Саймон Кларк

Чужак

Мужчине в поезде,

Девочке в библиотеке,

Семье на пляже,

Любовникам, уснувшим в постели.

Для чужаков повсюду и везде

1

— Где вы его нашли?

— На Лайм Бэй, у самой воды. Перебрался через залив на фибергласовом каноэ.

— Через залив на каноэ?

— Парню повезло. Сегодня хороший западный ветер. Он сказал, что потратил меньше трех часов.

— И как?

— Устал. Немного обгорел на солнце, но…

— Да я о другом. Он говорит?

— Не волнуйся. Парень — один из нас… У него голубые глаза.

— Уверен?

— Абсолютно. Вплоть до акцента. Рассказал, что ходил в школу в Льюисе, пока не началась вся эта заварушка.

— За ним присматривают?

— Ему дали кофе и сандвичи. На мой взгляд, он здоров как бык.

Я уже шел вместе с толпой, желавшей как можно скорее посмотреть на то, что вынесло на берег наше большое, грязное, старое озеро. Те, кто постарше, старались сдерживать шаг, чтобы не выдать своего волнения, но было прекрасно видно, что-то случилось. Чужак в городе. Появление любого человека со стороны становилось большим событием. Людьми овладевало возбуждение. Им хотелось порадовать себя видом свежего лица.

Бен взглянул на меня.

— Грег, вообще-то ты можешь и не ходить. — Он улыбнулся, счастливый, как мальчишка в день рождения. — Парень — один из нас.

— Тогда я просто проверю. Это же никому не повредит, верно?

— Делай, как хочешь. Но он местный. Говорят, из-за залива, из Льюиса.

— В Льюисе никто не живет.

— Может, он уехал из города раньше, — прокаркала какая-то милая старушенция, имя которой никак не удерживалось в меня в памяти.

— Или его вообще там не было.

— Может быть, согласился я.

— Да. — Незнакомый парнишка хмуро уставился на меня. — Так вы его не тронете?

— Конечно, не трону. — Я пожал плечами. — Никаких проблем. Не стоит волноваться.

Если уж на то пошло, они все напоминали толпу детишек, спешащих к праздничному столу. Сияющие глаза, расплывшиеся в улыбке лица… И все спешат по дороге, ведущей к берегу, где — в этом можно не сомневаться — другие счастливые обитатели нашего милого городка под названием Салливан уже потчуют голодного и совсем еще недавно всеми преследуемого юнца превосходными свежими сандвичами и горячим кофе.

По-моему, население Салливана участвовало в репетиции, готовясь к тому дню, когда на окраине города появятся либо подразделения регулярной армии, либо конвой национальных гвардейцев, либо торжествующие колонны обитателей Диснейленда и сообщат, что все нормально, что мир вернулся к прежней жизни, что Америка та же, какой была десять месяцев назад. Да. Надежды. Чертовы надежды.

Не поймите меня неправильно. Это не те люди, которые весь прошлый год плакали над пролитым молоком. Нет, на мой взгляд, они вообще делали вид, что никакое молоко и не проливалось.

Но, разумеется, оно пролилось. Да еще как.

Я смотрел на толпу — люди разве что не бежали, размахивали руками, переговаривались и улыбались друг другу. Они думали, что это первый признак возвращения к нормальной жизни. А я? Я отошел в сторону и уселся на капот пылившегося в тени «мерседеса». Солнце в то майское утро припекало нещадно. В такой день погода может легко сыграть с вами злую шутку. С озера тянет холодком, но стоит задержаться на открытом месте, как его коварные лучи мигом сожгут несколько дюймов кожи на вашем незащищенном лице.

Я сидел, наблюдая за скользящими по земле комочками солнечного света. Они напоминали пьяных пауков. Бен называет падающий сквозь листья свет «сеточкой». Какая чушь. По-моему, это танцующие пьяные пауки, только сделанные из света. Я сидел, чертя прутиком в пыли. Получались главным образом виселицы с повешенными. Больше всего мне хотелось вспрыгнуть на машину и крикнуть этой кучке счастливых горожан.

ИДИОТЫ!

Большинство уже немолоды. По крайней мере, уже находятся по ту сторону пятидесяти, которая ближе к могиле.

ИДИОТЫ!

Меня жутко раздражал их не разбавленный сомнением, тупой, самодовольный оптимизм. Это проклятый, бьющий через край оптимизм. А ведь у многих дети ушли из Салливана, направились в большие города, надеясь в глубине души, что там все осталось по-прежнему, как и раньше, что там сияют огни, в магазинах полно покупателей, в театрах идут спектакли, а тротуары загружены беззаботными мужчинами, женщинами и детьми. Да, лежащие за холмами территории магнитом притягивали к себе молодежь. Только вот никто из ушедших так и не вернулся обратно. Они, говоря словами одной песенки, ушли навсегда.

И тем не менее в сердцах этих людей, нет ни капли сомнения. Задыхаясь надеждой, они упрямо стремятся к берегу и задают себе один вопрос: уж не вернулся ли мой Пит?

Или:

Пожалуйста, Господи, пусть это будет мой сыночек, Бен. Пожалуйста, пусть он вернется ко мне…

Молитесь, молитесь. Потому что это вовсе не он. Никто из тех, кто ушел после того злосчастного первого июля, так и не возвратился. За последние несколько месяцев пришли лишь несколько чужаков. Можно было брать краску и без колебаний выводить у них на лбу крупными черными буквами: ЧУЖАКИ.

Помяни дьявола…

Толпа повалила назад. Теперь с ней был парень лет семнадцати. Да, верно, голубоглазый. Со светлыми волосами, такими аккуратными, как будто он только что побывал на свадьбе у своей сестры. Опрятно одет. Чистые туфли… то есть относительно чистые. Может быть, на той стороне озера парнишка залез в магазин и разжился новенькой парой. Он шел, попивая кофе из бумажного стаканчика. Мне он показался усталым. Но голубые глаза были ясными, чистыми. Парень разговаривал с горожанами, которые вели его к дому на окраине Салливана, куда селили всех пришлых и где они жили до тех пор, пока их не принимала та или иная семья. Он прямо-таки источал дружелюбие. Такие, как он, носят одежду, которая нравится мамочке, таких не увидишь на столе в морге с выпущенными наружу кишками. Когда они проходили мимо, мальчишка, разговаривавший со мной несколько минут назад, повернулся в мою сторону. Его примеру последовала еще пара человек. Взгляды сердитые, даже злые. Они словно предупреждали ясно и твердо: оставь его в покое, Валдива. Он один из нас. Он в порядке, Валдива. Не трогай парня…

Я смотрел, как он идет мимо, окруженный этими как бы телохранителями. Прихлебывает кофе. Отпускает лестное замечание по поводу городской церкви. Старики улыбаются. Как они довольны, как горды тем, что этот милый молодой человек сказал что-то милое об их замечательном городе.

Потом парень посмотрел на меня. Я сидел на машине, рисуя в пыли повешенных и глядя прямо на него. Ясные голубые глаза, не забыли? Видя такие, невольно вспоминаешь невинные очи Иисуса в витринном стекле. Люди бросали на меня злые взгляды, словно говоря: «Ну, что же ты молчишь? Нечего сказать, да?»

Бен улыбнулся и пожал плечами. «Не сердись на них, не обижайся. Они взволнованы, вот и все. Как дети, радующиеся появлению нового товарища. Им хочется держать его при себе, ни с кем его не делить».

Я выждал час, прежде чем пойти к пансионату. Там пришлось подождать еще немного. Припекавшее солнце загнало меня под сень деревьев. Я слушал звуки Салливана. Где-то неподалеку играли на пианино. Легкие, как будто искрящиеся ноты как нельзя лучше подходили этому солнечному дню. Где-то немного дальше на улице лаяла собака. Перекрикивались дети, бросая в небо мяч. Жужжали над цветами пчелы. Беззаботно пели птицы. Какой-то старик пилил во дворе дерево. Обычные звуки, какие я слышал каждый божий день.

И я стоял, разглядывая фасад дома, а его окна разглядывали меня.

Наконец чужак вышел. Он был не один. Его окружали с десяток мужчин и женщин. Может быть, они собирались показать ему город и познакомить с представителями местной власти, может быть, в их планы даже входило посещение нашей чертовой Торговой Палаты. Я не знаю, чем они хотели поразить его, прежде чем дать возможность отдохнуть. Я видел, как он спустился к тротуару. Парень расслабился и дружески улыбался.

Я пристально посмотрел на него. Я смотрел до тех пор, пока от напряжения у меня не стали слезиться глаза. Поначалу ничего не было. И я даже собрался уйти, но потом внутри меня появился тот крохотный комочек неясного ощущения. Даже не знаю, как его описать. Беспокойство? Напряжение? Пожалуй, более всего это ощущение похоже на то, которое испытываешь, когда в первый раз залезаешь на вышку в бассейне и становишься на край доски для прыжков. Комок как бы уплотняется, делается все туже. Мышцы на ногах и руках отвердевают, напрягаются, скручиваются так, словно стремятся вырваться из-под кожи. Даже мускулы на спине, будто зараженные своей собственной жизнью, ворочаются, как лезущие из земли на свет червяки.

Горожане, сопровождавшие чужака, остановились. Застыли как вкопанные, как будто я прицелился им прямо в головы. На всех лицах одно и то же выражение. Полное разочарование, как у детишек, проснувшихся у рождественской елки и обнаружившие, что Санта Клаус так и не приходил.

Все то время, пока я ждал, мой топор стоял у дерева. Хотя я уже несколько месяцев рубил лес, чтобы заработать на пропитание, руки все еще болели, если приходилось носить его слишком долго. Это был здоровенный сукин сын, с лезвием в форме полумесяца, отливающим серебром, и длинной, толстой рукоятью, потемневшей от моего пота. Знаю, я о нем умолчал. Наверное, надеялся обойтись без него. Но нет, не получится. Я пообещал себе, что расскажу обо всем, без утайки. Вы понимаете?

Так вот.

Я поднял топор.

Выступил из тени.

И ударил чужака.

Первый удар. По голове. Сбить его на землю. Ударил так сильно, что топор расщепил нижнюю челюсть. Кость, с прекрасными белыми зубами, шлепнулась на землю.

Второй удар. В середину спины, когда он падает. Перерубить спинной мозг. Руки могут дергаться, голова ворочаться, но с бездействующими ногами ему не уйти.

Третий удар. Четвертый. Пятый. По лежащему телу. По груди, животу, паху. Раскроить грудную клетку, как кочан капусты. Взрезать живот, чтобы выпустить внутренности. Кровавые змеи расползаются по всему полу. Посмотрим, как они расползутся. А они расползутся!

Отлично. Как он это воспринял? Наверное, кричал. Наверное, пытался убежать. Или уже знал, что я буду делать? И просто стоял, ожидая, пока в него вонзится топор?

Не знаю. На меня что-то временами находит. Потом — только отдельные образы, как стоп-кадры в кино: торчащие из мяса ребра и, конечно, кровь, много крови, заливающей дорожку.

Чужак лежит мертвым у моих ног, а я кричу что-то, бросаю слова в тупые каменные лица мужчин и женщин.

— Вы же знали, мать вашу! Знали, что он не один из нас. Почему не убили? Почему ждали, пока это сделаю я? Почему я должен делать за вас эту мерзкую, вонючую работу?

Когда девять месяцев назад я впервые появился в Салливане, кто-то дал мне шоколадный кекс. Я был так голоден, что сказал, будто шоколадный кекс мое любимое лакомство. Своего рода код, которым вы пользуетесь, когда хотите получить добавку. Накорми они меня дерьмом, я бы и его назвал любимым блюдом. Настолько мне хотелось есть.

Потом, позже, я сидел на скамейке, с которой открывался вид на озеро. Мастер и миссис Ангстрем принесли мне шоколадный кекс. Они ничего не сказали. Просто поставили тарелочку. И тихо, почти крадучись, как будто оставляя спящего младенца, ушли.

Шоколадный кекс. Вообще-то я не большой любитель шоколадных кексов. Съесть этот лоснящийся на солнце кусок было для меня примерно равнозначно тому, чтобы расправить перышки крыльев и подняться в небо.

Они всегда дают мне шоколадный кекс после того…

Интересно, может быть, это нечто вроде жертвоприношения? Может быть, таким образом они как бы говорят: «Прости нас, сынок. Жаль, что тебе пришлось пройти через это». Утешительное подношение?

Или просто плата палачу?

Если так, то ценят меня довольно дешево.

Весь остаток дня ко мне никто не подходил. Лицо обгорело и начало покрываться волдырями, но я этого не замечал. Просто сидел, пока солнце не закатилось, а на небе одна за другой не стали проступать первые звезды.

2

С голубоглазым чужаком поступили, как с бешеным зверем: сожгли его тело на берегу, а пепел закопали там, где уже покоился прах других. Потом в отеле состоялось большое собрание. Я не пошел, но знал, о чем там говорили. Утром в Салливане появился не какой-нибудь хлебный бандит-южанин. Озеро принесло обычного голубоглазого парня из соседнего города. Так случилось, что он заболел этой странной болезнью. Значит, все изменилось. И изменилось к худшему. Пройдет еще какое-то время, и мужчины и женщины Салливана начнут со страхом посматривать на меня — а что если моя сигнальная система сработает и при взгляде на них?

Я вышел из города и отправился к заливу Лайм Бэй. Там, на мысе, есть холмик из белых камней. Каждый вечер я добавляю к нему еще дюжину. Сейчас он уже размером с грузовик: аккуратный, почти идеально ровный куб, бледно светящийся, когда в небе стоит луна. Камни там самых разных размеров и форм, но если остановиться и смотреть на них достаточно долго, то они начинают представать фрагментами некой мозаики. Поначалу я собирался построить небольшое возвышение размером, может быть, с простыню и высотой примерно до колена. Но потом эта штука стала разрастаться.

Однажды Бен назвал меня «одержимым». Он был пьян и злился на меня за что-то. Потом извинился.

Но так оно и есть. Наверное, я и впрямь одержимый. Каждый вечер «пирамида» подрастает на пару дюймов. Я беру обломок белой скалы величиной с коробку из-под сигарет или картонку из-под обуви, выбирая либо прямоугольный, либо плоский, как книга, либо широкий. Потом стою и смотрю на свое строение. Иногда это затягивается на какое-то время, но, в конце концов, я нахожу то место, куда его положить, как бывает, когда складываешь игрушечную мозаику. Каким-то образом мой мозг идеально соотносит форму камня в руке с формой свободного пространства в аккуратно сложенной груде.

Работал я либо ночью, когда достаточно яркая луна позволяет видеть предмет моей «одержимости», либо на рассвете, либо в вечерних сумерках. Здесь, вдали от города, на меня никто не пялится, как на уродца в клетке. На мысе домов нет. Нет и столь ценимых ныне деревьев. Мыс похож на палец, который суша ткнула в озеро.

Часы на городской башне пробили полночь. Я работаю. Исполняю ритмичный ритуал. Выбираю камень. Подхожу. Смотрю на «объект одержимости». Смотрю на камень в руке. Потом кладу его на подходящее место. Стою и смотрю. Прислушиваюсь к собственному дыханию. К стрекотанью сверчков. К крикам ночных птиц. Делаю все еще раз. В ту ночь я поранил палец, заталкивая камень в углубление. Но это не нарушило привычного ритма. Кровь на камнях. Сочно-красные отпечатки руки. Они не выглядят неуместными. То, что надо.

— Не стоило бы тебе этим заниматься, Грег.

Я поднял голову и увидел Линн. Она стояла, теребя поясок хлопчатобумажной юбки-клеш. Я впервые видел, что она по-настоящему нервничает. Словно ее что-то напугало. Девять месяцев назад на ней была эта же самая юбка, и тогда я сказал, что мне такие нравятся. Сегодня она снова ее надела, чтобы угодить мне. Синдром шоколадного кекса, верно?

— Не занимайся этим сегодня, Грег. — Она повторяла одно и то же, как заклинание. — Тебя ведь никто не заставляет.

— По крайней мере, есть что делать. — Да, черт возьми. Такая уж у меня гребаная, навязчивая идея. Своего рода пунктик. — Где Уильям?

— Спит.

— Как дети?

— Нормально. Все хорошо. И собачки тоже в порядке, если тебя и это интересует. — Линн рассмеялась. Раньше она так не смеялась. Смех получился нервный… какой-то скованный. Конечно, ей было страшно. Она боялась меня. И, тем не менее, пришла. Разве что шоколадный кекс не захватила.

— Грег, почему бы нам с тобой не прогуляться по берегу?

— Не могу. — Я поднял камень размером с человеческий череп. На месте воображаемых глаз темнели впадинки. — Не уложил положенные двенадцать кусков.

— Но ты не обязан это делать, понимаешь? — Ее глаза блеснули в лунном свете. — Они… — Линн остановилась, подбирая слова, — их теперь никто не потревожит.

У меня сдавило горло, как бывает, когда знаешь, что сказать нечего. Я нашел отличное место для похожего на череп камня. Вот так. Там, где мог бы быть рот, появилось кровавое пятно.

Прошло еще какое-то время, прежде чем я выдавил застрявшие в горле слова.

— Тебе бы лучше вернуться домой, к Уильяму. Что он подумает, если проснется и увидит, что тебя нет.

— Уильям знает, где я.

— Ты давненько сюда не приходила. Что случилось сегодня?

— Была занята с Адамом и Маршей. Последние недели такие трудные. Девочка плохо спит, а днем за ней все приходится убирать. Врач говорит, что в два года дети всегда такие.

— Я видел, как Уильям гулял с ними по пляжу. Знаешь, у тебя хороший муж.

— Знаю.

— Тогда зачем приходишь ко мне?

— Я думала…

— Ты думала? А может, это Совещание так решило, а? Может, они позвонили тебе и сказали, что с Грегом Валдивой надо поработать? Чтобы он не был таким букой, а?

— Я прекрасно знаю, что сегодня произошло. Вот и подумала, что, может быть, тебе захочется с кем-то поговорить.

— Или кого-нибудь трахнуть.

Она улыбнулась.

— Если ты этого хочешь. Буду более чем рада…

— Сыграть роль шлюхи?

— Все, что захочешь, Грег. Я все сделаю…

— Все? Все, что захочу? — Я и сам не заметил, как повысил голос. Сердце колотилось в груди, словно кто-то безжалостно барабанил по ребрам кулаком. Да, она сделает все что угодно. Можно быть жестоким. Можно причинить ей боль, ударить кулаком в момент оргазма. И она только улыбнется и скажет: «Спасибо, Грег. Я так рада, что смогла тебе помочь». Она скажет это вежливо, тоном услужливой гостиничной горничной. И улыбка ее не дрогнет. Я могу оскорблять ее, поносить ее мужа, глумиться над ее детьми. Вот почему она вызывала во мне такую злость. Потому, что она готова принести себя в жертву, только бы угодить мне. Только бы я был паинькой. Как будто Грег Валдива — это какое-то гнусное косматое божество или что-то вроде того. Весь Салливан с радостью лизал бы мне зад, лишь бы я не сердился. А все потому, что мне удалось распознать настоящего чужака. Я снова их спас. Только мне-то от этого лучше не стало. Не стало легче от предложенного шоколадного кекса. От предложившей себя чужой жены.

И вот что я вам скажу: нет в этом ничего хорошего. Гордиться тут нечем. Однажды, вскоре после того, как я пришел в Салливан, мне стало чертовски одиноко, и я трахнул Линн. И тут же весь этот милый, славный городок смекнул, что к чему. Они быстренько сообразили, как это выгодно, если я прилеплюсь к ней. Поняли, что если время от времени подкладывать ее под меня, то я буду весел и счастлив. Может быть, я даже влюблюсь в Линн, и тогда уж она приберет меня к рукам. А значит, и весь Салливан возьмет Валдиву на крючок. И я никуда не уйду. Навечно останусь их ангелом-хранителем.

Только вот не сработал их план. Не все вышло так, как им хотелось. Да, Линн прекрасная женщина. У нее гибкое тело супермодели. Она восхитительная любовница, достойная золотой медали. Но я трахнул ее потому, что мне было одиноко и хотелось спать, обнимая женщину. Это не стало привычкой, потому что меня жгло чувство вины. Ее муж — славный парень. Спокойный, вежливый, всегда мне улыбается, как будто это я оказываю ему услугу, развлекаясь с его женщиной.

Вот почему, когда в голосе Линн послышались эдакие сладкие нотки, и когда она двинулась ко мне, покачивая бедрами и бросая призывные взгляды, я вдруг подумал, что было бы совсем не плохо превратиться в какое-нибудь страшилище, с черной душой и облупленным носом.

Но расчетливая жестокость не по мне. Нет. Линн такая милая, такая славная. Поэтому я лишь покачал головой, повторяя голосом, звучащим в моих ушах хриплым шепотом:

— Иди домой, Линн. Уже поздно.

— Но я хочу остаться с тобой, Грег.

— Твое место дома, Линн. Твои дети и муж уже спят. Возвращайся к ним, Линн.

— Грег…

— Линн, пожалуйста. Я был бы рад… действительно рад, если бы меня оставили в покое. — Я взглянул на нее и представил, как было бы чудесно увидеть ее обнаженной, целовать ее груди, гладить ее ноги. Но чувство вины, тут же пронзило меня, как пылающий кол. — Линн, иди домой.

Она вздохнула.

— Хорошо, Грег. — Ее голос прозвучал так ласково, так нежно, что кровь зазвенела в моих жилах. — Но если что-то понадобиться, ты знаешь, где меня найти. — Позвони мне, ладно?

— Ладно, спасибо, Линн. — Я сказал это так, как будто действительно собирался позвонить. Более того, я действительно собирался позвонить.

Она медлила. Я подумал, что Линн поцелует меня. Как целуют, желая спокойной ночи. Если бы она это сделала, вряд ли я удержался бы от того, чтобы не поцеловать ее в ответ, прямо в мягкие, сочные губы. И тогда меня бы понесло по древней как мир колее. Я бы наверняка ее поимел. Но не там, не рядом с этой грудой камней, которая будет расти до тех пор, пока не коснется небес. Или пока я не умру. Одно из двух.

Но Линн широко улыбнулась, и, пожелав спокойной ночи, зашагала по тропинке в направлении дома и семьи. А я стоял и смотрел на озеро. Лунный свет наполнял его огоньками, которые как бы набухали, а потом съеживались, словно миллионы бьющихся сердец. Без Линн ночной воздух больше не благоухал ароматом ее духов. В нем ощущался запах озерной воды. В конце концов, гул сердца стих, и я снова смог слышать стрекот сверчков и пение ночных птиц.

