ними эскорт. Мать Нэфри молчала, крепко сжав побелевшие губы, молчал и мэтр Гиадо.

— Когда мы вызволим Нэфри, — серьезно сказал Дэсвери, выворачивая из-за того самого холма, где Сокар вчера увидел перевернутый автобус и впервые повстречался с Та-Дюлатаром и его спутниками, — всем нам нужно будет уехать из этой страны. Надеюсь, вы не станете отказываться?

Пассажиры лишь кивнули. Дэсвери понял, что госпожа Иссет уже не верит в спасение дочери, но сил на то, чтобы пытаться ее бодрить и дальше, не осталось. Он и сам чувствовал в своей душе огромную черную дыру, которая пожирала все его чаяния, желания действовать и жить. И это не был кто-то из «тайных». Дыру породили обстоятельства, беспрерывный страх и предчувствие — острое предчувствие! — грядущей непоправимой беды. Казалось, даже солнце померкло, как в середине затмения, и мир припорошило пеплом.

При виде собственного дома Дэсвери окончательно пал духом. Несколько подсобных построек на участке сгорели, и угли все еще дымились. Ограда была переломана, большинство деревьев — тоже. В крыше дома зияли громадные дыры, из всех окон уцелели только три, навес над верандой перекосило. Телеведущий уже не надеялся застать там живых и, пока математик успокаивал свою разрыдавшуюся кузину, кинулся в помещение.

Встретили его воющие горничные. Шатенка в одной руке держала кувшин, а другой, окровавленной, размахивала, стараясь что-то сказать хозяину.

— Ты ранена? — спросил Дэсвери, хватая ее за эту руку и пытаясь найти рану.

— Нет, нет! Мэтр Сокар ранен!

— Мэтр Сокар и этот, разрисованный, страшный! — взахлеб пояснила вторая блондиночка, сбиваясь и заикаясь.

— Что здесь было?

— Мы не знаем. Какие-то люди вломились ко всем нашим соседям и к нам. Здесь была перестрелка, а еще были залпы со стороны моря, но доктор из Рельвадо и его сын выгнали их отсюда. А мэтра Сокара и разрисованного успели ранить, доктор сейчас с ними!

— Мне надо принести ему воды! — спохватилась окровавленная и убежала в ванную.

Дэсвери оглянулся. В двери заглядывали Ту-Эл Эгмон и Камро Риз.

— Помочь? — спросил Камро, медленно обводя взглядом изуродованный холл.

Телеведущий кивнул им и стал подниматься наверх, к Сокару, но на лестнице их всех обогнала шатенка-горничная с полным кувшином.

— У вас там что, воды нет наверху? — крикнул ей вслед Дэсвери.

— Нет! Вернее, полно воды…

— Нет там воды, там труба лопнула, и все перекрыли! — пискнула блондинка из-за спин ребят.

Второй этаж был залит водой. Кругом медленно и даже как-то величественно плавали разные вещи, циновки. Струи текли по лестнице, а паркет стал скользким, словно лед.

Сокар встретил их, вполне уверенно держась на ногах, но с перебинтованной головой.

— А, друг мой Сэн! — вскричал он, все еще пребывающий в горячке боя.

— Святой Доэтерий, я уж подумал, что тут все при смерти, — перевел дух Дэсвери.

Лицо сузалийца вытянулось:

— Увы, но тот молодой франтирец, видимо, не выживет…

— Айят?

— Нет, второй, в татуировках… Не надо туда входить, там с ним господин Элинор и горничная…

— А вас как угораздило, Рато?

Тот скользнул рукой по своей повязке и отмахнулся:

— Да так, царапина, от стены что-то откололось и прилетело. Только крови было целое море! Никогда не думал, что из царапины на лбу может вылиться столько крови! Приеду на родину и буду хвастаться и врать, будто бы принимал участие в боевых действиях под Кийаром… А мальчика жаль. Мы с ним были снаружи, на веранде, когда все началось. Я успел пригнуться, а этот смельчак на них бросился с голыми руками…

Ту-Эл и Камро переминались с ноги на ногу, и последний наконец предложил:

— Ну что стоять? Давай-ка свистнем ребят и попробуем тут прибраться…

К четверым парням-музыкантам присоединились Айят, Матиус и блондинка-горничная. Профессор Лад недоверчиво поглядывал на Сокара, не решаясь подойти, а госпожа Иссет и ее кузен почему-то решили пока остаться внизу.

Покинув их всех, Дэсвери пошел проведать Ноиро.

На стук никто не ответил. Телеведущий встревожился — уж в очень плохом состоянии был журналист, когда они виделись в последний раз — и толкнул дверь, оказавшуюся незапертой.

Эта комната уцелела, но ни кровати, ни Сотиса Дэсвери не увидел. Угол попросту пустовал.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он и уже хотел было уйти, как вдруг и кровать, и спящий Ноиро, и старый Хаммон, который сидел у изголовья, мигом возникли на прежнем месте.

Дэсвери часто заморгал, чтобы понять, мираж это или реальность, а Тут-Анн скрипуче рассмеялся и показал непонятное маленькое устройство:

— Это не колдовство, мэтр Дэсвери, и галлюцинациями вы не страдаете. Это так называемая «оптико-энергетическая защита». Не знаю уж, насколько это правда, но ходили слухи, что под ней можно спастись от прямого попадания снаряда.

— Это какие-то тайные разработки института, где вы работали в Заречном?

— А вы все никак не поверите, что Кристи из другого мира? — чуть укоризненно подметил Хаммон, качая кудлатой головой.

— Да нет, я верю… но… Но вы же понимаете, что человеческая психика так устроена, что ни в какую не примет того, чего еще не понял разум. Будет считать чудесами и колдовством, пока не узнает принцип работы устройства. Так же и с этим вашим тран… транс…

— Трансдематериализатором. ТДМ. А если удобнее, то называйте его просто телепортом.

Дэсвери подошел к постели и посмотрел в пожелтевшее лицо Ноиро. Тот не дышал. Взгляд телеведущего метнулся к старику:

— Он умер?

— Ну уж нет! Не дождутся они. Зря, что ли, Кристи со своим мальчонкой над ним хлопотали? Вот еще бы девушку вернуть…

— Вы мне знаете что объясните, мэтр Хаммон? Я вот уже несколько раз от вас слышал, что молодая Иссет могла бы каким-то образом помочь Ноиро, а на него, насколько я понял, кто-то в сельве наслал сильное проклятие. Почему вы думаете, что если даже Та-Дюлатар не в силах что-то сделать, то это получится у Нэфри?

Хаммон усмехнулся, чуть подался ему навстречу и поманил к себе пальцем.

— Потому что это может сделать только вторая половинка одного целого. Только сам себя можешь избавить от этой напасти, понимаете, нет?

— Нет, извините!

Старик вздохнул:

— Да что тут не понять? Лишь настоящая любовь между настоящими попутчиками сворачивает горы, и ничто им не преграда. А когда они поодиночке, то и погибнуть могут, вот так вот… Потому мы все неосознанно и тянемся, ищем эту свою половинку… Чувство самосохранения нами руководит, желание безопасности… Ну и романтика, конечно! Что ж в том плохого! Это мне в свое время мудрая шаманка сказала, а уж она точно ведает!

— Но как же вызволить эту девушку из Тайного? — шепнул Дэсвери, оглядываясь на неподвижного журналиста, вытянувшегося, будто мертвец.

— Кристи за ней сходит. Он похож на нынешнего мэра…

— Как две капли воды похож!

— Ну и вот! Ему бы еще нашей речи выучиться как следует, ну да не до роскоши нам теперь. Подберем ему что-то из одежды, подстрижем косматого… Авось и прокатит… А там поглядим, в коме она или что…

— Так у вас все просто на словах!

— Непросто, непросто… Но пробовать придется, — старик повертел в пальцах маленький пультик, управляющий ОЭЗ. — Не сможет тело без присутствия духа в этом мире оставаться долго…

Тут Дэсвери, кое-что вспомнив, спросил:

— А как же он тогда вставал, чтобы отбиваться?

— Кто?

— Сотис. Горничная мне сказала, что они с Та-Дюлатаром выгнали отсюда бандитов…

— Вы на него посмотрите, мэтр, могло ли такое встать и, тем паче, отбиваться?

— Но вы же сами рассказывали, что дома у вашего друга… в том мире… был приемный сын, вылитый Ноиро, и он теперь с ним возится, как со своим… А горничные так и считают, что Ноиро…

— Я уж не знаю, кого там считают ваши красавицы, но это тело, — Хаммон кивнул на Сотиса, — лежало тут бревном под этим самым куполом, — он снова показал пульт, — пока Кристи с Айятом и сузалийцем гоняли вооруженных полудурков. Те — не поверите! — мигом хвосты поджали и бегом отсюда. Что уж парни над ними вытворили… боюсь и представить. Слиняли — и духу не осталось, только погром… Что поделать…

Дэсвери поднялся со стула и задумчиво поскреб в коротких жестких волосах, еще сохранившихся на затылке:

— Ну что ж, значит, следующий шаг — поездка в Тайный… — он поежился: — А это будет похуже погрома…

Но едва он тронул ручку двери и потянул на себя, на пороге возник хмурый Та-Дюлатар.

— Всё… — тихо сказал он.

Дэсвери опустил взгляд на его руки. Целитель был уже без перчаток, но там, где они заканчивались, на коже и на подвернутых рукавах светлой рубашки темнели подсыхающие пятна крови, которые он почему-то не смыл.

— Что там, Кристи? — подал голос Хаммон, а телеведущий уже все понял.

Врач прислонился спиной к косяку, запрокинул голову и прикрыл глаза:

— Его нужно похоронить… — сказал он почти без акцента.

— Сколько ему было? — Дэсвери спросил это, лишь бы нарушить мучительное безмолвие, повисшее вдруг в спальне.

Та-Дюлатар что-то произнес, и Хаммон перевел:

— Девятнадцать…

* * *

Пинерус вошел в палату и хмуро посмотрел на приборную панель. Как и ожидалось, все без изменений. Он снова попытался убедить себя, что пациентка все равно не проснется и что они только мучают ее, не давая уйти туда, куда она должна уйти. Ему, конечно, было лестно, что сам Картакос снизошел до этого поручения, однако не так просто щелкнуть тумблером, когда ты осознаешь, что беззащитное существо, которое ты собираешься убить — твой пациент, и что он еще жив и, быть может, вернулся бы к нормальной жизни, дай ему шанс. Вероятность мала, но она есть, и как-то продирает при мысли, что именно тебе нужно встать между ним и его правом на бытие.

Впрочем, колебания были недолгими: рука, дрогнув лишь вначале, затем твердо потянулась к оранжевому тумблеру.

— Ах сволочь! — вдруг прорычали за спиной.

Пинерус подпрыгнул, но на него уже навалилось что-то с острым запахом перегара, бранящееся и неуклюжее. Все это время оно, похоже, пряталось за шкафом с инструментарием, и врач не заметил его при входе в палату. А оно все время было тут и наблюдало.

— На по!.. — выкрикнул нейрофизиолог и тут же был схвачен за горло и перевернут на спину.

Пинерус увидел перед собой спитое побуревшее лицо Читеса — человека непонятной специальности и неопределенной должности, околачивающегося среди приближенных Форгоса.

— Ах ты поганый сузалийский шпион! И сюда уже пролез! — орал Читес, пытаясь одновременно тузить кулаком бедного полузадушенного медика. — Вредитель! Мы вас всех переловим!

Тот дернулся и, на секунду освободившись, просто заголосил: «А-а-а-а!» В коридоре послышался топот и крики. Рука сивого снова стиснула глотку жертвы, и Пинерусу стало совсем дурно.

Он даже не сразу понял, что его освободили.

Читес корячился в руках охранников, вопил что-то о шпионах, разъедающих плоть великого Кемлина, о проклятых сузалийцах, которые спят и видят, как бы развратить его народ «своими цацками», и еще много о чем.

Пинерусу помогли подняться, и он потрогал горло, проверяя, не сломаны ли хрящи, и еще не совсем веря в избавление.

— Что тут у вас произошло, господа?! — недоуменно спросил начальник охраны больницы.

— Он напал на меня… — просипел Пинерус, и кто-то подал ему стакан воды.

— Господин Читес? — начальник повернулся за разъяснениями к сивому. — В чем дело?

— Он сузалийский шпион! Эта девка должна нам сказать, где находится артефакт, и тогда технологии Кемлина будут обгонять весь мир на сотни лет! А поганые заморыши хотят, чтобы она замолчала навсегда, ясно? Арестуйте его! — брызжа пеной и подпрыгивая в объятиях нескольких здоровых парней, проверещал Читес.

На багровой его шее проступили все жилы. Казалось, сейчас в нем что-то лопнет, и он растечется по палате лужей перебродившего алкоголя с небольшой примесью крови.

— Так, ясно.

Не спрашивая больше ни о чем, начальник вышел в коридор и набрал номер секретаря мэра:

— Это Осо Даммон, начальник охраны больницы, где лежит известная господину мэру пациентка, — сказал он. — У нас тут небольшой конфликт, я прошу соединить с мэтром Форгосом.

— Ждите, — надменно бросил секретарь, получив вслед не высказанное вслух, но очень прочувствованное и абсолютно не печатное ругательство: бывший военный, Даммон ненавидел таких чванливых хмырей, как помощник мэра. Наверняка будет подслушивать их разговор с Форгосом! Ну не может быть, чтобы мерзавец не доносил на своего шефа Самому. Няньки есть повсюду…

— Я слушаю, — раздался в трубке знакомый голос, не прошло и пары минут. — В чем дело?

— Господин мэр, тут один из ваших людей набросился на врача и…

— Кто? — перебил тот.

— Господин Иги-Хар Читес.

— А, Читес… — каким-то отстраненно-полинялым тоном промямлил мэр. — Этого я и боялся…

Даммон насторожился:

— Мэтр?

— Что он сейчас делает?

— Называет мэтра Пинеруса заморышем…

— Заморышем? С какой стати?

— Полагаю, это каламбур, мэтр… Он кричит, что в больницу пробрались сузалийские шпионы, а если вспомнить географическое расположение Сузалу по отношению к нам, то…

— Ясно. И за что он так обзывает доктора?

— Читес обвиняет его в том, что тот якобы хочет убить свидетеля…

— Какого свидетеля?

— Так эту самую… Иссет же!

— Пинерус хочет убить Иссет?

Тут у Даммона шевельнулось слабое подозрение, что Форгос неявно и сдержанно, но все-таки издевается — и над ним, и над Читесом, и над всем происходящим.

— Господин Читес так говорит…

— Все понятно. Господин Даммон, действуйте по обстоятельствам. И, простите за торопливость, но у меня сейчас действительно совсем нет времени.

— То есть, вы даете добро на его изоляцию от общества?

— Ну я же сказал, — сухо повторил Форгос, — действуйте по обстоятельствам.

И связь прервалась.

Даммон заглянул в палату, чтобы дать отмашку своим парням. Те вывели упиравшегося и орущего Читеса в коридор.

Пинерус поставил стакан на стол у приборов и рухнул на стул возле пациентки.

— Вам не требуется помощь, мэтр Пинерус? — с участием спросил начальник охраны.

— Нет, нет… — тот нескоординированными движениями помахал рукой перед лицом. — Ничего не… Ну, только позовите Гевиса… и еще санитаров… с каталкой…

Даммон кивнул и привел хлопающего телячьими ресницами ассистента Пинеруса в сопровождении санитаров и грохочущей каталки.

— Спасибо, господин Даммон. Больше мне ничего не нужно.

И, когда охранник покинул палату, врач повернул лицо к ассистенту:

— Отключите аппарат, Гевис. Готовьте каталку, отвезете ее в мертвецкую. Документы потом…

Гевис с содроганием переключил тумблер. Оранжевая лампочка погасла, и наступила удивительная, давящая тишина.

* * *

В предсказанный час комета Аспарити врезалась в пояс астероидов. Астрономы Тайного Кийара отметили это событие, не сводя глаз с экранов своих э-пи. Они не видели подробностей, но в точности знали, что она — там, что она с упорством смерти пробивается на встречу со своей скорой жертвой.

И уж конечно они не предусмотрели, что на пути Аспарити встретится содружество из пяти крупных астероидов, притянутых один к другому прихотью гравитации. Пыля роскошным хвостом, отлетающим назад на тысячи миллионов кемов, комета отчаянно разнесла сплоченную группку, и это ей ничего не стоило. Почти ничего.

Ее траектория изменилась, отклонившись от прежнего курса лишь на чуть-чуть. Отлетевшие от нее кусочки вещества навечно остались заложниками кольца осколков — достойная взятка ради достижения достойной цели.

А цель была уже так аппетитно близка!

Отметив, что Аспарити преодолела препятствие, астрономы связались с линиалом и дали окончательный ответ. Ни обсерватория, ни лучший телескоп на планете, ни сверхмощное оборудование больше уже не понадобятся никому…

Линиал объявил срочную эвакуацию из города.

* * *

Эфий начал приходить в себя, когда рядом что-то щелкнуло. Это было похоже на звук разъехавшихся и снова закрывшихся дверей. В голове все порхало, как будто кто-то запустил туда целый выводок мотыльков, и это ощущение было отвратительным, порождая приливы дурноты. Немного полежав, клеомедянин начал вспоминать события до этого провала. Путешествие по венецианскому каналу, солоноватый запах воды Адриатики и сладостей, праздничные огни и маски, маски, мас…

Он слегка двинул кончиком носа и задел им что-то шершавое. Кажется, эта жутковатая белая маска по-прежнему на нем. Лекарь Чумы усыпил его каким-то газом. Это мог быть только Лекарь — в гондоле не было больше никого!

— Ты проснулся, не прикидывайся, — произнес знакомый, в смысле измененный, но именно тем самым и знакомый голос.

Маску с него сорвали, и тогда Эфий распахнул глаза. Полутемная комната и белеющий ярким пятном клюв Лекаря.

— Вы кто? — снова, как при первой их встрече, спросил клеомедянин, пытаясь сесть.

Стая бабочек в голове пополнилась новыми особями, тошнота подкатила к горлу.

Замаскированный усмехнулся:

— Давай же, задавай следующий вопрос: «где я?» А потом — «что вам от меня нужно?»

Эфий сглотнул, с трудом подавляя рвотный спазм.

— Вот что, пастух с Клеомеда. Пока ты сидел тихонечко, возился с пробирками и ублажал эзотерические мечты Савского, ты никому не мешал. Мне и в голову не могло прийти, что они попытаются сделать из тебя фигуру номер один в этом деле!

— В каком… деле? — запнулся тот.

— Заткнись! Омега чертова, подумать только! И все основание для таких решений — сон малохольного клеомедянского мутанта! Сейчас ты снова наденешь свою маску, и мы поднимемся на крышу, где сядем во флайер. Ты будешь кроток, как одна из овец, которых ты пас на своей вонючей планетке. Иначе, пастух, я не обещаю тебе долгой жизни. Но при определенном благоразумии у тебя есть шанс улететь к своим и прожить столько, сколько тебе отведено. Лишь бы подальше отсюда. В твоей смерти я нисколько не заинтересован.

— Но у меня там никого нет!

— Как же — а твое добросердечное племя? Я даже позволю тебе оставить этот карнавальный наряд. Ты явишься перед сородичами как дух мести. Они ведь вышвырнули тебя в дырку под скалой, да?

Эфий ужаснулся. События двадцатилетней давности встали перед ним, словно все было только вчера:

— Не отправляйте меня к ним! Только не к ним!

— Ты что, предпочтешь смерть? Не верю. У тебя еще есть время подумать, пока мы добираемся до ТДМ… Ну все, баста! Вставай и идем!

Сильная рука вздернула его за шиворот, как безвольную марионетку. Он переступил и едва не повалился на пол.

— Я не могу идти, господин неизвестный. У меня ноги заплетаются. Вы чем-то отравили меня, — смело взглянув в черные провалы-глаза маски, сказал Эфий с той твердостью в голосе, которой Лекарь от него явно не ожидал и оттого озлобленно ругнулся.

Тело почти не повиновалось, но от пережитых воспоминаний и связанного с ними ужаса голова заработала на удивление ясно. Клеомедянин начал видеть взаимосвязи, причины и следствия, истинное и ложное с той легкостью, которой никогда в себе не подозревал. Так, точно вместе с маской этот страшный человек сорвал с его лица повязку, закрывавшую до сих пор глаза. И Эфий вдруг понял, что именно должен сделать, и увидел, что сможет это сделать.

— Можно хотя бы воды попить? — спросил он. — Я тогда и встать смогу, и пойти…

Лекарь Чумы оглянулся на стол, где стояла ваза с какой-то снедью, бокал и бутылка воды. Он не стал наливать, а подал Эфию всю бутылку.

Тот вдруг что есть сил вцепился в его перчатку, произнес что-то, глянув в глаза, и пинком обеих ног отбросил к противоположной стене, слегка ударившись по инерции о притолоку плечом и лопаткой. Несмотря на то, что Эфий был не так уж и силен, а тем более после отравления, Лекарь никак не мог прийти в себя. Клеомедянин же, заныв какой-то мотив на совершенно незнакомом языке, поднялся и с бутылкой в руке подошел к нему.

— Атме, атме, асани, асани! — зашептал бывший пастух, став перед лежащим на колени и делая рукой странное движение, точно тянул к себе невидимые длинные волосы на лице — вернее, на маске — незнакомца. — Аярэй, аярэй… инасоутерро… атме… атмереро… асани, асани!

Вода в бутылке замутилась, точно курильщик выпустил в горлышко сигаретный дым. Тело Лекаря Чумы обмякло.

Эфий бормотал еще какое-то время. Страх медленно уходил. Он понял, что сделал почти невозможное — одолел человека, который был гораздо сильнее него во всех отношениях. Результат такой же, как под присмотром Калиостро. Но то были игрушки, а настоящая схватка произошла только что.

Переведя дух, клеомедянин защелкнул крышку и сунул бутылку в карман своего плаща-балахона. Дрожь в теле постепенно унялась, да и бабочки куда-то улетели. Лекарь говорил о флайере на крыше, а это значит, что в нем и предстоит лететь на поиски Калиостро-старшего и его псиоников, чтобы рассказать о…

Да, а о ком рассказать? Кто это?

Эфий развернулся и одним движением сдернул носатую маску с лица неизвестного. Зрачки его расширились:

— Не может быть! — беззвучно прошептал он одними губами. — Но зачем?!

* * *

Эфимия и Луис прощались на взлетной площадке перед флайером. Сильный ветер захлестывал их и толкал то в одну сторону, то в другую. Оба Калиостро — старший и младший, Фанни и Джоконда ждали их в стороне.

Нью-Йорк с высоты восемнадцатого яруса был виден от края и до края, но сегодня над ним летели сумрачные облака, сбиваясь в стаи и грозя скорой бурей. Было не по-весеннему холодно.

Девушка стыдилась посмотреть Луису в глаза и отворачивалась, а он то и дело отлеплял от лица длинные светлые волосы, остервенело расшвыриваемые ветром.

— Как хотя бы вас зовут? — спросил он.