И вот я положил последний камень из назначенной дюжины. Сооружение из белого камня, весом примерно в шесть тонн, тускло мерцало в лунном свете. В какой-то момент разум устремился через камень в землю, гонимый иррациональным желанием увидеть, что сделали девять месяцев с теми, кто лежал там, внизу.

Тут уж потребовалось физическое усилие, настоящий тормоз, чтобы остановиться, не давать воли воображению. Но все равно одна картина не уходила из памяти.

Я посетил их через неделю после того, как похоронил мать и двенадцатилетнюю сестру здесь, на мысе. Какой-то зверь разрыл общую могилу, в которой они лежали вместе. К краям ямы прилипли пряди чудесных темных волос Челлы. Они походили на выброшенные на берег морские водоросли. Тварь разорвала ее лица, навечно застряла в моей памяти, впечаталась в мозг нестираемым клеймом. Челла любила играть своими волосами. Не так, как обычно делают девочки, когда хотят выглядеть привлекательнее. Нет, она просто дурачилась.

Мама сходила с ума, видя торчащие во все стороны, склеенные гелем волосяные шипы или переплетенные проволокой косички. Однако, настоящая бомба взорвалась тогда, когда Челла использовала вместо шампуня бумажный клей (это не та дрянь, нанюхавшись которой прыгаешь с крыши школы или превращаешь в факел директорскую машину, а безобидная смесь муки и воды). В общем, она обмазала этой гадостью волосы, а потом скрутила их так, что они стали похожи на рог единорога. Фокус добавил ей добрый фут роста. Более того, рог затвердел не хуже бетона.

Мама не выдержала. Но позже она увидела в случившемся и смешную сторону. Точнее, шестью неделями позже.

Именно тогда, увидев ее чудесные волосы в грязи, разорванные каким-то слюнявым енотом и разбросанные будто водоросли, я почувствовал, что это уже слишком. Именно тогда у меня и случился этот сдвиг, который можно назвать одержимостью или помешательством. Я забросал яму землей. Потом уложил сверху слой камней, чтобы уже ничто не потревожило могилу. Работая, я обратил внимание на то, что из камней разной формы можно создать что-то вроде мозаичных узоров. Я собирал и выкладывал камни. Вширь и вверх. Добавлял все новые и новые. Наверное, я бы уже не смог остановиться, если бы даже попытался.

Это памятник матери и сестре. По-моему, хороший. Через сотню лет на мыс придут люди, посмотрят на огромный каменный куб и — даже не зная, кто здесь лежит — скажут, что тут похоронен кто-то важный. Их не забудут.

В день, когда умер чужак — тот, с глазами Иисуса, — я решил построить другой памятник. В память тех, кого я когда-либо встречал. Тех, кого мне пришлось убить. Черт побери, может быть, это даже будет что-то вроде памятника мне самому. Пусть люди, пришедшие к нему через сто лет, поймут, какой была жизнь в тот год, когда весь мир пошел под откос.

Я решил, что этот памятник будет историей о том, что случилось с нашим миром и что случилось со мной.

Вот таким он и получился.

3

Вы понимаете людей? Можете угадать, какие мысли бродят в их головах? Одно время я встречался с девушкой, которая могла быть мила со мной весь день, а вечером вдруг отворачивалась и говорила, что день был полным дерьмом. Если она была мила одну неделю, то на следующей становилась совершеннейшей стервой — как будто превысила счет добродушия и старалась восстановить баланс.

Примерно то же случилось и со всем Салливаном через три дня после того, как я убил голубоглазого чужака. Маятник настроения качнулся от благодарности к ненависти. Ладно, ненависть была скрытой. Но они ненавидели меня, когда говорили «Доброе утро, Грег». Когда я привозил дрова, им с трудом удавалось оставаться заискивающе милыми. Никто ничего не говорил мне в лицо, но по сдержанным, отрывистым репликам я понимал — они любезны со мной только потому, что ничего другого им не остается. Что ж, так случалось каждый раз после того, как я делал за них грязную, кровавую работу

На это раз все получилось не совсем так.

Я вел грузовичок по привычному маршруту, выгружая связки хвороста и корзины с поленьями у симпатичных домиков с гаражами на две машины и бассейнами на заднем дворике.

— Спасибо, Грег.

— Добрый день, Грег.

— Увидимся в пятницу, Грег.

— Эй, угостись холодненькой содовой, Грег.

Да, одна и та же песня. Они пели ее изо дня в день, когда я подносил дрова к печам, на которых теперь готовили пищу. Электричество в городе подавали лишь шесть часов в сутки. Они благодарили меня, и я отвечал им тем же. Желал доброго дня. Говорил «спасибо», когда мне предлагали утолить жажду или перекусить. Но при этом легко угадывал их мысли.

Ты какой-то странный, Грег Валдива. Что у тебя внутри там? откуда ты знаешь, что у чужака плохая кровь? Может, ты возбуждаешься, когда вышибаешь кому-то мозги? Тебя не тошнит от себя самого, когда ты рубишь их топором, так что кровь заливает весь тротуар?

Ты мерзкий сукин сын, Валдива.

Да мы запросто прогнали бы тебя из города.

К черту, мы бы пристрелили тебя, ты, чудовище…

Вот что они думали.

Но разве ты сам не так считаешь?

Может быть. И тогда я и впрямь какое-то чудовище. Но чудовище ручное, домашнее. Монстр-любимчик города Салливана. Потому я не пускаю в город других монстров, куда более опасных. Монстров из внешнего мира.

Сегодня все шло по обычному распорядку. Милые, любезные приветствия. Неприязненные взгляды. А беда случилась, когда я подъехал к одному домику в самом конце улицы, где в тени вишневых деревьев стоял слегка поржавевший летний столик и с полдесятка стульев. Их было восемь или девять, подростков, покуривавших сигареты и потягивавших пиво из больших пластиковых бутылок. С большинством из них я бы с удовольствием перекинулся парой слов. Кроме одного. Этот сопляк постоянно смотрел на меня так, словно я был дерьмом, на которое он только что наступил. Его звали Кроутер. Их семья имела какое-то отношение к заводу по производству батареек в Льюисе. Кроутер был здорово пьян. Пьян и зол. Ему светило унаследовать «Кроутер Электрикл» и заделаться миллионером, только вот десять месяцев назад заводик, как и почти весь Льюис, превратился в огромную кучу обгорелого кирпича. И теперь парень смотрел на мир, как бы говоря: «Ну, мне терять уже нечего».

— Как жизнь, Валдива? — дружелюбно прокричал Кроутер, глядя на меня нарочито нагло и презрительно, словно его при виде меня распирало от отвращения.

— Спасибо, хорошо, — ответил я.

— Вижу, у тебя дровишки. — Он ухмыльнулся своим дружкам. — А для меня что-нибудь есть, а, Валдива?

— Дрова для всех, кому они нужны.

Ребята добродушно рассмеялись. Увидели, что я понял шутку и не обиделся.

— А для меня найдется, Грег?

Я посмотрел на подавшую голос девушку. Симпатичная. И улыбка у нее приятная.

Кроутеру это не понравилось. Надменная ухмылочка мигом исчезла с его лица.

— Зачем тебе такая дерьмовая работа, Валдива?

— Доставка дров?

— Ну да. Зачем тебе этот приработок? На кой собирать деревяшки, когда ты здесь и без того самый главный?

— Насчет этого не знаю. — Я вытащил пару вязанок из кузова и положил на дорожку.

— Конечно, знаешь, Валдива. У тебя же есть настоящая профессия. Развозить дрова… это… это же унижать себя.

— Платить за жилье как-то ведь надо.

— Да они отдадут тебе любой особняк. Ты только попроси. — Он показал пальцем на дом у себя за спиной. — Отдадут мой гребаный дом, если на то пошло. Вышвырнут меня вон, и я стану жить в твоей хибаре у озера. Ну, что ты об этом думаешь?

Я постарался отшутиться, надо было еще оставить немного поленьев.

— Мне большой дом ни к чему, Кроутер. По крайней мере, такой, как твой.

— Милый домик: есть, где развлечься. — Он погладил сидевшую рядом девушку по голой коленке.

— Представляю, — сказал я. — Кстати, твой отец попросил лишний галлон керосина. Где поставить?

— Счас… дай подумать. — Он сделал вид, что размышляет над моим вопросом. — Знаю… поставь туда… где не светит солнце, хорошо?

Кроутер развеселился, собственная шутка ему явно пришлась по вкусу, но приятелям, похоже, стало не до смеха. Они принялись встревоженно переглядываться, будто почувствовали что-то неладное.

Может, это пиво развязало Кроутеру язык.

— Послушай, Валдива, а каково это… ну, ты знаешь… когда расправляешься с каким-то из тех… хлебных бандитов. Ты ведь их… — Он рубанул рукой. — Ну, понимаешь…

— Кроутер! — Девушка зашипела на него так, словно парень только что совершил крупную оплошность на каком-нибудь светском приеме.

Он не слушал.

— Знаешь, я видел, как ты с ними обходишься. Ну, скажу, то еще месиво. Я что имею в виду… ты ведь даешь себе волю, да? Делаешь из них фарш, верно? Бац! И нету головы. Бац! И рук нет. Да, умеешь ты их крошить, верно?

Теперь пьяные дружки Кроутера совсем разволновались. Стали дергать его за руки, шипеть. Я слышал, как один умоляюще пробормотал:

— Эй, перестань. Остынь, приятель. Не зли его.

— А почему это мне нельзя его позлить? — возмутился Кроутер. Громко, во весь голос. — Почему мне нельзя позлить этого ублюдка? Кем он себя возомнил, этот хренов Валдива? Всего-то год, как здесь, а уже герой, да? А что он такого делает? Ну, замесит пару каких-нибудь хлебных бандюганов за месяц, и что? — Парня понесло. Он, пошатнувшись, поднялся, приблизился ко мне и рухнул на колени. Потом сложил руки, как будто собирался молиться, закатил глаза и заголосил: — О, Великий Валдива, о, всемогущий, прости, если наговорил лишнего. Не гневайся. Не отворачивайся от меня, несчастного. Не лишай меня даров твоих. — Наверное, ему вспомнилась недавняя шутка. — Пожалуйста, всемогущий Валдива, подари мне своих деревяшек. Прекрасны деревяшки твои, о, великий Валдива! Дай же мне деревяшку. Дай мне побольше деревяшек!

Дружки Кроутера вроде бы хотели его оттащить, но смелости им хватило всего на несколько шагов. Потом они остановились, сбившись в кучку, встревоженные и напуганные. Только переглянувшись, как бы говоря, вот дерьмо, что же теперь делать?

А Кроутер все стоял на коленях, изображая кающегося грешника, но в пьяных, мутных глазах проблескивала злость.

Я постарался придать лицу бесстрастное выражение.

— Керосин будет здесь, рядом с дровами. Заеду в следующую пятницу. Если твоему отцу понадобится еще, заброшу галлон завтра, после полудня.

Кроутер вдруг вскочил, словно его потянули за волосы.

— И мы должны благодарить тебя, да?

— Послушай, мне неприятности ни к чему. Я только…

— Тебе неприятности ни к чему… Да ты сам НЕПРИЯТНОСТЬ. Не знал? Здесь же все тебе бояться, Валдива.

— Не забудь, что я сказал насчет керосина. — Я опустил брезентовый полог.

— Но я тебя не боюсь, Валдива. — Его красное, разгоряченное лицо как-то сразу побледнело до восковой белизны. — Я не боюсь тебя, слышишь?

— Кроутер. — Как будто компенсируя его крик, я понизил голос до шепота. — Успокойся, ладно?

Он перестал орать и только пялился на меня выпученными глазами, а когда я повернулся, чтобы сесть в кабину, схватил полено и запустил им в меня. Левая сторона лица мгновенно онемела. Боли поначалу не было. Отлично, сказал я себе, вернись и останови его. Но удар оказался сильнее, чем показалось в первый момент. Я вдруг пошатнулся, и когда Кроутер снова поднял полено, то даже не закрылся рукой. Боже, я не смог защититься. Помню только горящее от ярости лицо. И полные ненависти глаза. Наверное, такое выражение появлялось и у меня, когда я убивал.

4

Аутсайдер. Им я всегда был в школе. По крайней мере, я постоянно чувствовал себя аутсайдером. Всегда один. Меня никуда не приглашали. Не поймите меня неправильно, у меня были друзья, но при этом я постоянно ощущал себя посторонним, как будто что-то стояло между мной и другими ребятами. Иногда я ловил на себе их настороженные взгляды и читал их мысли.

Этот Грег Валдива… Он какой-то не такой…

Не такой?

В чем?

Почему?

Не знаю.

Я не знал ответов на эти вопросы тогда. Не знаю их и сейчас. У меня не было странных хобби, я не ставил своей целью собрать миллион оберток от шоколадных батончиков, не стремился заучивать наизусть смешные реплики из фильмов. Я не испытывал романтической привязанности к животным. Ничего подобного. Никто бы не назвал меня чудаком или отшельником. Правда, я никогда не дрался. Когда другие ребята колотили друг друга под крики возбужденных зрителей «дай ему, дай!», я же оставался абсолютно равнодушным и не визжал от восторга при виде разбитого в кровь носа. Наоборот, меня тошнило. Некоторые говорили, что я трус.

Вон идет Валдива с подносом — толкни его под локоть. Поставь ему подножку в классе. Возьми его учебник и нацарапай на обложке «Валдива-педик». В общем, ничего особенного.

Я никак на это не реагировал. Не обращал внимания. Как бы отгораживался от всего этого. Закрывался. Делал вид, что это происходит не со мной, а с кем-то другим. Впрочем, сильно мне никто не осаждал, кулаки в ход мои сверстники не пускали.

Потом все изменилось.

Помню, однажды я шел из школы домой. Мне еще не было четырнадцати. Я нес какие-то папки и книги. В парке, у качелей, как обычно расположился Чанк со своей бандой. Чанком[1] его прозвали из-за толстых ляжек и мощных рук. Казалось, мускулы выпирали даже из-под кожи его наголо бритой головы. Он считался незаменимым в школьной футбольной команде. И еще он занимался боксом. За Чанком прочно закрепилась репутация драчуна. Как-то он отделал нескольких мальчишек, постучавших в его дверь в ночь на Хэллоуин. Если верить школьной легенде, Чанк расквасил им носы, приговаривая при этом: «Ну что, теперь страшно? Страшно?» Да, такой вот приятный паренек. Теперь пришла моя очередь.

— Да это же мисс Валдива! — крикнул он.

В компании, кроме дружков Чанка, было несколько девчонок, и они захихикали, заводя его еще больше.

— Что у тебя там, а, педик?

Я продолжал идти. Когда начинают задирать, не поддавайся: опусти голову и делай вид, что ничего не слышишь. Стоит твоему обидчику понять, что он тебя задел, зацепил, достал, стоит ему увидеть твою реакцию, — как у него разгорается аппетит, появляется желание уколоть тебя побольнее. Поэтому самое лучшее — прикинуться этаким чурбаном. Не откликаться. Не реагировать. Не выказывать боли.

Иногда это помогает.

Но в тот декабрьский денек это мне не помогло. Видя, что девчонки повеселели и вроде как завелись от его шуточек, Чанк решил добавить газу.

— Не отворачивайся, Валдива. Подойди-ка сюда.

Я остановился. Чанк уже вошел в роль плохого парня. Он схватил меня сзади за волосы и заставил поднять голову.

— Торопишься потереть мамочке спину в ванной, а, педик?

— Я спешу, Чанк, мы…

— Ух… — Он ухмыльнулся и посмотрел на своих веселящихся приятелей, как бы ища у них поддержки. — Ух, ты. Спешишь. И куда же ты спешишь, Валдива? Какие дела у педика? Ведь ты же педик? Ну, признайся, скажи «да, я извращенец». Скажи!

Я старался удержать на лице маску безразличия.

— У моей сестры сегодня день рождения. Мне нужно…

— Вы слышали? — расхохотался Чанк. — Мистер Педик любит свою сестричку. Ну, ты даешь! Я и не думал, что ты такой извращенец.

Он потянул за волосы сильнее, и я услышал, как они трещат.

— Валдива спешит домой, чтобы потрахаться с сестренкой в ванне.

Девушки опять захихикали. Глаза у них блестели. Они просто балдели от крутизны Чанка. Их заводило то, что он такой сильный и грубый. А он уже повернул меня к стене и, похоже, собирался вытереть моим носом кирпичи. Ему надо было разогреться перед тем, как пустить в ход кулаки. Для некоторых драка лучше секса. Помахаться один на один. В общем, Чанк готовился. Подогревал себя. Заводил. И все это время пыхтел, сопел и клял меня последними словами.

— Урод… червяк…

Он наклонился к самому моему уху и стал рассказывать, что изуродует меня до неузнаваемости, что моей маме потребуется сдавать на анализ ДНК, чтобы меня смогли идентифицировать. От него мерзко разило жареным луком. Краем глаза я видел его нос с черными закупоренными грязью порами. На веках блестели капельки пота. Он сопел от возбуждения, а потом по-настоящему ткнул меня лицом в стену, продолжая изрыгать ругательства вперемешку с вонючим дыханием.

С тех пор такое случалось не раз. Но все происходило как бы без моего участия. То есть я не сознавал, что делал что-то. Секунду назад Чанк прижимал меня к стене, и вот уже девчонки вопят: «Оставь, хватит! Отпусти его, ублюдок, ты же его убиваешь!»

Клянусь, я не помню, как это получилось. Я лишь поймал себя на том, что колочу бритую голову Чанка о стену. Повсюду кровь. Глаза у Чанка открыты, но они какие-то неживые. Самое странное — я не чувствовал ни злости, ни ярости, ни чего-то еще. И я не прилагал никаких физических усилий. По крайней мере, мне так казалось. Я словно бросал в стену большой футбольный мяч.

Парни из компании Чанка застыли в ужасе, и только девчонки пытались что-то сделать. Кричали, чтобы я остановился. Старались меня оттащить. И вот что самое удивительное — я по-прежнему держал под мышкой книги и папки. Как будто не делал ничего такого. Как будто просто стучал о стену мячиком.

Только из мячика струилась кровь, живая, красная кровь, оставлявшая на мне и на кирпичах густые, сочные пятна.

Голова у Чанка оказалась крепкая. Парень вернулся в школу после Рождества. С одной стороны, меня он больше не трогал, даже глаза при встрече отводил. С другой… Должна ведь быть и другая сторона, не так ли? Его папаша и мамаша были крупными шишками в юридическом бизнесе. Обвинив меня в нападении на их сыночка, они, можно сказать, приколотили к моему лбу табличку с приговором.

Мне назначили испытательный срок. В газетах замелькали мои фотографии, меня провозгласили САМЫМ ЗЛОБНЫМ ПОДРОСТКОМ В ГОРОДЕ. Ну и все такое. Формально же со мной обошлись строго по закону — выкинули из школы. Соседи и коллеги мамы по работе тоже повели себя как благовоспитанные, цивилизованные люди. Все было очень мило. Бывших друзей не распинают — с ними перестают разговаривать. Маму не приглашали больше на чашечку кофе. Какие-то мальчишки избили мою сестру. Ей было семь лет. Ну и все прочее в том же духе. Собачье дерьмо в почтовом ящике. Выстрел из воздушки по кухонному окну. Царапина на капоте машины, чтобы она не казалась слишком новой.

Впрочем, что вам рассказывать — вы и сами знаете. Все, как у добрых соседей. О, Господи!

После стычки с Чанком мы узнали, что такое настоящий Хэллоуин. Ночка выдалась еще та, а на двери гаража кто-то вывел аэрозольной краской ВОН! ВОН! ВОН! Мама плакала. Я хочу сказать, плакала всерьез: на свитере остались большие влажные пятна, лицо опухло, глаза еще несколько дней оставались воспаленными.

Думаете, я злюсь? Точно, злюсь. Мама не заслужила такого отношения. Как не заслужила и того, что парень, с которым она встречалась, бросил ее после всего этого.

Я начал писать о Чанке и прочем дерьме, потому что был зол из-за случившегося в тот день, когда я развозил дрова и Кроутер раскроил мне череп поленом. А каких трудов мне стоило распилить ту чертову деревяшку!

Вообще-то я собирался описать все по порядку. Чтобы были и начало, и середина, и конец. А вместо этого перепрыгнул в своем повествовании к тому, что случилось давным-давно, а потом возвратился к Кроутеру и полену. Я намеревался создать своего рода мемориал, нечто подобное той куче камней, которую складывал в память о матери и сестре.

Пусть будет великое нагромождение слов, сложенных аккуратно, плотно подогнанных друг к другу так, чтобы получилась книга, которая расскажет, каково жить в мире, полетевшем вверх тормашками.

Но как написать книгу? С чего начать? Я начал, когда сел за стол в тот вечер, после нападения Кроутера. Я сидел в домике у озера и пытался написать первую строку. Левая сторона лица, где оставило отпечаток полено, распухла, превратившись в сплошной темно-лиловый синяк. На лбу подсыхала кровавая корка, величиной с четвертак. Один глаз заплыл, жутко болела шея, но я твердо вознамерился разгрызть этот орешек.

Слова не шли. Вместо них являлись яркие образы-картинки. Они не вплывали, не просачивались робко в голову, а врывались в мозг и лопались — БУМ! — как бомбы. Без какого-либо порядка. Я видел их ясно, как в тот день, когда мы узрели все по телевизору. Тогда они взяли Белый Дом и сожгли его до основания. По знаменитой лужайке бегали тысячи хлебных бандитов. Какой-то парень с прической, почему-то напомнившей мне о мороженом — волосы у него были белые и вьющиеся — вышел, чтобы поговорить с ними. Репортер сказал, что это сенатор, помогавший когда-то тем парням, которые теперь разносили все вдребезги. Он стоял, выставив руки, будто пытался сдержать приличных размеров волну. Но хлебные бандиты просто смели его. Оружия у них не было, и они рвали сенатора на части голыми руками. Кто-то содрал с него скальп и забросил, как тряпку на дерево. Белые волосы повисли на ветке.

Эта картинка возвращается в мою память в самых мельчайших подробностях.