— Нэфри. Но я тогда не знала… и она тоже…

Юноша кивнул:

— Я понимаю. Вы не переживайте, я все понимаю, все будет хорошо. Давайте просто обнимемся на прощание, а потом для каждого из нас все начнется сначала.

Эфимия замялась, но потом сделала шаг к нему и обвила его шею руками.

— Луис, она еще очень юна и многого не понимает, — шепнула она, прижимаясь щекой к щеке Луиса. — Когда она вернется, то будет другой. Просто наберитесь терпения. Она подрастет — это будет так скоро, что вы еще станете жалеть! И, если все правильно, если оба вы не ошибаетесь в выборе, все будет в порядке.

— Я знаю. Может быть, мне все же полететь туда с вами?

— Нет. Не стоит. Вам лучше встретить ее… там, где принимающий портал… Вместе с ее родителями.

— На Тибете?

— Да. Ведь, если я правильно поняла, именно туда забросит ее из Пирамиды Путешествий, когда я вернусь… или не вернусь к себе домой…

— Вы вернетесь. И Эфимия вернется.

Луис добродушно улыбнулся и поцеловал ее в щеку:

— Счастливого пути!

— И вам!

Она увидела, как дед Калиостро отошел в сторону, приняв чей-то вызов на ретранслятор и махнув им рукой, чтобы подождали. Дик, все еще чувствовавший себя виноватым за агрессивное поведение, был преувеличенно вежлив с подошедшей к ним Нэфри в облике его дочери. И та понимала его чувства — и облегчение, связанное с тем, что все прояснилось, и неимоверную тревогу в ожидании, чем все закончится. Даже Фанни вопреки обыкновению не подначивала его и не шутила, хотя уже успела прийти в себя и была настроена весьма оптимистично.

Фред Калиостро подозвал к себе Джоконду и около минуты что-то ей рассказывал. Эфимия-Нэфри видела, что на лице синьоры Бароччи отразился почти ужас — и это притом, что она умела сдерживаться, как никто другой. Джо качала головой, отказываясь верить.

— Нам придется подождать, господа. Планы меняются, — подойдя ко всем, объявил основатель «Черных эльфов». — К нам присоединится еще один человек. Думаю, разумно будет отправить его вместе с… — Фредерик взглянул на внучку, — с юными леди.

Джоконда, кажется, тоже пришла в себя и вернулась вслед за шефом. Но Эфимия-Нэфри понимала, что под напускным спокойствием она скрывает смятение. Что ей сказал дед?

Чтобы не стоять на ветру, они вошли в один — тот, что летел в Египет — флайер.

Эфий прибыл спустя три с половиной часа, бледный от волнения или от чего-то еще, с воспаленными глазами, в бесформенной черной одежде, держа в руке продолговатый предмет, завернутый в темную шелковую ткань.

— Видимо, вам придется лететь в Луксор вдвоем, — сказал им с Эфимией Калиостро-старший, и клеомедянин отдал ему загадочную вещицу. — У нас с синьорой Бароччи неотложное дело в Венеции. Доберетесь вы без труда, а с другой стороны вас встретят, — Фред указал на Дика, Фанни и Луиса. — Спешу откланяться, господа!

А Джоконда даже забыла проститься: она почти бегом бросилась к флайеру, только что доставившему сюда Эфия. Но Нэфри уже почти не было дела до суеты этого мира. Она поняла, что там что-то произошло, но не испытала никакого любопытства.

Прохладно попрощавшись с матерью и отцом — понимая, что это чужая женщина, оба они чувствовали себя с нею не в своей тарелке — Эфимия села обратно в кресло, а все лишние покинули их флайер.

— Здравствуй, Нэфри, — сказал Эфий, когда пилот поднял аппарат в воздух.

— Спасибо за помощь, Эфий! Я твой должник. Если, конечно, мы еще встретимся…

— Я думаю, мы встретимся обязательно, — слегка улыбнувшись, подмигнул он. — Но сейчас, если не возражаешь, я уйду в каюту. Мне нужно отлежаться.

Девушка кивнула, а потом, забыв о клеомедянине, отвернулась в иллюминатор.

* * *

Джоконда вздрогнула, когда дверь в номер разъехалась, выпуская господина Калиостро.

— Джо, — он поманил ее к себе. — Я все сделал, но если тебе неприятно…

Она оглянулась на сидящих в гостиничном холле неподалеку от той самой двери Марчелло и Витторио. Оба «эльфа» были непривычно молчаливы и угрюмы, Малареда даже позабыл о своих орешках, а Спинотти методично притопывал ногой по темно-красному ковровому настилу, разглядывая свои туфли.

— Нет, синьор, я хотела бы поговорить. Сама. Он уже сможет разговаривать?

— Да, сможет.

Фредерик посторонился.

Женщина ступила в номер, не желая признаваться даже самой себе, как ей жутко. Столько лет…

Чезаре полулежал на той кровати, с которой еще несколько часов поднялся похищенный им Эфий. Смуглое лицо его было синюшного оттенка, и в полутьме он напоминал поднявшегося из гроба упыря, а черное одеяние только усугубляло это сходство.

— Че коса хаи фатто… — проговорила Джоконда по-итальянски. — Что же ты наделал, Чез…

— Ио нон ме не пенто, — буркнул тот.

— Ты не жалеешь, — горько повторила она, морщась и присаживаясь на край стола. — Ты ведь уничтожил всё, разом… Все эти годы… Я догадываюсь, с чем это связано, но чтобы так? Объясни, если сможешь!

Чезаре помолчал, презрительно жуя губы.

— А надо? — наконец спросил он с вызовом.

— О, Мадонна!

Джоконда запрокинула голову, чтобы слезы закатились обратно и не побежали по щекам. Лучше бы все это было ночным кошмаром. Но она уже и щипала себя, и впивалась ногтями в ладони, и закусывала губы. Боль была, но блаженное пробуждение не наставало…

— А ты думаешь, каково мне было видеть, причем видеть каждый день, все эти двадцать лет, как ты умираешь? Поставь себя на мое место и подумай, что чувствовала бы ты. Сначала иллюзии и полный уход от настоящего мира. Джо, да ты сама стала монашкой! Двадцать лет, Джо, двадцать лет как он сам угробил себя, а расплачиваешься ты.

— Тебе не должно быть до этого дела! — вспыхнула женщина, и он оторопел, потому никогда еще не видел ее такой, хотя знал, перед кем она была сама собой, без притворств. — Я никогда не давала тебе ложных надежд! Ты чужой мне, Чез! Ты не мой человек, а я не твой. Я люблю тебя, черт побери, как друга, как старого товарища, коллегу. Может быть, даже как брата — я не знаю, у меня никогда не было братьев, но может быть, как брата… Но я не могу раскрыться перед тобой, как не могу никого убить, понимаешь? Это что-то свыше, оно сильнее меня! Мне никто это не внушал, никто меня не гипнотизировал. Прости за откровенность — да я просто не смогу спать рядом с чужим мне мужчиной! Не смогу! И ты напрасно лез мне в душу все эти годы, напрасно притворялся голосом здравого рассудка. Ты причинял мне еще большие страдания, Чез, а мне и так было несладко. Ты вторгся на запретную территорию. Ты шантажировал меня благополучием Луиса, а это уже слишком!

Чез резко выпрямился и почти закричал:

— Да! Я пытался достучаться до твоего помраченного разума и использовал при этом любые возможные средства! Но ты настолько рехнулась, что даже воспитание мальчишки было для тебя чем-то второстепенным…

— Это ложь!

— Это правда! Ты жила прошлым, перекатывала его, как старый мулла четки, упивалась своими страданиями. И все это происходило на моих глазах. По-твоему, я должен был сидеть и бездействовать?

— Да. Ты должен был сидеть и бездействовать. Как бездействовали Марчелло и Витторио. Для меня ты ничем не ближе них! Я не давала тебе никакого права…

Он перебил ее, в ярости ударив кулаком по кровати:

— Я сам беру права, когда считаю необходимым!

— И за это ты поплатишься блокировкой памяти, — грустно констатировала Джо.

— Да хоть блокировкой жизни. Мне все равно! Лишь бы не видеть всей этой паранойи с астралами, альфами и омегами и остальным мракобесием! Я ничего не делал, пока фондаторе не пошел у тебя на поводу и не стал подыгрывать с поиском умельцев ВТО.

— Это ты уничтожил отчеты в Элизиуме… — в голосе Джоконды прозвучало утверждение.

— Безусловно.

— Я не думала на тебя. И никто не думал… Но зачем ты похитил Эфия и зачем хотел отправить его на Клеомед?

Он шумно выдохнул воздух:

— Ты и правда ослабела разумом… Да затем, что когда из этого дурацкого плана с Омегой ничего не выйдет — а из него точно ничего не выйдет, потому что это мракобесие! — ты окончательно пропадешь. Я не хотел твоего разочарования и твоей гибели. Уж лучше бы ты жила надеждой отыскать пастушка, тогда у тебя хотя бы оставалась цель…

— Это глупо.

— Как все, что делали вы с фондаторе Калиостро, ухитрившись вовлечь во все это даже самого президента…

— Ты смеешь оценивать поступки синьора?!

— Да, я смею оценивать его поступки. Наверное, он уже слишком одряхлел для своей должности…

— Не хочешь ли ты занять его пост? — уколола его Джо, сузив глаза.

— Нет. И никогда не хотел. И я уже давно не жду твоей взаимности. То единственное, к чему я еще испытываю хоть что-то — это твое душевное состояние. Уж пусть оно будет таким, как эти двадцать лет, чем из-за неудачи ты впадешь в черную депрессию и закончишь свои дни, водимая Луисом к психиатрам! А теперь давай, зови парней, арестовывайте меня, блокируйте, убивайте — я сказал все, что давно хотел сказать…

И с тех пор он не произнес больше ни единого слова, похожий на посаженного в клетку дикого зверя, который отказывается есть и пить и, равнодушный ко всему, умирает от тоски…

* * *

На голограмме перед Эфием и Эфимией-Нэфри появилась Паллада.

— Мы в Лхасе, скоро будем на месте, и вы тоже уже можете выдвигаться к Пирамиде, — сказала она. — Как вы там?

— Нормально, — ответила девушка. — Мы в Луксоре, все отлично. Жарковато здесь только. В точности как у нас дома…

— У нас дома? А, ну да! Поняла! Ну, до связи.

Всего через сорок минут они с Эфием добрались до Пирамиды Путешествий. Клеомедянин с восхищением смотрел на величественную постройку, перламутровым блеском переливавшуюся под лучами свирепого солнца.

— Какая она… — пробормотала Эфимия-Нэфри.

— …красивая! — выдохнул Эфий.

— Ты тоже здесь впервые?

— Да. Не доводилось… Я в Чолуле был, на принимающем портале, а здесь и в тибетском еще не бывал…

— А зачем ты идешь со мной?

— Это долгая история. Может быть, мне удастся помочь одному нашему путешественнику выбраться из ваших краев… Пока господин Калиостро ничего не знал о тебе, они ломали голову над устройством, которое могло бы перекинуть меня с трансдематериализатора не в мою внутреннюю вселенную, а в мир причины этого мира. Твое появление решило все: человек оттуда становится проводником. Это сработало девятнадцать лет назад, и уже без сомнения, что сработает и теперь. Правда, я не знаю, чего мне ждать, ну да как-нибудь выкручусь…

После жары, от которой плавились скалы западного берега Нила, прохлада Пирамиды казалась раем. Регистрация прошла очень буднично, как на авиарейс, но когда Эфимия-Нэфри произнесла имя деда, «синты» и администратор встрепенулись:

— Специальная отправка! Проходите в бокс, вам придется немного подождать, там сейчас идет важная отгрузка, но мы вас отправим в лучшем виде! — заверили Эфия и Нэфри.

— «В лучшем виде» звучит утешительно, — сказала девушка, усаживаясь в боксе и прикладываясь к горлышку бутылки с водой. — Что ты так смотришь? — она улыбнулась.

Эфий немного смущенно покачал головой.

— А-а-а, понимаю! Экая ветреница эта ваша Эфимия — сколько мужских голов вскружила в семнадцать лет! — пошутила Нэфри. — Ты не возмущайся, я ей все равно ничего не скажу: не успею.

— И на том спасибо.

— Ты дашь мне знать, если я по какой-то причине тебя там не узнаю? Вот вдруг у меня откажет память об этом путешествии?

— Я постараюсь. Если у меня тоже ничего не откажет…

Они нервно засмеялись, и тут в дверях возник «синт», приглашая их за собой. Эфий протянул ей руку и вытянул из кресла. Нэфри игриво подтолкнула его плечом:

— Держись, солдат, мы сделаем это!

Но она мелко задрожала, когда они поднялись на круглую платформу и когда глубоко под полом зашумело неизвестное устройство. «Все хорошо!» — мысленно шепнул ей Эфий.

Нэфри крепко прижалась к нему и что было сил зажмурила глаза.

Он снова увидел яркий свет и каких-то людей, как во время прошлого перемещения. Или не людей? Клеомедянин не успел рассмотреть. Нэфри рядом уже не было. Все это длилось секунды, а потом померкло.

Ощущения были незнакомыми. Он будто всплывал откуда-то со дна, где до этого спал крепким сном, и начинал спросонья что-то различать, а потом снова засыпал. Шумы урывками достигали его слуха. Видения проходили чередой снов и реальности, путались во времени.

Первое отчетливое было загадочным и необъяснимым.

Эфий обнаружил себя парящим посреди круга белых камней. Это было как во время перехода в «тонкий» мир. Он заметил человека и переместился к нему, но, разглядев ближе, изумился: перед ним в траве на коленях стояла Джоконда, заметно постаревшая со времени их последней встречи у флайера и странно одетая. Но Эфий узнал ее, услышал невнятное бормотание: она кому-то молилась.

«Ты ко мне или за мной?» — отчетливо прозвучало в его сознании.

Что-то было не так. Он взлетел ввысь и увидел верхушки деревьев, увидел незнакомые горы, водопады и реки.

Женщина поднялась и побрела куда-то в чащу. Он видел только, как она вошла в стоявший особняком домик в виде конуса, выложенного из камней, но спуститься и посмотреть, что это за дом, не успел. Все поплыло, очнулся он позже. На этот раз был ранний рассвет, когда глаза только-только начинают видеть все, что вблизи, но звезды еще светят в небе. Когда-то он вставал в это время и отправлялся пасти стадо…

Эфий лежал все на тех же белых валунах. Рядом с его лицом сидела оцепеневшая ящерица с длинным ошипованным хвостом.

Та женщина снова молилась невдалеке, простирая руки к небесам. Она была еще больше похожа на Джоконду и даже, кажется, помолодела вровень с нею…

«Ты ко мне или за мной?» — повторился вопрос, а черные глаза безошибочно отыскали его, стоило Эфию подлететь ближе.

«Я не знаю, что ты хочешь услышать», — ответил он.

«Я позвала тебя, но ты ко мне или за мной?» — в мыслях женщины бурлила тревога.

«Не знаю».

На восходе они пришли в поселение. Пришла она — Эфий лишь перемещался вслед за нею, изредка пропадая и возвращаясь. Ее встретили жители, окружили и проводили к дому в центре деревни. Эфия не видел никто.

Она поднялась в каменную пирамидку, добрела до свободной постели и, упав на нее, тут же заснула. Эфий понял, что больше он не волен странствовать и должен быть рядом, а потом снова провалился в небытие.

«Ты ко мне или за мной?» — послышался стон, и он разбудил клеомедянина, не ведавшего времени.

Женщин было две. Та, которую Эфий видел прежде, в широкой серой рубахе до пят, тяжело дыша, согнувшись пополам и охватив себя руками, металась по дому из стороны в сторону. Вторая, совсем старая, беззубая, раздувала огонь в очаге и наливала воду в глубокие чашки.

Эфий стал вспоминать, где он и зачем, но прошлое ускользало еще сильнее, чем во время предыдущего пробуждения. Хозяйка дома чувствовала его, но ей было не до разговоров. Когда она, мучаясь от боли, устало прилегла на бок, Эфий понял, что с нею происходит и, устыдившись, захотел убраться вон, однако что-то крепко держало его привязанным к этому месту. И тогда пришла догадка. Ничего никогда не случается просто так: если есть следствие, есть и причина, а желающий спастись всегда сам творит свое спасение, иногда и не подозревая об этом своим разумом, ибо лишь душа вольна выбирать.

Женщина была сосредоточенна на своей тяжелой работе, ей было не до чего-то еще, но присутствие, которое она ощущала беспрестанно, ее пугало, сбивало с толку.

«Ты ко мне или за мной?.. Или за…»

Эфий ощутил ее ужас.

«Я к нему», — ответил он, впервые заметив длинную светящуюся ниточку, которая тянулась у него из-за спины к ее круглому животу. Может быть, она, эта ниточка, и не отпускала его далеко все это время?

Облегчение разлилось в душе женщины.

«Тогда здравствуй!» — но мысль ее прервалась мучительным, задыхающимся стоном, сдавленным криком, почти рычанием, а в глазах Эфия все перекувыркнулось, он увидел смутный овал ее перевернутого, уже улыбающегося лица, ощутил горячие руки на своей голове и тоже закричал — в ответ.

— Айя-Та! — было первое, что он услышал в этом мире.

Через одну весну ему удастся понять, что это означает…

Приходящее позже все так же вспыхивало и меркло, как прежде, но со временем сон стал короче, реальность — четче и продолжительнее, а сам Эфий медленно и неохотно, но — куда тут денешься! — сживался с собой в новом качестве.

Ее звали Аучар, и она была необычной. Едва он выговорил свои первые слова, она стала заставлять его помнить все, что он еще не забыл. Она что-то напевала ему, по многу раз повторяя одно и то же, а со временем стала говорить обычно, что нужно делать, чтобы великий Змей мира не отнял у него старую память. И Эфий повиновался, Эфий не утратил знания былой жизни, но Аучар уже не казалась ему похожей на женщину из какого-то другого мира. Она была для него одной-единственной. И еще у него было шесть братьев, старшего из которых он сторонился, чувствуя в нем непонятную угрозу, но старший, Улах, будто и не замечал его.

Были драки с мальчишками, баловство и наказания со стороны взрослых жителей деревни. Эфий помнил день, когда умер отец, а вождем стал брат, Араго. Эфию исполнилось восемь, он смотрел на мать, но, отправляя своего вождя за горизонт, в ночь, к ушедшим предкам, та не плакала, хоть и постарела. Помнил он и то, как самый старший брат, Улах, расколол племя и, переманив к себе многих, сделал их врагами тех, кто остался. Эфий помнил свою первую настоящую рану, когда его ткнул копьем в ребра воин Улаха. Воин был взрослым, а он — еще двенадцатилетним мальчишкой, но тот не счел зазорным драться с ребенком, как ребенок не побоялся выйти в бой вместе со старшими братьями.

Его тащили куда-то на носилках посреди ночи. Эфий то проваливался в темноту, то открывал глаза и видел над собой мельтешащие ветки и черные силуэты сородичей. Потом его внесли в дом. Здесь незнакомо пахло чем-то свежим. Впрочем, не совсем незнакомо: что-то, что так настойчиво берегла мать, и сейчас прорывалось из памяти прошлого. Эфию казалось, что раньше он сам работал среди похожих запахов и не был тогда мальчишкой-подростком, которого…

— Они уже дерутся с детьми! — полушепотом воскликнул незнакомый мужчина у него над головой, за пределами видимости. В его тоне слышалось негодование и глухое, усталое отчаяние.

Эфий попытался рассмотреть незнакомца в свете факелов, торчащих из каменной кладки, но, стоило двинуться, к горлу подступила тошнота. И так уже было, когда… Когда?

Несколько сильных рук подхватили его тело и переложили на плоскую поверхность высоко над полом. В глаза шибанул свет, и Эфий сжал веки.

— Потерпи еще, Айят, — мягко произнес все тот же голос.

Что-то кольнуло в сгибе локтя. Знакомое ощущение, но, опять же — когда?..

Он открыл глаза. Над ним стояло существо в чем-то светлом, в невиданном головном уборе и такой же невиданной повязке на лице. Только взгляд, пристальный взгляд, по которому Эфий узнал его…

— Кр… — начал было он, но ощутил во всем теле покалывание, его разморило, и язык отказался издавать еще какие-нибудь звуки. Стало так замечательно хорошо, словно кто-то положил его в теплый сугроб и стал закапывать в теплый чистый снег, но что такое сугроб и снег, Эфий не ведал, а вспоминать не хотелось…

Были другие раны — простые, которые исцеляла мать своими снадобьями, и тяжелые, с которыми его относили к богу в его далекое уединенное жилище среди скал. Но Эфий уже знал, кто это, хотя никому не говорил. Даже самому богу. Он искал предлог, чтобы увидеться еще, и Та-Дюлатар постепенно стал привыкать к его обществу. Мальчишка вызывал в нем любопытство — чуть большее, чем все остальные Птичники — и симпатию. Эфий знал, что тот любит толковых людей и вполне способен раздражаться, когда кто-то делает глупости. Бог-целитель не отличался излишней терпимостью и смирением. Он позволил Эфию прибегать к нему просто так, иногда разрешал помогать — точнее, стоять рядом — во время операций. Как и в той, прежней, жизни их тянуло друг к другу, близких по духу и способностям, но беседовали они все же немного: Та-Дюлатар от своего одиночества стал не слишком говорлив, да и чем ему было особенно делиться с подростком? Разве что обучать его боевому искусству мастеров из той далекой страны, откуда прибыл сам, и языку, на котором говорил тогда. Вскоре юноша понял, что раскрываться пока нельзя: все должно идти своим чередом. И сразу стало легче.

Когда ему исполнилось пятнадцать, Араго позволил ему охранять дом Та-Дюлатара вместе с остальными взрослыми, сменяясь в карауле. Злоба Улаха росла, войны участились, и на распавшееся племя начали совершать набеги другие жители сельвы — как на Птичников, так и на Плавунов. Численность племен падала, непрерывно сокращаясь во время стычек.

Последние годы в деревню стали наезжать белые люди. Некоторые из них Эфию нравились: они копались в земле и знали много интересных историй, а те, кто говорил на языке племени, бывало, рассказывали о своей работе. Не раз видел он с ними девушку, но никак не мог понять, где они могли встречаться раньше. Ее лицо не напоминало ему никого, но в ней было что-то определенно знакомое.

Когда однажды ночью Та-Дюлатар окликнул их в карауле и потребовал принести раненого с поляны возле опустошенной деревни, Эфий не подумал, что с этого мгновения изменится вся их жизнь. Они вчетвером принесли белоголового человека, истерзанного черным большим котом, и труп самого кота, а наутро бог-целитель велел им пойти к другим белым и сказать им, что раненый должен остаться у него, но проведывать его нельзя.