Вот так я и сидел, с побитой физиономией, бессмысленно глядя в окно и не зная с чего начать. На противоположной стороне озеро находилось то, что осталось от Льюиса. Говорят, когда пишешь книгу, нельзя пользоваться приемом обратного кадра, тем, что в кино известно как «флэшбэк». Какого черта? Кто это придумал? Вот вам флэшбэк, потому что я не могу выкинуть его из головы. Я помню, как первый раз пришел в Льюис. Я увидел сгоревшие дома; разбитые машины; исхудавшего — кожа да кости — пса, переворачивавшего лапой человеческий череп в надежде найти хоть кусочек достаточно свежего мозга. Я видел себя, похожего на призрак, отражением мелькнувшего в разбитом окне «Кей-эф-си», где обнаружил ящик с пакетиками кетчупа. Был ли я голоден? Господи, да у меня уже и дырки на ремне кончились. У меня была талия сидящей на диете осы. Вот так. Устроившись на поваленном кассовом аппарате, я ахал и охал, и отрывал уголки пакетиков и выдавливал в рот жгучий красный кетчуп. Черт. Да, мысленно я могу путешествовать во времени. Я вижу себя бродящим по городу, вламывающимся в сохранившиеся гаражи. В конце концов, мне посчастливилось найти машину с накачанными колесами и полупустым баком. Бензина хватило, чтобы проехать пятьдесят миль и забрать мать и сестру, прятавшихся в церкви. Обе уже были больны, только я не знал, насколько.

Голова гудит, кожа на лице стягивается, превращая его в уродливую маску. А я мысленно скольжу по воде, возвращаясь в Льюис. Прохожу мимо кинотеатра — куча человеческих костей в фойе, пауки в аппарате для попкорна. Проекционную облюбовали летучие мыши. «Вулворт» выгорел до основания. «Уол-Март» сохранился как здание, но выметен начисто. Ни банки бобов, ни бутылки пива. Ничего. Пусто.

Я скольжу между заброшенными домами. Вот какая-то гадость в ванне. Когда началась заварушка, бабуля упала и сломала бедро. О ней никто не вспомнил, ее никто не поднял. Собаки сожрали ребенка, оставшегося в доме. Грязные бассейны с липкими стенками. А что же местная средняя школа? Ох, приятель, на кладбище, пожалуй, пошумнее будет, чем в этих классах.

Я прокручиваю память назад. Проношусь мимо разгромленных складов, пересекаю дорогу, пролетаю через лежащую в руинах паромную станцию… быстрее… быстрее… еще быстрее… и вот уже мчусь над водой к Салливану.

Вечер. Горожане спокойно занимаются привычными делами. Миссис Хэтчард дает сольный концерт на пианино в «Браунс Отеле» на площади. Группа ребят спешит по Централ Уэй к кинотеатру «Миллениум».

Хо! Да это же я сам! Сижу в домике — заметьте, подальше от города. Подальше от добропорядочных граждан Салливана. Все еще сидишь, Валдива? Решаешь, как бы высказаться? С чего начать?

Ну, Валдива, с чего?

«С начала», — пищит кто-то, кто поселился у нас в голове. Тот, у кого всегда наготове какой-нибудь мудрый, но совершенно никчемный совет. Прекрасно, умняга. Попробую с начала. Как мне это помнится. Итак, самое ранее воспоминание?

Что ж, это легко.

Мама везет меня стричься. Мне было, наверное, года три. И меньше всего на свете я хотел ехать в парикмахерскую. Я так этого не хотел, что проплакал всю дорогу. Я ненавидел парикмахера, то, как он крутит мою голову, наклоняет ее вперед, потом назад и вбок. Я ненавидел его за то, что он рассматривает мои волосы. Будто там, между волосяных фолликул, происходило что-то забавное. Цирковое шоу. Но больше всего я ненавидел обрезки волос, заползавшие под рубашку, колкие, от которых жутко чесалась кожа.

— Вас постригут, молодой человек, хотите вы того или нет.

Мама произнесла это уже в десятый раз. Обычно она спокойная и довольно веселая.

Но теперь ее губы сжаты в твердую линию. Пальцы крепко вцепились в руль. Я вел себя несносно, можете поверить, ее это чертовски раздражало.

А потом я получил жизненный урок. Один из тех, которые становятся сюрпризом для ребенка. У взрослых не всегда все выходит по-ихнему, так, как они хотят.

Без всякой на то реальной причины заднее колесо машины вдруг отвалилось.

Таково мое первое воспоминание. Мама ведет машину. Я сижу сзади. Мы оба смотрим, как колесо катится по дороге. Катится быстрее, чем мы. Мама поначалу выглядит шокированной. Но потом останавливает машину (задняя ось, должно быть, оставила на асфальте изрядную борозду) и начинает смеяться. Как сумасшедшая. Я тоже смеюсь, а колесо преспокойно и неспешно катится дальше.

На мой взгляд, оно вполне могло прокатиться через весь штат.

Ну вот! Таким было мое первое воспоминание. Теперь уже нетрудно написать, что случилось потом, как все развалилось и как вышло, что я сижу в домике, а на моих шнурках засохшая кровь чужаков. Узелки не отличишь от запекшихся кровавых сгустков.

5

В тот вечер, когда застрелили Авраама Линкольна, в театре находился некий Валдива. Бабушка и дедушка рассказывают, что Мортон Валдива помог вынести раненого президента из театральной ложи. Мортон служил судовым врачом. И вот он рвет на полосы рубашку и пытается остановить кровотечение у лежащего на ковре Линкольна. Но люди президента не знали старика Морта и оттащили его, боясь, что он сделает только хуже. Бабушка и дедушка уверяют, что мой предок вполне мог бы спасти Линкольна, если бы ему только позволили сделать свою работу. Таково семейное предание. Отлично. Но однажды, очень давно, мне показали хлопчатобумажную рубашку, вставленную, как картина, под стекло. Когда-то она была белая, но я увидел ее грязно-серой. И от нее действительно был оторван край полы, с помощью которого Мортон Валдива собирался остановить вытекающую из огнестрельного ранения кровь, и, может быть, спасти жизнь великого человека. Более того, на рубашке имеется пятно, оставленное, по словам деда (он рассказывал об этом благоговейным тоном верующего, показывающего кусочек Истинного Креста), кровью Линкольна.

В каждой семье есть свои легенды. В вашей — свои. Вроде того, что ваши предки приплыли в Америку на «Мэйфлауэре», что они прямые потомки Покахонтас, что они жали руку Нейлу Армстронгу перед тем, как того зашвырнули на Луну или что они веселились на улицах Берлина в ночь падения Стены.

Приближая историю нашего клана к современности, скажу: мои родители познакомились в колледже. Отец не столько учился, сколько крутил музыку на студенческом радио. Получалось неплохо. Одна местная станция взяла его вести ночную программу, проигрывать романтичные рок-баллады. Он не устроил собственное шоу. Подобно опытному старателю, мой отец рылся в импортном мусоре музыкальных магазинчиков или обращался — в прямом эфире! — к слушателям и просил их присылать пленки с собственными записями. Вскоре он стал, что называется, Культовой Личностью. Слащавые рок-старички полетели в окно. Через несколько недель у него было самое сексуальное, самое продвинутое, самое крутое музыкальное шоу в штате. Подростки сидели по домам только ради того, чтобы услышать этот великий новый звук. Его идеями пользовались станции покрупнее. Он женился на маме. Через год его позвали на Эм-Ти-Ви. Отца ждали великие дела. Но он умер. Мне было тогда всего полтора года.

Знаете, природа умеет шутить. Ни с того, ни с сего, человек вдруг рождается с заячьей губой, или с девятью пальцами вместо обычных десяти, или с родимым пятном в форме клубничины на подбородке. Природа побаловалась и с электрическими сигналами, регулировавшими работу сердца у моего отца.

Вечером он лег спать, здоровый двадцатичетырехлетний мужчина. Где-то ночью, какой-то нервный узел отправил сигнал нервам, контролирующим сердцебиение. О'кей, ребята, отсоедините-ка этого от сети.

Все просто. Сердце остановилось. Утром он уже не проснулся. Может быть, вам это покажется черствостью, но я не испытывал к отцу никаких сентиментальных чувств. Похоже, он был отличный парень, большой талант и все такое, но я-то его не знал. Позднее, когда мне исполнилось лет восемь, я стал много думать о нем. Я не помнил ни его лица, ни голоса. Что может помнить ребенок? Напрягая память, я слышал музыку, мощную, возносящуюся ввысь. В моем воображении возникла фигура, как бы заполнявшая собой всю комнату. Мне нравилось думать, что это отец возвращается как ангел-хранитель.

А жизнь шла своим чередом. Мама находила других мужчин, но они не задерживались надолго. Отношения с одним закончились рождением сестры. Я никогда не воспринимал ее как дочь какого-то другого мужчины. Он тоже бесследно исчез. Впрочем, в непорочное зачатие мне уже и тогда не верилось.

Надо признаться, Челла не была тихим ребенком. Довольно долгое время необходимость делить дом с сестричкой не доставляла мне особой радости. Но через несколько лет мы научились уживаться и отлично поладили друг с другом.

Так мы и жили — мама, Челла и я — в небольшом домике в маленьком городке штата Нью-Джерси. Мама работала на одну компанию, занимавшуюся маркетингом. Денег чаще всего не хватало. На крыльях наших машин всегда расцветали симпатичные цветочки ржавчины. Все шло по обычному графику — школа, каникулы, Рождество, дни рождения. Никаких потрясений. Если не считать эпизода с Чанком, о котором я уже упомянул.

Да и весь мир жил по обычному графику. Конечно, не как в сказке, где исключительно тишь да гладь. В мире случались войны, голод, наводнения, ураганы, засухи, финансовые кризисы, политические убийства, революции, подписания договоров — продолжите сами. Вы же все это видели по телевизору. Хорошего мало, но для планеты Земля и человечества в целом. Как говорится, обычное дело.

И вот пока все это происходило, я ушел из школы, показал средний палец колледжу и нашел работу в местном аэропорту (да, братья и сестры, я был тем парнем, который швырял ваши чемоданы на бесконечную ленту конвейера). Кинозвезды тусовались на вечеринках по случаю вручения «Оскара»; фермеры обрабатывали поля; политики заключали соглашения; простые люди, вроде нас с вами, заказывали пиццу к любимой кинодраме про медиков, ходили по магазинам, работали или занимались домашними делами и даже спали в собственных постелях, а тем временем кое-где творилось нечто необычное. Нечто настолько необычное, настолько выходящее за рамки заурядности, что поначалу никто ничего не заметил. А если кто-то и заметил, то выбросил из головы.

Здесь, в Салливане, моя работа состоит в том, чтобы обеспечивать жителей дровами для печей, красующихся теперь в каждом заднем дворике. При этом я собираю и старые газеты, которые идут на растопку. Зимними вечерами у меня вошло в привычку проводить час-другой за чтением. Сначала это был способ чем-то занять себя, потом я стал отыскивать заметки, в которых содержались первые свидетельства о надвигавшейся… Черт! Давайте не будем ходить вокруг да около — катастрофе. Это слово стоит того, чтобы написать его огромными черными буквами:

КАТАСТРОФА.

За окнами бушевали метели, а я собирал вырезки из газет. Недавно мне пришло в голову привести их в порядок. Самые ранние сообщения вовсе не указывали на близящуюся глобальную катастрофу или апокалипсис (да, апокалипсис — подходящее слово). Вы читаете такое сообщение, качаете головой — «Да, странная штука», — потом включаете телевизор и обо всем забываете. Но то, о чем вы прочитали, никуда не исчезает, как капельки крови на носовом платке. Чепуха, говорите вы себе. Мелочь. Должно быть, я просто слишком сильно высморкался. Пройдет. Да, пройдет, но только если все дело лишь в этом. Но ведь капельки крови могут быть сигналом начала чего-то БОЛЬШОГО. Может быть, в легких завелась злокачественная опухоль, которая сожрет вас заживо.

Те, первые заметки уже шептали о происходящем за углом, как заметил кто-то.

«Грядущее отбрасывает на нас свою тень».

Возьмем, к примеру, вот это сообщение. У него такое милое название: ГЕНЕЗИС БЕДЫ. Можно найти и что-то другое, в библейском духе: ПОТОП ГРЯДЕТ.

И таких намеков имелось множество. Статейку привожу полностью.

Мигель Сантаррес шел по горной тропинке в небольшой колумбийский городок Каралья. Он проделывал этот путь каждый месяц еще с тех пор, как мальчиком вместе с отцом впервые пригнал овец на рынок. Молодой человек знал каждый поворот, знал, где лучше перебраться через поднявшуюся после весенних дождей реку. Мигель всегда пускался в путешествие днем, но сейчас он брел по опасной тропинке в темноте, наперекор злобно завывавшему ветру. Сантаррес нес на руках сына. Ослабленный лихорадкой малыш уже не кричал, а только жалобно хныкал. Мигель знал, что единственный шанс спасти ребенка — это добраться до города, где есть врач.

Два часа спустя он уже шагал по продуваемым ветром улицам Каральи. Мигель пересек пустынную рыночную площадь со спрятавшимися за ставнями складами и закусочными. Не надеясь в столь поздний час застать доктора бодрствующим, он, однако, замер, увидев открывшееся ему зрелище. Входная дверь болталась на петлях, раскачиваемая бурей. Огни горели, но дом был пуст. Та же картина наблюдалась и в соседнем доме. И в следующем, и во всех других. Живой, некогда кипучий городок выглядел покинутым. Ни единой живой души. Когда отчаявшийся Мигель Сантаррес позвонил в городскую больницу Барранкильи, ему никто не ответил. Он включил радио в заброшенном доме и услышал лишь потрескивание статических разрядов…

Усекли фишку? Газета подает этот случай как некую мистическую историю, что-то в духе «Фортин Таймс» — покинутый город в недоступных горах Южной Америки. Все экзотично, все где-то далеко, и, в конце концов, не имеет к нам никакого отношения.

Только вот незадача — это «что-то» начало приближаться. По всей Южной Америке мужчины и женщины стали уходить из городов и селений. Правительства заинтересованных стран зашевелились, предпринимая все более активные меры, чтобы ограничить распространение слухов и остановить панику.

Но… «Потом грядет». Волна уже пошла, и повернуть ее было невозможно.

Есть такая болезнь — бешенство. Собаки, летучие мыши и даже люди умирают с пеной на губах. А про водобоязнь слышали? Знаете ее симптомы? Жертва боится воды. Такого человека нельзя усадить и сказать: «Слушай, это всего лишь стакан с водой. Ничего страшного». Нет, покажите ему стакан с водой, и бедняга сойдет с ума от ужаса. Он скорее выпрыгнет из окна десятого этажа, чем останется рядом с этим стаканом. Вылейте на него воду — и ему верная смерть.

Что-то такое и попало в воздух или водопроводную систему всех стран Южной Америки. Как оно передается, никто толком не знает. Известно лишь, что зараза распространяется очень быстро. Начальные симптомы такие же, как при расстройстве кишечника: боли в желудке, диарея, повышенная температура. Ничего смертельно опасного. По крайней мере, в привычном смысле. Но специалисты считают, что вирус — если это вирус — постепенно проникает в мозг. Подобно водобоязни при бешенстве или светобоязни при менингите, у людей развивается страх перед болезнью. Настоящий страх. Страх настолько сильный, настолько непреодолимый, что люди отказываются посетить родственника в больнице, опасаясь случайно заразиться и заболеть. В больницу постоянно приносят все новых страдальцев, но они так напуганы, что задерживают дыхание и теряют сознание. Некоторые вообще перестают дышать. Ужас вызывает спазм горловых мышц. Доступ воздуха прекращается, и «прощай, жестокий мир».

Можно почитать и более поздние сообщения, когда медики начали понимать природу новой напасти. Уровень инфицирования достигал девяноста процентов. Что интересно, пациенты полностью избавлялись от физических спутников эффектов заболевания, таких, как боли в желудке и диарея (синдром взрывающихся подштанников, как назвал это Барт Симпсон в эпизоде, пародирующем эпидемию). Обосновавшаяся в мозгу зараза — вот настоящая проблема. Подумайте сами. Предположим, какой-то городок поражает новоявленная чума (называемая синдромом Гантоза по имени самодовольного ублюдка, впервые идентифицировавшего ее). Выздоравливая в физическом отношении, люди попадали во власть фобии. Ваши соседи еще страдают, у них лихорадка, они держатся за животы. Вы же вот-вот сойдете с ума от страха. Подобно человеку, кончающему жизнь самоубийством из-за стакана с водой, вы не можете просто сказать себе: «Мой страх перед болезнью рожден воображением, я буду игнорировать его». Не можете. Более того, в таком же состоянии вся ваша семья. Ваш страх питает их страх. И вы говорите себе: «К черту, я убираюсь отсюда. Пойду туда, где буду в безопасности». А где вы будете в безопасности? Иди на север, подсказывает инстинкт. Америка поможет. У них самая лучшая медицина. У них лучшие лекарства. Иди на север.

И они пошли на север?

Конечно.

Примерно три четверти всего населения этого чертова континента бросили свои дела и рванули на север. Можете представить миллионы людей на дорогах. Автомобили, автобусы, тракторы. Боже, вы только попробуйте это себе вообразить. Отчаявшиеся, напуганные, голодные, изможденные, усталые…

Машины ломаются. Люди просят их подвезти. Крадут все, на чем можно ехать. Убивают друг друга из-за мешка яблок. Шоссе превращаются в смердящие морги: тысячи трупов гниют у обочины. Над ними вьются тучи мух, это похоже на черный туман, который не может рассеять даже свет фар.

Мухи. Забитые дерьмом канавы. Разлагающиеся под солнцем раздувшиеся мертвые тела. Что дальше?

Верно. Болезни.

А чего боятся люди с синдромом Гантоза?

Они боятся заболеть!

Страх гонит их дальше. Беженцы катятся на север, инфицируя одну страну за другой.

Как я уже говорил, природа любит шутить. Помните, как несколько лет назад поднялась паника из-за какой-то тропической лихорадки? Помните, как ученые предрекали, что она захватит всю планету? Потом они вдруг выяснили, что болезнь не распространяется естественным путем вне пределов тропиков. Так вот с синдромом Гантоза произошло примерно то же самое. Чума катила на север подобно приличной волне. Затем, перебравшись через Панамский канал, она почему-то пошла на убыль. На более сухой территории Мексики новые случаи заболевания уже не отмечались. Конечно, и здесь и там люди сваливались с температурой и прочим, но, как оказывалось, они подхватили хворь где-нибудь в Бразилии или Перу и несли ее с собой дальше. Более того, заболевшие не заражали мексиканцев. Те южноамериканцы, которые достигли Соединенных Штатов, не инфицировали ни одного из жителей этой страны.

Тогда-то и возник расовый вопрос. Один выдающийся эксперт-медик провозгласил, что все дело в крови. Большинство южноамериканцев имеют незначительную примесь индейской крови, наследие инков или ацтеков. Не знаю. Профессора довольно быстро выперли из университета, но многие уже поверили ему. Перед испаноговорящими закрывали рестораны и бары. Даже перед теми, чьи предки родились здесь сотню лет назад.

Между тем, как и следовало ожидать, болезнь истощила собственные силы. Инфицированные до того осмелели, что перестали впадать в безотчетную панику, когда слышали чей-то чих на противоположной стороне улицы. Но Мексика оказалась не резиновой. Нельзя запихать в страну черт знает сколько миллионов человек и рассчитывать, что она не лопнет по швам. Некоторое время держаться в границах помогала крупномасштабная программа помощи, но продовольствия на всех не хватало. Организации, занимавшиеся распределением и доставкой, не справлялись. В портах вырастали горы зерна, но до беженцев в глубине материка оно не доходило. Голод гнал людей все дальше на север, к границе США с ее ограждениями, заслонами и стенами, возникавшими на пути незаконных иммигрантов. Здесь, как говорится, неодолимая сила столкнулась с непоколебимым препятствием.

Вот еще одна газетная вырезка. В ней интервью с американским полицейским, несущим патрульную службу у мексиканской границы в день Прорыва.

«Все пошло к чертям. Но как их остановишь? Миллион мужчин, женщин, детей. У некоторых на руках младенцы». Он помрачнел, вспоминая случившееся, и закурил уже третью за последние десять минут сигарету. «Они просто разнесли ограждение… Что я, по-вашему, должен был делать? Стрелять в них? Стрелять в детей и женщин? Мы едва успели залезть на крышу машины и только смотрели, как они идут. Это был поток… наводнение. Так что мы просто сидели и ничего не делали».

Потоп, захлестнувший Америку, начался в жаркий, сухой майский день. «Беженцы превращаются иногда в армии вторжения», — пророчески заметил один комментатор, но сотни тысяч американцев собирали продовольственные посылки и добровольно помогали предотвратить гуманитарную катастрофу. Мы, как нация, изо всех сил старались сделать то, что надо.

Через некоторое время каждый штат принял определенное число мигрантов. А поток продолжал прибывать. Студенческие общежития, отели, армейские полевые лагеря, круизные теплоходы — все было забито под завязку. Вы могли придти в супермаркет в понедельник и обнаружить, что все в порядке. Но уже во вторник стоянка для машин становилась пристанищем полутысячи бразильцев, живущих в городке из картонных ящиков. То же творилось в городских парках. Палатки и навесы из палок и пластиковых мешков стали жилищами для миллионов беженцев по всей стране. Конечно, им всем хотелось есть. Всем требовалась чистая вода. Лекарства. Одежда. Обувь. Да, будь оно проклято, мы сделали все так, как надо. Мы старались их накормить. Но этих людей было слишком много. Полуживые, изможденные ублюдки — я не вкладываю в это слово никакого оскорбительного значения, поверьте, — заполняли улицы, прося хлеба. Ни угроз, ни насилия, ничего такого. Почти никто не говорил по-английски, поэтому иногда создавалось впечатление, что всем им по силам только одно слово — хлеб. Вы ходили по городу и всюду натыкались на молодых, красивых бразильянок или мексиканок (хлынувший на север поток, похоже, увлек за собой чертовски много мексиканок). Они смотрели на вас прекрасными карими глазами, в которых застыла мировая скорбь, протягивали руки и произносили только одно слово:

— Хлеба.

— Хлеба.

— Хлеба.

Вы отдавали им все, до последнего пенни, но при этом понимали, что сделали недостаточно. Потому что между вами и «Блокбастером», «Барном и Ноублом», «Макдоналдсом» или любым другим местом, куда вы направлялись, стояли еще десять тысяч человек, монотонно повторявших одно и то же слово: хлеб, хлеб, хлеб…

Вы ловили себя на том, что начинаете злиться на них, потому что в глубине души злились на себя. Такова человеческая природа: нам хочется помочь тому, что обращается за помощью. Но только ничего не получается.

Всем не поможешь. А доносящееся отовсюду слово звучит негромким пульсирующим причитанием.

Хлеба.

Хлеба.

Хлеба.

Хлеба — хлеба — хлеба — хлеба — хлеба…

Один умолкает, начинает другой. Хлеб, хлеб, хлеб…

Дело дрянь. После этого трудно проглотить кусочек и не подавиться.

Неудивительно, что вскоре явившиеся с юга незваные гости получили соответствующую кличку. Никто не называл их беженцами. Или «перемещенными». Или даже «жертвами». Они стали «хлебными бандитами». Не думаю, что ее придумали на радио или телевидении. Скорее всего, какой-то мальчишка обозвал какого-то беженца «хлебным бандитом». Через неделю это выражение уже разлетелось по стране. В нем не было ничего намеренно обидного или жестокого, но оно, что называется, прилипло. Я убил хлебного бандита.

Болезни часто развиваются циклами. Классический пример — добрый старый сифилис. Нужны годы, чтобы он прошел полный круг. Лет десять болезнь может таиться, не подавая признаков жизни, и у инфицированного не проявляются никакие симптомы. Потом она возвращается. Приходит как гром среди ясного неба. Из ушей начинает сочиться гной. Выпадают волосы. Тело покрывается язвами, а лицо коростой. Безумие овладевает его мозгами, и они летят в окно.

Примерно то же самое и с синдромом Гантоза (надо же так назвать!). Когда специалисты говорили, что болезнь прошла сама собой, это означало примерно следующее: вирус проникал в кости и мышечные ткани, где мутировал и превращался в нечто еще более жуткое. После первой же настоящей жары, которая и слона могла свалить с ног, эпидемия вспыхнула с новой силой.

Вот еще один заголовок:

СТОЛБНЯК!

США

Вот и все объяснение. В свое время для военных стали сюрпризом внезапные нападения вьетнамских партизан в казавшихся безопасными, удаленных на сотни миль от линии фронта городах. Так же внезапно превратилась в факел Америка. В буквальном смысле. В воскресенье первого июня беженцы по всей стране внезапно обезумели. Ими овладела страсть к насилию, жажда убивать.

Впоследствии появилось множество самых разных теорий. Что это была спланированная, скоординированная атака, что хлебные бандиты имели при себе маленькие радиоприемники, что приказ к выступлению был передан особым кодом, и ТРАХ-БАХ! Взбунтовались сразу целые миллионы. Они переворачивали машины, грабили магазины, поджигали дома и голыми руками убивали американцев. Мужчин, женщин и детей.

Все было не совсем так. Сейчас многие сходятся на том, что все дело в том самом вирусе. Он проник в мозг и вынуждал их делать то, что они делали. При водобоязни человек может выброситься в окно, лишь бы не оказаться рядом со стаканом воды. Что-то подобное произошло и тогда. Но почему в один день? Почему болезнь проявилась у всех одновременно, в одно и то же воскресенье, первого июня? Местный врач скажет, что виновата внезапно пришедшая жара, она разбудила уснувший вирус и подтолкнула болезнь к следующей стадии.

И все равно не складывается. Загадка остается, она висит над нами, огромная, как Техас. Да, хлебных бандитов оказалось очень много. Миллионы. Они проникли во все уголки страны, инфицировали всех, кого только могли, заразили весь организм нации. Но и этого было недостаточно, чтобы взорвать целое государство, а случившееся иначе как взрывом и не назовешь. Общество, представлявшееся прочным и монолитным, как скала, просто развалилось.

Одна из проблем заключалась в недостатке пищи. Да, это большая проблема. Это ОГРОМНАЯ проблема. Хлебные бандиты опустошили супермаркеты подчистую. Они поджигали машины на автострадах. Куда бы вы ни поехали — везде дорожные пробки. В моей памяти почему-то возникает эпизод из какого-то мультика. На полке большая античная ваза. Легкий щелчок — и на ней появляется трещина. За одной трещиной следует другая, за другой еще одна, и вот вазу уже покрывает целая сеть трещинок. Потом слышится треск, и вся эта штука обращается в груду обломков. Наша страна, как та ваза. Неожиданно не стало пищи. Тысячи людей лишились крова. Хлебные бандиты спалили продовольственные склады. Американские граждане сами превратились в беженцев. Они устремились в города, где есть тоже было нечего. Поражала скорость, с которой все это происходило. Я говорю не о неделях, а о трех-пяти днях. Бензин на заправочных станциях исчез моментально. Запасы не пополнялись, потому что на дорогах горели сотни машин. Те, кто должен был расчищать автострады бульдозерами, не вышли на работу, потому что пытались найти продукты для своих семей. Можно ли их в чем-то винить? Не больше, чем полицейских, которые предпочитали охранять свои дома, а не дежурить в муниципалитете, оберегая от хлебных бандитов ксерокс. Такова человеческая природа. Семья прежде всего.

Вообще, многое из происходившего тогда не поддается логическому объяснению. Морские пехотинцы охраняли офис налоговой службы, тогда как в полумиле от них хлебные бандиты убивали малышей в детском саду. Один губернатор улетел на Гавайи, а когда вернулся, то повесился у себя в кабинете. Другой погиб, спасая пациентов из захваченной больницы. Смелость, трусость, смятение, ужас, паника — за неделю мы насмотрелись столько всего, что хватило бы на целую жизнь. То, что произошло с Салливаном, тоже не поддается объяснению. Поток жестокости и насилия, захлестнувший страну, загадочным образом миновал этот городок, расположенный у небольшого озера. Жизнь здесь текла по-прежнему, все было нормально. Настолько нормально, что со временем эта нормальность стала отклонением от нормы.

Наступили сумерки, а я все еще сидел за столом, записывая то, что знал. Я так старался объяснить случившееся, что даже забыл о боли. Ветер утих, и озеро словно застыло в неподвижности. Над водой проносились летучие мыши, ловившие насекомых. В домах горел свет. Люди жгли электричество больше, чем раньше. Но ведь и ночи теперь сделались пострашнее. Тьма еще не наступила, когда я увидел направляющуюся к моему дому процессию. Человек двадцать. Гостям я не обрадовался, потому что первым в толпе узнал того самого парня, который пытался совсем недавно сломать полено о мою голову. Выражение лица у Кроутера было угрюмое. В глазах горела нескрываемая злоба.

Бежать было некуда. Я отложил бумагу и карандаш и вышел узнать, что им нужно.

6

Если бы взгляды могли убивать… Знакомая всем фраза.

Человек ничего не может вам сделать, не может даже пальцем тронуть, но его глаза как будто кричат: «Я сверну тебе шею, скотина!»

Вот так и Кроутер. Горевшая в его взгляде ненависть могла бы легко прожечь меня насквозь. Пришедшие с ним были в основном людьми среднего возраста или немного старше. Нет, они не собирались никого линчевать. Салливаном управлял комитет, называвшийся Совещанием. Самым младшим в его составе был муж Линн, которому исполнилось тридцать один. Еще я узнал Кроутера-старшего, совершенно убитого горем.

Однако они шли довольно-таки решительно. Я спустился по ступенькам и остановился, ожидая, что будет дальше. Увидев меня, процессия слегка притормозила. Теперь толпа приближалась медленно, неохотно, словно у них вдруг пропало всякое желание находиться здесь. Вперед выступила Роза Бертолли, в прежние времена член коллегии адвокатов. Оглянувшись на других, она вздохнула, как бы говоря, полагаю, что этим придется заниматься мне, и повернулась в мою сторону.

— Грег, как ваши дела?

Дурацкий вопрос. Меня огрели по башке поленом — что тут спрашивать?

— Что с лицом? — спросила она, когда я не ответил.

— Порядок. Можно сказать. — Я посмотрел на Кроутера-младшего. Его папаша переминался с ноги на ногу: похоже, он был бы не прочь оказаться где-нибудь в другом месте.

— Не буду ходить вокруг да около. Грег… — Отличный выбор слов, госпожа адвокат.

— Мы заседали сегодня. Обсуждали поступок мистера Кроутера. Пришли к выводу, что нападение было неспровоцированным…

— То есть у парня отсутствовала сколько-нибудь убедительная причина, чтобы раскроить мне череп?

— Мы считаем такое поведение трусливым и малодушным и рассматриваем его как серьезное правонарушение, недопустимое в данной, критической для страны ситуации.

Отлично сказано, мисс Бертолли. Вы, должно быть, и в суде говорили исключительно правду, невзирая на лица.

— Грег. — Она посмотрела на меня строго, как и положено юристу. — Совещание единодушно решило, что мистер Кроутер виновен в причинении вам телесных повреждений. Мы полагаем, что он не должен избежать наказания. — Небольшая пауза. — Как вы думаете, Грег? Что скажете?

— Что скажу? Вот интересно, почему меня вы называете Грегом, а парня, который пытался меня убить, мистером Кроутером? — Я перевел взгляд с Кроутера-младшего на Кроутера-старшего. — Странно как-то… Может, дело в том, что я приполз сюда на четвереньках лишь несколько месяцев назад, а эти два мистера Кроутера здешние старожилы и почти миллионеры. — Я кивнул в ту сторону, где лежал оставшийся от Льюиса мусор. — Посмотрите, сколько всего можно купить там за доллар.

— Грег… Мистер Валдива. Извините. — Говорила она вежливо, но теперь в голосе зазвучали ледяные нотки. — Мы же не в зале суда.

— Неужели?

— Я лишь хотела обойтись без формальностей?

— О.

— Я не виню вас за то, что вы злитесь.

— Я? Злюсь?

— Вы пострадали. Нападение было неспровоцированное.

— Нападение? Если бы вас грохнули поленом, как меня, вы назвали бы это покушением на убийство.

— Послушайте, мистер Валдива. Мистер Кроутер, возможно, выпил лишнего, но он не имел умысла…

Я не удержался. Хмыкнул.

— Понимаю. Вы смыкаете ряды. Неуместная шутка. Видите? — Я повернул голову так, чтобы они увидели синяки и прочее. — Мистер Кроутер просто немного пошутил.

— Эй, Валдива. — Это настала очередь старика Кроутера. Он даже не старался скрывать отвращение, и оно сочилось из каждого слова. — Понимаете, Валдива, мой парень без причины и мухи не обидит. Наверняка…

— Джим. — Пожилой мужчина за спиной Кроутера-старшего поднял руку. — Джим, Совещание приняло решение. Твой сын виновен. Спорить тут не о чем.

— Вопрос в том, — холодно сказала мисс Бертолли, — каково будет наказание?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но зачем вы пришли сюда? Что собираетесь обсуждать?

Пауза затягивалась. Над водой с криками проносились ночные птицы. Мужчины и женщины беспокойно зашевелились, как будто услышали крики пропавших детей, звавшие их из руин Льюиса.

— Зачем устраивать заседание здесь, перед моим домом? Вы ведь все уже решили, черт бы вас побрал. Вычтете десять долларов из того, что даете ему, мистер Кроутер? Или посадите под домашний арест на недельку? — Я повернулся и шагнул к веранде.

— Мистер Валдива, — остановила меня мисс Бертолли. — Мы, Совещание, сошлись во мнении, что раз уж вы пострадавшая сторона, то вам и определять наказание.

— Умыли руки… — Я покачал головой. — Хотите, чтобы наказание Кроутеру определил я? Почему?

— Потому что если бы это сделали мы, то вы… — Она вздохнула, подбирая слова подипломатичнее. — Если наказание определи вы, то мы… то мы избежим упреков в предвзятости.

— Ладно. — Я согласно кивнул. — Ладно. Звучит справедливо.

Я протянул руку, снял с гвоздя моток веревки и бросил ее старику Кроутеру. Она ударилась ему в грудь и соскользнула на руки.

— Решено. Повесьте его.

Тишину можно было резать ножом. Даже птицы умолкли. Слышался только плеск набегавших на берег волн.

— Здесь есть осветительная вышка. Добрых десять футов. Подвесьте его на ней.

Боже, ну и лица. Они смотрели на меня так, словно я швырнул им под ноги гранату. Кроутер-младший, явившийся с видом задиристого дуэлянта, встревоженно завертел головой, перебегая взглядом с одной маски на другую, и, наконец, умоляюще уставился на отца. Я тоже заглянул в глаза членам Совещания, задержавшись на мисс Бертолли, адвокате.

— Что он сказал? Пап, что сказал Валдива? — слова выскакивали у Кроутера изо рта, спотыкаясь друг о друга.

— Пап? — Побелевшие от страха зрачки замерли, впившись в веревку в руках отца. — Папа? Он… хо… хо…чет повесить меня?

Скрипнув зубами, я шагнул к старику и вырвал веревку из его рук.

— Идите домой, — зло проговорил я. — Идите. Уже поздно.

Сжимая эту треклятую веревку, я поднялся по ступенькам, толкнул дверь и, войдя, с силой захлопнул ее за собой.

Я стоял, прислонившись спиной к стене. Господи… у меня дрожали руки. Пот струился по лицу, оставляя соленый след на губах. Я сжал пальцы в кулак и вытер рот.

Боже. Идиоты… сумасшедшие идиоты… — Я посмотрел на веревку, как на кровавый комок мерзких слипшихся червей, и отшвырнул ее подальше. Да, это было в их глазах. Я все понял. Они бы сделали то, что я сказал. Они бы повесили этого несчастного ублюдка, Кроутера-младшего.

Господи.

Что же это делается с людьми?

7

— Шутишь, Валдива.

— Нет, не шучу.

— Честно?

— Честно.

— Ты сказал им повесить Кроутера, и они действительно собрались это сделать?

Я кивнул и подцепил бревно, чтобы вытащить его из озера на берег.

— Но там же был его отец, разве нет? — Бен смотрел на меня большими глазами. Никак не мог поверить в то, что услышал. — И что, он так бы и стоял, глядя, как его сына убивают?

— Если бы я потребовал, он сам накинул бы ему петлю на шею.

— Боже.

— Вот что я тебе скажу, они были какие-то странные. По-моему, это последствия того, что ты называешь травмой. Результат пережитого за последние месяцы. Они готовы на все, доведены до отчаяния.

— Почему? Мы же здесь в безопасности.

— Временно.

— Нам чертовски повезло, Грег. На следующей неделе Совещание опубликует доклад. Там говорится, что бензина в тех громадных резервуарах на развилке хватит лет на десять.

— Да, знаю. И топлива для электростанции хватит лет на двадцать, если давать свет на шесть часов в день.

— И у нас есть пять складов, доверху набитых консервами.

— И около ста тысяч галлонов пива, несколько тысяч бутылок виски и примерно десять миллионов сигарет. — Я подцепил еще одну деревяшку и начал подтягивать ее к берегу. — Да, все расчудесно.

— Ну, совсем не расчудесно, но в порядке. У нас есть стадо дойных коров, есть птицефермы, рыба в озере и фрукты в садах.

Его энтузиазму можно было позавидовать, он прямо-таки захлебывался словами.

— На юге острова немало пашни. Мы самодостаточны. Мы можем просидеть здесь лет десять, не забивая голову мыслями о пропитании. По-моему, этого времени более чем достаточно, чтобы страна вернулась… о, черт!

«О, черт!» означало, что деревяшка, которую я подцепил крюком, оказалась вовсе и не деревяшкой. Вместо трехфутового обрубка я увидел наполовину изъеденную голову, державшуюся на верхней части туловища. Лица и глаз не было. Определить, кто это, мужчина или женщина, я не мог. С уверенностью можно было лишь констатировать то, что эти пятьдесят фунтов человеческой плоти знавали лучшие времена. Я оттолкнул находку шестом. Из тела вырвалась струйка пузырьков, и жуткий улов медленно исчез из виду.

— Теперь ясно, почему рыба стала так жиреть, — сказал я Бену. — Так ты говоришь, что Совещание выработало план? Нам надо тихонько сидеть здесь и ждать, пока правительство объявит, что общество вернулось к нормальной жизни?

— А какой смысл предпринимать что-то необдуманное?

Я кивнул в сторону далеких холмов, видневшихся за озером.

— Необдуманное? Что ты имеешь в виду? Что нам не следует вылезать отсюда даже ради того, чтобы самим посмотреть, какая там обстановка?

— Ты же сам знаешь, как опасно покидать остров.

— Хочешь сказать, что те, кто ушел, так и не вернулись?

— Конечно, зачем рисковать?

— Зачем рисковать? — Я посмотрел на очередной «улов» — это была оконная рама — и потянул его из воды. — Полагаю, нам следует убедиться, что Америка, а возможно, и весь мир, всплыли кверху брюхом. Если это так, то пора перестать притворяться и надеяться на хэппи-энд. Не надо рассчитывать, что однажды радио и телевидение вдруг оживут, и президент объявит, что все в порядке.

— Ты не думаешь, что это случится?

— Думаю, не думаю. Черт! Сказать тебе, что я думаю? Президента больше нет. И правительства нет. Все на том свете.

В таком вот духе мы и продолжали. Бен — восторженный, наивный оптимист. Я? Ну, я-то циник, каких мало. Америке, как и, несомненно, другим, пришел конец. Здесь и думать нечего. И только жители Салливана, 4800 мужчин и женщин, все еще упрямо не желают признавать очевидное, спрятавшись от мира в вольфрамовом ящичке. С Соединенными Штатами Америки все в порядке? Нет, амиго. С Соединенными Штатами далеко не все в порядке.

Мне нравился Бен. Это один из тех немногих людей в городе, с кем я еще мог разговаривать. Ему было двадцать, на год больше, чем мне. Нам нравилась одна и та же музыка. Мы смеялись над шутками друг друга. Когда я только познакомился с ним, он показался мне одним из тех высоколобых интеллектуалов, которые смотрят на тебя сверху вниз и в присутствии которых ты стараешься не открывать рот, потому что не чувствуешь себя Эйнштейном. А познакомились мы в тот день, когда Совещание приказало Бену провести меня по острову. К тому времени я пробыл в Салливане ровно неделю.

— Называть его «островом», конечно, было бы не совсем верно, — сказал он, усаживаясь за руль «форда».

Я тут же решил, что этот ясноглазый, похожий на студента тип с тоненькими, как веточки, руками и шеей станет моим другом только тогда, когда в аду появятся сосульки. Мое мнение о нем утвердилось, когда он начал возиться с автомобильным CD-плеером. Руки у него тряслись так, словно через них пропустили ток в пару сотен вольт. Он едва управлялся с кнопками. Дрожащие пальцы просто прыгали по чертовой панели. Если бы он надумал поковырять в носу, то наверняка попал бы себе в глаз.

— Так вот, Салливан, разумеется, совсем не остров, — продолжал Бен, безуспешно тыча пальцем в какую-то кнопку. — Вы, вероятно, заметили, когда добирались сюда, что он соединен с, так сказать, материком, узкой полоской суши. По ней и проходит единственная связывающая нас с внешним миром дорога. Салливан можно представить в виде сковородки, ручка которой образует этот самый перешеек. Там находится распределительный центр Кроутера. Все те склады использовались для снабжения Льюиса, большого, по нашим меркам, города за озером. Видите ли, в прошлые годы продовольствие, бензин и другие товары общего потребления доставлялись в Салливан по железной дороге, а потом их переправляли через озеро. Проложить здесь приличные дороги нелегко из-за сложного рельефа местности. Слева электростанция. Видите то здание с высокой серебристой трубой? У нас даже имеются собственные генераторы.

— Они еще работают?

— Конечно. Несколько лет назад под островом обнаружили значительные запасы оримульсии.

— Оримульсии? — Это слово я раньше не слышал: звучало оно как название хозяйственной краски.

— Да, оримульсии. — Бен попытался сбросить со щеки какую-то мошку. Пальцы у него мелко подрагивали, будто крылья бабочки. — Оримульсия — это природный газ, очень горючий. Для домашнего пользования он не годится. Слишком сильные у него коррозийные свойства. Всего за двенадцать месяцев ваша плита проржавеет насквозь. Но для промышленности — отличная вещь. В общем, они пробурились к так называемому газосодержащему карману и построили около него электростанцию. Запасов хватит на ближайшие двадцать лет. — Мошка вернулась, и его пальцы снова заплясали по щеке. И, Господи! Он вел машину одной рукой. Бедняжка вихляла из стороны в сторону. Впереди катили на велосипедах двое мальчишек. — Совещание… это комитет, управляющий Салливаном… они постановили, что во избежание истощения запасов оримульсии нам следует ограничить потребление электричества. Поэтому… — Бен попытался отмахнуться от надоедливой мошки и ухитрился развернуть зеркало заднего обзора. И дети! Боже, до них оставалось метров двадцать! Я изловчился и раздавил мошку о стекло.

— Отличный выстрел, — прокомментировал Бен и принялся расписывать, какие выгоды извлекает его родно городок из того, что, вероятно, стало крупнейшей катастрофой после случившегося в Ноевы времена потопа. — Поэтому они ввели рационирование. Электричество подают шесть часов в день, с шести вечера до полуночи. Видите ли, вечер без света плохо влияет на психологическое состояние, а так люди могут чувствовать себя вполне комфортно, смотреть фильмы, слушать музыку и все такое.

Ему, наконец, повезло — палец попал в нужную кнопку, и в тот же миг из колонок ударили мощные басы электрогитары.

— Хендрикс! — Бен закивал головой в ритм музыки. — Это чудо. Золото… чистое золото.

Мы выехали из города и покатили вдоль полей с мирно жующими сено коровами. Мой гид помахал какой-то женщине, прогуливавшейся на повозке маленькую, размером с крысу, собачонку в клетчатой жилетке.

— Это мисс Бертолли. Большая шишка в Совещании. — Он взглянул на меня. — Настоящий айсберг в штанах, не позволяйте ей командовать вами.

И тут он ухмыльнулся. Широко, открыто и дружелюбно. Что-то всколыхнулось во мне. Не знаю, что, потому как последние дни лицо у меня было такое, словно его вытесали из гранита. Я не улыбался с тех пор, как похоронил мать и сестру на берегу озера. И вот теперь это что-то вздрогнуло, опустилось и выползло из меня, а я издал некий странный, чихающий звук.

Боже. Я посмотрел в зеркало, которое после охоты Бена на мошку оказалось повернутым в мою сторону. В нем отражался парень с торчащими во все стороны слипшимися «рожками» черных волос, с влажно поблескивающими темными глазами, э-э… да этот парень смеялся! Не то чтобы Бен сказал нечто особенно остроумное, но его шутка выбила пробку, и скопившиеся во мне эмоции вырвались наружу. Я хохотал так, что чуть живот не надорвал.