Пока говорил старший их караула со старшим из ученых, Эфий смотрел на ту самую девушку и, кажется, она тоже успела заметить его. Все решил звук ее имени: «Нэфри». Юноша вспыхнул, и последняя недостающая картинка встала на свое место. Но до поры до времени говорить об этом не стоило — ни Та-Дюлатару, ни Нэфри. Сказать — это нарушить петлю событий во времени, и тогда ему не попасть в этот мир в компании с заблудившейся девушкой, а значит, вся эта реальность станет тупиковой альтернативной веткой и закончится ничем. Или, во всяком случае, не тем, чем должно закончиться. Надо было вести себя очень аккуратно.

Он не раз благодарил прозорливость матери Аучар, которая даже после смерти берегла его, успев передать свои умения. Семена упали в благодатную почву: юноша, тело которого стало новым пристанищем для Эфия, обладал недюжинными способностями, схватывал все на лету и с легкостью развивал дальше. Раванга их племени полушепотом поговаривал, что в седьмом сыне женщины, которая никогда не рожала девочек, всегда собирается вся сила его предков со стороны обоих родителей, но велел Эфию скрывать это ото всех, что тот и делал.

И как же больно было ему видеть Аучар в последний раз, когда она и сама не могла на него наглядеться, встретив их троих в Обелиске, по ту сторону жизни! Для него она была все той же молодой женщиной, следом за которой он однажды прилетел в племя Птичников. В ее темных глазах светилась любовь, но говорить она не имела права, только внимать чужим словам. Белоголовый Ноиро шагнул к ней, и она завернула его в черную накидку, укрыв с головой и веля не отставать. На глазах Эфия и Та-Дюлатара они растаяли в фиолетовой мгле…

* * *

Двигаясь по дороге в направлении к цели, мы иногда и не подозреваем, к каким разительным переменам может привести нас один неверный шаг чуть в сторону. Но все это так ничтожно по сравнению с тем, что случается, когда изменяют свой путь огромные космические тела.

Пока посвященные жители обитаемой планеты метались в попытках уберечься от верной гибели, Аспарити совсем изменила свой курс. Она по-прежнему метила в Тийро, но теперь ее путь пересекся с траекторией орбиты естественного спутника, и на огромной скорости комета врезалась в его поверхность. Вспышка великой силы осветила небо ночной стороны Тийро.

Аспарити раскололась, но два небольших обломка ядра, пройдя по касательной, вырвались из гравитационного поля спутника и продолжили свой полет к большой планете.

* * *

Нэфри проснулась от холода. Здесь было просто чудовищно холодно, да вдобавок ко всему и темно. И еще стоял какой-то омерзительный сыпуче-сладковатый запах.

Она попыталась пошевелиться, но тело отказывалось выполнять приказы мозга. Двигались только пальцы на руках и ногах и шея. Девушка завыла от ужаса, но тут плоскость под нею дрогнула и поехала. Здесь было светло и ужасно воняло мертвечиной, а над нею стоял…

— Учитель? — прошептала она.

— Вставай, детка, надо убираться отсюда, — сказал мужчина, как две капли воды похожий на Та-Дюлатара, и тут вернулась память, да ко всему прочему она увидела, что у него коротко остриженные волосы и холеный вид, а значит это…

Нэфри завопила от ужаса.

— Да, да, я тот, на кого ты подумала. Но ты располагаешь не всей информацией. Я расскажу тебе все по дороге, ты только поднажми, хорошо?

— Я не могу. Тело не работает… — слегка успокоившись при звуке его голоса, призналась она.

— Плохо. Этого я и боялся.

— У меня что, паралич?

— Нет, у тебя была кома, — Форгос поднял ее под мышки и перевалил себе через плечо. — Сейчас связи восстанавливаются, на это надо время, а времени у нас нет.

— Мне надо к Ноиро, он…

— Тебе надо улепетывать отсюда как можно быстрее. Через несколько часов здесь будет бурлящий котел магмы. Все давно покинули город.

— Какой город?

Она попыталась исхитриться и повернуть голову так, чтобы хоть краем глаза увидеть обстановку. Но мэр шел быстро, ритм его шагов постоянно сбивал ее настрой, а ее распущенные волосы свисали на лицо и закрывали обзор.

— Тайный Кийар. Мы в Тайном Кийаре, Нэфри Иссет.

— А почему здесь будет котел магмы?

— Деточка, мне, прости, тяжело нести тебя и говорить. Потерпи до машины.

Форгос преуменьшал свои физические возможности, ему просто хотелось собраться с мыслями и вначале узнать о ее состоянии, а потом уехать отсюда как можно дальше, не тратя время на пустую болтовню.

Он посадил ее на переднее сидение своего автомобиля. Нэфри попыталась самостоятельно втянуть в салон ноги, но это ей не удалось, и мэр одни коротким движением помог ей усесться. Только тут она поняла, что на ней надета лишь тонкая больничная сорочка с глубоким вырезом на груди, больше похожая на передник, чем на одежду.

— Святой Доэтерий, — прошептала она, закрываясь едва повинующимися руками. — Во что я одета!

Форгос коротко улыбнулся, тут же посерьезнел и завел двигатель:

— Так уж повелось, что для покойников в морге небольшой выбор нарядов. Не стесняйся меня. Хоть ты и привлекательна, но годишься мне в дочери, и к тому же — дочь моего приятеля, а это веские аргументы.

Они помчались по подземным переплетениям шоссе.

— Через несколько часов в пустыню упадет ядро гигантской кометы. Ученые не оставляют человечеству шансов на выживание… Но мы попробуем, да?

— Кометы? — повторила Нэфри, отчего-то не приняв эту весть всерьез. — А что было со мной? Почему я тут?

— Ты, Нэфри, лежала в коме больше недели.

Несмотря на все заверения, Форгос старался не смотреть в ее сторону: когда она прикрывала своей сорочкой одну часть тела, непременно оголялась какая-нибудь другая. Разум разумом, а инстинкты, как считают биологи и психологи, еще никто не отменял.

— А тут ты по распоряжению господина Картакоса. В морге, кстати, — тоже.

Девушка закрыла глаза:

— Насчет кометы — это какая-то шутка?

— Нет. Насчет кометы, увы, правда.

— Я вам не верю, — пробормотала она сквозь зубы. — Это какая-то ваша игра. Куда вы меня тащите?

— Деточка, я был бы рад, окажись это все игрой или ошибкой… А едем мы сейчас к телепорту, причиндалы от которого ты благополучно куда-то подевала — ну, теперь даже если бы мы их и раздобыли, то применить бы не успели. Если, конечно, ты не зарыла их обратно на территории Тайного…

Нэфри враждебно сверлила его взглядом и не переставала поражаться сходству Форгоса и Та-Дюлатара.

— И куда отправит нас ваш телепорт?

— Туда же, куда он отправил много лет назад одного из наших нерадивых работников, который, не зная, что очутится в другом месте, приволок из иного мира тамошнего обитателя. Проще говоря, мы с тобой сейчас же будем в сельве Рельвадо. На такой случай у меня во Франтире есть одно спокойное местечко, где можно спокойно переждать любую бурю.

— Мне надо к Ноиро!

Он промолчал. Девушка заплакала от бессилия, уговаривая его отпустить ее и телепортироваться в одиночестве.

— Я больше не нужна вам! Высадите меня где-нибудь, я доберусь сама!

Он с иронией покосился на нее:

— Сверхгениальная идея! Именно в этом наряде я тебя и высажу. Но, если ты не в курсе, промежуток между Западным и Восточным городами сейчас кишит военными подразделениями: война, как-никак. Далеко ли ты уйдешь в этом… хм!.. бронепереднике?

— Это уже мое дело!

— Нет, и мое тоже. Я слишком чту память Кьемме, чтобы бросить его единственную дочь на растерзание изголодавшимся воякам.

— Вы что, правда знаете моего отца?

— Знал. Он погиб, деточка. Тебе тогда было года три или четыре и ты ничего не знаешь…

— Мы просто уехали от него.

— Да, уехали, когда я пришел к твоей матери и рассказал, как все было. А ты вся в него, только глаза другие. Он бешеный был, и ты не лучше.

— Вы лжете! Как вы могли прийти к моей матери и как могли быть другом отца, если такие, как он, и такие, как вы — непримиримые враги?!

— А какой, по-твоему, я?

— Вы лжете!

— Ну все. Мне это надоело! — Форгос резко нажал педаль тормоза.

Машину чуть занесло, его откинуло на валик подголовника, и он остался неподвижен, а через мгновение Нэфри испытала мощь Призыва: «Ко мне!» Она засопротивлялась. Пусть не думает, что ее так просто убить! И вдруг частота «Ко мне!» перебилась частотой «Явись!», привычной и такой родной. У нее есть шанс попросить защиты у кого-то из своих. Форгос наверняка предельно силен, но все-таки двое продержатся дольше. И девушка позволила себе уйти на зов.

На перекрестке не было больше никого: только она и Форгос в виде огромной черной твари — такими в чужом мире, где жила Эфимия Калиостро, художники рисовали мифических драконов.

«Так какой, по-твоему, я?» — повелительно уточнил мэр, с шумом размахивая перепончатыми крыльями.

«Такой, каким я вас вижу!»

«А кого еще ты ищешь, озираешься? Не почудилось ли тебе, что кто-то зовет тебя вот так: явись, явись?»

«Но… как?! — опешила Нэфри, начиная догадываться и все отчетливее различая чистейший серебристый свет, спрятанный в ртутных глазах чудовища. — Как это может быть?!»

«Мне надоели твои сомнения. Смотри все сама и делай выводы!»

Она увидела Форгоса еще совсем молодым. Неужели и он в ту пору был врачом? Они спорят с синеглазым мужчиной приятной наружности, который очень напомнил девушке отца Эфимии в том мире. Потом проходит сразу много времени — и Форгос видит этого мужчину бездыханным. И вот он уже среди тех, кто убил шамана Кьемме, и его принимают за своего, а он взбирается вверх по карьерной лестнице, мечтая лишь об одном: развалить, сколько сможет, Тайный Кийар изнутри.

«Но ты посмотришь, как недолга память людей. Не пройдет и полвека, как прорастет новая ложь: якобы не было кровавой власти тайных кийарцев, якобы хотели они только блага и при них было хорошо и спокойно. Проклиная тех, кто поспособствовал уничтожению этой системы, будут скромно умалчивать многое. Например, то, что это не было уничтожением — невозможно уничтожить уже мертвое и разлагающееся. Никто не оставляет гнить на дорогах города трупы сбитых машинами гиен и шакалов, их убирают прочь. Ничто не происходит просто так, без долго подготавливаемой причины. Свалить что-либо в самом его рассвете невозможно — лишь когда придет его время сдохнуть и разложиться. А знаешь, кто будет основоположником новой лжи для нового поколения? Сами „тайные“ и их потомки, которым всегда и при любом строе живется неплохо. Их приспособленческие способности не превзойти никому из „светлячков“… да и вообще никому. Попомни мои слова лет через двадцать-тридцать, деточка. Ты сама удивишься происходящему, но изменить это невозможно: психология стада не меняется никогда. Это можно только констатировать и вписывать в графу „диагноз“ без всякой попытки лечения».

Нэфри побывала в комнате Юлана Гэгэуса, когда Форгос в обычной своей манере странно шутить донимал главреда ночными видениями сельвы Рельвадо, а когда тот окончательно созрел, чтобы принять решение, легкими тумаками направил его в нужное русло.

«Ноиро думал, что это наш Учитель заставил Гэгэуса отправить в командировку именно его»…

Дальше она увидела, как Форгос беседует с главредом «Вселенского калейдоскопа» у себя в кабинете, демонстрирует ему возможности Призыва и втягивает в сговор: отдает давно изъятые видео- и фотодокументы, распоряжается о напечатании сенсационной разоблачительной статьи и велит уехать из страны сразу же по выполнении условий, чему Гэгэус оказался очень рад.

«Ваш учитель не знал многого из того, что знаю я, а я не знаю многого из того, что знает он. Но его присутствие здесь оказалось выгодным. Мне нужно было, чтобы объединились попутчики, да и ему тоже. Такая сила дорогого стоит. Я надеялся, что вам с попутчиком хватит ума поберечься, но вклинился этот подонок Улах»…

«Да вы просто нами играли, как в настольную игру!» — возмутилась Нэфри.

«Я политик, деточка. Мне простительно. Я такая сволочь, что временами сам упиваюсь этим. Но если кто-то не хочет быть фишкой для игры, он становится игроком, разве не так? Другой вопрос, что любой игрок, прежде чем стать таковым, успел побывать фишкой и погонять по полю по прихоти чьей-то воли. Садись, мне нужно кое-что показать тебе. Я все еще заинтересован в том, чтобы попутчики были вместе живыми и здоровыми».

«С чего это вдруг?»

«Погибнет один попутчик — никакой жизни другому. А у меня душевная потребность, — он хохотнул и подставил шею, припадая грудью к затуманенной земле перекрестка. — Садись, огненная!»

Нэфри запрыгнула на драконий загривок, словно на коня, и Форгос довольно облизнулся, потеревшись затылком о ее плечо. Девушка отстранилась, и он ответил ей смехом.

Они быстро нашли точку перехода и проникли в Междумирье.

«Дальше я не двинусь, — предупредил Форгос. — Уже не из-за Соглядатаев, которые вычислили бы мое „светлячковое“ происхождение»…

«Почему „светлячковое“?» — спросила Нэфри.

«Так нас называют у „тайных“. Они — дети черных звезд, мы — „светлячки“… У них любят давать прозвища».

«А я и не задумывалась, кого как называть… И что же мне делать дальше, когда я сюда попаду?»

«Двигаться к Обелиску, нигде не медлить, от погони уносить ноги. Как попадают в Обелиск, я не знаю, но тебе нужно туда: среди живых твоего Ноиро уже нет… Уф! Да не вопи ты так и не вспыхивай, а то поналетят на свет… Его отвели туда, чтобы он и в самом деле не помер до твоего возвращения, поняла?»

«Так отвезите меня к нему, а потом телепортируйтесь!»

«Мы не успеваем. Поверь, я сделал бы именно так, но ты проснулась слишком поздно. Нам бы сейчас самим успеть»…

Нэфри перекувыркнулась и обнаружила себя в кресле автомобиля. Форгос поднял голову с валика кресла и снова завел машину.

— Вы странный, — сказала она, чувствуя наконец, что мышцы тела снова оживают. — Вы и похожи, и непохожи на Учителя.

Он ухмыльнулся:

— Кто-то же один должен валяться в грязи, чтобы другой чистоплюйствовал.

— А я всегда думала, что отцу на нас с мамой начихать. Честно, в глубине души я так и думала, хотя делала вид, что мне все равно. Классический случай для психолога, да?..

— Я не психолог. Все, мы прибыли, выходим.

Форгос надел на плечи большой рюкзак и подставил локоть Нэфри. Та уже могла передвигаться на собственных ногах, для равновесия цепляясь за своего спутника.

Бросив машину у входа на какое-то мрачное предприятие, они прошли внутрь.

— Что это за завод? — спросила девушка, разглядывая непонятные конструкции и чувствуя себя малюсенькой песчинкой среди этих памятников гигантомании.

— Это не весь завод, а только его часть. Здесь выпускался определенный вид деталей для устройств космического назначения. Таких заводов в Кемлине пять, два из них не на территории Тайного Кийара. Хуже, что здесь есть предприятие, где работали с радиоактивными веществами. Даже если нам повезет и эта комета сотрется в верхних слоях атмосферы или же с ней произойдет еще что-то разрушительное, есть опасность, что землетрясение от взрыва повредит изоляцию контейнеров и начнется незаметное заражение…

— Зачем же все это строилось здесь?

— А какая разница? На поверхности такое предприятие было бы разве менее уязвимым для камней с неба?

Шли они очень долго, пока не забрались на подозрительный склад. Здесь все лежало в таком хаосе, что это наводило на мысли об отводе глаз от основного. И Нэфри увидела это основное. Здешний ТДМ мало чем отличался от ТДМ в Пирамиде Путешествий. Она как будто только что побывала там — и теперь снова стоит у похожего устройства.

— Ты мне хотя бы скажи, куда спрятала эту шкатулку, лукавая?

— Не скажу! — отрезала девушка, взбираясь на диск.

Форгос расхохотался.

Едва они пропали с возвышения, страшный грохот сотряс подземный город. Это рухнули на Агиз два осколка погибшей Аспарити. Один упал над тем местом, где был ТДМ, погребая под слоями сплавившегося песка завод и все его содержимое, а второй отнесло далеко в пустыню, где он не причинил никакого вреда никому, кроме змей и скорпионов. От яростного сотрясения Тайный Кийар обрушился сам в себя вместе с древними башнями, которые когда-то не успела уничтожить артиллерия кавалера Сотиса.

* * *

Элинор ориентировался по карте, появившейся совместными усилиями Хаммона и Ту-Эла, которые по памяти воспроизводили схему подземного города.

Неразбериха что на восточном, что на западном берегах Ханавура была дикой. Люди зачем-то жгли костры, время от времени кто-то стрелял, а машиной Дэсвери, которую телеведущий отдал для этой поездки Элинору, никто ни разу не заинтересовался, только при въезде на мост кто-то из офицеров оцепления заставы взглянул на лицо водителя и отсалютовал, пропуская без малейшего промедления.

Глазам Кристиана предстал опустевший город, и лекарь поехал на поиски больницы — ее местонахождение прорисовал Эгмон-Птицелов. Следы пребывания Нэфри могли обнаружиться только там. Элинор надеялся, что эвакуировались еще не все и у кого-то можно будет выпытать, где искать девушку из восточной части Кийара.

Он обошел больницу вдоль и поперек — от подсобок до морга. Нэфри была здесь недавно, Кристиан еще чувствовал ее присутствие, но уже исчезла. Где именно — в палате или в морге — он понять не мог, но последовал за ускользающим следом. Наверное, в числе других пациентов ее отправили в другую больницу…

Элинор выехал наружу. Ему хотелось проверить одну догадку, но он не знал, как проехать к заводу Хаммона по внутренним коридорам, и решил поискать другую дорогу.

Тревога, почти переходящая в панику, нарастала. Если бы не Нэфри, он мчал бы отсюда прочь сломя голову.

Боковое зрение уловило что-то странное чуть выше линии горизонта. Солнца там быть не могло, оно сейчас стояло в зените, и разум отреагировал мгновенно. Элинор выглянул в окно. По небу летели два пылающих шара, быстро снижаясь и оставляя за собой дымные следы.

Он успел сделать главное — вылетел из машины и включил над собой купол ОЭЗ, когда сам автомобиль подбросило взрывной волной и перенесло через него, словно игрушечный. Элинор как стоял на одном колене, так и продолжал стоять, в оцепенении наблюдая гибель древнего города пустыни Агиз. И вместе с городом в никуда низверглась его последняя надежда вернуться из этого мира к себе домой.

7. Завещание Гельтенстаха

Вечер накануне отъезда Та-Дюлатара прошел за ужином, который велел устроить чудаковатый Сэн Дэсвери. Это было одновременно и прощание с умершим Бемго, и возможность побыть всем вместе. Гости Дэсвери как-то неожиданно быстро сроднились, будто знали друг друга много лет, и никто этому не удивлялся. Наверное, правы те мудрецы, которые говорят, что общая беда сближает людей…

Агатти Иссет говорила мало. Девочки-горничные поначалу глядели на нее с опаской, но через несколько часов знакомства привыкли к ее суровому виду, стали спрашивать женских советов и даже сумели — без сомнения, подученные хозяином — немного отвлечь ее от переживаний за дочь. Она даже улыбнулась, когда профессор Йвар Лад, поднявшись со своего места, произнес путаную речь, в финале которой признал, что был несколько не прав по отношению к Рато Сокару и остальным «романтикам от истории». Сузалиец открыто, по-детски, засмеялся и пожал ему руку прямо над овощным пирогом, который все тут же поименовали «Пирогом примирения».

— Одним словом, мэтр Сокар, что-то в ваших сумбурных работах все-таки есть, — окончательно смутившись, не преминул поддеть Лад и отгородился ото всех своей тарелкой.

— Можете не верить, но я действительно польщен, — отозвался Сокар и осторожно поглядел на госпожу Иссет.

Та лишь развела руками, показывая полное согласие с коллегой. Она часто посматривала на Та-Дюлатара и никак не могла поверить, что это вовсе не друг ее погибшего мужа, а человек из чужого мира. При этом поверить в само существование чужого мира ей было проще.

Она помнила Гатаро еще совсем молодым парнем — тот был младше них с Кьемме почти на десять лет. Потом он стал сотрудничать с убийцами друга, сделал головокружительную политическую карьеру, и их пути разошлись. А ведь мог вырасти в талантливейшего нейрохирурга! Агатти слышала, как трепетно отзывался муж о его профессиональных способностях…

Самый большой удар ждал ее впереди — это когда Нэфри рассказала о своем умении покидать тело. И стало ясно, что она удалась в отца не только внешне, и недаром ее повсюду величали дочкой шамана. Госпожа Иссет едва скрыла свой страх: она ведь не говорила дочери, что Кьемме убит кем-то из Тайного Кийара, убит во время «выхода», и Нэфри была уверена, что отец до сих пор жив. Гатаро сказал тогда, что ему оборвали связующую нить и выпили жизнь. Все это Агатти представила себе в меру своей фантазии, с трудом понимая, о какой нити идет речь и как можно выпить жизнь. И тем сильнее — от незнания — был страх перед всемогущими, для которых не существует никаких преград. Теперь она понимала, что «тайных» боятся не только за их деяния в физическом мире.

Старик Хаммон вошел в раж и снова начал пересказывать события рокового Нового года девятнадцатилетней давности, когда они с Озом Таггертом напились в честь праздника и полезли туда, куда не следовало даже совать нос.

— Нас же приняли на работу только потому, что мы с Озом были холостяками, да и жили в одиночку, без родни. Они не любили пускать к себе восточных. Сколько анкет мы заполнили, сколько собеседований прошли, чтобы приняли! Они смотрели сквозь пальцы даже на то, что мы с Таггертом были не дураки выпить. Не одобряли, когда мы являлись поддамши, но и не увольняли. Так только, слегка пожурят. Ну вот мы выговорами и отделывались, а работали-то хорошо. Если бы не этот протониев портал…

Сколько же еще тайн и ловушек скрывал в себе проклятый подземный город?!

Под ответным взглядом Та-Дюлатара госпожа Иссет опустила глаза и, внимая звукам флейты, медленно допила вино. Ту-Эл Птицелов играл божественно.

Кузен Гиадо ободряюще погладил ее по руке и спросил, какое из блюд ей хотелось бы еще. Профессор покачала головой.

Едва смолкла флейта, старик Хаммон вскочил, выпросил у Сэна Дэсвери бумагу и принялся чертить для Та-Дюлатара схему подземных помещений Тайного Кийара. К нему подсел флейтист, и между ними завязался спор, а госпожа Иссет вдруг отчетливо подумала, что вот, еще несколько часов — и все изменится безвозвратно, и снова не досчитаются кого-то, к кому она уже привыкла…

— Вы так смотрите, — заговорил с нею немногословный хирург, поймав на себе очередной долгий взгляд. — О чем вы думаете?