Бен ухмыльнулся еще раз и в следующий миг уже покатывался со смеху вместе со мной.

Мы ржали как сумасшедшие, объезжая остров, который на самом деле не был островом, и все это время в динамиках вовсю жарила, рокотала и гремела гитара Хендрикса, как будто сам космос обрел голос и начал петь.

После этого мы с Беном частенько пили вместе пиво или просто прогуливались.

Бен обладал тем складом ума, который называют живым и пытливым. Особенно его привлекала биология. На протяжении нескольких месяцев он размышлял над истинной причиной «болезни», от которой пострадали хлебные бандиты.

Нередко он озвучивал свои идеи, сопровождая меня в ежедневных обходах, когда я вытаскивал из озера всякие деревяшки с помощью двадцатифутового шеста с крюком на конце. Я складывал «трофеи» на берегу, а потом старый мистер Локсли грузил их на машину и отвозил на дрова.

— Грег, — сказал однажды Бен, — а ты знаешь, что ученые так и не обнаружили ни бактерии, ни вируса, которые могли бы быть возбудителем болезни?

— Что? — Я слушал его вполуха, подтягивая к себе пару здоровенных веток. — Ты имеешь в виду трясучку?

— Ну вот. — Он усмехнулся. — Трясучка. Придумай для страшной болезни смешное название, и она уже не кажется такой страшной, да?

— А чем тебе не нравится? Название вполне подходящее. Ведь эти хлебные бандиты разве что из собственной шкуры не выскакивают. Даже от собственной тени шарахаются.

Разумеется, болезнь имеет и официальное наименование. Синдром Гантоза. Трясучкой ее стали называть позже. Но ученые не знают, ни что вызывает заболевание, ни что оно из себя представляет, не говоря уже о том, как его следует лечить.

— А какое это теперь имеет значение, Бен? Нет, нет… все в порядке. Я сам вытащу. — Старина Бен иногда пытался придти мне на помощь, и нередко эти попытки закачивались тем, что нам приходилось сушить одежду. Тем не менее, с ним было интересно, и, отправляясь к озеру, я всегда спрашивал, сможет ли он составить мне компанию.

И вот Бен излагал мне свою новейшую теорию.

— Если спросишь меня, Грег, то вот что тебе скажу: даже если трясучка — болезнь, вызывает ее не бактерия и не вирус.

— Извини, Бен, но даже я знаю, что нельзя заболеть без инфекции, а ее источник либо одно, либо другое.

— Неверно. В твое тело может проникнуть нечто под названием прион.

— Прион? И что это за чертовщина?

— Прион даже невозможно назвать живым. Обычно его характеризуют как некий агент, но, похоже, он способен к воспроизведению. Более того, прион намного меньше вируса. И что хуже всего, эта штука практически не поддается уничтожению, на нее не действует, например, высокая температура. Прионы передаются даже через стерилизованные скальпели.

— Тогда почему они никого не убивали в прошлом?

— Потому что вызываемые ими болезни очень редки. И обычно прионы безобидны. Они есть во всех нас, но, как я сказал, редко бывают опасными. Пребывают в спящем состоянии, вот мы их и не замечаем.

— Тогда в чем проблема? Если они нам не досаждают…

— Верно. Обычно прионы нас не беспокоят, но если вдруг…

— Я так и думал, что должно быть это большое НО.

— Так вот, если они вдруг выходят из себя, то начинают вырабатывать субстанцию под названием амилоид, которая всегда образуется в тканях мозга и только там.

— Ага, — сказал я, видя, что Бен уже воспылал энтузиазмом. — Если разозлившиеся прионы атакуют мозг, то это влияет на поведение.

— Точно! Прямо в яблочко! И еще они передаются.

— Хочешь сказать, что прионы могут быть виновниками трясучки?

— Хочу. Если мое предположение верно, то именно прионы стали причиной странного, необычного поведения миллионов людей в Южной Америке.

— Но возможна ли такая одновременность?

— Некоторые болезни распространяются очень быстро. Проехался зимой в автобусе, где половина пассажиров кашляют и чихают, и готово.

— А прежде прионовые заболевания тоже распространялись с такой быстротой?

— Я ни о чем подобном не слышал. — Он хмуро улыбнулся. — Ну что, детские тревоги, да?

Вот такие разговоры о прионовых болезнях мы вели на берегу, пока я собирал деревяшки, доставляемые нам озерными течениями с регулярностью стародавних почтальонов. В этом в последние месяцы и состояла моя работа. За это меня освободили от квартирной платы, за это мне каждую неделю выдавали зарплату. Возможно, там, во внешнем мире, доллары годятся разве что на растопку костра, но здесь, в Салливане, они по-прежнему законное платежное средство.

На некотором расстоянии от берега, но не далее разрешенных двухсот ярдов, расположились с полдюжины гребных лодок с двумя-тремя рыбаками в каждой. Они никогда не заплывут за оранжевые буйки, отмечающие ту самую 200-ярдовую границу. Порой мне кажется, что если предложить рыбакам включить моторы и совершить четырехмильную прогулку к Льюису, чернеющему подобно высохшим струпьям на противоположном берегу, у бедняг случится сердечный приступ. Конечно, они скажут, что не верят в призраков, но я-то знаю, страх живет в их сердцах.

На мелководье плескалась рыба. На деревьях пели птицы. Солнце карабкалось к зениту. Вместе ним поднималась и температура.

— Слишком жарко для работы.

Бен улыбнулся.

— Ну, я знаю одно местечко, где всегда можно найти холодное пиво.

— Звучит заманчиво, — усмехнулся я. — Покажи его мне, Бен.

Он потянулся за веткой, отделявшейся от прибившегося к берегу мусора.

— Оставь, — сказал я, — на сегодня хватит.

— Пойдет на растопку, — пропыхтел Бен, вытаскивая ветку, оказавшуюся тяжелее, чем ему представлялось. — Отличная получится щепа.

Я отложил шест и шагнул к нему, чтобы помочь, когда мой друг вскрикнул.

— Что случилось?

Он вглядывался в переплетенную массу веток, сучьев, травы, и я заметил, что глаза у него стали такими же округлыми, как и лицо, а тело застыло в неестественной позе.

— О, Боже… — выдохнул Бен и, потеряв равновесие, шлепнулся на задницу.

— Что случилось, старина? — Я пригляделся к тому, что принесло озеро. — В чем дело? Это же всего-навсего голова. Черт побери, дружище, ты видел их сегодня целых три.

— Таких… не видел.

— Да? А что в ней необычного?

— Посмотри сам. — Он с усилием сглотнул; похоже, завтрак угрожал вырваться наружу. — И потрудись сосчитать глаза.

8

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

НА ЗАСЕДАНИИ СОВЕЩАНИЯ ОТ 15 МАЯ ПРИНЯТО И ВВЕДЕНО В ДЕЙСТВИЕ СЛЕДУЮЩЕЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ:

В отношении чужаков

Посторонние не допускаются более на территорию Салливана. Сообщайте обо всех незнакомых людях, приближающихся к городу на лодке или по дороге.

При обнаружении подозрительных лиц докладывайте о них.

Тот, кто дает чужакам приют и пищу, будет наказан.

Предупреждаем: наказание будет суровым.

В отношении поездок за город

Выезд из города строго воспрещен.

Отнеситесь к этим мерам серьезно.

Они приняты ради сохранения безопасности живущих в Салливане.

Приказ Совещания № 174, 15 мая.

Мы прочли уведомление, приклеенное к столбу возле пирса. Еще несколько таких же желтоватых листков висели на деревьях вдоль дороги, ведущей в город.

— Занервничали.

— Не они одни. — Бен еще не пришел в себя после того, как увидел в куче мусора человеческую голову. — Весь мир попал в переделку.

Я видел голову не больше секунды до того, как она соскользнула с ветки и ушла вниз. Жутковатое зрелище. Жутковатое и омерзительное. Поверьте, я даже обрадовался тому, что не увижу ее больше, но Бен стал кричать, требуя подцепить голову багром и вытащить на берег. Он даже предупредил, чтобы я ни в коем случае не прикасался к ней руками. Боже, у меня и в мыслях этого не было: я бы не дотронулся до головы за все золото мира. Между тем серый ком опустился на дно и мягко улегся на подводные камни. Шагнув на мелководье, я, должно быть, вызвал движение водных пластов — во всяком случае, объект нашего внимания колыхнулся и ушел на глубину, скрывшись из виду к величайшему моему облегчению. Бен отозвал меня на берег, заметив, что здесь неподалеку находится провал футов в пятьдесят глубиной.

Итак, голова уплыла.

Но и того короткого мгновения, когда я увидел ее зацепившейся за ветку, вполне хватило, чтобы страшная картина отпечаталась у меня в памяти. Голова мутанта, едва тронутая разложением, она, по всей видимости, еще несколько дней назад принадлежала человеку вполне живому и здоровому.

Я употребляю слова «живой и здоровый», но… Как бы это объяснить… Кое-что в этой голове было не так. Длинные волосы, небритое лицо указывали на хлебного бандита. Глаза закрыты. Можно было бы попытаться убедить себя в том, что парень просто уснул, если бы не лохмотья кожи и мяса на месте шеи. Но самое главное, то, отчего у меня перехватило дыхание, а Бен вскрикнул, заключалось в отвратительном коричневом наросте на месте щеки. На этом тошнотворном вздутии я ясно увидел два широко открытых голубых глаза. И, черт возьми, глаза казались как бы живыми. Они смотрели на меня. Потом голова сорвалась с ветки, ушла под воду и погрузилась на глубину пятьдесят футов. Слава Богу.

Обычно все новое и непонятное вызывает у Бена прилив идей. На этот раз он хранил молчание и с трудом справлялся с тошнотой.

Желтый листок на столбе по крайней мере отвлек его от увиденного раньше.

— Это все из-за чужака… — Я уж подумал, что сейчас он скажет, которого ты убил. Но нет. — Из-за того, последнего. — Бен вытер губы, словно никак не мог избавиться от вкуса собственной рвоты. Парень не был ни бандитом, ни латиноамериканцем, он здешний, а потому Совещание и решило, что болезнь инфицирует и североамериканцев.

— Так они считают, что он действительно был инфицирован?

— Ты же это знаешь, — твердо сказал Бен. — Ты увидел это в нем. Одному Богу известно, как это тебе удается, но ты всегда видишь.

Холодок прокатился по моим жилам.

— Я мог и ошибиться.

— Пока еще ты не ошибался.

— Пока.

— Город верит в тебя. Ты наделен каким-то особенным инстинктом. Ты распознаешь в людях болезнь.

— Поэтому горожане закрывают глаза, когда я выпускаю кишки какому-нибудь бедолаге. Но я не хочу убивать, Бен. Это происходит помимо моей воли, как будто с кем-то другим, живущим на противоположной стороне улицы. Черт, почему бы пришлых просто не сажать на карантин до полной ясности, а? Разве обязательно ждать, пока я вынесу приговор? Почему бы не взять ответственность на себя? — Я чувствовал, что начинаю злиться. Мне для этого много не надо — чуть только разговор заходит о том, что я сделал, как злость прорывается кроваво-красными вспышками.

Бен быстро все понял и постарался меня успокоить.

— Грег, нам всем повезло, что ты появился в городе. Ты спас нас.

— Повезло? — Я горько усмехнулся.

— Конечно. Раньше мы впускали сюда всех без разбора. Даже хлебных бандитов. Мы же не знали, что у них в крови или в голове. Давали людям приют, кормили их. Все они были вполне нормальные, без каких-либо отклонений. А потом… — Он щелкнул пальцем. — Потом их прорывало. Один чилиец называл себя врачом. Приятный, вежливый парень. Но как-то ночью он схватил нож и перерезал горло всем членам семьи, у которой жил. Теперь у нас есть ты, Грег. У тебя нюх на инфицированных. Ты видишь в них то, чего не видим мы. Ты наша лучшая система раннего предупреждения.

— Да, верно… но теперь я убил мальчишку-американца. Местного. Может быть, он родился где-то здесь.

— Это означает, что болезнь распространяется. Теперь она может и нас инфицировать. — Бен ткнул пальцем в очередной желтый листок. — Город принимает меры предосторожности. По необходимости. Отныне никто не войдет и никто не выйдет.

— И это означает, что мир стал вдруг намного меньше. — Я оглянулся. — Мы превратили остров в тюрьму.

Бен покачал головой.

— Какая разница.

Мы отправились к Бену. У него в морозильнике всегда лежало несколько банок пива. Хотя электричество отключили в полночь, пиво было еще достаточно холодным. А еще у Бена имелся запас батареек. Мы сидели, заливали чудесное холодное пиво в наши горячие, иссушенные зноем глотки и слушали изумительные гитарные пассажи Хендрикса.

Разговор не клеился. Слишком много вопросительных знаков появилось вдруг на горизонте. Темных, сулящих беду, как грозовые тучи.

Почему болезнь внезапно перекинулась на наших соотечественников?

Есть ли инфицированные здесь, в Салливане?

Если есть, то когда проявятся первые симптомы?

Или болезнь распознаю только я?

Если да, то не придется ли мне вскоре поднять топор на соседа?

Например, на Бена, сидящего рядом на диване и наслаждающегося взывающей к вечности музыкой Джимми Хендрикса?

Я глотал пиво, не чувствуя вкуса.

Был еще один вопрос. Вопрос без ответа. Вопрос, не выходивший на первый план, притаившийся в далеком уголке мозга, но такой же страшный, как и остальные.

Что произошло с той головой, которую мы нашли в прибившихся к берегу ветках? Как случилось, что на ней появилась дополнительная пара глаз?

Вопросы, Валдива, вопросы, вопросы…

Мы провели в квартире Бена около часа, когда завыла сирена. Ее вой ворвался в комнату, неся плохие новости.

Услышав сигнал, все здоровые мужчины и женщины Салливана должны были взять оружие, явиться на определенные сборные пункты и быть готовыми к неприятностям. Неприятностям с большой буквы. Бен не попал в это ополчение из-за своих трясущихся рук — одна мысль о том, как поведет себя винтовка в этих не знающих покоя пальцах, могла до смерти напугать любого сержанта. Но он все равно пришел. Бен часто писал статьи для местной (постоянно худеющей) газетенки. Сменив одну шляпу на другую, мой друг превращался из клерка в репортера. Через десять минут я уже сидел в кузове пикапа вместе с полудюжиной других «гвардейцев». Мы ехали к так называемой «стене», представляющей собой двадцатифутовый стальной забор, опутанный колючей проволокой, пересекавший перешеек и отрезавший наш остров от внешнего мира.

Какой-то парень в инженерной каске прокричал нам, что неизвестные предприняли попытку прорыва в Салливан.

Державшийся за борт Бен покачал растрепанной головой и посмотрел на меня.

— Похоже, мы имеем дело с первым вторжением, — сказал он.

9

Вторжение. Придумают же.

Грузовики лихо остановились футах в пятидесяти от ворот, взметнув клубы пыли. Мы вылезли из машин вместе с нашими сержантами и тут же получили приказ не подходить к ограждению, пока «угроза не будет оценена». Ну почему эти ребята не могут говорить так, чтобы их понимали?

Представьте — безоблачное голубое небо и внушительная стена, растянувшаяся через весь перешеек с его шоссе и железнодорожной веткой. Оба конца этого грозного вала, опутанного колючей проволокой, уходили в воду. Наши офицеры — в реальной жизни мясник, менеджер и отставной шеф полиции — двинулись к воротам. Кто-то сунул мне обрез и пригоршню патронов, которые я рассовал по карманам. Потом я прищурился — солнце светило прямо в лицо — и через открытые ворота увидел «силы вторжения».

Вот черт. С таким же успехом можно назвать минным заграждением собачье дерьмо, раскрою вам военную тайну. Эти самые силы вторжения состояли из семьи, приехавшей на седане. Машина сияла чистотой. Значит, приехали не издалека. Двое путешественников вышли, а на пассажирском сидении осталась женщина. Она смотрела на нас с нескрываемым беспокойством.

Двое подошли к воротам. Это были мужчина лет тридцати и мальчик лет одиннадцати. Опрятно одетые, мужчина гладко выбрит. Без оружия.

Чужак заговорил с остановившимися у ворот офицерами. Я заметил, что наши военные старались держаться от него подальше, а один даже взглянул украдкой на флажок, чтобы определить, куда дует ветер. Все понятно, никто ж не знает, какие чертовы микробы слетают с пришельца, верно? Только вот ветра никакого в то день не было, и озеро оставалось гладким, как зеркало.

Любопытство оказалось сильнее осторожности, и мы подошли поближе, узнать, в чем дело.

— Вы должны… — говорил, нет, не говорил, а умолял мужчина. Судя по тону, прижало его крепко.

— Извините. — Менеджер указал на дощечку размером пять на пять дюймов. — Въезд воспрещен.

— Но у меня беременная жена. Ей необходима квалифицированная медицинская помощь.

— Вы же приехали откуда-то. Почему бы не получить эту помощь там?

— Мы жили в домике в горах.

— Туда и возвращайтесь, там безопаснее.

Мужчина покачал головой.

— Вы не понимаете. Там никого нет. Ей нужен врач. Кроме того, у нас кончились продукты.

— У вас есть оружие?

— Да, ружье, но…

— Займитесь охотой. В лесу полно дичи.

— Неужели вы не понимаете? — Мужчина начал злиться. — Моя жена на седьмом месяце беременности. Ей нездоровится. Нам нужен врач.

В это момент из машины вышла женщина. Чтобы подняться, ей пришлось опереться на дверцу машины.

— Джим, расскажи им о моем брате.

— Хорошо, Тина, ты только не волнуйся. — Он взглянул на мальчика. — Марк, побудь с мамой, пока я поговорю.

— Мне очень жаль, сэр. — Отставной шеф полиции говорил тем вежливым, но твердым тоном, к которому прибегал, наверное, миллион раз за свою карьеру. — Вам придется развернуться и покинуть остров.

— Какой, черт возьми, остров? — Раздражение чужака, похоже, достигло точки кипения. — Это же не остров. Сраный городишко на берегу какого-то вшивого озера.

— Джим, — умоляюще произнесла женщина. — Ты только не злись. Они просто осторожничают.

— Успокойся, Тина. Вернись в машину.

— Они не знают нас, Джим. Думают, что мы…

— Хлебные бандиты? Эй, ребята, мы похожи на хлебных бандитов?

— Нет, — ответил шеф полиции, — но вы не знаете…

— Так пропустите нас. Пожалуйста.

— Извините.

— Но вы же видите, что моя жена не совсем здорова.

— Мы не хотим рисковать.

— Разве мы похожи на южноамериканцев? Боже, мы ведь живем в трех часах езды отсюда.

— Где? — спросил бывший полицейский.

— В Галанте, рядом с шоссе № 3. Посмотрите, у меня есть водительские права.

Бывший начальник полиции грустно вздохнул.

— Мне очень жаль. Я ничего не могу сделать. Мы приняли решение закрыть город. Во избежание риска заражения.

— Заражения! Уж не думаете ли вы, что вас заразят моя жена, сын или неродившийся ребенок?

— Джим, расскажи им о моем брате, — напомнила женщина.

Мужчина кивнул и повернулся к нам.

— У брата моей жены здесь летний домик.

— Он сейчас в Салливане?

— Нет, когда все случилось, он был с семьей в Нью-Йорке. С тех пор о нем нет никаких известий. — Мужчина снова попытался воззвать к разуму. — Как вы не понимаете? Мы не станем никому мешать, нам не нужно жилье, мы поселимся в домике моего шурина. Я хороший сварщик… вот! — Он ухватился за металлическую решетку ворот и потряс ее. — Сделаю так, что ворота выдержат натиск целой армии. Нужно приварить прутья диагонально и…

— Мне очень жаль, — мягко сказал бывший полицейский. Похоже, ему действительно было жаль. — Извините. Я не могу пропустить вас в город. Люди вы вроде бы хорошие, но мы не уверены, что вы не являетесь переносчиками болезни.

— И что же? Оставите нас умирать с голода?

Офицеры переглянулись.

— Мы можем дать вам продукты и медикаменты, если вы знаете, что требуется вашей жене.

— Да откуда мне знать. Что ей требуется! Пусть ее осмотрит врач. Эй, послушайте… послушайте!

Но офицеры уже отошли к нашей группе. Я взглянул на Бена. Судя по выражению лица, инцидент произвел на него тяжелое впечатление. У Бена доброе сердце. По-моему, будь на то его воля, он бы их впустил.

Чужак вернулся к машине. Поговорил о чем-то с женой и снова подошел к воротам.

— Мы не тронемся с места. Слышите? Будем сидеть здесь, пока не умрем с голода. Слышите? Вы слышите?

Бывший полицейский обратился к одному из гвардейцев.

— Вот что, ребята, привезите им продуктов. Сложите все в те ящики для рыбы, чтобы их можно было просунуть под ворота.

Сержанты объявили, что все свободны. Наверное, предполагалось, что мы вернемся на рабочие места, но большинство задержалось. Вряд ли кому-то доставляло удовольствие наблюдать за происходящим. Но, кажется, всем хотелось посмотреть, чем это закончится.

Чужак возвратился к седану и уселся на капот. Его жена и сын, должно быть, спеклись от жары, сидя в салоне. Но сдаваться они не желали. Конечно, парень рассчитывал, что мы уступим — надо быть законченным негодяем, чтобы стоять и смотреть, как страдает беременная женщина.

Через некоторое время к воротам подкатил пикап с деревянными ящиками, в которых лежали пакеты с фруктами и консервы.

Вооружившись щетками, чтобы не приближаться к чужакам и не подвергать себя риску, ребята протолкнули ящики под ворота.

Мы простояли там несколько часов, истекая потом. В какой-то момент Джим не выдержал и попытался залезть на ворота, но прутья были так плотно обвиты колючей проволокой, что ему пришлось соскользнуть вниз, не добравшись до середины. Потом к ограде подошел мальчишка.

— Впустите нас. Пожалуйста. Маме плохо. — И так добрых минут двадцать. Женщина не выходила. Выглядела она усталой, а с лица не сходило выражение унылой покорности. Потом парень расплакался. Они сидели в машине, обнявшись, и вот тогда женщина начала что-то говорить. Джим сначала качал головой, затем кивнул.

Больше он на нас не смотрел. Да и мы старательно отводили глаза. Все чувствовали себя неловко. Все молчали. Мужчина и мальчик погрузили ящики в седан и быстро сели, как будто не хотели задерживаться здесь ни на секунду дольше необходимого. Машина развернулась, и семья, не удостоив нас даже укоризненным взглядом, уехала навстречу ожидавшему их где-то там неясному будущему.

Смущенные и пристыженные, мы молча смотрели им вслед. Некоторое время никто не расходился, но, в конце концов, люди расселись по грузовикам, которые и отвезли нас в город.

Такое вот вторжение.

Работалось в тот вечер, после дневного зноя, легко. Прохладный воздух. Прохладный камень на ладони. А еще мне хотелось побыть одному. Выкладывая свою трехмерную мозаику — наверное, Бен все-таки прав, это навязчивая идея, — я нет-нет да и вспоминал семью, которую мы завернули прочь от города. Все могло кончиться тем, что женщина потеряет ребенка. И даже еще хуже. Что они будут делать в лесу с кричащей от боли роженицей? Я поднял камень и, почти не глядя, втиснул его между двумя другими. Он вошел гладко, как вилка в розетку, оставалось только слегка подбить ладонью.

Я тут же подобрал другой. У этого форма была посложнее — целых семь сторон. Что ж, по крайней мере, отвлечет от мыслей о несчастной семье.

Но отвлечься не удалось.

Что если бы мы сжалились над ними? Впустили в город? Что если бы через какое-то время я снова ощутил в животе знакомый комок напряжения? Тот тревожный сигнал, поступающий на некоем глубинном, инстинктивном уровне и говорящий: «Осторожно, Валдива, это они. Чертовы трясуны. Убей их, пока не поздно».

Так что же хуже? Не пустить людей в город и, возможно, обречь их на мучительную смерть в лесу или прикончить чужаков здесь несколькими ударами топора?

Некий инстинкт, двоюродный брат того, который позволял мне определять инфицированных, отыскал подходящую пустоту в возводимом мемориале. Щелк, и камень занял свое место, как будто предназначенное именно ему. Совпадение почти идеальное.

Отступив, я посмотрел на творение своих рук. Надгробие, представлявшее собой куб размером с грузовик, призрачно белело в ночи под светом звезд.

Однажды, когда я работал, на берег пришла незнакомая старушка. Похвалила и сказала, что нечто подобное строили древние египтяне. Я запомнил слово — мастаба. До перехода к пирамидам египтяне хоронили своих мертвецов под такими вот сооружениями. Не знаю. Инстинкт подсказал мне выложить из камней куб. Инстинкт указывал мне на людей, заболевших трясучкой. Я ничего не планировал, ничего не обдумывал, а делал то, что приходило в голову, подчинялся инстинкту. Не знаю, кто наградил меня этим инстинктом, Бог или Дьявол. Как получилось, так и есть, вот и все.

Звезды сияли ярче бриллиантов. Я сидел, прислонившись к стене, ощущая через рубашку холод, исходящий от камней. Время близилось к двум часам ночи, но спать совершенно не хотелось. В домике был пусто и одиноко, а здесь, на берегу, я чувствовал близость мамы и сестры. Здесь я смотрел в небо и считал падающие звезды.

— Эй, Челла, ты видела такое?

Я закусил губу. Так легко представить, что они сидят рядом, живые, со своими охами и ахами, наблюдают вместе со мной за тем, как прорезают атмосферу в шестидесяти милях над нами ослепительно голубые метеориты.

Все еще кусая губы, я посмотрел на озеро. Отливающее серебром, оно, тем не менее, казалось темным и мрачным. Звездные блестки падали на воду и медленно исчезали, словно тонули в бездонной пучине тьмы, беспросветной и безжалостной, как сама смерть. Я представил, как бегу по откосу, до самого края воды, и ныряю. Вниз… вниз… вниз… я ухожу все глубже, я плыву через поднимающиеся кверху гирлянды пузырьков, через стайки рыб, отсвечивающих холодным металлом. Я миную камни, огибаю сплетения водорослей, проношусь над сгнившими каркасами затонувших лодок. В своем воображении я преодолеваю озеро на одном глотке воздуха и вот уже выхожу из воды у набережной Льюиса.

Не знаю, почему, но мной вдруг овладело сильнейшее желание вырваться из этого городка. Пусть магазины, кинотеатры и склады разбиты и лежат в руинах, но это был бы бросок к свободе. В те дни атмосфера в Салливане стояла тяжелая, унылая и гнетущая. Похожее испытываешь, когда приезжаешь в родительский дом и понимаешь, что жизнь там едва теплится, что люди смотрят не вперед, а назад, в прошлое, что у них нет будущего. Нет интереса к чему-либо. Нет радостей. Ничего, кроме медленного сползания к смерти.

Возможно, причина заключалась именно в этом. Большая часть населения Салливана — люди пожилого возраста. Они и выжили-то благодаря тому, что застряли в этом Богом забытом месте. Листок с предупреждением не покидать город был шуткой, потому что за последние шесть месяцев с острова никто не вылезал. Рыбаки не заплывали за оранжевые буйки, отмечавшие 200-ярдовую границу. В лесу, начинавшемся сразу за перешейком, никто не охотился. Да что там! Никто уже полгода не заглядывал за ближайший холм. Там могли построить новый Диснейленд, а мы ничего бы и не узнали об этом.

Должно быть, думая об этом, я потихоньку засыпал. Трава была мягкая, ночной воздух укутывал не хуже пледа, поэтому мое сознание не сразу зафиксировало появившийся свет.

Я смотрел на него, но даже не спрашивал себя, что за чертовщина может светиться за озером, в ставшем призраком городе.

Крошечный, желтый проблеск. Как будто звезда, сорвавшись с неба, обосновалась в одном из разрушенных зданий.

Свет сдвинулся.

Свет сдвинулся? Я поднял голову и потер глаза, чувствуя, как по коже пробежал холодок.

В Льюисе кто-то был. Этот кто-то зажег свет, маленькую лампу или даже свечу. По крайней мере, на отражение это не походило. Светящаяся точка снова переместилась. Исчезла, затем появилась снова, как если бы некто невидимый бродил с фонариком по развалинам.

Конечно. Там были люди. Сегодня мы видели чужаков, но свет в Льюисе… это что-то новое. Обычно все старались держаться подальше от разрушенного города, словно подсознательно понимали, что это место заражено, проклято, а может быть, даже населено призраками.

Свет переместился чуть выше. И тут же пропал.

Исчез.

Вот и все, сказал я себе. Они ушли.

Но нет, огонек вынырнул из темноты, переместившись еще выше. Я постарался вспомнить стоявшие у воды здания, которые рассматривал однажды в бинокль. Пяти- и шестиэтажки. Выглядело так, словно кто-то стоял у разбитого окна на шестом этаже и подавал знак живущим на этом берегу. Только вряд ли обитатели Салливана заметили бы сигнал, не говоря уже о том, чтобы броситься в рискованное путешествие на другой берег.

И тут мне в голову пришла шальная мысль. Я решил предпринять нечто, граничащее с безумием: взять лодку и махнуть в Льюис. Зачем? Сам не знаю. Просто так. Наверное, я не встретил бы там никого. Никого, кроме хлебных бандитов, которые проломили бы мне голову. Или наткнулся бы на трясуна и подхватил инфекцию. Ну и пусть. Сумасшедшая идея уже прочно застряла в моей голове. Давай, Валдива. Делай что угодно, но только выберись из этой дыры хотя бы на несколько часов.

Ночью в Салливане все спали, и никто не заметил бы исчезновения одой из лодок. На то, чтобы перебраться в Льюис, нужно не более двадцати минут. Я поднялся и зашагал по тропинке к пристани. Лодки стояли неподвижно, как будто само озеро вдруг неожиданно затвердело и превратилось в оникс. Я мог бы взять катер с мощным двигателем, который домчал бы меня за несколько минут, но шум от этих монстров такой, что и скелет поднимется из гроба.

Я предпочел прогулочную моторку. Они появились не так давно, когда городской совет всерьез озаботился охраной окружающей среды и начал подталкивать хозяев лодочных станций к переходу на электрические двигатели взамен старых добрых пожирателей бензина. Новички не отличались скоростью, но работали почти бесшумно. Я знал, что аккумуляторы должны быть подзаряжены. Потому что Питер Герлец и его дочери использовали моторки для рыбалки. Да и мне доводилось время от времени брать лодку, чтобы собрать мусор, скопившийся на песчаной косе в сотне ярдов от берега.

Осторожно, стараясь не шуметь, я сделал несколько шагов по предательски заскрипевшему под ногами настилу.

— Это ты, Герлец? Все в порядке, я не собираюсь похищать твое сокровище. — Голос принадлежал бывшему шефу полиции и доносился из темноты. Я прошел вперед и увидел его сидящим на краю причала, спиной к городу. Похоже, старик расслаблялся — рядом с ним стояла более чем наполовину пустая бутылка виски.

— Герлец? Не беспокойся. Ступай домой и досыпай. Сегодня я караулю твои чертовы лодки.

— Это не Герлец, — сказал я.

— Тогда кто? Уж не призрак ли часом? — Я услышал негромкий смех и звук льющейся в стакан жидкости.

— Грег Валдива.

— А, пришлый. — Он опрокинул стаканчик. — Впрочем, нет, пришлым тебя называть несправедливо. Ты ведь у нас уже… сколько, а? Полгода?

— Восемь месяцев.

— Восемь? Так долго?

Он закряхтел, устраиваясь поудобнее.

— Так что привело тебя сюда? Решил искупаться?

— Нет. — Меня так и тянуло сказать, что я вознамерился нарушить один из новоиспеченных указов Совещания. Я пожал плечами. — Не мог уснуть.

— Понятно. Послушай, Валдива, ты же в гвардии, да?

— Да.

— Видел, что случилось у ворот? Тяжелое зрелище.

Я кивнул.

— Знаешь, Валдива. Такая работа не по мне. Я давал клятву поддерживать закон и порядок и защищать невиновных. У меня и значок сохранился. Я его постоянно чищу и испытываю при этом гордость.

— У нас не было выбора. Мы не могли их впустить.

— Особенно после того случая на прошлой неделе. Когда тот голубоглазый паренек… — Он не закончил и со вздохом поднял стакан. — Похоже, зараза проникает и в нашу кровь. Иммунитета ведь нет ни у кого, так?

— Наверное.

— Наверное… Да, и все равно. Не знаю, как объяснить, но поступать так, как поступили мы неправильно. Ты видел? Женщина беременная. Ей необходима помощь, а мы их прогнали. Противно. Рано или поздно мы все заболеем, так что толку прятаться, оттягивая неизбежное, верно?

— Вы скажете это Совещанию?

Он вскинул голову и впервые за все время посмотрел на меня внимательно.

— Думай, что говоришь, Валдива. Ты же наш городской палач… извини, не стоит тебе напоминать об этом. «Джек Дэниэлс» умеет развязывать языки. Я дипломат, Валдива, но сейчас мои дипломатические способности растворились в этом… — Он, похоже, забыл, о чем хотел сказать, а потому налил еще и выпил одним глотком. — Посмотри, совсем как старый пьянчужка. Сколько их было на моем веку. Черт, Мэри даже заставляла меня переодеваться в гараже. Мы и душ там поставили. «Вылезай из этой вонючей формы», — бывало, говорила она. «Ты же весь провонял их мочой». — Он усмехнулся. — Вот почему я не пью из горлышка, как какой-нибудь забулдыга. — У настоящего джентльмена и офицера всегда должен быть стакан. — Я снова услышал уже знакомое бульканье. — Отвечаю на твой вопрос, Валдива. Нет, я не стану говорить Совещанию, что твой Салливан обречен, что когда-нибудь мы все подхватим эту заразу. Уверен, так случится, но говорить им об этом… Нет, во мне сильно развито чувство долга. Можно сказать, патологический случай. Так что я со своими до конца. Буду делать то, что надо. Хотя, между нами говоря, все это пахнет дерьмом. А теперь, сэр, позвольте предложить вам стаканчик?

— Нет, спасибо. Я просто вышел подышать свежим воздухом. Пора возвращаться.

— Что ж, спокойной ночи, Грег. Надеюсь, ты спишь лучше, чем я.

— Спокойной ночи, мистер Финч.

Я уже повернулся и пошел назад, когда он окликнул меня.

— Грег, сделай доброе дело.

Я оглянулся — бывший полицейский снова держал в руке стакан.

— Убирайся отсюда. Знаю, совет никчемный, но в этом городе становится небезопасно. И я имею в виду не болезнь. Странно, но я даже не знаю толком, что имею в виду, но когда я хожу по Салливану и заглядываю в лица соседей, у меня во рту появляется неприятный привкус.

— Что-то не так?

— Не знаю. Да, что-то не так. На твоем месте я бы убирался отсюда куда подальше. Можешь считать, что это чутье. Чутье полицейского. — Он поднял бутылку, как будто собирался прочитать этикетку. На его лице появилось то выражение, которое часто бывает у людей, хвативших лишнего и понимающих это. — Ладно, Валдива, забудь о том, что я сказал. Беспокоиться не о чем.

Беспокоиться не о чем. Я был склонен верить тому, что говорил старый коп. Но только не последнему предложению. Беспокоиться не о чем.

Я шел домой, повторяя эту маленькую ложь.

10

Меня разбудил запах жарящегося бекона. Линн пришла пораньше, чтобы приготовить завтрак. Она делала так каждую неделю. Я представил, как ее муж в эту самую минуту готовит что-то для их двоих детей, и натянул простыню на голову.

Линн тихонько напевала себе под нос, негромко позвякивала посудой, а я лежал, стараясь не думать о ней. Что она делает? Разливает по стаканам апельсиновый сок или помешивает кофе? У нее соблазнительная походка. Ее бедра волнующе покачиваются, заставляя вспомнить гавайских танцовщиц в плетенных из травы юбочках. Нарезая хлеб, она поднимает руку, чтобы убрать с лица упавшую прядь волос или просто откидывает голову.

Я знал, что если позову ее, она позабудет про завтрак и поднимется сюда, стягивая на ходу тенниску, обнажая твердые, упругие, идеальной формы груди. Она выскользнет из короткой, узкой юбки, которую надевает специально для того, чтобы дразнить меня своими длинными загорелыми ногами, и порхнет под простыню.

Желание уже затягивало внутри меня тугой узел. Нужно было всего лишь набрать воздух и выдохнуть ее имя.

Линн.

Но вместо этого я лежал, не шевелясь, не вмешиваясь в привычный ход ритуала. Все это было лишь одним из способов умаслить нужного городу человека. Горячий, аппетитный завтрак для салливанского палача. Идея родилась в недрах Совещания несколько месяцев назад. И, конечно, они сочли, что в круг гражданских обязанностей Линн должно входить предоставление других услуг. Которые может потребовать человек, получивший на завтрак яичницу и румяные оладьи.

Стоит только щелкнуть пальцами, и она предстанет передо мной, обнаженная и услужливая. «Ты хочешь меня, Грег? — обворожительно улыбаясь, спросит эта красивая замужняя женщина. — Как? Только прикажи. Я готова на все».

А еще через пару часов вернется в город. Немного расстроенная, со скомканными трусиками в сумочке.

Воюя с раздирающими меня противоречивыми чувствами — одна моя половина изнывала от желания позвать ее наверх, другая настаивала, чтобы я приказал ей вернуться домой к мужу, — я вдруг понял, что ситуация может измениться.

Теперь, когда власти наложили запрет на проникновение чужаков в славный город Салливан, какое место будет отведено мне? Прежде моя роль заключалась в том, чтобы, как выразился один парень, сканировать пришлых. Когда «прибор» срабатывал, и таившийся в темных глубинах мозга инстинкт заставлял меня убивать, они принимали это как неизбежное зло. Убирали кровавый след и награждали своего домашнего монстра шоколадным кексом и сексом.

Но теперь-то ведь многое изменилось, не так ли? Теперь отгородившись от внешнего мира, они больше не нуждались в моих услугах. Кроме того, в городе всегда относились ко мне с подозрением. Меня терпели в силу необходимости, как залог выживания Салливана, вот и все. В памяти всплыло предупреждение бывшего полицейского: Сделай доброе дело — убирайся отсюда.

Может быть, как раз сейчас Совещание обсуждает очередной пункт повестки дня: избавиться от Валдивы… изгнать прочь чудовище. Собравшиеся за столом согласно кивают.

«Валдива нам больше не нужен. Лишний рот», — говорит мисс Бертолли. — «У кого-нибудь есть на примере хороший охотник, умеющий обращаться с ружьем?»

«Надо добраться до него, пока он не сам до этого додумался», — добавляет старик Кроутер. «Пусть шлюха идет и приготовит ему завтрак. Я знаю парня, который разнесет его на куски сонного. А еще лучше… зачем тратить пули? Подождем, пока они начнут трахаться и убьем обоих одним выстрелом».

Картина получилась настолько убедительная, что, скажу вам, у меня кровь застучала в висках. Услышав, как внизу открылась дверь, я скатился с кровати и метнулся к лестнице. Линн, стоявшая на веранде, удивленно подняла голову.

— Грег, мы меня напугал, — сказала она и, заметив выражение моего лица, спросила: — Что-то случилось?

Стол был накрыт для завтрака.

— Ты куда собралась?

— Никуда. Ну… да, хотела бросить птичкам крошки. Знаешь, у тебя это может войти в привычку. Кстати, хлеб совсем зачерствел, так что им только камни можно долбить.

Она выбросила крошки на траву и с улыбкой вернулась на кухню.

— Охлажденный сок, кофе? И я испекла оладьи. Будешь?

— Да. — Я выглянул в окно. На ступеньках — никого. На дорожке — никого. Никаких Кроутеров с обрезами. Наверное, у меня слишком мрачное воображение. И все ж…

— Грег, расслабься. У тебя такой вид, будто ты призрака увидел.

Да, увидел. Призрака. Собственного.

Она поиграла волосами, призывно-дразняще, зная, как это на меня действует.

— Ты… не хочешь позавтракать в постели?

Я поблагодарил, но отказался. Сослался на работу, мол, надо пораньше начать. Линн была любезна, флиртовала со мной. Но мы ограничились разговором ни о чем.

Старик, накачивавшийся на пристани виски, помешал мне взять лодку и наведаться в Льюис, чтобы выяснить, кто там расхаживает с лампой по развалинам. Но сейчас меня более чем когда-либо распирало желание предпринять это путешествие. Более того, теперь казался особенно затхлым, даже опасным. Я знал, что уже никогда не смогу пройти по Мейн-стрит, не чувствуя себя в перекрестье прицела.

Пока я уничтожал приготовленный чужой женой завтрак, Линн съела один тост. Все было хорошо, и соблазн предложить ей поваляться полчасика в постели едва не перевесил доводы рассудка, но, в конце концов, она попрощалась со мной и отправилась домой. Я взял из пристройки бензопилу, заправил ее и принялся за работу. Штука эта дергается так, что пломбы вылетают из зубов, но зато я в две минуты расправился с самими здоровенными корягами, порезав их на короткие, дюймов по восемь, поленья. Вскоре в воздухе повисло облако опилок, через которое едва пробивался золотистый и туманный солнечный свет.

Разбираясь с кучей принесенного озером горючего хлама, я вспомнил отрубленную голову с дополнительной парой глаз на щеке. Ко вкусу недавно съеденной яичницы-болтуньи добавился вдруг кислый привкус желчи.

Добавив оборотов, я выдавил жуткое видение из головы и сосредоточился на вгрызающихся в древесину стальных зубьях. Мир с каждым днем становился все страшнее. Это уж точно. Черт, не ждет ли за поворотом и нечто такое, что станет сюрпризом для нас всех?

Немного позднее, когда солнце уже палило вовсю, я погрузил дрова в пикап и поехал в город. Все выглядело нормально. Как всегда. Люди приветливо махали мне. Если уж на то пошло, такого радушия я не встречал с того дня, как убил чужака. Жизнь вернулась в привычные рамки. Из дверей супермаркета выходили покупатели, толкая перед собой тележки, нагруженные пакетами с покупками. В «Макдоналдсе» напротив кинотеатра с полдесятка клиентов пили кофе с кексами (за последние месяцы традиционное меню старины Рональда Макдоналдса претерпело вынужденные изменения). По улицам проезжали автомобили. Полицейский на мотоцикле поднял большой палец, пропуская меня в жилые кварталы. Детей в Салливане осталось немного, и они развлекались тем, что катались на велосипедах и скейтбордах. Пара малышей носились по лужайке, визжа как сумасшедшие, когда на них попадала струя воды из разбрызгивателя. Добравшись до дома Кроутера, я выгрузил дрова на дорожку, предоставив ему полное право забрать их в любой удобный момент. Никто в меня не стрелял, если не считать оружием мрачный взгляд хозяина из-за полузакрытой двери. Потом я развернулся и покатил в город.

В кафетерии супермаркета я взял сандвич со швейцарским сыром и кувшин воды со льдом и только пристроился у столика, как Бен увидел меня через стеклянную стену и поспешил к двери.

— Угощайся, — сказал я, кивком указывая на кувшин с водой, — сегодня чертовски жарко.

— Да, и все больше напоминает ад. — Бен невесело ухмыльнулся. — Взгляни-ка вот на это. — Он положил на столик какую-то книгу.

Я посмотрел на название. «Секреты Аркана».

— Что ж, если тебе от этого легче.

— После вчерашней головы…

Я застонал.

— Вчерашней головы? Бен, неужели о ней так нужно было упоминать? Я же ем.

— Что это было, Грег? — Вот вам и прежний Бен, ученый в поисках истины. — Мы то и дело слышим о четырехногих цыплятах и двухголовых ягнятах, но доводилось ли тебе видеть человеческое существо с лишней парой глаз?

Я снова застонал и отодвинул недоеденный сандвич в сторону.

— Ну вот, аппетит мне все-таки испортил. Теперь я вижу эти проклятые глаза даже в дырках сыра.

— Можно найти людей с генетическими мутациями и дефектами, но такое… такое…

— Послушай, Бен… подожди, позволь мне. — Он потянулся к кувшину с водой, но пролил чуть ли не половину на стол (и на мой потерявший всякую привлекательность сандвич).

— Спасибо. — Бен жадно приложился к стакану.

— Разве ты не видел фотографии всяких жутких мутантов в «Фортеан Таймс»? Волосатые, как обезьяны, мужчины; женщины с тремя ноздрями; дети с когтями вместо пальцев.

— Но такой головы не найти ни в какой книжке, ни в каком журнале.

— Может быть, этот несчастный уродец всю жизнь провел на чердаке под замком. Может, его каждый четверг кормили рыбьими головами. Может, он выбрался на волю после погрома и бродил по лесу, пока не свалился в озеро. Все. Конец. Нет повести печальнее на свете и так далее.