Он говорил с необычным приятным акцентом и улыбался усталыми покрасневшими глазами. Прежний Гатаро, будто и не минули те два десятка лет… Гатаро из другого варианта своей судьбы, который отказался с гиенами жить и по-гиеньи хохотать…

— Я думаю о Нэфри и Ноиро, — честно призналась она. — И о вас… Только не совсем о вас, конечно. О том, благодаря кому вы завтра рискнете…

Та-Дюлатар кивнул. Госпожа Иссет продолжала:

— Я не доверяю Форгосу. Он очень скрытный, непонятный — просто не знаешь, чего от него ждать. Он способен и на благородство, и на подлость, если, по его мнению, это целесообразно. В его окружении такие негодяи, что иногда я не понимаю, как принципиальный Кьемме мог приятельствовать с таким человеком. Именно поэтому я не знаю, что будет с Нэфри: сочтет он нужным позаботиться о ее жизни или подчинится своим хозяевам, которые в любой момент могут дать приказ «к ноге»… Вы другой.

Он снова улыбнулся и, сложив руки перед грудью на столе, слегка наклонился в ее сторону:

— Когда мы последний раз виделись с приемным отцом, с Агриппой, он рассказал, как они устроили для меня испытание, когда мне исполнилось три года. Сам я этого почему-то совершенно не помню.

Сидевший между ними Айят прислушивался к их речам. Остальные суетились вокруг двух горе-картографов и не мешали беседе.

— Тот я, который был прежде, поступил по обычаю одного из мудрых народов нашего мира. Тот я написал в завещании способ, по которому можно было определить, вернулось ли прежнее сознание в тело-копию через тысячу лет. Новому мне нужно было узнать вещь, которая не принадлежала тому я тогда. Остальные, как говорил отец Агриппа, были моими. Там было около пятнадцати вещей, и только одна из них — чужая, и я выбрал ее, нательную цепочку со значком, на котором были выбиты какие-то цифры, и сказал, сам не понимая смысла слова: «Чейфер». Но они схитрили, и на самом деле там оказалась еще одна чужая — скальпель жены Чейфера, она была хирургом. Агриппа говорил, что я долго смотрел на скальпель, а потом заявил, что это не мое, но будет моим. Я сейчас не помню этого. Может быть, они с монахами все придумали, чтобы убедить меня в том, что я и есть инкарнация того человека… Но мне все же кажется, что кем бы мы ни были прежде, новая жизнь вытесывает из нас что-то иное, когда мы приходим вновь. Она что-то добавляет или убирает из тебя прошлого, испытывая каждым мгновением, уходящим в альтернативные ветки… Может быть, Форгос — это я, который где-то когда-то не сумел отказаться от соблазнительной возможности? А может, наоборот — я, рискнувший больше, чем посмел в текущей реальности? Все непросто. Я уже не берусь судить…

Он потер пальцами глаза. Госпожа Иссет вздохнула:

— Я хотела бы жить в той реальности, где мой муж жив, а Гатаро не стал политиком, где они не занимаются шаманскими практиками и где вообще никто не может покидать свое тело, тем паче для грязных игр… Я хотела бы жить в той реальности, где дочь моя рядом со мной, а нам не надо скрываться, и где ее молодой человек не лежит при смерти… Вот в какой реальности мне хотелось бы жить. Интересно, существует ли такая?

— Думаю, существует, — сказал Та-Дюлатар. — Может быть, без Ноиро в ее и вашей жизни.

— Почему?

— Слишком мало вероятности случайной встречи. Даже когда судьба столкнула их, они не сразу опознали друг друга.

— Вы хотите сказать, что если бы не беда…

— Так всегда, госпожа Иссет.

— Ну, может, это было бы к лучшему. Они ведь и не знали бы о такой возможности и о существовании друг друга…

— Да, наверное. Но, боюсь, что искали бы, сами не понимая, чего ищут, — задумчиво согласился врач и посмотрел в окно, за которым совсем уже стемнело. — Поглядите!

Госпожа Иссет и Айят увидели среди звезд большое вытянутое и размытое пятно.

— Комета… — сказала профессор. — У нас их считают предвестницами всевозможных несчастий — войн, катастроф, эпидемий.

— У нас тоже так считали в древности. Правда, и без комет войны, катастрофы и эпидемии постоянно происходили в какой-нибудь части планеты…

— Интересно, что это за комета? Ноиро, ты случайно не знаешь?

Она похлопала по плечу увлеченного спором мэтра Гиадо и показала незваную гостью в небесах. Кузен пожал плечами:

— Я не астроном, Агатти. Ничего не могу сказать. И СМИ по этому поводу промолчали…

— СМИ не промолчали, — вмешался Дэсвери, — это нас отрубили от связи с внешним миром.

— Могу предположить, что комета — слишком ничтожное событие по сравнению с войной, — заметил профессор Лад, поглаживая черную щеточку усов. — И по этой самой причине о ней не говорят на каждом шагу…

Хаммон подступил к Та-Дюлатару и разгладил перед ним на столе изрисованную бумагу:

— Ну что, парень, теперь давай-ка изучать план местности…

* * *

— Скорее выходим отсюда! — приказал Форгос, обнимая Нэфри за талию и вынося за пределы кромлеха.

В сельве занималась заря.

— Святой Доэтерий! — девушка вертела головой, не в силах поверить. — Это же и правда Рельвадо! Мы только что были в Кийаре — а теперь в Рельвадо! Здесь пахнет сельвой! А знаете, я на пару секунд очутилась еще в одном месте, но не успела его разглядеть, и меня вышвырнуло сюда. Что это за место такое?

— Это, деточка, твой внутренний мир.

— А если бы я там осталась?

Бывший мэр перестал шагать, остановился и, оглянувшись, отрезал:

— Тогда с твоей смертью там погиб бы весь твой мир. И ты стала бы черной звездой. Хочешь стать черной звездой, деточка?

— Нет.

— Ну вот тогда иди и не задавай глупых вопросов.

— Мэтр Форгос!

— Да?

— Можно я попрошу вас об одном одолжении?

— Да.

Нэфри остановилась, набрала побольше воздуха в легкие и что было мочи заорала:

— Хватит! Называть! Меня! Деточкой! — а затем с милой улыбкой, чуть присев в полупоклоне, добавила: — Заранее благодарю, господин мэр.

Он с восхищением оглядел ее:

— Протоний покарай, была бы ты постарше… Хватит орать, пойдем, нам до Айдо еще ковылять и ковылять.

— А меня, между прочим, заели комары.

— И что? Мне почесать тебе спинку?

— Зачем такие нежности? Достаточно погулять по зарослям айгуны…

— Что это за заросли?

— А пойдемте, покажу!

Он покачал головой, но пошел следом за нею. Нэфри вошла в кусты и начала кружиться вокруг своей оси, задевая соцветия. Форгос кашлянул и отвернулся. Кажется, девчонке понравилось дразнить его своим полуобнаженным телом.

— Ну что же вы, мэтр? — она расхохоталась. — Не стесняйтесь, входите, тут пыльцы и на вас хватит!

— Ты бы, деточ… Ты бы вышла оттуда. Для начала.

— А что такое? — она сделала невинные глаза. — Вы же сказали, что я могу не стесняться и что у вас есть веские аргументы… Ладно, я так и поступлю. Идите, иначе вас съедят.

Но тут они услышали непонятный гул. Земля под ногами заколебалась, и Нэфри, выходя из айгуны, схватила за руку Форгоса. Тот крепко зажмурился:

— Ну вот и все. Прощай, дет… девочка.

— Что это? Комета? Да?

Не раскрывая глаз, он кивнул.

— Сейчас здесь будет пекло. У меня есть с собой пистолет и яд. Быстродействующий. Если будет очень уж мучительно, мы всегда сможем воспользоваться ими. Они в рюкзаке.

— Давайте попробуем выкарабкаться, мэтр? — предложила она. — Пока, вроде бы, ничего страшного не случилось. Слышите? Вот и грохот уже стихает…

— Да. Попробуем. Я говорил о крайнем случае, чтобы ты знала, что есть выход.

Нэфри заглянула ему в глаза:

— Вы отчаянный. Теперь я понимаю, почему вы были другом моего отца. Если я действительно так похожа на него, как говорит мама, то на его месте я тоже выбрала бы вас в друзья…

Он подбросил на плечах свою ношу и ускорил шаг. Девушке пришлось почти бежать за ним, что после многих дней, проведенных без всякого движения, было нелегко.

— У нас не было особого выбора, — сказал Форгос. — В нашем случае дружба была неизбежной. Когда правая рука не в ладах с левой — это, скорее всего, рассеянный склероз, а если организм здоров, то части тела обычно находятся в согласии. Но иногда мне жутко хотелось набить морду твоему папаше, особенно когда он упирался и мешал делу. А было это часто…

— Вы же понимаете, что мне надо к Ноиро? Да?

— Нэфри, давай договоримся не возвращаться к этому вопросу, пока мы не будем во Франтире и не узнаем, что приключилось у нас в стране? Кажется, там и в самом деле все не так, как предсказывали наши астрофизики, иначе мы с тобой давно уже корчились бы в агонии.

— Но мы можем это проверить сейчас же, стоит только…

— Угу, покинуть тело и попасть в руки «угольков»? Славно придумала. Ты даже не представляешь, что там сейчас делается после моего побега и как они нас ищут, когда поняли, что конец мира откладывается. Если, конечно, он и в самом деле откладывается… Когда мы остановимся на привал, ты даже не вздумай высовывать туда свой нос, если не хочешь разделить участь своего папаши. Впрочем, они могут, если отыщут, поступить с нами и как с отцом Ноиро, без всяких выходов…

Нэфри будто окатили водой:

— С отцом Ноиро? Он тоже?..

— Нет. Он не «тоже». Наши параноики исходили из сведений, изложенных в легенде о пророчестве одного из кийарских правителей, который жил еще при Гельтенстахе. Там говорится, что некий Сотис, последний в роду, должен уничтожить власть Тайного Кийара и в этом ему снова поможет его супруга. Искали они именно Ноиро, высчитав срок его появления на свет. Причем опять же по этим дурацким легендам. Но поскольку близкие родственники имеют одно излучение, одну вибрацию и один и тот же «привкус», то по ошибке был выпит его отец, уже отмеченный «пиявкой» — их соседкой, которая понемногу тащила жизнь из всех, кто ее окружал. Ему пресекли связующую нить, и врачи констатировали инфаркт. Так я и нашел Ноиро, стал за ним наблюдать, взвалил на себя эту протониеву издательскую деятельность, когда узнал, что он склонен к журналистике. Мне нужно было заполучить его. Пришлось поднажать, где положено, чтобы разорить «Зеркальный мир» мэтра Эре. Пришлось искать все изъятые свидетельства о туллийском ящере — и я нашел еще много явных доказательств иной истории, чем написано в книгах. Доказательства эти методично оседали в наших архивах. Потяни ниточку — размотаешь весь клубочек. Позволь узнать о динозаврах — завтра захотят узнать о телепорте. А уж тут Тайный Кийар претендовал на монополию. И в итоге я заполучил Сотиса в свое распоряжение.

— Зачем такие сложности? Вы разве не смогли бы повлиять на мэтра Эре?

— Нет. Не смог бы. У мэтра Эре сидела серьезная «нянька», и я был бы вычислен при первом же поползновении в ту сторону. Мне было нужно, чтобы все выглядело самым естественным образом.

— Интриган! — покачала головой девушка.

— Да. Это одно из моих прекрасных качеств, — скромно признал Форгос. — Поднажми, мы скоро доберемся до населенного пункта и, если его обитатели не слишком воинственны, сможем там отдохнуть.

Нэфри хихикнула, но ничего не сказала. Очень интересно, как воспримут его появление в племени Араго-Ястреба, если там еще остался кто-то живой.

В какой-то миг на них налетел ураган, остервенело качнул деревья и помчал себе дальше. Девушка едва удержала на себе то, что и без того можно было назвать лишь пародией на одежду.

— Что это? Сколько здесь была, такого не видела…

— Это от ударной волны, — ответил Форгос. — Она обогнет планету, может, даже не раз.

Они оказались на околице деревни Птичников. Здесь неподалеку на Ноиро напал зверь, и Нэфри помнила ту ночь, словно она была вчера. Несколько дозорных, не особенно прячась, кинулись в деревню с криками «Та-Дюлатар! Та-Дюлатар!»

— Это они что, обо мне? — обернулся Форгос.

— Угу, о вас! Придется вам побыть богом.

— Богом-то я как раз еще не был. И что, сложная специализация?

— Сейчас увидите.

Жители деревни высыпали им навстречу. Многие узнавали и Нэфри, улыбались ей. В окружении толпы путешественники вошли в поселок, где на площади их ждал вождь Араго. Он поклонился Форгосу, а потом что-то сказал. Бывший мэр покривился и, округлив глаза, послал Нэфри вопрошающий взгляд.

— Он говорит, что рад вашему возвращению, — давясь от смеха, перевела девушка. — Спрашивает, где бы вы хотели остановиться. Это он о доме.

— Послушай, ты им скажи, что мне там чем-то прилетело по голове и я напрочь забыл их язык. Ах да, и еще скажи, что я прошу выделить тебе какой-нибудь загончик, где ты могла бы спокойно переодеться.

— Во что?

— Ну, я там взял тебе кое-какие вещи.

— Ч… Что?!

Долго сохранить серьезность у Форгоса не получилось. Он тоже фыркнул и захохотал, закрываясь от тумаков разъяренной Нэфри, вопившей, что он, таская с собой одежду, заставлял ее сверкать задом и не дал переодеться еще в Тайном. А Птичники в растерянности смотрели на эту сцену и не знали, что им делать.

— Ее укусил бешеный шмель, — подставляя под удары плечо, объяснил мэр замершим с приоткрытыми ртами зрителям, которые все равно не поняли ни слова. — Она не всегда такая, правда!

Спустя пару часов они с переодевшейся Нэфри уже бодро шагали к перекопу Айдо. Обещаниями вернуться Форгосу удалось отделаться от уговоров дикарей, умолявших, чтобы бог-целитель остался в деревне. Девушка переводила нарочито коряво, желая пощекотать ему нервы. Но бывший мэр был так доволен своим новым — независимым — положением, что ничего не могло вывести его из себя. И даже слезящиеся без очков глаза и приступы сенной лихорадки, во время которых он безбожно чихал, пугая птиц, не нарушали идиллию в его душе.

— Протоний покарай! Оказывается белый свет — существует! И в нем живут люди! — раскидывая руки, будто желая обнять весь мир, время от времени восклицал он.

— Вы говорите так, как будто вас держали в тюрьме, мэтр Форгос.

— Меня держали хуже, чем в тюрьме, Нэфри! Ты даже не представляешь себе, что такое — девятнадцать лет в подземелье! Я родился в том же городе, что и ты, я с детства не вылезал из степи и гонял верхом на самых сумасшедших скакунах, потом уехал в Кемлин учиться, вернулся… и тут началось. Ты помнишь родной город?

— Нет, но я помню Са-Аса, я там выросла.

— Са-Аса… Да, и теперь все пошло прахом. Узлаканские националисты добились своего, наши параноики — своего…

— А вы, я так понимаю, своего?

— О, да! — злорадно улыбнулся он. — Еще не совсем, но добьюсь — когда ты спасешь Ноиро и когда мы устроим этим ублюдкам огненный душ с небес. Мне теперь не для чего жить: Кьемме больше нет, а это значит, что попытка провалилась.

— Какая попытка?

— Гм? А ты не знаешь историю о расколотых душах? Ты же жила в Узлакане…

— Не довелось…

— История о расколотых душах — это рассказ о том, как в древности люди утратили свои знания о жизни, уподобились зверям, но зверям с человеческой развращенностью, и за это перестали быть целыми. Души раздробились на части и начали рождаться в разных телах. С тех пор люди ищут частички самих себя, если находят, то становятся друзьями и пытаются вернуть прежние знания, чтобы при следующем рождении душа стала хоть немного целее, чем в предыдущем…

— Значит, если вы все-таки остались жить после смерти моего папы, это зачем-то нужно.

— Может быть, — пожал плечами Гатаро и, морщась, поправил натиравшую лямку рюкзака.

Потом они долго тряслись в местном автобусе по разбитым франтирским дорогам. Форгос безмятежно дремал, а Нэфри никак не могла побороть желание выйти на перекресток и поискать своих. Однако бывший мэр знал, о чем говорил, и девушка не сразу решилась нарушить запрет. Она выскользнула очень осторожно, оставляя себе пути к отходу, протянула мысль об Учителе к спиральному вороту и отправила тихий, очень узкого диапазона Призыв. Тут же последовал ответ, и она, радостно вспыхнув, поспешила спрятаться, чтобы не заметили.

Та-Дюлатар возник на перекрестке.

* * *

Несколько часов блужданий по развалинам не дали ничего. Карта Эгмона и Хаммона теперь была бесполезной: все коридоры Тайного обрушились, а если верить Тут-Анну, комната с ТДМ находилась на большой глубине под землей. То здесь, то там что-то горело, отравляя небо чадом и копотью.

Когда небесный камень врезался в землю, а купол ОЭЗ накрыл Элинора непроницаемым пузырем, все, находящееся в радиусе пятидесяти кемов, расшвыряло в разные стороны, а деревья сломало и повалило макушками наружу от эпицентра взрыва. Ударная волна покатилась по планете ураганом. В морях вздыбились гигантские волны, топя побережье. На северных островах проснулись вулканы и выбросили в небо тучи пепла. А потом все стихло…

…Элинор устало прислонился к стене. В глазах у него все плыло, и уже давно. Сначала он списывал это на жару пустыни и задымленный воздух, но симптомы были странными: за квартал отсюда у него пошла носом кровь и затрепетало нутро от тошноты. Что-то шло не так. Он чувствовал опасность, но чем она была? Не этими ли странными животными, похожими на крупных крыс, которые носились сейчас по развалинам города и поблескивали глазками в его сторону?

Тихий и осторожный Призыв коснулся его сознания и тут же смолк. Кристиан сел на землю, уперся спиной в каменный бордюр, чудом уцелевший после удара, и, поборов приступ тошноты, вышел на перекресток.

«Учитель!» — Нэфри выбежала к нему, пылая, словно небо на закате.

«Наконец-то! — подумал он, подхватывая ее на руки. — Где ты?»

«Я еду во Франтир. Что случилось в Кийаре, Учитель?»

«Похоже, здесь упал осколок ядра кометы».

«Вы там… физически?» — ужаснулась девушка, на радостях обнимая черного Незнакомца.

«Да, конечно. Я искал тебя».

Нэфри торопливо отстранилась:

«Учитель, уходите оттуда скорее! Форгос сказал, что там может нарушиться целостность контейнеров с радиоактивными веществами!»

«Вот оно что… — Та-Дюлатар усмехнулся, вначале пораженный ужасом, а потом вдруг ощутив ледяное безразличие. — Ну что ж, видимо, мне конец: я успел схватить максимальную дозу. Значит, не судьба мне вернуться домой: всё складывается против»…

Нэфри перепугалась и схватила его за плечи:

«Нет! Вы успеете. Вы ведь всё можете, а там вас спасут! Я скоро прилечу, только скажите, где мне искать Ноиро?»

Вместо ответа он мысленно показал путь от Восточного Кийара к дому Дэсвери.

«Бегите оттуда, Учитель!»

Он кивнул, опустив капюшон.

Вот это было окончательным приговором. Ни проклятие Улаха, ни ящер, покалечивший его восемнадцать лет назад, ни часы отчаяния не могли удержать его от движения вперед, и тут одно глупое совпадение, невидимый яд уже убил его — дело лишь во времени. Сколько там осталось при таком отравлении? Два, три дня? Элинор знал все этапы умирания. Не успеет появиться опухоль, как с тела сойдет вся кожа, а внутренние органы исторгнутся с кровавой рвотой. Смерть будет страшной и мучительной настолько, насколько страшным и мучительным может быть проклятие. Чтобы убивать друг друга, людям не нужны черные шаманы: с этим прекрасно справляются новейшие достижения науки. Для кого новейшие, а для кого и…

Элинор вернулся в себя и, перекатившись на колени, закашлялся от тошноты. Кровь шла горлом. Когда приступ прошел, Кристиан, тяжело дыша, снова лег на то место, с которого выходил на встречу с Нэфри. Дрожащая рука нащупала в коробке на поясе минимизированный прибор для изучения условий окружающей среды. Штука, в общем-то, бессмысленная — но вот, пригодилась…

Увидев результаты, Элинор тихо застонал и откинул голову на камни. Доза превышала смертельную в три раза.

Обнаглевшие «крысы» подобрались уже совсем близко. Они суетились, повизгивали и принюхивались, быстро-быстро подергивая длинными носами-хоботками. Вблизи они больше походили на ехидн, но без иголок и с длинными крысиными хвостами, но отчего-то чувствовалось, что они плотоядны и очень опасны.

Перед самым обмороком он успел опять включить купол ОЭЗ.

* * *

Новый дом Форгоса выходил окнами в сторону Великого водопада Франтира. За теннисным кортом и небольшим сквером начинался обрыв с видом на водопад.

Здесь, в доме, все было в белых тонах, и только пожилая экономка, присматривавшая за жилищем, оказалась смуглой — из коренных. Она приготовила ванну для Нэфри и, покуда та смывала с себя отвратительные запахи мертвецкой и липкую пыльцу айгуны, ушла делать то же самое для своего нового хозяина.

— Мне нужно в Кийар, — возникая на пороге его ванной комнаты и кутаясь в пушистый белый халат, непреклонно сообщила Нэфри.

Форгос завел глаза к потолку и отдулся:

— Милое дитя, ты собралась преследовать меня всюду? Я отправлю тебя в Кийар, когда мы выясним всю обста…

— Я ее выяснила. Я знаю, где Ноиро. Я знаю, где Учитель. Мне нужно спасти их обоих.

— Нэфри, ты знаешь, я тоже несчастный. Меня в детстве все ругали, в школе били, девчонки не любили — спаси меня, а? — простонал бывший мэр, швыряясь в ее сторону брызгами с легким облачком пены. — Протоний покарай, и зачем я вытащил ее оттуда? Сейчас лежала бы — ти-и-ихая-претихая…

— Гатаро, ну пожалуйста! Я нарушила ваш запрет и все узнала. Комета разбила только Тайный Кийар, а Кемлин уцелел.

Она ощущала какую-то непонятную власть над этим человеком. Да, конечно, он был влиятельным чиновником, политическим воротилой, и тем более удивительно для Нэфри было то, с какой легкостью ей удавалось дразнить его. И он поддавался на провокации, будто ему все это нравилось. Нет, обращаться так с Учителем она не позволила бы себе никогда…

— Оменчар! — крикнул он, и почти сразу же на пороге возникла безмолвная темнокожая экономка. — Принесите мне телефон, Оменчар!

Та сейчас же исполнила его приказ. Отступая за дверь, она неодобрительно покосилась на Нэфри, бессовестно присевшую на край его ванны. Форгос сделал звонок, а потом, вращая трубку в руке, сообщил:

— Я забронировал тебе билет до Узлакана. Ты знаешь узлаканский?

— Конечно.

— Говори только на нем, когда прилетишь. Упирай на свою национальность по отцу. Твой рейс завтра вечером.

— Что?! Но мне нужно сейчас!

— Милое дитя, я сделал все, что мог. У меня нет личного самолета. Теперь иди и займись чем-нибудь, дай дядюшке Гатаро прийти в себя после всех этих переживаний.

— Тогда, может быть, мне есть смысл вылететь из Шарупара?

Форгос засмеялся:

— Рейс из Шарупара через три дня.

— А до Кемлина?

— В Кемлин сейчас не летает никто в здравом уме, Нэфри. Иди же.

Она поднялась и в отчаянии выскочила на веранду.

— Безумное что-то, — прокомментировал Форгос, снова укладывая на лицо отжатое теплое полотенце.

Позднее они гуляли недалеко от водопада, и Гатаро рассказывал ей об отце и обо всем, что привело их к противостоянию с «тайными». Это было так же, как у Нэфри: получиться иначе и не могло, само их происхождение распорядилось именно таким образом. Но Форгос был слишком гибок в своих изысканиях. Он нашел способ маскировки, стал тренироваться и понял, что можно заставить «детей погасших звезд» принять чужеродного за своего. Но у Кьемме это не получалось, шаман-узлаканец был несколько слабее своего приятеля-кемлина, да и к тому же он не верил, что подобное возможно.

— «Если ты родился человеком, ты не сможешь превратиться в гиену или сокола», — говорил он мне, — Форгос сел на камень и, щурясь на звездное небо, ностальгически улыбнулся. — Он так и не успел убедиться в том, что сможешь, если захочешь…

Нэфри кивнула. Она помнила черные одежды Незнакомца, скрывавшие чистое сияние его сущности.

— Учитель сейчас в Тайном Кийаре, Гатаро, — сказала она.

— Что ж, тем хуже для него. Вы успели попрощаться?

Он был абсолютно серьезен. Девушка заплакала, но утешать Форгос не стал, просто притянул к себе, обнял и в задумчивости прижал подбородок к ее макушке.

— Все было зря, — сказала она, скорчившись, как маленький перепуганный ребенок.

— Такова его судьба.

— Если он умрет здесь, то уже никогда не сможет вернуться Домой?

— Вероятно. Но мы попробуем отыскать его в новом исполнении. Ты ведь вспомнила себя, когда была Гайти Сотис, получившей послание от астурина Гельтенстаха…

— Думаете, и он вспомнит?

Форгос промолчал. Кто из смертных может знать такое наперед?

Вечером следующего дня он отвез ее в аэропорт.

— Что скажете в напутствие, Гатаро? — спросила Нэфри, заглядывая в его холодные, все еще слезящиеся от солнца глаза.

Бывший мэр невесело усмехнулся:

— Задай им там всем, как я тебя научил прошлой ночью, дочь Кьемме! Доделай то, что не доделали кавалер Сотис, Гельтенстах и комета Аспарити. Я рядом, зови всегда, когда понадобится помощь.

— Спасибо, Учитель.

Он лишь двинул бровью и сдержал улыбку.

* * *

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем сознание вернулось к Кристиану. Купол ОЭЗ исправно оберегал его от дальнейшего воздействия радиации, однако теперь это было лишь отсрочкой, а не спасением. Полученные организмом повреждения были необратимыми. Да и передвигаться под куполом было невозможно, а это значит, что ему придется снова идти под излучением.

«Крысы» устали ждать и куда-то удрали, оставив несколько обгрызенных трупов — подохших от облучения членов своей стаи. Может быть, и они поняли, что опасность исходит из недр уничтоженного города, а потому убрались подобру, но уже вряд ли поздорову.

Элинор подумал, что в его случае нужно хотя бы ополоснуться в проточной воде, однако Ханавур был невообразимо далеко, а он едва поднялся на ноги. Камни мостовой темнели запекшейся кровью — значит, прошло уже около суток или больше.

Его путешествие к реке длилось целую вечность. То и дело он падал в раскаленный песок и звал смерть, но что-то заставляло его подниматься и идти дальше.

На берегу он увидел развороченную бронетехнику, несколько изувеченных трупов солдат и стаю жадных, истерически хохочущих над добычею гиен. Их окровавленные страшные морды, сверкая утопленными в черных масках глазами, все как одна повернулись в сторону ковылявшего к Ханавуру лекаря и оскалили громадные пасти, зубы в которых способны были сокрушать кости слонов. Элинор прошел мимо, не обратив на них внимания. Звери повели круглыми ушами и снова вернулись к пиршеству. Они не стали рисковать и нападать на живого, когда вокруг столько доступной падали. Им было невдомек, что и они будут живы еще очень недолго: радиация достигала этих мест. Прибор показывал высокий ее уровень вплоть до самой реки.

Кристиан вошел в воду и умылся. Кровь снова пошла носом, силы утекали вместе с мутноватыми волнышками Ханавура. Элинор даже не вздрогнул, когда, коснувшись его хвостом, мимо проплыл мертвый крокодил.

Город вдалеке был уже мало похож на прежний Кийар восточного берега. Все высотки рухнули от близкого удара кометы, многие здания горели, и чад отравлял седое от жары небо.

Элинор выполз на берег. Мост был так далеко! Он стоял в мареве, почти не поврежденный землетрясением, но хватит ли сил добраться до него и перейти на ту сторону? Дыхание то и дело прерывалось. Полежав, Кристиан встал на ноги и поплелся к автостраде.

Мост был завален грудой искалеченных машин. Над ними кружились птицы-падальщики, высматривая трупы.

Лекарь привалился к перилам, перегнулся, и его вывернуло кровью. Ноги отказывали. Сколько еще шагов он сможет сделать, прежде чем упадет? «Последний рывок!» — прошептал кто-то.

— Я постараюсь, Айят! — ответил Кристиан.

Мост казался бесконечным, но впереди, за навалом искореженных конструкций, шевельнулось что-то живое. Элинор не сразу разглядел это, первым делом подумав о хищниках, явившихся за легкой добычей. Им не объяснишь, что гораздо гуманнее в отношении себя они поступят, если вместо него сожрут мгновенно действующий яд.

От напряжения он снова провалился в короткий обморок, но странный лязгающий перестук и фырканье вернули его к реальности.

Рядом стоял крупный рыжий конь, блестя потемневшими от пота боками. Он был взнуздан, но без седла, был подкован и ждал. Увидев, что человек открыл глаза, скакун забил передним копытом, кивая, замотал длинной гривой.

Элинор подумал, что это мираж, и нерешительно протянул руку. Пальцы коснулись жесткой шерсти возле копыта. Животное чего-то требовало от него.

Кристиан ухватился за спущенные поводья и, подтягиваясь, встал. Стервятники в вышине возмущенно закричали, но тогда рыжий, всхрапнув, грозно заржал. Элинор вцепился в густую гриву у него на холке, намертво сжал пальцами клок и из последних сил забросил свое тело ему на спину. Сидеть он смог только первые несколько шагов, а потом, накрутив на кисти узду, бессильно распластался на спокойно и плавно вышагивающем коне.

* * *

— Ты узлаканка?

Нэфри едва сдержалась, чтобы не плюнуть в противное лицо вырожденца из местных националистов. До чего они страшны! Вот они — последствия радения за чистоту крови!

— Да, — с вызовом ответила она на чистом узлаканском. — А в чем дело?

Военный отступил, давая ей дорогу, и со злостью толкнул чьи-то узлы и чемоданы, загораживавшие проход между креслами в зале ожидания.

— Иди, — буркнул он, так и не проверив ее документы.

Девушка помчалась на перрон, откуда с минуты на минуту должен был отойти ее поезд в Са-Аса. Тело, обмякшее после долгого перелета из Рельвадо, оживало с неохотой, а сердце лихорадочно колотилось в неровном ритме. Форгос говорил, что так проявляют себя последствия гиподинамии и что нагрузки надо наращивать постепенно, а не так, как это делает она. Нэфри отмахнулась: ей некогда было думать о такой ерунде.

Город, где она родилась, ее не порадовал. Надежда оставалась только на пограничный Са-Аса, где она провела детство и раннюю юность, но уже на вокзале стало ясно, что он ничем не отличается от столицы. Все та же военщина, те же хмурые прохожие, жмущиеся к домам, те же наглые взгляды узлаканских вырожденцев в формах.

Нэфри не сразу обратила внимание на притормозивший автомобиль. Торопясь на автовокзал, она читала указатели и упустила момент, когда еще можно было убежать в людное место.

Ее схватили у местной молельни. Коренные чистокровки кичились своей набожностью и за последние десять лет настроили здесь множество приходов в честь пятерки мировых ангелов.

Их было двое, и они даже не стали спрашивать, кто она по национальности, а просто потащили в машину. Поначалу сработал инстинкт самосохранения, и Нэфри забилась в их руках, а потом вдруг в голове стало ясно-ясно. Едва хлопнули дверцы, автомобиль, скрежеща шинами по мостовой, рванул к границе.

— Держи ее! — сказал один из узлаканцев, косоглазый, принимаясь расстегивать штаны, а второй, сидевший с другой стороны, продел руки пленнице под мышки и прижал девушку к себе. — Разверни сюда, разверни сюда! — копошился косой, трясущимися от нетерпения руками стаскивая с нее брюки, но тут Нэфри улыбнулась.

— Подожди-ка, давай сделаем поудобнее, — проворковала она, сладострастно блеснув глазами на военных. — Вы мне не мешайте, я сама.

— Давай, давай! — переглядываясь между собой, засуетились те, и даже водитель, лихо вращая руль, несколько раз обернулся в предвкушении своей очереди.

— Только не надо на ходу, — попросила Нэфри. — Останови где-нибудь в тихом месте.

— Останови, останови! — затряслись узлаканцы.

Не сводя глаз со своих похитителей, девушка сунула руку в трусики, похотливо облизнулась, подмигнула. Узлаканцы едва не выли, а она все более бессовестно ласкала себя, прогибалась дугой и постанывала громче и громче.

— Останови же!

Машина уткнулась в какой-то тупичок между домами. Едва это произошло, Нэфри вдруг резко села и, закрыв глаза, громко втянула воздух.

«Явись!»

Узлаканцы вскрикнули. Один схватился за грудь, двое других, хрипя, пытались разодрать себе горло. Все это происходило пару мгновений, а потом все трое рухнули без признаков жизни.

Девушка брезгливо, за сальные волосы, приподняла с себя голову упавшего ничком и уткнувшегося носом ей в живот косоглазого, уперлась подошвой ему в лицо, что есть сил отпихнула в сторону, так что он громко стукнулся о дверцу и стек на пол. Нэфри отбросила от себя руки второго, поправила одежду и стала по очереди выбрасывать лишних долой из машины. Большого труда это не составило, и границу она пересекла через вечернюю степь, с комфортом и в одиночестве.

Когда послышалось несколько выстрелов с пограничной вышки, Нэфри попросту повторила свой прием. Узлаканцы так разозлили ее «финальными аккордами прощания со страной» — как пели в патриотической песенке, доносившейся из колонок, — что теперь она могла видеть в них во всех только врагов, помеху на пути к главной цели. В ярости она была готова отправить к великому Змею мира хоть всех этих уродливых болванчиков, едва ли умевших читать, но зато столь прекрасно обучившихся убивать и насиловать.

— Ну добро же! — прошипела она, останавливаясь, и вышла на серую пустошь, где тут же волевым усилием приобрела вид огненного человека гигантского роста с мечом в руке и громадными крыльями за плечами. — Будут вам финальные аккорды!

Распознав своих недавних врагов, в ужасе несущихся к водовороту над спиралью, Нэфри помчалась следом и остановила их пронзительным криком.

— Ты, — она свысока указала на первого попавшегося, — вернешься и впредь будешь всем рассказывать о том, что с тобой было здесь! А вы получите то, что заслужили — вон отсюда!

Грубо ухватив сущность, она протащила ее через лабиринты пустоши и швырнула в коченеющее тело. Он в ужасе открыл глаза — им оказался водитель из злополучной машины, валявшийся рядом с двумя трупами дружков в тех позах, в каких оставила их Нэфри. Он не видел кровавого «ангела», но чувствовал «его» яростные мысли, заполонившие разум:

«Я Камро, я ангел-воитель, я ангел возмездия! — нараспев, высоким въедливым сопрано кричала Нэфри, ввинчиваясь в его мозг, и для острастки хлестала узлаканца мечом. — Ты будешь жить, как человек, или сдохнешь, как скотина! Иди и брось твое оружие и форму в лицо начальникам, а потом скажи, что так повелел Камро! Молись восемь раз в день по часу, иначе умрешь! Заставь молиться восемь раз в день по часу всех узлаканцев, иначе все вы умрете! Отныне и пальцем не смей тронуть живое существо! Обидишь — умрешь, развеешься в клочья! Прочь! На тебе отметины моего меча! У тебя есть только отсрочка, и я всегда слежу за тобой! Помни!»

— Да! Да, да… — залопотал водитель, но Нэфри уже забыла и о нем, и о своих «финальных аккордах прощания» — она гнала автомобиль к морю, где в доме Сэна Дэсвери теплилась жизнь Ноиро Сотиса.

Когда взошла луна, девушка увидела знакомый по мыслям Учителя квартал, смятые сады, разоренные жилища. Это было так похоже на деревню Птичников после нападения племени Улаха… Нет, с обретением благ цивилизации люди не меняют своей сути…

Она подкатила к дому телеведущего, бросила машину, побежала через двор, и неожиданно для себя за поворотом увидела Всполоха, а возле него нескольких мужчин. На спине коня, крепко вцепившись в узду и гриву, ничком лежал какой-то человек.

— Я Нэфри, — сказала она, приближаясь.

Мужчины оглянулись. Она узнала Йвара Лада, Клива Матиуса, ребят-музыкантов, своего дядю Ноиро и Сэна Дэсвери.

— Нэфри! — обрадовался Ноиро Гиадо. — Святой Доэтерий, какая же это радость!

— Кто это? — она указала на странного всадника. — Что случилось?

Дядя пожал плечами.

Девушка подошла ко Всполоху, и тот покосился на нее большим маслянистым глазом, будто спрашивая: «Сама не видишь?» Если бы они не попрощались с Гатаро Форгосом несколько часов назад во Франтире, Нэфри подумала бы, что это он сам бессильно лежит сейчас на своенравном коне.

— Учитель!

— Не трогай меня, Нэфри, — попросил Та-Дюлатар, не раскрывая глаз. — Никто не прикасайтесь голыми руками…

— Живой! — с облегчением вздохнул Матиус. — Что с ним?

Нэфри ощутила на себе чей-то пристальный взгляд и увидела юношу, который показался ей смутно знакомым. Парень слегка походил на Араго-Ястреба, и девушка поняла, что он из племени Птичников. Но тут было что-то еще — то, что она для себя звала отпечатком души…

Собравшись с силами, Та-Дюлатар съехал со спины Всполоха. Его тут же подхватили под руки крепыш-Камро и юный Птичник.

— Что с ним? — спросил уже дядя Нэфри.

— Радиация, — ответила девушка. — Он попал в зону облучения…

Ту-Эл Эгмон опустил глаза, так и не осмелившись подойти к ней и поздороваться.

— Идем, обрадуем Агатти! — Гиадо взял ее за руку.

Вслед за Та-Дюлатаром, Камро и Птичником они устремились к дому, где на веранде стояли встревоженные Агатти Иссет и незнакомый седой бородач.

— Мама! — Нэфри обогнала всех и бросилась к госпоже Иссет. — Не плачь, все хорошо, я вернулась, я вернулась!

— Нэфри! Ой!

— Что?

— Ноги не держат… Прости…

— Мам, ну что ты… — девушка крепче прижала ее к себе и стала целовать мокрые горячие щеки.

— Я уже не верила…

— А ведь Ту-Эл вам говорил! — бодро ввернул, проходя мимо них, Камро.

И тут Нэфри снова встретилась взглядом с юным дикарем из сельвы. Озарение окатило ее волной, а юноша слегка подмигнул — как тогда, у ТДМ в Пирамиде Путешествий.

— Эфий… — обомлев, прошептала она, но юноша и Камро уже уводили Учителя в дом.

— А ты, девонька, часом, ничего не забыла? — спросил седой бородатый старик, щурясь на нее. — Наверху твой Ноиро.

— Хаммон, — Эфий остановился в дверях и быстро что-то добавил на языке Птичников.

— Вот и я пригодился, — сказал старик. — А с Кристи что?

Эфий произнес что-то еще. Нэфри с тревогой посмотрела на свесившего голову Та-Дюлатара, который теперь даже не переставлял ноги, а просто волочил их за собой, и на Хаммона с вытянувшимся помрачневшим лицом. Так вот он кто, тот самый легендарный Фараон!

— Я могу помочь? — шепнула она юноше, но тот сначала приложил палец к губам, а потом указал им куда-то наверх. — Поняла.

Девушка взбежала на второй этаж. Горничная-блондинка показала ей нужную дверь и не без любопытства оглядела с головы до ног, прежде чем уйти.

Ноиро казался мертвым. Тело его было, как лед.

Нэфри и плакала, и гладила его по светлым волосам, и что-то шептала, сама не ведая что — оно приходило само, такими же волнами озарения, как она вспомнила Эфия. И казалось в приглушенном свете ночника, что кровь снова побежала по жилам Ноиро, озаряя лицо его жизнью, что вот-вот он раскроет глаза и улыбнется ей со словами: «Я разыграл тебя!»

Но так лишь казалось — она хотела видеть это.

«Явись!» — тихонько позвала девушка, однако ничего не произошло.

— Сначала я, теперь ты… Но я не отпущу тебя.

Нэфри заперла дверь и протянулась рядом с ним. Серая пустошь приняла ее в свое извечное безмолвие.

* * *

— Только ты, — сказал Айят, глядя на Хаммона. — Больше никто.

Тревожно поглядывая на лежащего Элинора, все вышли из комнаты, оставив их втроем. Кожа на лице и на руках лекаря была покрыта мелкой сыпью ожогов, глаза словно выцвели.

— Альфа и Омега, — юноша придвинул кресла к постели умирающего. — Альфа и Омега вместе.

— Что ты там несешь? — вслушался Хаммон. — Он же помирает.

— Он умрет. Тело умрет, — кивнул Айят. — Сядь там, бери его руку.

— А делать чего?

— Ничего. Просто сидеть и держать.

Элинор пришел в себя и повел зрачками. Кровь снова выступила из носа и на губах:

— Кто тут?

— Кристи! Мы это! Не дури! Мы здесь!

— Ничего не вижу, темно и холодно.

— Давай включу отоп…

Айят резко перебил его:

— Хаммон! Не двигайся, держи его!

— Да ты же видишь, руки как лед. Он помирает!

— Да, я же сказал!

— Нэфри вернулась, или мне почудилось? — через силу спросил Элинор, и темно-багровая струйка покатилась на подушку из угла рта. — Вы тут?

— Вернулась. Мы тут, мы ведь держим тебя за руки, Кристи!

— Да я уже не чувствую рук, — пробормотал он, пытаясь улыбнуться. — Только болит все внутри… Но это не…

Тело его вдруг сжалось, стало каменным, и, не выдержав дикой боли, он сдавленно закричал.

— Святой Доэтерий! — едва не рыдая, простонал Хаммон. — Что я наделал?!

— Кри! — вдруг воскликнул Айят на кванторлингве. — Кри, ты слышишь меня?

— Эфий? Где ты? — но судорога снова сдавила задыхающегося Элинора пыточными обручами. — Я брежу? Это бред?

— Кри, уходи из тела, уходи сейчас же! Ты нужен Нэфри и Ноиро там — иди к ним, иди за мной, я веду!

Слушая их крики, старик не выдержал и завопил:

— Да что вы делаете?!

Но Элинор и Айят одновременно лишились сознания.

* * *

И перед Междумирьем Нэфри призвала все свое самообладание, чтобы выполнить то, чему учил ее Форгос, и то, от чего отказался отец, решив, будто бы это невозможно.

Она чувствовала, как становится черной дырой и как гаснет, растворяясь в мнимой сингулярности, ее золотисто-огненная сущность. Но — Святой Доэтерий! — это было так больно! Нэфри никогда не думала, что быть не тем, кто ты есть на самом деле — это такая невыносимая пытка.

Истошно закричав, она разломала реальность и вылетела в промежуток между мирами. Здесь, в синей мгле, высились гигантские пылевые колонны с тусклыми фонариками зарождающихся звезд внутри. Здесь было еще страшнее, чем в серебристых небесах над вращавшейся воронкой.

То, что Соглядатаи узнали о вторжении, она поняла, ощутив погоню, но мчалась вперед, боясь отвлечься и рассмотреть внимательно. Нэфри видела все вокруг — и позади, и сверху, и снизу, все одновременно, однако смутно и смазанно, стремясь лишь вперед. Преследователи настигали и вот уже стали окружать.

Она завыла от отчаяния и приготовилась биться до последнего, останавливаясь между колоннами и делая вид, будто тянет в себя вещество, как всякая черная дыра.

Но что это? Вокруг были двенадцать и…

«Учитель!»

Незнакомец сидел верхом на гигантском соколе, и впервые капюшон был скинут с его головы. Длинные серебристые волосы светились в синем вакууме, а лицо было точно таким же, как в том мире.

«Нас выпустили за тобой Соглядатаи, бейся! — шепнула ей мысль Та-Дюлатара. — И подпусти меня к себе!»

«Так значит, они обманулись!» — восторжествовала она.

«Да».

Нэфри стала тянуть в себя силы двенадцати, а те, шутя, принялись заковывать ее в броню Благословения и спрашивать, где она была так долго и почему ее память показывает такие странные картины. Тем временем сокол подлетел вплотную к «черной дыре», и Незнакомец что-то извлек из складок балахона.

«Умирать должен кто-то один. Это неприятно. Пусть лучше это будет со мной, мне не привыкать, — подумал он. — Летим туда, к Обелиску. Держи свой пропуск в мир иной!»

И, вернувшись в земной облик на перекидном мосту надо рвом, Нэфри увидела в своей ладони обыкновенную пуговицу.

— Что это? — спросила она вслух.

Учитель и Айят стояли перед ней такими же, какими она только что видела их в физическом мире, только у Кристиана не было никаких ожогов от облучения. Двенадцать союзников остались ждать по ту сторону рва.

— Сейчас там начнется очень серьезное сражение, — сказал Элинор, хмурясь. — Тебе надо успеть вызволить Ноиро — позови Аучар.

— Аучар?

— Позови Аучар и веди Ноиро прочь из Междумирья, мы вас прикроем.

— Да, хорошо. А тебя я рада увидеть вновь, — и она легонько толкнула локтем улыбнувшегося Айята.

Едва «пуговица» утопла в углублении у ворот, Обелиск раскрылся и поглотил Нэфри. Она видела только фиолетовый туман и блуждала в неизвестности, пока на память не пришли слова Элинора.

— Аучар! Ноиро!

Туман стек в пропасть. Перед девушкой открылась просека посреди загадочного ночного леса, и где-то там, в конце, мерцал влекущий свет. Она ступила было в тоннель из переплетенных древесных веток, но ее оттолкнули обратно.