— Не знаю. Может быть, все так и было. Может быть, нет.

— Ты действительно считаешь, что не исключен и другой вариант?

— Кто знает? Если ты заметил. Мир в последнее время изменился не в лучшую сторону. — Бен улыбнулся. — А теперь послушай. — Он открыл книгу. — Давным-давно алхимик по имени Томас Воэн сочинил трактат “Lumen de Lumine”. В нем описан процесс перехода тел животных и людей в состояние некоей первичной материи, названной им tenebrae activae. Нет, Грег, не качай головой, а слушай, ладно? Так вот, здесь говорится, что Воэн считал эту материю чем-то вроде плавильного котла, в который можно загружать человеческих существ и в котором может зародиться новая жизнь.

— Хочешь сказать, что нечто в этом роде случилось и с тем глазастиком?

— Может быть.

Я наклонился к нему.

— Бен, послушай старого приятеля. Тебе надо срочно найти себе подружку. Срочно.

Он удивленно взглянул на меня и, должно быть, что-то заметил. Я уж подумал, что оскорбил друга, и приготовился к худшему, но Бен вдруг расхохотался. Смех у него был такой заразительный, что через секунду мы оба держались за животы. Другие посетители кафетерия смотрели на нас как на полудурков.

И если серьезно, ошибались они не более чем на половину.

11

В этой невыносимой жаре дни проходили как-то незаметно. По утрам, пользуясь прохладой, я таскал деревяшки из озера. Иногда на мелководье выносило человеческие тела. Большинство прибывали в таком состоянии, когда уже невозможно было определить ни пол, ни возраст, ни то, кто это — хлебный бандит или янки. Наполовину разложившиеся, раскисшие, они если и напоминали что-то, то, пожалуй, такие истрепанные деревянные сумки с дырками, проеденными прожорливой рыбной братией. Помимо мягких тканей, обитателей озера притягивали глаза. Должно быть, для рыб глаза — это что-то вроде деликатеса. Впрочем, иногда попадались и вполне свежие образчики, дававшие основание предполагать, что в лесах и холмах за Салливаном остались еще люди. По каким-то неведомым мне причинам. Их жизненный путь обрывался в озере Кобен. Возможно, несчастных загоняли к берегу хлебные бандиты, охотившиеся на них, как дикие собаки. Возможно, бедолаг забивали до смерти и бросали в реку, которая несла тела в озеро, где они и дрейфовали по воле волн.

Итак, дни шли, а чужаки в городе не появлялись. Более того, я не видел больше света и на руинах Льюиса, так что желание взять лодку и прокатиться на другой берег у меня понемногу остыло.

Остальную часть дня я занимался тем, что рубил, пилил и колол, а потом развозил дрова по городу. Подачу электричества по-прежнему ограничивали шестью часами в сутки, поэтому желающим приготовить что-то горячее приходилось пользоваться обычными плитами для барбекю, стоявшими на каждом заднем дворе.

Каждый вечер я уходил на берег и укладывал положенное число камней на увеличивавшуюся в размерах гробницу.

Но, конечно, жизнь не сводилась к одной только работе. Мы ходили в кино, где по десятому разу смотрели одни и те же фильмы. В конце концов, теперь, когда мир разбился вдребезги, ожидать появления в городе новинок не стоило. Впрочем, не надо думать, что это было так уж плохо.

Мир на экране, мир до катастрофы, мир навеки утраченный, он притягивал, как притягивает чудо. Почти каждый вечер кинозал заполнялся на добрую половину. А еще в нашем распоряжении оставались бары, бильярдные, зал для боулинга, пивные, где банки плавали в ваннах, наполненных водой со льдом. Кое-кто предпочитал отдыхать на веранде, потягивая пиво и ведя неспешные беседы на вечные, тертые-перетертые темы прямо под звездным небом.

Идиллия?

Да как сказать.

Вспоминаю одно барбекю на берегу, когда мы сожрали, должно быть, целого борова, с его хвостиком, пятачком и хрюканьем. Молодежи в Салливане было немного. Но вечеринка получилась на славу. Вина выпили немерено, а из пустых бутылок сложили на песке настоящую пирамиду. Какой-то парень на джипе, хваставшийся своей стереосистемой, притащил ее на пляж. Музыка гремела на всю округу. Если у пятидесяти тысяч призраков, наверняка населяющих Льюис, есть уши, то в ту ночь бесплотные духи веселились на всю катушку.

Да. Но это я вспоминаю хорошие времена. Золотые шесть недель после приезда беременной женщины и ее семьи. Тишь да гладь. Никаких неприятностей. Если не считать таковыми развешенные пьяными подростками прямо в здании муниципалитета трусики. Или жалобы Совещания на неисполнение его распоряжения о перемещении 10 000 банок консервированных бобов из склада А в склад Б. Или недовольство некоторых горожан слишком громкой, по их мнению, музыкой. Или — о, ужас ужасов! — раздающийся по ночам на улице смех. Лично я послал бы жалобщиков ко всем чертям. Юнцы просто хотели ненадолго забыть об окружавшей нас жестокой и холодной реальности.

И, конечно, вы попали в точку: да, все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.

Однажды в июле на городок обрушилась буря. Гром. Молнии. Ливень. Сбивающий с ног ветер. Волны захлестывали причал. Одну из рыбачьих лодок сорвало и унесло, больше мы ее уже не видели.

Спецами по лодкам было семейство Герлец. Они носились во всей этой кутерьме, закрепляя катера и моторки дополнительными канатами, чтобы их не сорвало. Герлецы спасали не только свой флот, но и все имевшиеся на острове лодки. Но без помощи им было не обойтись. Я оказался на пристани вместе с Беном и еще полудюжиной горожан. Под командой одной из дочерей старика Герлеца мы вытягивали на берег небольшие лодки и оттаскивали их подальше от бушующих волн. Все до нитки промокли. Температура подскочила, и от одежды шел пар. Мы продвигались по берегу, разматывая тросы, затягивая узлы, надеясь, что катера удержатся и не исчезнут в серой гибельной пелене стихии.

Мы спотыкались и падали, ослепленные вспышками молний, оглушенные громом, от ударов которого содрогалось и раскалывалось небо. Казалось, оно вот-вот рухнет на землю.

В тот день весь мир снова показал свое гнилое нутро. Все произошло быстро.

И вот как быстро.

Мы перешли из главной бухты к той полоске берега, где стояли с полдесятка лодок и катеров. Они крепились веревками к бетонным столбам или трем-четырем шатким причалам, которые определенно не выдержали бы напора шторма.

Бен и еще пара ребят вошли в воду, чтобы вытащить гребную шлюпку, залитую под самое сидение.

— Оставьте ее, — прокричал Герлец. — Сначала закрепим большие катера. Швартовые могут не выдержать.

Бросив шлюпку, они перебрались к сильно качавшемуся на волнах белому катеру. Мисс Герлец вела себя молодцом. Прыгнула в воду, ухватилась за поручень и развернула судно носом к берегу.

— Привяжите канат к крепительной планке, а потом тяните его к бетонному столбу.

Мы так и сделали, но катер взлетал на дыбы, как необъезженный жеребец. Веревка упрямо рвалась из рук, обжигая пальцы. Нас бросало то влево, то вправо, то тащило к воде.

Катер был настоящей игрушкой миллионера. Я видел белую кожаную обивку в кабине, видел прыгающие в держателях графины с джином и виски. Спасая эти кораблики, какого дьявола мы так напрягались?! Дело в том, что для города они были чем-то вроде рабочих лошадок. Катера использовались для буксировки бочек с бензином вокруг острова, к той части залива, куда нельзя было добраться на грузовике. И все же я не удержался от мрачной ухмылки. Судно, ради спасения которого мы рвали жилы, судно, сиявшее белоснежной улыбкой красотки из группы поддержки спортсменов, несло на корме выписанное золотом имя Кроутера. Несомненно, Кроутер-младший еще поблагодарит меня за заботу о семейной собственности.

— Да уж, точно — в другой жизни.

Но раздумывать было некогда. Девушка уже привязала канат к глубоко сидящему в земле бетонному столбу и рванула дальше.

— Следующий, — задыхаясь, крикнула она.

Водяные смерчи вытягивались над озером, как гусиные шеи, дождь упруго хлестал по лицам. А мы шли от одной лодки к другой. За сорок пять минут нам удалось закрепить дюжину катеров и моторок. Попадались и настоящие яхты водоизмещением в двадцать тонн, с каютами, барами и камбузами. Несколько затонуло. Одна раскололась на две половины, ударившись о скалу. Но это были мелочи. В Салливане имелось не меньше пары сотен шлюпок, и многие из них уже лежали на берегу.

Хуже всего обстояли дела с большим катером, пришвартованным к самому крайнему причалу. Ветхое сооружение сотрясалось от каждого рывка державшегося на одном носовом канате судна. Ветер то бросал катер прочь от берега, то швырял на причал с такой силой, что трещали доски. К тому времени, когда мы добрались до места, деревянный каркас уже не выдерживал, трещал по всем швам.

— Поспешите, ребята! Живее! — подгоняла нас Герлец. — мы его потеряем, если не поторопимся.

— Там уже кто-то есть, — крикнул Бен. — Посмотри, кто это.

Я увидел человека, безуспешно пытавшегося привязать веревку к железному кольцу причала.

— Чарли Финч, — заслонив глаза ладонью, сказал одни из работавших с нами мужчин. — У него носовой канат.

Герлец ступила на настил.

— Надо закрепить кормовые канаты, иначе эта игрушка разобьет причал. — Словно в подтверждение ее слов, катер снова налетел на причал. Еще одна доска с треском оторвалась от каркаса. — Видите, он разваливается на части.

Мы были на середине настила, когда старый полицейский заметил нас. И тогда он сделал нечто непонятное.

Он махнул рукой.

— Уходите! Все в порядке. Справлюсь сам.

— Не беспокойтесь, мистер Финч, — отозвался Бен. — Мы вам поможем.

— Не надо! Все хорошо.

Мы ничего хорошего не видели.

— Я справлюсь, — повторил Финч. — Идите к другим лодкам.

— Они уже закреплены, — сказала Герлец. — Это последняя.

Последняя, но при этом самая здоровущая. Такая яхта наверняка принадлежала какому-нибудь мультимиллионеру. И на ней было не меньше полдюжины кают и двух-трех ванных. В темноте эта громадина походила на большого рассерженного медведя, поднявшегося на задние лапы и крушившего причал могучими ударами.

— Уходите! — взревел бывший коп. — Я сейчас сам все сделаю.

— В одиночку вас не справиться. — Герлец с сомнением покачала головой. — Я поднимусь и брошу еще один конец.

— Хватит и этого. — Финч явно не желал, чтобы ему помогали. Его глаза горели яростью.

— Канат не выдержит, — сказала Герлец. — Надо взять потолще.

— Там небезопасно, — упорствовал старик. — Вас может смыть водой.

Не волнуйтесь, у меня получится. — Девушка ловко перескочила с причала на палубу яхты. Судя по той уверенности, с какой она двигалась, ее детство прошло, должно быть, не на суше. Даже не притрагиваясь к поручням, Герлец добежала до кормы, достала из рундука моток оранжевой веревки, закрепила один конец и швырнула нам второй. Бен едва успел ухватить его, и вскоре мы все уже налегли на канат, пытаясь подтянуть яхту к берегу. С таким же успехом можно было стараться сдвинуть с фундамента дом. В какой-то момент я подумал, что ничего не получится, но тут яхта поддалась. Вскоре она уже прижалась к причалу. Волны еще качали ее, но, по крайней мере, судно не колотилось о деревянный каркас.

— Должно бы выдержать, — крикнула с палубы Герлец. — Но держать пари я бы не стала.

Она двинулась к носу, но вместо того, чтобы спрыгнуть на причал, открыла дверь каюты.

— Что ты делаешь? — закричал Финч. Голос его звучал так странно, что девушка остановилась.

— Слишком низкая осадка, — ответила она. — Возможно, где-то есть течь.

— Неважно, — заорал Финч. — Оставь все как есть. Проверим потом.

— Но…

— Уходи, там опасно. Чертова яхта может затонуть вместе с тобой.

— Не волнуйтесь, — озадаченная его тоном, отозвалась Герлец. — Пока ей это не грозит.

— Уходи с яхты. Нельзя рисковать. — Молния выхватила из тьмы лицо бывшего шефа полиции. Выражение его показалось мне ужасным. Словно человек заглянул в комнату и обнаружил там гору трупов. — Слезай с этой чертовой посудины, хорошо?

Нет, — раздраженно возразила девушка. — Я это так не оставлю. Вы можете подождать на берегу, а мне надо заглянуть в трюм.

Она пригнулась перед тем, как спуститься вниз. Над озером прогремел гром, да такой мощный, что Бен даже замигал. И я снова увидел Финча. Он стоял, как статуя, не сводя глаз с яхты. Его реакция на поведение Герлец выглядела, по меньшей мере, странной.

Так мне казалось.

Через пять секунд девушка выскочила на палубу, как будто ее подбросило пружиной. Какое-то время она еще всматривалась в темный проем двери каюты, потом повернулась к нам. Теперь уже ее голос прозвучал непривычно взволнованно.

— Грег. Иди сюда. Скорее.

Яхта была надежно закреплена, так что я поднялся на палубу без особого труда.

— Что? — Я вопросительно взглянул на Герлец.

— Тебе лучше посмотреть самому.

Вспышки молний следовали одна за другой, и в свете их мне удалось сделать несколько неуверенных шагов к открытой двери.

Я вошел в каюту и замер.

— О, Господи…

Снаружи донесся стон Финча.

— Нет, нет, нет…

Там, в темноте, нарушаемой бликами молний, я увидел бледные лица. Я смотрел на них. Они смотрели на меня, и в их глазах отражались электрические разряды.

— Валдива, — крикнул один из оставшихся на причале мужчин, — что, черт возьми, там происходит?

Я вышел на палубу.

— Там целая куча ребятишек. — Мне пришлось перевести дыхание. — Они… не местные.

12

Вот тогда невозможное и случилось. Узнав о том, что старина Финч, бывший шеф полиции, прятал на яхте чужаков, город взорвался. Другого слова и не подберешь.

В глазах общественности Финч мгновенно превратился во врага номер один. Мало того, что старика арестовали и заперли в одной из четырех камер местной тюрьмы, его дом разгромили, а машину разбили. Кто-то даже забрался на задний двор, где Финч держал собаку. Конуру сожгли, а пса, огорченного отсутствием хозяина, пристрелили. Город пропитался злобой настолько, что ее можно было глотать.

Не прошло после обнаружения посторонних и двадцати четырех часов, как Финч предстал перед судом. Меня просто воротило от этого мерзкого спектакля. Ладно, Финч нарушил предписание и рискнул здоровьем, как собственным, так и прочих горожан, но это прямо-таки вулканическое извержение всеобщей озлобленности достало меня куда сильней. Да, я знаю, что люди были напуганы, но меня тошнило от того, как они поступали. В тот понедельник, сидя на крохотной лужайке напротив здания суда, я решил про себя, что старика линчуют. Дети уже бросали в стены дома камни. Сотни собравшихся бушевали, как озера во время ливня. Полицейские держались наготове. Злоба и ненависть поразили всех, от девяностолетних старцев до малолетних детишек.

Рядом сел Бен. Вид у него был встревоженный.

— Они жаждут крови, да?

Я кивнул.

— Думаю, они ее получат.

— Тогда в чем смысл суда? Ведь Финча в любом случае признают виновным.

— Уже признали. Сейчас они просто решают, как его наказать.

— Черт… он же только хотел помочь тем несчастным.

Я знал, что утром Бен уже побывал на яхте, на которой скрывались чужаки и которая стала теперь их тюрьмой.

Мне было интересно узнать, что, по его мнению, этих бедолаг.

— С ними решено, — ответил он. — Совещание не стало тратить время даром.

Я бросил на него вопросительный взгляд. Учитывая обуявшее горожан настроение, они вполне могли расстрелять чужаков на месте, как уже поступили с дворнягой Финча.

Бен заметил выражение моего лица и покачал головой.

— Не волнуйся, ничего особенного с ними не сделали. По крайней мере, пока. Старик Герлец отвел яхту к другому берегу. Там их и высадили.

— Они же умрут от голода.

— Герлец оставил немного продуктов. Так что пока все в порядке. Пока.

— Вот именно. Пока. Боже, да там же вполне могут быть хлебные бандиты.

Бен пожал плечами.

— Так приказало Совещание.

— Да, так приказало Совещание. Что еще они решили?

— Яхту, на которой укрывались пришлые, сожгут на озере, чтобы не рисковать.

— Вполне возможно, что Финч уже заразился. Какой смысл в этих мерах, если уже поздно?

Бен снова пожал плечами.

— Люди напуганы, они готовы на все ради собственного спасения.

— По-моему, эти, на яхте, самые обычные американцы. Пара заурядных семей. С детьми.

— Но ведь наверняка даже ты ничего не знаешь. А что случится, если сработает твое шестое чувство? Если ты поймешь, что они прокаженные? Тебе ведь придется браться за топор, не так ли?

На мгновение во мне всколыхнулась злость, но когда я посмотрел на него, она уже прошла.

— Наверное, ты прав, Бен.

— А так город, по крайней мере, сделал грязную работу сам вместо того, чтобы оставлять ее тебе.

И опять он был прав. Тем не менее, ощущение несправедливости оставалось. Не исключено, что эти пришлые здоровы, что никакой опасности они не представляют, а значит, могли бы прожить здесь лет двадцать, не проявив никаких симптомов.

Крики вскоре переросли в рев. Двери суда распахнулись, и из здания вышли несколько полицейских и члены Совещания. Они расселись по машинам и уехали.

— Похоже, решение принято, — заметил Бен и скривился, словно на язык ему попала какая-то гадость. — Думаю, они вынесли Финчу смертный приговор.

Насчет смертного приговора он не ошибся, но кто мог представить, что это еще не самое страшное.

— Собираешься писать об этом в газете?

— Нет, редактор ведет это дело сам.

Это был один из тех случаев, когда любопытство подталкивает тебя вперед, иди, узнай, что там случилось, но в глубине души ты сознаешь, что не желаешь ничего знать. Финча признали виновным, и какое бы наказание ему не определили, каждый понимал, что оно будет суровым. Бен употребил слово «драконово». Я не вполне был уверен в его значение, но звучало оно жестко и зловеще.

Возбуждение собравшейся публики передалось и моему другу. Он поднялся и начал расхаживать взад-вперед, ероша и без того всклокоченные волосы.

Толпа зашумела. Послышались крики: «Выведите его! Давайте сюда Финча!»

Судя по всему, большинство склонялось к тому, чтобы растерзать старика на месте.

Потом началось что-то непонятное. Что-то, отчего мне стало как-то не по себе. Я встал. За зданием суда есть открытая площадка, которая зовется Садом Мира. Скульптуры взявшихся за руки детей, фонтан, огороженная лужайка с цветущими вишневыми деревьями. Есть там и нечто вроде сложенного из кирпича возвышения, платформы высотой по пояс взрослому человеку. Раньше на ней устраивались разные представления. Например, в прошлое Рождество местные детишки проводили церковную службу с пением. Если потесниться, на платформе поместился бы хор человек в двадцать. Для удобства выступающих на нее с обеих сторон вели бетонные ступеньки.

Всего несколько минут назад по площадке бегали, выкрикивая всякие гадости в адрес Финча, несколько мальчишек, теперь вышедшие из здания полицейские очистили возвышение и образовали вокруг него кордон.

Бен сглотнул. Руки у него дрожали сильнее обычного.

— Господи, уж не собираются ли они расстрелять Финча прямо здесь.

— Может, уйдем отсюда, — предложил я. — Ничего приятного нас не ждет.

— Нет. — Голос его дрожал, но решение он уже принял. — Нет. Я хочу увидеть все до конца. А потом опишу эту историю в газете. Я пристыжу Салливан, пусть всем горожанам будет стыдно.

Но жители Салливана не проявляли ни малейших симптомов стыда или даже сомнения. Из здания суда вышли еще несколько человек, встреченных аплодисментами и приветственными криками. Они вынесли стол. Громоздкий, прочный, не менее восьми футов в длину, с шестью похожими на ствол дерева ножками, настоящая антикварная вещь. Чтобы поднять его на платформу, ребятам пришлось немало повозиться. Через минуту еще двое парней притащили доску, оказавшуюся на самом деле дверью, снятой, по-видимому, с какого-то кабинета.

— Что, черт возьми, они делают? — Бен озадаченно покачал головой.

— Не знаю, но приятного ждать не стоит.

Толпа с криками подалась к площадке. Возбуждение нарастало. В воздухе запахло местью.

На протяжении следующего получаса разгоряченные зрители стали свидетелями некоей таинственной, если не сказать жутковато-непонятной, активности. Сначала подъехал грузовик с кирпичами. Потом к сцене подкатила машина скорой помощи.

Ясно. Теперь я все понял. Финча выведут на возвышение. Расстрельная команда готова. Пли! — старик падает. Тело загружают в машину скорой помощи. Спектакль окончен, господа. Смотреть больше нечего.

Но они спланировали кое-что похуже.

Мисс Бертолли ловко поднялась по ступенькам, подошла к столу. Словно в ожидании скорых похорон, она была во всем черном. Еще один член Совещания, в котором я узнал Кроутера-старшего, подал ей подключенный к усилителю микрофон.

Толпа мгновенно смолкла, едва женщина начала говорить.

— Послушайте меня, пожалуйста… будьте добры, минуточку внимания. Спасибо. Сегодня черный день для Салливана. Но самое мрачное впереди. Сегодня мы должны осуществить акт, который навеки запечатлится в нашей памяти. Потому что мы не можем допустить повторения преступления, совершенного Чарльзом Финчем. Если подобное случится еще раз, если чужаки будут допущены в наш город, единственное в округе безопасное место, это станет концом для всех нас. Мы не можем позволить себе такое. Никто из нас не хочет смерти наших жен, мужей или детей. Пусть же все знают: Финч признан виновным в том, что подверг опасности заражения город Салливан. Чужаки могли быть инфицированы; существовал риск того, что они заразят и нас. К счастью, эти люди не сходили с яхты, поэтому вероятность проявления болезни невелика. На заседании Совещания с присутствием судьи Абрахамса принято решение, что наказание за это ужасное преступление против всего сообщества должно быть самым жестоким из имеющихся в нашем распоряжении. Смерть. — Она сделала паузу и обвела собравшихся холодным взглядом, возможно, отыскивая признаки несогласия. Таковые отсутствовали. Люди согласно кивали. Какой-то мужчина крикнул: «Правильно!»