— Рано тебе сюда, — насмешливо сказал Ноиро, и немая женщина в черной накидке, стоявшая у него за спиной и положившая ладонь ему на плечо, медленно кивнула.

Он и она возникли внезапно, из ничего.

— Джоконда! — увидев женщину, воскликнула Нэфри. — Вы что здесь…

— Это Аучар, она мать вождя Араго, Улаха, и Айята, — возразил Ноиро. — Ей нельзя говорить, а нам нельзя здесь долго находиться.

— Но ведь вы Джоконда! — настаивала девушка. — Только совсем молоденькая… Но это вы, вы! Я видела ваши снимки в юности, я помню вас и зрелой, я…

Та покачала головой и отступила в темноту аллеи, растворяемая дальним светом. Ей нельзя было разговаривать с живыми.

— Но… — Нэфри никак не могла успокоиться: что-то здесь было не так. — Но разве может быть такое? Вы ведь она, она! — крикнула девушка вслед исчезающей Аучар.

Та подняла руку и плавно, величаво ею взмахнула перед тем, как исчезнуть совсем…

…Всё вокруг Нэфри переменилось. Она стояла на коленях в каком-то доме и при тусклом свете факелов на стенах и лампадки на полу бормотала неведомые ей самой заклинания над раненым человеком. Это был совсем еще молодой мужчина, пришлый — он явился к ним со звезд. Нэфри поймала себя на том, что считает его божеством и чувствует, как утекает его жизнь, отмеченная проклятием. Она оглянулась и увидела сидевшего неподалеку другого белого мужчину, постарше. На его немой вопрос Нэфри не ответила, лишь сделала какой-то знак рукой. Тогда он ушел за ширму.

Раненый снова заметался в приступе лихорадки. Он раскрыл глаза и начал бредить на непонятном ей языке, а взгляд его при этом был на удивление осмысленным — но лишь до тех пор, пока дурнота снова не заволокла его сознание тягучим туманом. Решительно встав с колен, Нэфри сдернула с себя через голову длинную широкую рубаху и, обнаженная, легла рядом с ним.

«Я здесь!»

Звездный странник пришел в себя и вперился в нее очарованным, обожающим взглядом, а она вдруг поняла, что никогда раньше не чувствовала подобного счастья — когда на тебя так смотрит именно тот, на кого так же смотришь и ты, страшась упустить хотя бы миг. Даже тело ее, из которого уже давно вытянули все соки, стало просыпаться, пустая отвисшая грудь обрела былую округлость, налилась и стала упругой, словно в юности, и вместо глухого молчания, привычного во время близких встреч с мужем-вождем, ее взбунтовавшееся естество вдруг откликнулось, завопило, восторжествовало: «Я нашла тебя!»

Нэфри не видела себя и оттого не знала, что куда-то канули сейчас два десятка лишних прожитых весен, что лицо ее молодо так же, как и лицо этого белого путешественника. Она понимала, что любят не ее, что шепчут чужое имя, что все это обман ради спасения, но вынужденная неправда была стократ сладостнее привычного уклада нелегкой жизни, и, вожделенно отвечая на его ласки и поцелуи, Нэфри точно знала, что будет помнить эти минуты всегда — может быть, даже в ином мире…

А под утро, когда дыхание странника по звездам впервые за много дней и ночей стало ровным и спокойным, она поднялась, едва найдя для этого силы. Никогда еще Нэфри не чувствовала себя такой счастливой и легкой, никогда прежде воздух сельвы так не заполнял сладко ноющую грудь, никогда она не испытывала такого страдания от того, что надо уйти без права вернуться. Женщина со вздохом надела рубаху, сказала что-то второму, старшему, жильцу дома и, не оглянувшись, выбежала прочь…

…И вновь вокруг странный лес, а позади — жуткий Обелиск в Междумирье.

— Я не должна оглядываться на тебя? — спросила Нэфри, обнимая Ноиро и про себя давая клятву Молчащей Аучар сохранить их с Айятом тайну, потому что она узнала «бога» из навеянного чарами видения, хотя там он был еще удивительно молод и до неузнаваемости измучен хворью…

— Почему?

— Да так… вспомнился один миф… не из нашего мира. Идем!

И опять нахлынул фиолетовый туман.

* * *

Дрожа от ужаса, Хаммон смотрел, как изменяется лицо старого друга, обостряя черты и теряя последние приметы жизни.

— Что ж я сделал, Кристи! — плача без слез, проговорил он и прижался лбом к холодной руке, еще совсем недавно выхватывающей из глотки смерти множество людей. — Что я утворил! Не прощу… Никогда не прощу себе… Айят! Айят! Ну очнись хоть ты!

Юноша оставался неподвижен, крепко сжимая левую руку умершего.

* * *

Локалы гудели, собирая отовсюду странников, столкнувшихся в огромной схватке между мирами. Пылевые колонны закручивались, погибая в жерлах гигантских черных дыр, а Соглядатаи зациклились в своем намерении установить прежнее равновесие, и синяя мгла без конца наполнялась вечно враждующими сущностями грубого мира.

«Сюда!» — увидев пылевой утес на гигантском столбе, воскликнул Ноиро, и Нэфри последовала за ним.

Там уже находились, держа оборону, двенадцать и Элинор с Айятом. И тут Ноиро наконец увидел того, желтого. Верхом на огненном коне, под прикрытием черных дыр, он разил мечом сопротивление, подбираясь к центру, где стоял Учитель.

И вдруг, ничего не говоря, Элинор перебросил синергическое Благословение на них с Нэфри, а сам поднял из клубов пыли мерцающую льдом секиру, выступил навстречу Желтому всаднику и сгреб кинувшегося следом Айята себе за спину.

Едва общая энергия соединилась с попутчиком и попутчицей, кругом вспыхнули радуги, отбрасывая прочь наступавших «детей мертвых звезд» и создавая вокруг утеса кокон недоступности для чужеродных.

«А! Едва успел! — прорычало черное существо, взлетая к ним. Оно так походило на один из образов Элинора, что Ноиро невольно взглянул на дерущихся пеших и конного. — Соглядатаи все-таки обманулись, и численный перевес теперь на нашей стороне!»

Существо забило перепончатыми крыльями и улыбнулось Нэфри огромной пастью, громоздясь на краю уступа и огненным дыханием отметая тянувшиеся к ним ко всем черные щупальца.

«Гатаро, вы тоже здесь!» — девушка протянула к нему мысль, одновременно стараясь держать защиту кокона.

«Тут уж хочешь — не хочешь, никто не спросил. Сейчас налетят „угольки“ из Тайного по мою душу. Они еще не знают, что я здесь, потому что меня извлекли Соглядатаи»…

«Так это они управляют Призывом?» — догадался Ноиро.

«Рад видеть, Сотис. Да, это они управляют твоим Призывом, твоим „хочу“ и „не хочу“, а заодно и кем тебе родиться. Но на то ты и человек, что можешь обмануть даже их, Сотис! Обмануть и выбрать сам».

«Кто вы?»

«Это Гатаро Форгос, Ноиро! — со смехом ответила Нэфри. — Вот вы и встретились! Ну, хотя бы так»…

Утомившись цепляться когтями за оплывающий край уступа, чудовище снова взлетело в воздух и закружило над дерущимися всадником и пешими воинами.

«Ха-ха-ха! Вот вы где! Давно хотел увидеть эту картинку — она ведь в точности как у меня во сне!»

Парировав удар пламенеющего меча, Незнакомец прокатился по утесу и, не выпуская из рук секиру, посмотрел вверх.

«Кто это?»

Форгос обрушился рядом с ним. Окинув двойника быстрым взглядом, он с усмешкой подытожил:

«Форма одежды — парадная, цвет — покровительственный!»

И вдруг все поплыло, антрацитные крылья дракона начали сливаться с черным балахоном Незнакомца. Желтый всадник заорал: «Нет!» и кинулся к ним, но было поздно.

И тогда, перерубив острым кремнем сухожилие на ноге коня Желтого всадника, рассмеялся Айят. А затем исчез.

* * *

Хаммон закрыл глаза и, целуя ледяные пальцы мертвого друга, затрясся от рыданий, но внезапно ощутил, что его рука сжала пустоту.

Пробудившийся Айят с довольной улыбкой потягивался в своем кресле, а постель, где только что лежал труп Элинора, пустовала. На всякий случай старик еще раз зажмурился и снова открыл глаза. Все было так же, как и в прошлый раз: Элинор исчез, а мальчишка вращал затекшими плечами и выглядел почти счастливым.

— Ты что улыбаешься? Или не знаешь, кто он тебе? — возмутился Хаммон, подумав, что за эти минуты просто успел незаметно потерять сознание, и умершего уже унесли.

— Знаю, — юноша улыбнулся еще шире.

— Так плакать надо, мальчишка, а не веселиться. Или у вас не так, у Птичников?

— Это смотря когда, Хаммон.

— Да у вас всегда оплакивали мертвых, особенно родных!

— Мертвых — оплакивали. И хоронили. А кого оплакивать и хоронить сейчас? — Айят поднялся и развел руками над пустой кроватью. — Ты кого-нибудь видишь, Хаммон?

Старик насупился и неодобрительно покачал головой, все еще не понимая истоков произошедшей перемены.

— Все становится на места. Исчезают те, кто никогда не должен был оказаться здесь. Очередь за мной.

Юноша отодвинул кресло на прежнее место и легкой, упругой походкой умелого охотника сельвы покинул комнату.

— Эй! — крикнул было ему вдогонку Хаммон, но понял, что тот не вернется, и обреченно махнул рукой. — Мир сошел с ума… Да какое там! Все сошли с ума… И я, кстати, тоже — эх, напиться бы!

* * *

Нэфри перестала ощущать себя, как ощущала прежде. На смену тому, что было раньше, пришло всепобеждающее «мы», и она была каждым из других двенадцати, и видела, как видят они и как видит Ноиро. Желтый всадник канул в небытие вместе с исчезновением Учителя, Форгоса и Эфия-Айята, но бой продолжался, и «дети погасших звезд» отступали всюду, впервые ощутив столь яростный отпор.

Чьей-то победы, единственной и вечной, быть не могло. Все временно. Когда-то перевес был на стороне тех, кто физически существовал в Тайном Кийаре, но сегодня все переменилось. Надолго ли — неизвестно, но те, кого Форгос в шутку называл «угольками», отхлынули и, пробив границу между реальностями, убрались на перекресток, чтобы нырнуть в материальные тела и прийти в себя.

«Смотри! — сказал Ноиро, едва они кувыркнулись на радугу. — Я уж и забыл, каково это!»

Нэфри с остервенением забарахталась, отбивая атаки охранников, насылавших пытки неудовлетворенным сладострастием. Мало того: эти сущности теперь не подпускали ее и Ноиро друг к другу, чтобы те не смогли их нейтрализовать.

«Это несправедливо!» — вспыхнула она, тем самым лишь усиливая свои мучения.

Ноиро уже вырвался на свободу и ждал ее:

«Ты как новичок! Перестань сопротивляться!»

Вместо ответа она с остервенением бросила ему воспоминание о том, как ее хотели изнасиловать в Са-Аса и что за это она с ними сделала потом.

«Я понимаю, но это в прошлом! Не позволяй прошлому стать своим повелителем в настоящем!»

«Иди домой! Я разберусь как-нибудь сама!» — рявкнула Нэфри, и, хмыкнув, Ноиро приказал себе вернуться в тело.

Он не мог пошевелиться, не чувствовал себя и едва двигал зрачками. Зрение восстанавливалось постепенно, извлекая из темноты сначала свет, потом краски и очертания. Сердце неохотно застучало — сначала медленно, потом все скорее, — и кровь горячо хлынула по жилам, возрождая его к жизни.

Рядом что-то зашевелилось. Ноиро с трудом повернул голову и увидел Нэфри.

— Наконец-то! — воскликнула она.

— Ты… поспешила… — сказал журналист, видя, как вьется вокруг нее вихрь, пробуждающий страсть, и давно минувшие мгновения в домене археологов, когда она впервые призналась ему в том, что умеет покидать физическую оболочку, были тусклой копией в сравнении испытанным сейчас, когда он смог разглядеть ее.

— Я ошиблась тогда, — ответила Нэфри сбивающимся голосом. — Если бы я не была так глупа, все было бы иначе. Тебе не пришлось бы уходить в те края…

Ноиро привлек девушку к себе и — откуда только взялись силы — стал целовать ее губы, шею, плечи…

* * *

Первым делом, еще не открыв глаз, Форгос похлопал возле себя ладонью: он чутко уловил чужое присутствие рядом, но это были не Хаммон и не Айят. Что-то сильно мешало, придавливая туловище к постели.

Это была какая-то женщина, лежала она чуть ли не поперек его бедер, привольно раскинув конечности по кровати. Окружающая обстановка показалась бывшему мэру смутно знакомой. Он слегка потер пальцами веки и, вертя кистями, изучил свои руки прояснившимся взором. Руки как руки, только бледные и без рубцов от многочисленных ожогов реактивами.

В душной комнате пахло алкоголем, женской парфюмерией и сексом, а незнакомка ассоциировалась с воспоминаниями о разговоре в клубе, о вестибюле этой гостиницы, о бурных возлияниях и жаркой страстной ночи. Голову наполнял шум — знакомый и незнакомый одновременно. Кажется, кто-то здесь решил вчера вволю расслабиться… Уф!

Форгос аккуратно переложил ночную подругу на свободное место, обмотал нижнюю часть собственного — гудевшего от усталости — тела простыней и выглянул из комнаты, опасаясь увидеть за ее пределами еще какого-нибудь нежданного гостя. Однако маленькая прихожая была обнадеживающе пуста. Гатаро перевел дух и заперся в ванной.

Встроенное в кафель зеркало отразило его во весь рост. Форгос пришел в замешательство. Он долго сравнивал себя с отражением, особенно пристально разыскивая старые шрамы на груди и животе, но обнаружил лишь один, под левым соском, на своем привычном месте. Это была метка Желтого всадника. И ничего более — ни шрама от луча плазмы, ни следов сражения с хищной рептилией…

Проведя пальцами по аккуратно остриженным волосам и холеному, пусть и чуть больше суток не бритому, но все равно откровенно ухоженному лицу, Гатаро отступил на шаг и в раздумьях упер руки в бока.

— Так… Странно… — пробормотал он. — Всё очень странно…

При всей анатомической схожести с настоящим это тело было откровенно чужим ему: изнеженным, не привыкшим к маломальским испытаниям и, хотя тренированным, но совершенно не гибким, словно замороженный каучук. Кожа выглядела так, словно он только что вернулся с дождливого Фауста, где солнечный свет был редким гостем. Форгос попытался выполнить несколько не самых сложных упражнений из своей обычной монастырской разминки — с младенчества он делал их автоматически, не задумываясь о растяжке мышц и способе действия. Не тут-то было. Плоть не повиновалась, тело просто не желало принимать верное положение. Бывшему мэру показалось, что он запеленат в смирительную рубашку. А зачем нужны литые мускулы, если распорядиться ими правильно ты все равно не сумеешь? Это было ему непонятно.

Воспоминания двоились, и оттого бедная похмельная его голова плыла еще сильнее. Две жизни медленно соединялись в одну, но каждый день был прожит будто бы дважды и совершенно по-разному.

Тихо застонав от обреченности, Форгос рванул кран и стал горячей водой смывать с кожи запах чужой женщины, пока не ощутил себя чистым до скрипа. Только после этого он вернулся в номер и, чтобы заглушить смятенную пляску мыслей, выпил прямо из горлышка остатки содержимого бутылки, после чего долго морщился от жжения во рту и спазмов в многострадальном пищеводе. Запах и вкус он теперь чувствовал остро, как зверь, великолепно различая нюансы и немного удивляясь тому, что раньше у него так не получалось, даже до того, как подступила эта проклятая сенная лихорадка.

Что там говорил желтый всадник Мор? Объединить все воплощения во всех мирах? Но как это случилось теперь? Для этого была нужна не только Альфа, но и Омега…

И самое страшное: трансдематериализатора Тайного Кийара больше не существовало, и даже если бы можно было прокопать к нему коридор, за это никто не возьмется из-за свирепствующей там радиации.

За спиной послышался скрип кровати и сладкое причмокивание. Он обернулся. Это приходила в себя ночная гостья. Лишь теперь ему удалось разглядеть ее подробно: смуглая, черноволосая, с тяжелым лицом и томным взглядом из-под приопущенных век, невысокая, но пышная, лет тридцати или чуть старше…

— Подашь водички? — с сильным местным акцентом хрипловато пробасила она.

Форгос плеснул ей в стакан воды из-под крана и молча пронаблюдал, как она выпьет. Женщина улыбнулась, показав блестящие, как фарфор, крупные зубы, а потом снова заговорила. Голос ее стал куда звонче:

— Не надевай больше эти линзы, они тебе не идут.

— Какие линзы?

— В которых ты был вчера. Некрасивые. Твои глаза сияют, как звезды — зачем ты прячешь их? Или в вашей стране принято нарочно уродовать себя, кемлин?

Гатаро пожал плечами. Она уже успела надоесть ему своим навязчивым приторным запахом косметики, пота и вчерашних духов.

Женщина села и принялась натягивать на себя незамысловатую одежду.

— Ну и напились же мы вчера, кемлин. Я даже не помню, как тебя зовут.

— Взаимно, — ответил Форгос, хотя не помнил этого не только из-за пьянки. — Я тоже не помню, как зовут тебя, но думаю, что это не так уж страшно. Пожалуй, мне пора ехать. Я тебе что-то должен?

Она расхохоталась и, откинувшись на разобранную постель, засучила короткими загорелыми ногами:

— Нет, кемлин! Просто ты мне понравился. Видимо, мы и впрямь хлебнули лишка, если и этого ты не помнишь. Хотя, конечно, если хочешь, я не откажусь быть твоей законной женой — это если говорить о долгах.

Застегивая брюки и рубашку, Гатаро не стал отвечать. Двигаться в этом теле ему было неудобно, однако постепенно он заставил себя привыкнуть, поскольку выбора не предвиделось.

Местная все подтрунивала над ним и хихикала:

— А что? Я могла бы по утрам печь тебе лепешки и подавать их со сливками прямо в постель. А ты за это проделывал бы со мной все то, что и сегодня ночью. Какие вы, белые, глупые — вы сами не понимаете своей выгоды! Самые страстные женщины — это франтирианки!

— Ну так оставь мне номер телефона, а я подумаю, — Форгос поиграл бровями, веселя ее тем пуще, но оставаясь с виду абсолютно серьезным. — Вдруг мне и впрямь захочется лепешек.

— Со сливками! — подметила она. — И со мной.

— Именно. Тебя подвезти?

— Ну, подвези, если рискнешь в таком виде сесть за руль, — франтирианка кивнула в сторону бутылок на столе и под столом.

Поработав для нее таксистом и небрежно бросив в отсек на панели листочек с записанным номером телефона, бывший мэр взглянул на часы, а потом набрал номер франтирского аэропорта.

— Когда ближайший рейс до Узлакана?

* * *

Госпожа Иссет сочувствующе покивала:

— Да, совсем невозможно дозвониться из столицы, мэтр директор. Кийар будто отрезан от всего мира…

Директор тайбисского краеведческого музея вздохнул и жестами обеих рук пригласил ее присесть в глубокое кожаное кресло.

— Я знаю, госпожа профессор, это прискорбно. И все-таки не могу понять, что могло заинтересовать КИА в нашем захолустье? Максимум, что вы найдете в этом музее — несколько побитых молью чучел да пару каких-нибудь глиняных осколков, не поддающихся датировке.

Мать Нэфри с хитроватой улыбкой обозрела кабинет, увешанный старинными картинами, которые наверняка ни разу не выставлялись в общем зале.

— А знаете, кто жил в этом здании два столетия назад, мэтр Ривенкус?

Он сделал неопределенный жест.

— Судя по архитектуре, не более чем какие-то мещане. А вы думаете, нет?

— Я просто спросила, клянусь вам! Это вовсе не экзамен, хотя я помню вас студентом.

— А вы тогда были совсем молодым лектором и однажды читали нам что-то по истории Энку…

— Когда приболел мэтр Гариммон!

— Точно! Кстати, как он сейчас, госпожа Иссет?

— К сожалению, мэтр Гариммон скончался в позапрошлом году.

Они повспоминали общих знакомых на кафедре, и вскоре Агатти Иссет решила, что пора перейти к делу, из-за которого они с Нэфри и Ноиро приехали в бывшую столицу Кемлина.

Все получилось само собой: дочь постучалась к ней прошлой ночью и сказала, что с Ноиро теперь все в порядке и он крепко спит, а им всем осталось лишь добраться до старого дома в Тайбисе и забрать там один артефакт. Госпожа Иссет стала расспрашивать, но девушка ничего не говорила до тех пор, пока не получила клятвенного заверения в том, что ее никто не поднимет на смех. Услышав невероятную историю встречи жены кавалера Сотиса с опальным астурином Гельтенстахом, Агатти не знала, что и думать, но решила довериться интуиции дочери — все-таки та была еще и дочерью шамана Кьемме, а шаманы чувствуют много тоньше простого смертного.

Лад заверил их, что по этому адресу теперь находится краеведческий музей Тайбиса, и все вместе они набросали план, как проникнуть в подвал и достать искомое. План был хлипковат, но лучше уж это, чем ничего. Многое зависело от красноречия госпожи Иссет-старшей и ее авторитета в глазах директора музея.

— Собственно, меня интересуют не ваши экспозиции, а запасник, мэтр Ривенкус. Вы же знаете мэтра Лада?

— О, несомненно! — хохотнул директор и, пальцем «подрисовав» себе усики, изобразил голос Йвара Лада: — «Я тоже хотел бы верить в прекрасное, но, увы, господа, все ваши версии, идущие вразрез с академической наукой — не более чем фантазии романтиков!» Кстати, а как он перенес последний выпуск программы Сэна Дэсвери с Симманом и Сокаром?

Тут госпожа Иссет сделала вид, будто бы только что вспомнила, хотя все было разработано с педантичностью Лада, который учел известное тщеславие мэтра Ривенкуса:

— Святой Доэтерий, я же едва не забыла! Мы ведь добирались сюда, к вам, в одном купе с Симманом! — (И это была чистая правда.) — Когда я предложила ему посмотреть ваш музей, он с радостью согласился. Вот я и подумала: а не покажете ли вы ему ваши выставочные залы лично, мэтр?

Большие выпуклые глаза директора загорелись:

— Ну конечно! Какие вопросы! Он… здесь?

— Да. А не будете ли вы так любезны подписать нам вот это разрешение?

— Разрешение?

— Разрешение для меня и моей аспирантки посетить запасник вашего музея, — госпожа Иссет указала в пол, имея в виду подвальные помещения.

Он поставил росчерк, почти не глядя, и бодренько встряхнулся:

— Ну, и где же Сэн-Тар Симман?

— А вы подойдите к двери, откройте и… — сладко проговорила профессор, и когда он поступил в соответствии с ее инструкциями, вышла в коридор, пропуская внутрь вместо себя Ноиро. — Прошу вас знакомиться: Сэн-Тар Симман — Чейро Ривенкус.

Нэфри уже ждала ее неподалеку от служебного входа и просто приплясывала от нетерпения:

— Мам, ну что, что там?

Госпожа Иссет победно сжала кулак и показала ей разрешение.

— Один — ноль в пользу Лада! — чуть не взвизгнув от радости, подпрыгнула девушка. — Дядя всё не верил.

— Чтобы мне да отказали? Так, теперь быстро напусти серьезность. И это… — она кашлянула и обвела пальцем свои губы.

Нэфри слегка покраснела, стерла платком размазанную помаду, а встрепанные волосы ей пригладила мать, шепотом обозвав их с Ноиро маньяками.

В запасник их проводили два скучающих охранника. Тот, что был помоложе, то и дело косился на Нэфри и пытался привлечь ее внимание странными ужимками лица и прыжками бровей, а госпоже Иссет пришлось делать вид, будто она ничего не замечает. И только в подвале, оставшись с дочерью наедине, она высказалась насчет вредящих делу поцелуйчиков по углам, вызывающих у некоторых юных девиц «недвусмысленный блеск в очах».

— Ну что, вспоминай, где эта стена.

Нэфри зажмурилась, постояла так с минуту и наконец указала в дальний угол:

— Кажется, там. Тут все так изменилось…

— Как бы твой тайник не оказался давно обнаруженным.

— Да? И ты что-нибудь знаешь по истории о послании Гельтенстаха? — на ходу съязвила девушка.

— Я не знаю о послании Гельтенстаха, но прекрасно знаю, что такое «Тайный Кийар» и «параноики».

Отодвигая всякий пыльный хлам, встречавшийся по дороге, ибо это была скорее свалка, нежели запасник, женщины пробились к нужному участку.

— Протоний покарай! — прошипела Нэфри, увидев, что кирпичная кладка давно замазана многими слоями штукатурки и краски. — И что теперь делать?

— Не будет от вас, молодежи, толка! — и госпожа Иссет с ворчанием извлекла из миниатюрной дамской сумочки целый арсенал складных инструментов для ремонта. — Я постою и понаблюдаю за входом, а ты, милая, поработай. А то всё бы тебе вместо работы с микрофоном по сцене скакать или парней в командировках клеить!

— А-а-а! Убейте меня кто-нибудь! — запрокидывая голову, простонала Нэфри, измученная материнскими назиданиями.

— Как археолог ты давно умерла. Работай, лентяйка!

И с этими словами профессор удалилась в дозор, а Нэфри начала отковыривать покраску и штукатурку, надеясь, что не ошиблась местом.

Кашляя от сухой вонючей пыли и сплевывая скрипящий на зубах песок, до кирпичной кладки она добралась только через полчаса работы.

— Есть! — шепотом крикнула она матери.

— Отлично. Нужно фонарик?

— Нет.

Нэфри сунула руку в отверстие, оставшееся от вынутого кирпича, и в испуге отдернула, ощутив, как что-то там пробежало, пощекотав ее кисть. Не то чтобы она особенно боялась насекомых, даже и ядовитых, но неизвестность порой страшит сильнее наглядного яда. Переведя дух, она снова запустила руку в тайник и нащупала продолговатый округлый предмет, и в самом деле напоминающий бутылку.

— Есть! — снова сообщила девушка.

Госпожа Иссет на цыпочках подбежала к ней, вдвоем они задвинули раскуроченную стену какой-то коробкой. Нэфри сдула пыль со стекла сосуда, а ту, что налипла за два столетия, без лишних церемоний стерла рукавом, вызвав у профессора Иссет мелкую судорогу щеки и нервный тик века.

— Святой Доэтерий, и этот человек стремится в археологи!

Она отобрала у дочери отслужившие свое инструменты, помогла ей отряхнуться и двинулась к выходу. Девушка пинками загнала под коробку слишком далеко отлетевшие куски штукатурки, а потом догнала профессора.

Ноиро же отбивался от директора еще два часа. Тем временем женщины в ближайшем парке осмотрели свою добычу. Бумага из бутылки все-таки пожелтела от времени, однако записи сохранились идеально.

— Тут же все на ва-кост! — с досадой проговорила госпожа Иссет. — Да еще на дореформенном!

— Конечно, Гельтенстах ведь не знал, что через полвека после его смерти ва-косты проведут языковую реформу! — парировала дочь. — Он вообще полагал, что Гайти Сотис, как честная супруга, передаст документ мужу и…

— Он ошибся только в датировке того, когда она это сделает, — в тон ей отозвалась профессор. — Ну что ж, дождемся вашего избранника, юная кокетка.

Ноиро примчался к ним изрядно уставшим, но бодрым:

— Я не видел большего зануды, чем этот Ривенкус! Он вытряс из меня все знания, какие только можно было вытрясти!

— Гм… В таком случае удивительно: почему так долго? Вы упирались?

Они с госпожой Иссет поглядели друг на друга и расхохотались, вызывая у Нэфри ревнивую мину, хотя она и не определилась, кого к кому больше ревнует.

— Подвергаться маминой тирании — это вообще-то моя привилегия! — сказала девушка. — Ты как?

— Нормально.

Он и в самом деле удивительно быстро пришел в себя после возвращения из Обелиска. Рана зарубцевалась, болезненная, даже смертельная худоба исчезла — он поправился за сутки, и, хотя до прежнего спортивного Ноиро ему было еще очень далеко, Нэфри поняла, что они победили проклятие Улаха раз и навсегда.

— Нам нужен перевод, — высвободив одну руку из его объятий, объяснила она и показала ему манускрипт полководца.

— У-у-у… — Ноиро окинул взглядом записи и даже тихонько присвистнул. — Старый ва-кост!

— Угу.

— Тут только со словарем. Я знаю современный, а вот с дореформенным, увы, не дружу. У дедушки с бабушкой есть, поехали…

В дом родителей Эрхо Сотиса они нагрянули этим утром, переполошив и обрадовав жильцов, которые все это время сидели в неведении, не зная, что творится в Кийаре, и пугаясь слухов — один страшнее другого, — долетавших из столицы. Дед Ноиро и Веги подробно описал им расположение музея и даже вызвался проводить, но госпожа Иссет его отговорила, объяснив, что по плану их не должно быть много — достаточно трех человек. Гайти Сотис молчала, но очень внимательно разглядывала мать и дочь Иссет, пока журналист не почувствовал, что ее мнение насчет Нэфри изменилось в лучшую сторону. За то время, пока они не виделись, мама распрямила спину, расправила плечи, помолодела, а в глазах ее снова вспыхнула жизнь, и молодой человек дал себе обещание, что больше никогда у них на пути не встанет Гинни-гиена.

Оккупировав беседку в саду по возвращении из музея, Ноиро и Веги стаскали туда всю справочную литературу, которая могла бы им пригодиться при переводе, а Нэфри, сидя за небольшим столиком, листала книги и пыталась прочесть записи Гельтенстаха. Но дело шло туго.

— Ко мне вчера заходил в гости Файро, — успела шепнуть ей Веги. — Они живут тут, поблизости. Помнишь его?

— Твой смелый ухажер? Конечно, помню.

— Хватит шептаться! — Ноиро потеснил их на скамеечке. — Приступим!

Веги перебралась на другую сторону и села по левую руку от брата. Обе девушки, посапывая, подглядывали за его работой и мешали подсказками.

— Не понимаю этого словосочетания, — наконец признался он. — Гельтенстах указывает здесь какую-то местность, но у него такой почерк, что я уже перебрал все варианты — и ничего не подходит. Вег, посмотри свежим взглядом, ты ведь умная.

Нэфри закивала и подвинула к ней манускрипт, а Ноиро широко зевнул. Веги разглядела тонко начерченный рисунок какого-то побережья и много перекрещивающихся надписей. В некоторых фигурировали цифры.

— Ва-эсто… ва-эсто… — забубнила она. — Кажется, это все-таки «ва-эсто»… Что-то, связанное с воздухом… Мне кажется, тут говорится о чем-то воздушном. Может быть, тут написано, что этот рисунок был сделан с воздуха? Летающий шар? Нет, суффикс «ите» в существительном у них мог принадлежать только одушевленному… «Ва-эсто преавитенрос ле»…

— В том-то и дело: я не уверен, что там именно «преавитенрос»… Не смотри в мои записи, думай сама.

— «Преатенрос» — «сундук». Летающий сундук? А что такое «преавитенрос»? Оно должно быть чем-то живым. Пф! Не мог разве ваш Гельтенстах писать на свободном месте и поаккуратнее?

— Да я сам задаю себе этот вопрос…

И тут на заваленный книгами стол упала тень, возникшая у них за спинами.

— Остров Летящего Змея, — произнес знакомый Ноиро и Нэфри голос. — Вам в школе преподавали историю и географию, ребята?

Разом вздрогнув, все трое обернулись и увидели сидящего на перилах беседки Гатаро Форгоса.

— Гатаро? — удивилась Нэфри. — Что вы здесь делаете?

— Если бы! Боюсь, я не совсем… гм… Гатаро.

Ноиро прислушался. Дикция у мужчины была поставлена идеально, и все же некоторые слова он, как-то странно сбиваясь, нет-нет да и проговаривал чуть неправильно: где-то тянул, где-то смещал ударение на другой слог. И это так напоминало…

— Та-Дюлатар? — не веря себе, проговорил журналист. — Но Хаммон сказал, что ты…

Тот коротко улыбнулся и пересел на скамейку напротив них:

— Мне кажется, я знаю, у кого позже попрошу объяснений. Я не понимаю, как это получилось. По всем признакам, я должен был умереть, когда вернулся из Агиза: поражения были необратимыми. Наверное, это произошло, но в вашем мире у меня оказался двойник, вернее, я сам, но сформировавшийся под влиянием иных обстоятельств… А вот как всё случилось, я спрошу у Айята. Сдается мне, этот хитроумный мальчишка знает куда больше, чем хочет показать. Он всегда был себе на уме…

Нэфри улыбнулась в сторону, и все же ничего не сказала. Она ведь пообещала.

Та-Дюлатар посмотрел на заваленный книгами стол.

— Можно?

С любопытством, но исподтишка разглядывая незнакомца, Веги протянула ему гельтенстахов манускрипт. Та-Дюлатар раскрыл энциклопедию и нашел карту южного полушария Тийро.

— Смотрите, — он указал на остров, где закончил свои годы знаменитый полководец.

Западное побережье Летящего Змея в точности повторяло изгибы на чертеже астурина.

— Это координаты некой локации, которая была для него очень важна и о которой он хотел сказать кавалеру Сотису, — объяснила Нэфри. — Я тоже чувствую, что это важно. В последнее время меня просто преследуют те или другие воспоминания, которые в итоге оказываются спасительными…

Та-Дюлатар протянул ей руку:

— Поздравляю, в тебе развиваются задатки псионика. Это здорово.

— Ого! И я смогу стать почти как Джоконда? — Он вздрогнул, а девушка закивала, крепко пожимая его ладонь. — Да-да, Кристиан! Они все ждут тебя, они проделали всё, чтобы помочь тебе выбраться отсюда.

Элинор хотел о чем-то ее спросить и даже сделал ради этого вдох, но передумал и сдержался.

— А как вы нас нашли? — спросила его Веги.

— А вы прятались? — Покачав головой, она засмеялась, и тогда он продолжил: — Я тоже думаю, что эти записи очень ценны, Нэфри. У меня есть предчувствие, что описание и указанные там координаты принадлежат третьему телепорту планеты. Теоретически он должен существовать, и, думаю, он существует близ Южного полюса.

Молодые люди переглянулись.

— Как вовремя Эгмон забрал твою шкатулку! — воскликнула Нэфри. — Я тоже чувствовала, что она еще пригодится!

— Шкатулка у нас? — удивленно и даже несколько растерянно спросил Та-Дюлатар, обозревая их обрадованные, оживленные лица. — Правда?

— Правда, Кристиан, — ответил Ноиро. — И уж теперь-то мы отправим тебя домой.

Нэфри смотрела на Учителя и не верила, что они снова все вместе. У нее не шевельнулось и сомнения в том, будто это не Элинор, а недавно проводивший ее на самолет Гатаро Форгос, который прикидывается Элинором. Кроме того, Эфий-Айят выкроил миг, чтобы шепнуть ей кое-что о возвращении Учителя, и сделал это с такой уверенностью, что девушка даже не успела опечалиться загадочным того исчезновением. Прошлой ночью после разговора с матерью она выглянула из дома Сэна Дэсвери и увидела Всполоха, который задумчиво ждал ее, положив морду на перила террасы, и фыркнул, когда Нэфри подошла и погладила его по щекам.

— Спасибо, мудрый Всполох. И прости, что я тебя когда-то укрощала.

— Он пришел проститься, — отозвался из темноты Айят на языке племени Птичников, но специально говорил медленно, чтобы она успевала понять.

Юноша появился бесшумно, как черный бемго-бемго, но не таил в себе опасности дикого зверя. Глаза его улыбались.

— Прощай! — она обвила руками сильную шею коня.

— Бог-целитель скоро вернется, — добавил Птичник. — Ему нельзя умирать. Осталось совсем немного, совсем немного…

— …Остался последний шаг, — шепнула Нэфри теперь, спустя сутки, чувствуя, как слезы жгут глаза, а в горле становится тесно и больно.

Элинор опустил голову и медленно кивнул, видя то, чего не видят остальные.

* * *

Обнимая за плечи продрогшую Нэфри, Ноиро смотрел, как поднимаются на круглое заснеженное плато Учитель, Хаммон и Айят, и все в его душе переворачивалось и ныло. И не только потому, что здесь заканчивалось большое и опасное приключение и что не вернуть тех, кто ушел навсегда. Вместе со странником по звездам с ними прощалась эпоха, когда ты чувствуешь себя юным и знаешь, что за тобою есть кто-то, кому будет не трудно взять на себя ответственность, защитить, научить — даже если это лишь твоя фантазия.

Они не говорили друг другу прочувствованных речей. Путешествие вымотало Элинора, по-прежнему непривычного к морской качке и еще более ослабленного нездоровьем тела Форгоса, а добраться до Сузалу на самолете кемлинские эмигранты не могли. И даже выступление «Создателей», все время плавания потративших на репетицию нового концерта, порадовало лишь немногих сузалийцев, Ноиро, Веги и Хаммона, а остальные по прибытии были готовы на все, лишь бы скорее добраться до гостиницы и перевести дух. Не тут-то было: полный энергии Рато Сокар кинулся узнавать насчет возможности добраться до острова Летящего Змея и вышел на связь с Гэгэусом, бежавшим в Майронге, в дорогой его сердцу Амеенти.

Бывший главред форгосовского журнала выслал им приглашение в свою страну.

Проводить «звездного странника» пришли все, кто пережил вместе с ним много тревожных дней в доме-убежище Сэна Дэсвери, и все ощутили, что успели привыкнуть к этому необычному, всегда стремящемуся отступить на второй план человеку.

— Спасибо вам всем, — сказал он, переводя взгляд с одного лица на другое. — Мы были заодно в изгнании, так не теряйте друг друга и после. Я тоже не забуду никого из вас!

А напутствуя сына в дорогу, Гайти Сотис тихонько призналась:

— Все же, Ноиро, я была не права, когда называла его дикарем. И мальчик у него толковый, весь в него. Знай, что я беру те свои слова насчет дикарей назад.

Журналист засмеялся и поддразнил:

— Лучше признай, что он тебе понравился!

Госпожа Сотис возмущенно вспыхнула, но спорить не стала, и Веги показала брату язык: она первой раскусила мамины чувства и даже слегка поспорила об этом с Ноиро во время плавания.

Впятером — Ноиро, Нэфри, Элинор, Айят и Хаммон — отправились на посадку и очень скоро покинули Сузалу.

Гэгэус лично приехал встречать их в аэропорт Амеенти. При виде Элинора ему едва не сделалось дурно, ведь он не ожидал увидеть бывшего шефа еще когда-нибудь в этой жизни. Объяснять, кто есть кто на самом деле, ему не стали, и Гэгэус с прежним рвением начал искать возможность отправить нескольких человек с попутной экспедицией на полюс, а его «мамуля»-Окити побежала по магазинам в поисках теплой одежды для путешественников.

Экспедиция подвернулась на удивление удачно (видимо, сыграл роль знаменитый псевдоним Ноиро, как бы невзначай упомянутый изворотливым Гэгэусом), и вечером того же дня пятеро путешественников поднялись на катер к полярникам. Всю дорогу была вьюга и болтанка. Чтобы не мучиться, Элинор вколол себе снотворное и проспал почти до самого места прибытия. Хаммон и Ноиро разговаривали с полярниками, среди которых журналист нашел несколько старых знакомых, а Нэфри и Айят шептались о чем-то своем и загадочно улыбались.

Остров заточения Гельтенстаха показался на рассвете. Он уже успел заледенеть и белел среди черно-серого пространства между водой и небом, словно гигантский айсберг. Хребет Летящего Змея и в самом деле напоминал змею, изогнувшуюся в море. А вдалеке смутно простирались берега Туллии.

Их высадили на берег с указанием, когда и где ждать обратного рейса. Это касалось только Ноиро и Нэфри — те уже знали, что Хаммон и Айят отправятся вместе с Учителем.

Вел их журналист, привычный к суровым козням заполярья, и в пути было не до разговоров: острый ледяной ветер бил прямо в лицо, слепляя ресницы и покрывая белой коркой брови и волосы. Время от времени Нэфри останавливалась, чтобы отдышаться, и вскоре Элинор с Айятом стали поддерживать ее под руки, облегчая путь, а она шутила над ними, ведь никогда прежде ей не доводилось видеть людей в зимней одежде, да еще и поседевших от инея.

Ноиро знал: сейчас она выдавливает из себя смех, а потом будет рыдать, как прорыдала всю прошлую ночь. Он понимал это, потому что и сам чувствовал себя не лучше, но в то же время ему хотелось, чтобы всё поскорее завершилось, чтобы Элинор обрел наконец покой в том мире, где остались его сердце и душа, и чтобы у всех знакомых кемлинских эмигрантов началась новая жизнь в приютившей их стране. Это были противоречивые чувства, и потому внутри журналиста бушевала вьюга смятения, похожая на ту, что назревала на материке, готовясь добраться и сюда, на остров.

ТДМ находился на плато над небольшой долиной. Он сам был частью этого плато, и когда-то его окружали постройки города, ныне мертвого и давно уже не похожего на город.

Впятером они расчистили устройство, и каждый опустил по каменному шару из шкатулки в предназначенную для этого «лунку» — отверстий в земле также было пять. Нэфри охнула, увидев, как выстрелил в небо луч ожившего портала и как взвихрились вокруг него серые облака. Это было и прекрасно, и страшно, как прекрасен и страшен великий Змей Мира — спиральный ворот перекрестка реальностей.

На прощание Элинор прижал к себе учеников, и вот стал слышен бешеный стук его сердца и сбивчивое, тревожное дыхание.

— Последний шаг! — шепнул Ноиро, наконец-то поняв Учителя и ужаснувшись, сколько приходилось прятать в себе страннику по звездам. — Всё получится, всё будет как нужно, это последний шаг!

Тот кивнул, сбрасывая с себя меховую шапку и тяжелую многослойную куртку. Ему хотелось уйти отсюда без одежды чуждого мира. Нэфри задрожала, ткнулась лицом в плечо Ноиро, а журналист обнял и привлек ее к себе, чтобы согреть и успокоить. Добродушно улыбаясь, Айят помахал им рукой: юный охотник с душой взрослого мужчины так и не успел хорошо выучить кемлинский язык, чтобы верно высказать им то, что было сейчас на сердце. Глаза говорили больше и честнее.

Напоследок Элинор поднял лицо к небесам, что-то шепнул, глядя в серебристый просвет. Ноиро мигнул; привиделось ему, будто на месте Учителя стоит теперь стройный юноша с длинными волосами и красивым, но настороженным лицом и усталым взором.

Тут старый Тут-Анн Хаммон обернулся, а ветер донес до них с Нэфри слова:

— Если станет скучно — зовите, и чудеса войдут в вашу жизнь!

Отовсюду хлынул свет. Плато опустело.

* * *

Тут дрогнула каждая частица мироздания. Что-то зрело, что-то менялось, и не было того, кто смог бы увидеть это, охватив полностью, ибо не существовало ни начала, ни конца, а было лишь бесконечное, вечное самопорождающее и самоистребляющее пространство. Никто не ведает, случается это постоянно или всего однажды, но вот всё стало искажаться, выворачиваясь наизнанку.

И великий Змей Мира, корчась, выбирался из старой кожи давно прожитого. И никто не знает, однажды или всякий раз появляется шанс изменить всё, что было неправильно. Нет такого глаза, который увидел бы, как линяет великий Змей Мира, нет такого уха, который услышал бы страшную музыку его самопревращения.

Пройдя через точку, где любое сущее становится пустотой, мироздание всецело воскресло, сверкая чешуей обновленных звезд, и снова грянула симфония бесконечной Вселенной — той Вселенной, которую на одной маленькой-маленькой планетке большие-большие мудрецы назвали Уроборосом.

Малое стало великим, и круг замкнулся.

ЭПИЛОГ

Второй день клонился к закату, но всякое указанное Сейлио Ваднором место источника оказывалось пересохшим колодцем. Терпение здоровяка Валторо подходило к концу.

— Ты обманул, сказав, будто знаешь путь к спасению! — прорычал рыжий каторжанин.

— Я не виноват! Тут должна быть вода, я видел ее!

— Ты еще и лжец!

Валторо кинулся на Сейлио и свернул приятелю шею, но тот успел полоснуть его ножом по бедру. «Уж лучше вернуться в каменоломни!» — подумал рыжий.

Вскоре он истек кровью и умер посреди пустыни, не пройдя и половины обратного пути.

* * *

Ученый-альбинос из Ва-Кост по имени Бороз Гельтенстах прибыл в Восточный Кийар, не замеченный ни историей, ни жителями молодой столицы — никем, кроме таможни. Предъявив полученное разрешение, он был направлен к Зако Фурону, давно ожидавшему его приезда.

Это гипотеза астрофизика из Кемлина заставила Гельтенстаха оставить дела в родном городе и явиться на встречу. Фурон предложил очень простое и в то же время грандиозное объяснение мироустройства, доказывая, что миры могут существовать, находясь один внутри другого и соединяясь посредством неких порталов. Эти порталы должны функционировать благодаря магнитным полям небесных тел. Гипотезу Фурона в ученом обществе не приняли — хоть и не осмеяли, — но астрофизик и не подумал отказаться от нее, увлеченно разыскивая доказательства.

Портал они с Гельтенстахом так и не нашли. До поры до времени никто не ведал, что находится он всего-то в нескольких тысячах кемов от Кийара, в развалинах древнего города посреди пустыни Агиз. Однако имена этих ученых, прославившихся иными открытиями, вошли в историю и не раз звучали из уст учителей во многих школах мира.

* * *

«Думай о своем народе!» — назойливо жужжало в ушах совсем еще юной девушки.

За великие умения ее прочили в раванги племени, но для этого она должна была оставаться нетронутой и посвятить себя служению шепчущим духам. Родня — ее и новоявленного жениха — хотела иного. После смерти своего отца он должен был стать вождем, и все знали, как он засматривается на прекрасную дочь охотника, тогда как полюбившая его Керечар, крутобедрая дочь гончара, рыдает по ночам с тех пор, как узнала о сговоре.

Аучар стояла перед всем племенем, у высокого костра — и сильная, и беззащитная. Только что духи открыли имя ее настоящего попутчика. Он родится нескоро, через много весен, и далеко-далеко отсюда, а это значит одно: великий Змей Мира не желает, чтобы в нынешней жизни они были вместе. Аучар должна была выбрать путь и не имела права на просчет. Слишком дорога цена ошибки Говорящих.

Когда вопрос раванги прозвучал в третий раз, девушка опомнилась, подняла голову и тряхнула густыми, забранными на затылке в толстый пучок волосами. Извиняющимся взглядом простилась она с женихом, посмотрела на его и своих родителей, друзей, на заплаканную Керечар, которая робко выглядывала из-за спин подруг, распрямила плечи и тихо, но твердо ответила:

— Нет!

Ропот возмущения многих и вскрик радости одной стихли, когда Аучар продолжила:

— Я думаю о своем народе, и потому я стану равангой. Ни один мужчина не коснется меня до конца моих дней! Так хотят те, кто давно ушел за горизонт, в ночь. Я всё сказала.

И раванга радостно вскинул руки к небесам.

* * *

Гайти Сотис было неприятно. Эта женщина так и въелась в нее пронырливыми глазками, не обращая внимания на Эрхо. Но они ездили по городу уже столь долго, что беременной Гайти не хотелось и думать, чтобы снова выйти под жаркие лучи солнца. Ноги ныли и готовы были взорваться, а сердце часто колотилось, трепеща в груди напуганной птицей. А еще все время хотелось пить, однако пить много воды ей было нельзя, как любой женщине на сносях.

— Отличный дом! — нахваливала соседка. — Да, меня зовут Гинни. Я вижу, вы в положении, у меня тоже есть сынок, уже три годика. Они будут друзьями. Он ведь вот-вот родится, да?

Когда они перешли через дорогу и взглянули на дом со стороны, Эрхо шепнул жене, что ему здесь отчего-то не по себе. Та кивнула.

— Ну что, отказываем? — он ждал ее слова.

И тут ребенок в утробе сильно толкнул мать ножкой под ребра. Гайти ахнула, прижала руку к животу, взглянула на мужа, на дом, вспомнила неприятное лицо Гинни и ответила:

— Давай откажемся! Мне здесь нравится, но я не хочу, чтобы нашей соседкой была эта навязчивая женщина. Может, поищем что-нибудь еще?..

Эрхо воодушевился:

— Знаешь, есть еще один вариант. Это почти за городом, по соседству с одной пожилой профессоршей. Ее племянник преподавал у нас математику. Дочь ее сейчас живет где-то в Узлакане, но они с мужем собираются приехать. Мне кажется, такие соседи будут лучше Гинни. Как считаешь?

Гайти засмеялась и повисла у него на шее:

— Почему же ты не сказал сразу?

— Это был запасной вариант, потому что тот дом и в самом деле далеко от центра, а ты…

— А я выбираю соседей-профессоров! — радостно воскликнула она.

* * *

— Ну ты и вырядился! Что ты за шаман, Кьемме, Протоний покарай?! Ты комедиант!

— Всё в честь тебя! Правда, Нэфри? — и синеглазый узлаканец, сохраняя абсолютную невозмутимость, подбросил на руках маленькую дочь. — Эта одежда поможет мне достигнуть вдохновенного состояния и…

Гатаро Форгос покосился на окружающих — а в огромном вестибюле кийарского Дворца Науки людей становилось все больше и больше — и хлопнул себя по бокам:

— Это будет спектакль, а не торжество!

— Так и есть! Поверь моему опыту, мальчишка: чтобы запомниться на всю жизнь, торжества должны проходить, как веселые спектакли. Не каждый день ты получаешь диплом хирурга.

— Нейрохирурга.

— Какая разница?

— Протоний покарай, Кьемме, не зли меня сегодня, только не зли! — Гатаро потряс у него перед носом указательным пальцем и вовремя отдернул руку, когда четырехлетняя малышка-Нэфри попыталась его за этот палец укусить. — Дожить до таких лет и не понимать разницы между хирургом и нейрохирургом?!

— Прими что-нибудь от нервов, мальчишка, и прекрати психовать, всё будет как надо, я поддержу тебя. Когда придет время… Правда, колючка?

— Нет! — по привычке замотала головой упрямая Нэфри.

Тут на плечо Форгоса легла чья-то рука. Он оглянулся, увидел протолкавшуюся к ним сквозь толпу жену друга, ироничную Агатти, и перевел дух:

— Как хорошо, что ты пришла. Ты — мой талисман, не то, что этот ряженый комедиант, который меня же еще и называет мальчишкой. А ты посмотри, посмотри на него, что он напялил! Там будет целая куча кийарских и узлаканских знаменитых хирургов. Это же… это… В каком свете он меня выставит, так нарядившись?.. Он опозорит меня перед коллегами на весь Кийар! Я буду читать доклад, потом вдруг увижу среди слушателей его рожу и… Нет, боюсь даже представить! Лучше хорошенько набраться и ни о чем не думать!

— Всё просто: притворись, будто вы незнакомы, — хохотнула Агатти, и лучики солнца запрыгали в ее серо-голубых глазах.

— Что еще за сговор? И это говорит моя любимая женщина, как не стыдно! Чему ты учишь этого молокососа?

— Не знаю почему, но меня сегодня трясет, — признался Форгос, не слушая дурачившегося друга. — Клянусь, такого со мной не было еще никогда! Как будто происходит что-то, что повернет всю мою, и не только мою, судьбу… не знаю, куда…

— Поздравляю, Гатаро! — она расцеловала его в обе щеки и крепко похлопала ладонями по плечам. — Все будет отлично, поверь!

— Спасибо, Агатти, и пусть Святой Доэтерий сделает так, чтобы моя помощь никогда не понадобилась никому из вас.

* * *

Упустив из вида приятеля, Тут-Анн не сразу сообразил, что они не только отстали от экскурсии, но и заблудились в бесконечных коридорах подземного города. Кругом одни развалины, освещенные лучами солнца, которые то здесь, то там заглядывали сверху, в провалы между постройками верхних этажей. Пыль клубилась внутри толстых золотых струн горячего светила.

И чья только лихая голова подала идею продолжить празднование Нового года в городе древних кемлинов? Будто мало было походов сюда на уроках истории в школе! Наверняка это все придумал Оз Таггерт: только в его хмельную голову могла прийти такая глупость.

— Оз! — крикнул Хаммон. — Протоний тебя покарай, мы заплутаем в этих лабиринтах и нас сожрут гиены! Где тебя носит, идиот? Имей в виду, я не буду тебя искать и догоню группу!

От его воплей и суетливых шагов сдвинулась последняя песчинка. Этажом ниже началась осыпь.

— Только не это! — ужаснулся заблудившийся.

Понимая, что если ничего не делать, песок заполнит и этот коридор, он кинулся, куда глаза глядят, не разбирая дороги, и очень скоро очутился глубоко под землей в большом темном зале. Единственный луч солнца тускло освещал большой круглый диск.

Набравшись пьяной смелости, Хаммон взобрался на него и…

…и сбил кого-то с ног в полной темноте, совершенно голый, с плывущей от опьянения головой…

* * *

Они втроем стояли посреди большого пустыря. Невдалеке чернел древний сломанный мост, а за рекой высился невероятный город, и утреннее небо кишело летательными аппаратами.

Память Хаммона двоилась, как будто ему довелось прожить одновременно две разные жизни. Он смотрел на своих спутников — совсем юного мальчишку-клеомедянина и Кристи, хирурга-интерна, помощника Тьерри Шелла — и уже не мог понять, что было сном, что явью, откуда они тут взялись и что, черт возьми и Протоний покарай, вообще происходит в этом мире.

Кристи и Эфий озирались с таким же изумлением, разглядывая друг друга, себя и все вокруг. Впрочем, в глазах бывшего пастушка с Клеомеда удивления было куда меньше, чем у того, кто еще мгновение назад был сорокапятилетним мужчиной и явно помнил все, от начала до конца.

— Что все это может значить? — наконец выдавил из себя Элинор. — Где мы? Когда мы?

— Вчера был День весеннего равноденствия, — вдруг проговорил Эфий без малейшего клеомедянского акцента. — А там — старый Бруклин. Узнаешь, Кри?

Тот развернул к себе таращившегося по сторонам Хаммона и вгляделся в его лицо:

— Фараон, но ты такой же, как был тогда…

— Э-э-э… Я хотел тебе сказать то же самое.

Закинув концы вязаного шарфа за спину, Эфий хитро улыбнулся в воротник своего пальтишка:

— Ну ладно, мне пора…

— Стоять! — тут же прикрикнули на него мужчины, и Кристи добавил: — Никто не уйдет отсюда, пока ты не объяснишь, какого… Протония… тут делается? Откуда ты взялся?

Юноша вздохнул и постучал пальцем по лбу:

— Откуда мне взяться, если я — Омега? Сам подумай.

От безысходности Хаммон воздел глаза к пасмурному небу:

— О, нет! Снова он несет эту чушь!

Но Кристи не счел это чушью.

— Я знаю, что ты Омега, — ответил он, — я знаю, что там ты был Айятом, да и, в конце концов, я уже давно догадался, особенно после ваших дурацких ужимок и экивоков, что Айят был моим сыном и мои галлюцинации после проклятия не были галлюцинациями, как мне казалось на протяжении многих лет. Я спрашиваю о другом: что здесь делаешь ты, такой же молодой, как и тогда?

— А себя ты видел? — вмешался Хаммон. — Ты даже одет так же, как в то 22 марта, — он дернул его за ремень с подвесной аптечкой-минимизатором и пультом ОЭЗ.

— Давайте по порядку! — отрезал Кристи, задергивая полы куртки. — Сначала Эфий.

— Да отстань ты от парня! Ты слышал что-нибудь про откат системы? Не знаю, как тут у вас, а у нас его делали, когда не помогала перезагрузка и запуск антивирусных программ.

— «Rollback» называется по-здешнему, — поддакивая, ввернул клеомедянин. — Только любые новые данные, появившиеся за этот период, потеряются…

Кристи подбоченился:

— Так вот и я об этом же! О потере данных! Почему я всё помню? Хаммон, ты ведь помнишь всё?

— В двойном размере. И, покарай Протоний вместе с чертом и, вон, с Эфиевыми тегинантьеста, я даже не знаю, какой из вариантов этих воспоминаний правильный: где в меня стреляют или где я отстал от экскурсии… Кристи, ну так чего ты выступаешь? Ты можешь все прожить заново! Это называется чудом, а ты…

Доктор покачал длинноволосой головой, откровенно огорченный его недалекостью, и Хаммон понял, что из-за радости упустил какой-то важный нюанс.

— Ты и правда не догадываешься? — тихо спросил Кристи, глядя на Хаммона такими глазами, что тот содрогнулся и, словно ошпаренный догадкой, как стоял, так и сел на кочку.

Кристи понял сразу: если всё так поменялось, то в этой реальности может просто не быть тех, кого он любил и к кому стремился из той. Он настолько привык к постоянным подвохам и необходимости расплачиваться стократно за сущую безделицу, которую снисходительно швыряла ему в виде подачки жизнь, что и теперь не верил в отсутствие скрытой каверзы.

— Я должен проверить! — сказал он и почти побежал в направлении города. — Я должен всё это проверить!

Эфий и вскочивший Хаммон кинулись вслед за ним.

— Чудеса случаются! — крикнул клеомедянин, но Кристи лишь махнул рукой и прибавил шагу.

* * *

Фанни молча помешивала свой чай — пятую чашку за утро! — и не знала, как поступить. Джо позвонила и впервые заговорила именно с нею, а не с Диком. Лицо красавицы-итальянки припухло от слез, глаза стеклянно блестели, и под ними пролегли тени скорби. Фаина даже не предполагала, что в этой «коробочке с секретом» бушуют страсти из ларца, некогда раскрытого одной любопытной феминой по имени Пандора.

— Давай позавтракаем вместе в кафетерии, Джо? — предложила она, и Джоконда без колебаний согласилась.

— Ей просто нужно выплакаться, — сказал Дик, после вчерашних похорон такой же мрачный, как и начальница «Черных эльфов».

Но та не стала больше ни плакать, ни выговариваться. Фанни почувствовала, что ей просто хочется находиться рядом с кем-то, кто тоже знал Кристиана и кто понимает ее без лишних слов.

Так они и сидели за столиком, друг против друга, в полном молчании. Кафе то пустело, то вновь наполнялось людьми. Посетители оживленно шумели, играла музыка, бегали «синты»-официанты — всё как всегда. Утомившись от ничегонеделания, Паллада поняла, что пора уходить, и уже наклонилась к Джоконде, чтобы сказать об этом, как вдруг появление нескольких фигур у входа заставило ее замереть и отпрянуть. Джо ничего не заметила, продолжая крутить на блюдце чашку с давно уже холодным кофе.

Вихрь мыслей тут же пронесся в голове гречанки, когда она увидела Элинора, Эфия и Хаммона. Первой была: «Они передумали и не полетели в Египет». Но присутствовало что-то странное во взгляде Кристиана, чего она не замечала прежде, даже вчера, прощаясь с ним после траурного торжества и не подозревая о его самоубийственных намерениях насчет прыжка в мир Фараона. Глаза Элинора словно состарились на много десятилетий, а лицо и тело остались прежними. Да и Эфий, лукаво улыбнувшись, приложил к губам палец — и это был жест, не присущий культуре клеомедян, — подавая Фанни знак ничего не говорить Джоконде.

Хаммон и Эфий остались неподалеку от входа, а Кристиан осторожно подошел к Фанни с Джо и сел за свободный соседний столик. Гречанка сначала подумала, что он хочет разыграть Джоконду, но в следующее мгновение осязаемо почувствовала, что он просто пытается совладать с собой, как смертник на эшафоте, которому вдруг объявили об амнистии. «Почему он медлит? Что-то хочет выяснить?» — подумала Фанни.

И тут Джоконда наконец уловила его присутствие. Она вздрогнула, оставила чашку, посмотрела сквозь витрину на улицу, завертела головой, пристально вглядываясь в лица окружающих. Паллада указала ей глазами на соседа, и рука Джо мелко задрожала. Они с Кристианом, окаменев, с минуту смотрели друг на друга, а Хаммон поманил Фанни к ним с Эфием и мотнул головой в сторону улицы, приглашая на прогулку втроем.

И уже никто не обращал внимания на двух тихо обнявшихся молодых людей — девушку-южанку и юношу-северянина. Они стояли, прижимаясь друг к другу, и молчали, изо всех сил проглатывая рвущиеся рыдания и боясь, что первое же сказанное слово заставит хлынуть бурные, не предназначенные для любопытства зевак слезы.

«Этой ночью мне снился кошмар, Кристиан. Мне снилась жизнь без тебя»…

* * *

Племя Птичников пришло к кругу из белых валунов, чтобы принести дары великим богам, которые приходят со звезд. У вождя Сейхета и его жены Керечар, прежде рожавшей только девочек, сегодня появился наследник, и его назвали Араго, что означало «ястреб» и прочило будущему главе племени храбрость, ум и острый взор. Сама раванга Аучар, Говорящая Аучар, которая и в сорок весен казалась юной девушкой, посмотрела судьбу новорожденного и объявила ее счастливой. Птичники торжествовали, плясали неподалеку от белых валунов и пели песни во славу щедрых божеств.

И вот в самый разгар веселья, когда солнце уже закатилось за горы, в центре круга появился тот, кого никто не ждал. Голоса смолкли, и племя замерло.

Нетвердой походкой мужчина вышел наружу. Он был как обычный белый, кудрявый и не очень молодой — обычным белым был он, пришелец со звезд!

— А, это опять вы! — рассеянно сказал он на языке Птичников, и Говорящая, а вслед за нею и остальные опустились в траву на колени, но звездный странник этого даже не заметил. — Вы тут пляшете, а мне теперь черт знает сколько до дома добираться…

На щеке его краснело яркое пятно в форме женских губ, а взгляд был мечтательным-мечтательным. Отмеченный поцелуем белый бог картинно запрокинул голову, застил глаза рукой и оперся спиной на ствол сухого дерева.

— Ах, Фанни! Ах, чертовка! Проводила так проводила… Всю душу всколыхнула! — он посмотрел на вождя: — Ну вот и что мне теперь прикажешь делать, Сейхет?

— Будь нашим богом! — ответил тот, и за ним то же самое стали повторять сородичи.

— Да ну вас всех! Эх, Фанни — это Фанни! И чего мне не тридцать, и чего я не из ее мира?..

И тут мертвое дерево не выдержало его веса — или витиеватости речей — и сломалось. Но, даже падая в траву, Хаммон сохранил блаженную улыбку.

* * *

«Переписать историю заново нетрудно. Однако подумай, Фараон, так ли просто переписать жизнь?»

КОНЕЦ КНИГИ

Первая редакция: апрель — август 2004 г.

Последняя редакция: декабрь 2009 — май 2010 гг. (30 мая)

Комментарии

1

Режим бога (англ. — God mode или, в сокращенной геймерской версии, аббревиатура чит-кода — IDDQD) — это пароль бессмертия в виртуальных играх: персонаж в режиме iddqd становится неуязвим. Применяется нетерпеливыми игроками, желающими поскорее заглянуть «чем все кончится», а не тратить лишние часы на занудное прохождение квестов. Однако существуют и другие игры, например, «Цивилизации», где «режим бога» — это, наоборот, самый сложный режим. В этой книге автору более импонирует вторая (цивилизаторская) трактовка значения этого термина.

2

Уроборос (егип. — Ороборо, круг вселенной) — змей, кусающий себя за хвост. Греки называли его также «Всё в одном». Уроборос — эмблема цикла утраты и восстановления целостности, силы, которая вечно сама себя тратит и возобновляет, вечной цикличности, цикличности времени, бесконечности в пространстве, истины и познания в одном лице, соединения двух прародителей, андрогина, первобытных вод, тьмы, предшествовавшей творению, замкнутости вселенной в хаосе вод до прихода света, потенциала до его актуализации.

3

Бог из машины (лат. — Deus ex machinа). Фразеологизм, пришедший к нам из Древних Греции и Рима. Когда коллизии греко-римских спектаклей заходили в тупик и распутать их обычным, логическим способом, не представлялось возможным, древние постановщики вводили в сюжет некое божество, которое появлялось на специальной, весьма странного вида машине и произносило вердикт, всё расставляя по местам. Ныне это синоним сверхъестественного, божественного вмешательства в человеческие дела, счастливого случая, неожиданного и чудесного разрешения очень запутанной проблемы.

4

«Лангольеры» (англ. The Langoliers) — повесть американского писателя Стивена Кинга, впервые опубликованная в сборнике «Четыре после полуночи» в 1990 году эпохи войн и катаклизмов. Лангольеры — вымышленные страшные существа, которыми одного из героев повести пугал в детстве деспотичный отец. Эти твари якобы уничтожают прошлое и угрожают сожрать того, кто бесцельно растрачивает отпущенное ему время жизни.

Примечания

1

электронный помощник

2

1 кем — 1 м 60 см, минимальный рост для мужчины-кемлина в прошлые века

3

КИА — Кийарский институт археологии

4

Кромлех — (от бретонского «crom» — «круг» и «lech» — «камень»), один из видов мегалитических построек времен неолита и главным образом бронзового века. Обычно состоит из огромных (до 6–7 м высотой), отдельно стоящих камней, образующих одну или несколько концентрических окружностей. Они опоясывают площадку, в середине которой иногда находится дольмен или менгир. Назначение кромлеха спорно. Согласно одной из теорий, кромлехи связаны с солнечным культом и являлись храмами солнца. Примечание сделано, конечно, для понимания землянина, поскольку на кемлинском слово звучит иначе, но это добавит ненужных сложностей.

5

Ургаргу — доисторическое животное семейства псовых, вымершее, по мнению ученых, в каменном веке. Этот хищник отличался крупными размерами, идеальными пропорциями тела, выносливостью и неприхотливостью, имел в зависимости от ареала обитания темную или светлую шерсть и свирепый нрав. Мог жить как в стае, так и особняком. Считался самым опасным врагом доисторического человека и потому был им истреблен с появлением каменного оружия.

6

Так в среде посвященных называют штаб-квартиру «Черных эльфов» в Калифорнии и филиал Управления в Нью-Йорке.

7

Ролевик — одна из специализаций сотрудников Управления

8

Мосты Эйнштейна-Розена — это коридоры в изгибах пространства, внутри которых осуществляют гиперпространственные скачки.

9

«Удивительно» (искаж. итал.)

10

«Проклятая осмотрительность» (искаж. итал.)

11

Радиоуглеродный анализ — метод датирования органических материалов путем измерения содержания радиоактивного изотопа углерода С14. Этот метод широко применяется в археологии. Подробнее о методике — на страничке href=«http://chudesa.by.ru/rud.html%22=%22».

12

Так до эры объединений назывались люди, умевшие общаться с потусторонними силами и ныне зовущиеся шаманами.

13

От англ. «character» — «персонаж».

14

Элизиум — обитель душ умерших (др. — греч.). Аналог — поля Иалу (др. — егип.). В одном варианте это роща, где царит вечная весна. В другом — подземное царство.

15

Джек Ри — офицер-предатель, по вине которого погиб фаустянин Элинор в конце второго тома романа «Тень Уробороса (Лицедеи)».

16

«Договорились» — искаж. итал.

17

Роман о злоключениях хогморов можно найти по адресу href=http://samlib.ru/editors/g/gomonow_s_j/hiddenintheshedows.shtml%22=%22

Content

«РЕЖИМ БОГА (ПОСЛЕДНИЙ ШАГ)»

Из эпилога романа «Тень Уробороса (Лицедеи)»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I НЕВОЗМОЖНЫЕ УБИЙЦЫ

1. «Там» что-то есть…

2. Туллийский ящер

3. «Артавар ванта!»

4. Та-Дюлатар

5. Новый год

6. Гость Незнакомца

7. Схватка

ЧАСТЬ II ПОЛУБОГ ИЗ МАШИНЫ

1. Веги Сотис

2. Дочь шамана

3. Ставок больше нет?

4. В погоне за призраком

5. Obsession

6. Расшифрованные таблички-вальди

7. Первый и седьмой

ЧАСТЬ III ДЕТИ ЧЕРНЫХ ЗВЕЗД

1. Тайный Кийар

2. Отшельник

3. Параллакс жертвы

4. Medico della Peste

5. Дважды проклятый

6. Гнев небесный

7. Завещание Гельтенстаха

ЭПИЛОГ

Комментарии

Примечания