— Однако, — продолжила мисс Бертолли, и ее усиленный динамиком голос эхом загремел между домами, — нам представляется, что казнь для Финча — наказание недостаточное. Если он умрет сейчас, то фактически избежит мук совести, которых заслуживает своим деянием.

Мы с Беном переглянулись. О чем это она говорит? Уж не рехнулась ли бывшая адвокатесса?

— Исходя из вышеизложенного… — Ее голос спугнул голубей, сидевших до того на крышах, — смертная казнь будет применена к дочери Чарльза Финча, Линн Маргарет Вагнер.

Дождались. Безумие началось. Сердце застучало, накачивая вены яростью, и я, сжав кулаки, двинулся к сцене.

— По решению Совещания приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Я слышал слова… слышал их отчетливо и ясно, но они почему-то утратили всякий смысл. Чувство было такое, словно в привычную реальность ворвался некий страшный кошмар.

А женщина все говорила и говорила этим бесстрастным, ледяным голосом служителя закона.

— Совещание также постановило, чтобы каждый присутствующий принял участие в исполнении приговора. — Она перевела взгляд на одного из стоявших в оцеплении полицейских. — Сержант Марш, приступайте к своим обязанностям.

Толпа подалась к сцене. Меня сдавили со всех сторон мужчины и женщины, жаждавшие увидеть, что будет дальше. Потные, разгоряченные тела, тяжелое возбужденное дыхание, горящие глаза… Запах их плоти бил мне в нос — черт побери, я дышал их мерзкими испарениями. Людей охватила лихорадка, безумная страсть, чувство могучее и неуправляемое.

Нечто, похожее на то, что овладевало мной, когда я убивал.

Но меня это всеобщее безумие не затронуло. Сдавленный пышущими жаром телами, я не чувствовал ничего, кроме бесконечного холода пустоты.

— Линн…

Ее вывели из скорой помощи прямо на бетонные ступеньки. Впервые я подумал о ней как о «моей Линн», о прекрасной женщине, время от времени заглядывающей в мою берлогу, чтобы приготовить мне завтрак. Той, которая дразнила меня своей сексуальной походкой. Той, которую я когда-то сжимал в объятьях.

Она прищурилась от яркого солнечного света и прикрыла глаза ладонью. Потом растерянно оглянулась, наверное, надеясь, что все это не более чем неудачный розыгрыш. В следующую секунду Линн увидела своего отца. Финча вывели из здания суда, чтобы показать результат его преступления.

Полицейские усадили приговоренную на стол. Затем, прежде чем она сообразила, что происходит, заставили лечь на спину. Они обращались с ней вежливо, почти бережно, применяя лишь минимум насилия. Со стороны могло показаться, что Линн готовят к некоей необычной операции под открытым небом.

Двое мужчин положили ей на грудь дверь. Получилась фигура, похожая на крест, если смотреть сверху, голова и шея Линн, как и ее ноги, выглядывали из-под двери, которая закрывала грудь и живот.

— Нет… — Я услышал ее голос совершенно отчетливо. Словно очнувшись от сна, она зашевелилась, попыталась подняться. — Нет… отпустите. Да что же это вы делаете?

Линн повернула голову и взглянула на отца, стоявшего в наручниках под охраной двух полицейских. Лицо Финча застыло, превратившись в маску ужаса, будто высеченную из гранита.

И только слова Бертолли звенели, как кубики льда в стакане.

— Каждый мужчина и каждая женщина получает по кирпичу. Вы выстроитесь в шеренгу у того края платформы, где стоит мистер Кроутер-младший. Вы будете подходить по одному, и класть кирпич на дверь. Процедура завершится тогда, когда класть кирпичи будет некуда…

Возбуждение достигло предела. Толпа стала тучей, насыщенной электричеством. В стремлении быть первыми люди хлынули к сцене. Общий поток увлек и меняю. Мое собственное желание тут ничего не значило. Вынесенный вперед, я увидел, как боролась Линн, как пыталась сбросить проклятую доску, как дрожали ее напрягшиеся мышцы. Но уже через секунду она затихла.

Я закричал. Наверное, мне хотелось верить, что крик поможет проснуться. То, что происходило, должно было быть кошмаром. Но события, набрав ход. Безжалостно катились вперед. Мужчины и женщины получали по кирпичу, поднимались по ступенькам и подходили туда, где лежала на столе Линн. Каждый клал свой кирпич на дверь, которую удерживали стоявшие по обе стороны от стола полицейские.

Для меня, пребывающего в состоянии шока, процедура не имела абсолютно никакого смысла. Зачем они это делают? Зачем положили дверь на грудь Линн?

Мимо стола прошли, наверное, с десяток человек, когда я услышал ее крик.

— Снимите! Мне тяжело! Мне больно, слышите? Мне больно!

Вот так.

С каждым положенным кирпичом дверь становилось все тяжелее. Соседи, знакомые, просто горожане играли свои роли в этом смертельном шоу.

О, Боже. Да, мисс Бертолли была права. Такое запомнится надолго. Вряд ли кто-то забудет, как помогал убить мать двоих детей, выдавливать жизнь из прекрасной женщины, преступление которой заключалось лишь в том, что она приходилась дочерью Чарльзу Финчу.

Задыхаясь от гнева и крика, я пробился через толпу к помосту. Ее лицо горело. Длинные волосы свисали со стола. Глаза сощурились от боли. Она уже не кричала, а только шептала, едва слышно, с трудом шевеля синеющими губами:

— Нет… пожалуйста… прекратите. Прекратите.

Ей стало трудно дышать. Лицо побагровело, губы как будто распухли. Я видел, как она пыталась облизать их.

— Прекратите! — завопил я. — Отпустите ее!

К этому времени горка из кирпичей поднялась примерно на фут и занимала добрую половину площади двери. Давление было огромное.

Финч стоял между охранниками и смотрел на дочь. Взглянув на него, я почувствовал, как меня кольнуло прямо в сердце.

— Отпустите ее. Вы не понимаете, что делаете! — кричал я в лица людям, аккуратно опускавшим трехфунтовые кирпичи на постепенно проседавшую дверь, которую не без труда удерживали двое парней.

Но, конечно, горожане понимали, что делают. Они жаждали возмездия и получили его сполна. Целую груду. И они упивались этим. Добрые обитатели Салливана брали кирпичи, выходили на сцену. Клали груз на женщину, изнемогавшую под невыносимой тяжестью. И они делали это с желанием.

Ее лицо потемнело от нехватки кислорода, исказилось непроизвольным сокращением мышц. Руки и ноги бились о стол с такой силой, что палачам пришлось навалиться на них, чтобы прижать к «эшафоту».

Внезапно я вырвался из толпы. Один из стоявших в оцеплении полицейских попытался схватить меня, но получил такой удар, что полетел на землю. Тогда на меня прыгнул другой. Я приготовился встретить его хорошим ударом, но увидел баллончик, из которого вырвалась струйка перечного спрея.

Как будто два раскаленных шипа вонзились мне в глаза, и я упал, давясь собственным дыханием, ослепленный, беспомощный. Кто-то бесцеремонно завел мои руки за спину. Запястья стиснули стальные кольца. Проклятие. Глаза жгло так, что мне хотелось вырвать их, выскрести глазницы ногтями, но и это было невозможно со скованными за спиной руками.

Меня схватили, подняли, бросили на сцену.

Я стоял, задыхающийся, слепой, безрукий, бессильный.

— Линн! Линн, я не вижу тебя!

Сквозь гул толпы до меня донесся ее слабый голос.

— Грег, я здесь. Помоги мне.

Должно быть, огромный вес кирпичей уже ломал кости, сдавливал легкие и сердце. Но я услышал крик и начал, как идиот, метаться по сцене, пытаясь найти ее, спотыкаясь, ничего не видя.

— Грег, Пожалуйста, помоги мне. Я…

И тут я услышал, как что-то треснуло. Глухо, но при этом пугающе громко.

— Грег… пожалуйста… мне так больно… я не могу больше… — Громкий хруст. По-настоящему громкий. Как будто не выдержало что-то хрупкое, тонкое и нежное.

— ГРЕГ!

Этот последний крик громом взорвался в моей голове. Я остановился на колени и склонил голову.

Меня всего трясло.

Я знал, что Линн умерла. Добрые жители Салливана вкусили сладость правосудия.

13

Настала моя очередь. На грудь давило так, что я уже не мог дышать. Сердце сдавало, но еще продолжало гнать темную кровь, вытекающую из лопнувших артерий. И только тогда, когда ребра не выдержали и подались, хрустя, как ломающиеся сухие палочки, я вырвался из сна.

Вырвался весь влажный от пота, с колотящимся сердцем и сухим, как старый лист, языком. Но почему постель стала такой жесткой? Я протянул руку, ища одеяло, и наткнулся на деревянную стенку.

На деревянную стенку гроба.

Тебя похоронили заживо, Валдива. Милые, вежливые, улыбающиеся мужчины и женщины Салливана, хозяева больших каменных домов и плавательных бассейнов, вырубили тебя, сунули в гроб и забросали сверху шестью футами земли. Они желали избавиться от тебя, Валдива. И скоро ты задохнешься этим спертым, отработанным воздухом в этом узком деревянном ящике.

Хватив воздух раскрытым ртом, я толкнул невидимую в темноте крышку гроба.

Бедный Валдива. Приятель, ты же ударяешь в пустоту. Я повернул голову и наткнулся лбом на бутылку. Сел, и земля качнулась подо мной.

Боже. Виски лилось как вода. Куда подевались градусы? Вот дерьмо… Во рту было так, словно последние двадцать четыре часа я только и делал, что облизывал дохлую крысу.

Мир снова качнулся. Потом медленно повернулся, но приписывать этот чудный эффект любезному влиянию алкоголя не приходилось. Теперь я помню: я сделал, наконец, то, что замышлял уже давно — взял лодку и переплыл озеро.

Даже накачавшись виски, я сообразил, что не стоит предпринимать такое путешествие средь бела дня. Дождавшись самого глухого часа, я отвязал одну из лодок, запустил электромотор, мягкий рокот которого напоминал урчание сытой кошки, и тайком переправился на другой берег, рассчитывая вернуться к рассвету. Никто ничего не узнает. Конечно, жаль, что из моторки я так и не выбрался. Прилег на дощатый настил, да так и уснул замертво, проспав бог знает сколько часов.

Я уснул впервые после того, как эти улыбающиеся ублюдки убили Линн. Неужто весь наш городишко спятил? Это случилось два дня назад. Отделав меня, они прикончили Линн; ее грудная клетка просто не выдержала груза кирпичей и проломилась. Потом добрые жители Салливана убрали все следы казни… нет, не казни, они убили женщину из чистой мстительности, только потому, что ее отец приютил кучку беженцев.

Следующий после убийства день прошел как во сне. Все казалось нереальным. Даже мой домик, куда меня привезли, превратился в некое странное место, где все: углы, измерения, расстояния, — было каким-то непривычным. Кухня стала больше. Лестница — длиннее и круче, так что подъем по ней превратился в восхождение на горный пик. Стены, коврики, шторы — все полиняло, обесцветилось. Возможно, таковы были последствия воздействия той химической смеси, которой прыснул мне в глаза (вероятно, испытав при этом садистское удовольствие) один из полицейских. В общем, дело было не только в шоке, вызванном смертью Линн, но и в том, что за этим последовало.

А последовало вот что.

Как я уже сказал, в Саду Мира, где убили Линн, все было вычищено и убрано. Я пошел туда, как только боль в глазах немного ослабла. И этими самыми глазами, горевшими, как пара раскаленных камней, увидел, что кирпичей уже нет, как нет и стола, на котором лежала Линн. Сцену украшали горшочки с цветами. В воздухе стоял запах какой-то дезинфицирующей дряни. Должно быть, ее лили щедро, не жалея, целыми галлонами.

И вот что еще: никто не хотел говорить о случившемся. Никто.

Даже когда я завел речь об этом в присутствии Бена, он тут же сменил тему. Стоило мне упомянуть о Линн, как он повторял:

— Забудь, Грег. Давай оставим эту тему.

Меня бы уже не удивило, если бы Совещание выступило с еще одним предупреждением, запрещающим не только произносить имя Линн, но и вообще затрагивать тему ее убийства в какой бы то ни было форме.

Но и на этом дело не кончилось. Не скажу, что горожане намеренно и явно игнорировали меня, но встречаться со мной взглядом избегали. Когда я проходил мимо, они вдруг начинали смотреть на часы или разглядывать какое-нибудь дерево. Любой предлог был хорош, лишь бы не замечать Грега Валдиву. А уж если по какой-то причине им приходилось разговаривать со мной, то делалось это с такой холодной вежливостью, словно я — а не они! — совершил нечто постыдное. Вот ублюдки! Ведь это они убили Линн. Не я. Но обращались со мной так, как тогда, когда я делал за них грязную работу, зарубая топором забредшего в город чужака.

Даже когда я снова начал развозить дрова, люди, завидев мой грузовик, спешили укрыться в доме. На одной улице мальчишки закидали мой пикап тухлыми яйцами. Не самое худшее преступление века, но когда я вылез из кабины, чтобы соскрести с ветрового стекла не поддававшиеся дворникам следы желтков, их родители повернулись ко мне спиной. Не надо быть знатоком языка тела, чтобы понять — взрослые поощряли этих милых, благовоспитанных детишек, швырявших эти чертовы яйца.

Так что несколько последующих часов я перемещался как бы в вакууме. Жестокость в отношении женщины, которую они заставили спать со мной, потрясла меня. Потрясла настолько, что все вдруг предстало передо мной в странно искаженном виде — деревья, дома, магазины. Наверное, это был посттравматический синдром.

Я даже потерял ощущение вкуса и запаха. Еще один верный признак шока. Не помогало и то, что люди воспринимали меня как прокаженного. Где бы я ни появлялся, вокруг меня сразу образовывалась пустота.

Хотите посмотреть, как быстро может опустеть закусочная? Тогда представьте, что я вхожу в зал. Все делалось очень вежливо. Никто ничего не говорил, просто посетители незаметно выскальзывали за дверь. Оставалась только официантка с фальшивой, точно приклеенной улыбкой, радушной и теплой, как кусок льда.

Не удивительно, что я решил убраться.

Сначала я попытался найти убежище в виски.

Когда это не сработало, я взял лодку. Не пора ли совершить романтическую полуночную поездку?

Так меня занесло в старый добрый город-призрак, Льюис.

Я сидел в лодке, в полной темноте, понемногу приходя в себя. На это потребовалось некоторое время. Тишина. Никаких звуков. Только ласковый плеск волн, набегающих на паромный причал, где я привязал моторку.

Конечно, я не помнил, как ее привязывал. Виски оказалось куда сильнее, чем представлялось мне, когда я его пил. Прошло минут десять, прежде чем глаза приспособились к суровой реальности, сменившей кошмар забытья. Вот пустая бутылка, скатившаяся на дно лодки. Вот расстеленный на сидении пиджак. Взгляд прополз по бледной ленточке каната, поднялся по бетонным ступенькам к стене пристани.

Тянуть не стоит. Пора немного прогуляться.

Я вылез из лодки и, ни разу не споткнувшись в темноте, поднялся по ступенькам. Наверху я повернулся и посмотрел в ту сторону, где мирно, как невинный ребенок, почивал Салливан.

Было уже за полночь, и электричество отключили. Ни уличных фонарей, ни светящихся окон, — никто не указывало на то, что этот паршивый городишко вообще существует.

Черт возьми, Салливан сошел с ума, рехнулся, слетел с катушек. Город сумасшедших. Но он маскировал свое безумие страшным, бьющим в глаза здравомыслием. Как пьяница, старающийся делать все с абсолютной точностью в надежде, что никто ничего не заметит. Так и Салливан. Все притворялись, все из кожи вон лезли, демонстрируя нормальность. Но кому? Небесам? Истинный смысл их послания миру был ясен любому, имеющему глаза: Мы безумны. Мы знаем, что мы безумны. Мы только притворяемся, что мы не безумны.

Завтра жизнь в городе потечет по обычному руслу. Люди будут делать вид, что с миром ничего не случилось, что все нормально (хотя достаточно включить радио или телевизор, чтобы не обнаружить ничего, кроме пустых, навечно замолчавших каналов). Горожане будет мыть машины, готовить ланч у бассейнов, смотреть кино, ходить в кафе, играть в теннис, прогуливать собачек, болтать с соседями, хвастать школьными успехами малыша Джои или крошки Мэри.

Теперь вы понимаете, почему мне пришлось убраться оттуда? Потому что Салливан и меня свел бы с ума.

И вот я вошел в город-призрак.

Точнее в то, что от него осталось. Большая часть зданий в центре была сожжена до основания. Сохранившие стены и перекрытия превратились в скелеты. И повсюду, куда ни глянь, тьма. Чем дальше я продвигался в застывшей тишине, ощущая непонятного происхождения вонь, резкий запах горелого дерева, пластика и человеческой кожи, тем острее сознавал, что эта тьма совсем не та, которая ассоциируется с ночью. Дело было не просто в отсутствии света — меня окружала тьма, тьма, тьма. Мрак… как будто это черный туман выполз из озера. Мрак проникал через двери и окна, разливался, подобно вышедшей из берегов реке, по улицам. Черный мрак. Сырой мрак. Кромешная тьма. Тьма, которую чувствуешь. Можно было протянуть руку и потрогать эту холодную, сырую тьму, как трогаешь пальцами холодное, неподвижное, окоченелое лицо умершего дедушки.

За «Бургер Кингом», остывшим и неживым, как и положено трупу, обнаружилась деревянная скамейка. Я присел передохнуть. Так вот каково оно, оказаться одному ночью в городе-призраке. Тишина и тьма, фантомы-близнецы, населяющие пустынные улицы.

Повсюду валялся мусор: проржавевшие автомобили, битое стекло, обломки бетона, картонные коробки. Я даже увидел бриллиантовое ожерелье, зацепившееся за женскую туфлю, и человеческие черепа. Сотни черепов. Длинные берцовые кости, на некоторых полоски мяса. Наверное, такого рода падаль не вызывала аппетита даже у крыс.

Я сидел, ощущая омывавшую меня тьму. Ее волны накатывали, рушились, придавливая меня своей тяжестью. Из тьмы появлялись образы. Я видел лежащую на столе мертвую Линн. Ее груди, раздавленные кирпичами. Я слышал хруст ломаемых ребер.

Сердце стучало тяжело и гулко. Тьма как будто менялась, становясь более густой, более темной. Я вдыхал ее, чувствуя, как бархатистый мрак наполняет легкие, подобно черной озерной воде. Через легочную ткань он просачивался в кровь, смешивался с ней и растекался по артериям. Темно-багровая волна устремлялась в мое сердце.

Это призраки, сказал я себе. Призраки всех тех мужчин, женщин и детей, убитых, когда наша страна рухнула и сгорела в прошлом году. Они завидуют тому, что я жив. Они явились, чтобы задушить меня этой жидкой тьмой.

Тук… тук… тук… стук глуше и медленнее.

Я посмотрел на мертвые каркасы зданий, забитые окна которых таращились на меня пустыми глазницами. В них клубилась и сворачивалась кольцами тьма. Она тоже пульсировала пурпурными волнами. Самые темные провалы мрака взрывались слева и справа, со всех сторон.

Черная молния. Я повторял эту фразу снова и снова, она билась в мозгу, куда тоже вливалась тьма. Сгущаясь, как свертывающаяся кровь.

Это черная молния.

Черная молния убьет тебя. Черная молния вот-вот ударит.

Тьма струится из руин. Город-призрак нависает надо мной. Он готов проглотить меня целиком.

Призраки выходят из зданий. Они идут ко мне. Они заберут меня в Ад, где я вечно буду задыхаться во мраке.

Из дверей медленно выползают тени. Вместо голов — опухоли. Вместо глаз — камни. Вместо языков — поганки. У них длинные черные руки, желающие обхватить меня. Их рты — открытые раны, жаждущие присосаться ко мне.

Время вертится, как вошедший в штопор самолет… поворачивается… кружится… падает… но никогда не достигает земли… не разбивается… не взрывается… но при этом всегда… ВСЕГДА сохраняется страшное ощущение падения.

Черные молнии повсюду. Вокруг меня. Скоро, скоро они детонируют в моей голове. Сколько еще осталось, Валдива… сколько?

Я открыл глаза.

Призрак мальчика стоял прямо передо мной. На вид ему лет десять. Бледно-восковое лицо, светящиеся глаза. Этот голубоватый свет наводит на мысль о фантомах. Он протянул длинную костлявую руку, и его пальцы едва не коснулись моего лица.

Я отклонил голову. Не хватало еще, чтобы призраки дотрагивались до меня своими стылыми, липкими пальцами.

Рот открылся, обнажая отливающие холодным блеском зубы. Я узнал выражение — шок.

Мальчик повернулся, перепрыгнул через сломанное ружье, споткнулся, удержал равновесие и побежал.

Я вскочил и крикнул вдогонку удаляющейся фигуре:

— Стой!

Он не остановился. Скорее, даже добавил газу, отчаянно размахивая руками.

Может быть, он подавал знак своим? Предупреждал их о появлении в городе чужака?

В этот миг я понял, что не могу позволить ему скрыться. Я помчался навстречу тьме. И только одна мысль билась в моей голове:

Схватить его. Схватить его. Схватить его.

14

К черту призраков. Парнишка был живой, из плоти и крови.

— Подожди! — крикнул я на бегу. — Стой! Я тебя не трону!

Не трону? А если сорванец заражен трясучкой или как ее там?

— Подожди!

Жать он не стал. Он помчался изо всех сил, отшвыривая человеческие черепа, протискиваясь между сгоревшими машинами, взметая пыль ногами.

Паренек явно спешил. Может быть, хотел поделиться со своими новостью о том, что обнаружил странного вида чужака, сидевшего на скамейке и смотревшего в никуда. Может быть, его приятели просто группка спасшихся, забредших в город беженцев. Но не исключено, что они хлебные бандиты. В таком случае они постараются порезать меня на мелкие кусочки. Так или иначе, инстинкт приказал мне поймать мальчишку.

Мы неслись по мертвым улицам, и звук наших шагов возвращался из руин эхом, пульсирующим в такт биению сердец. Рассвет поднимался над городом, и посеревшие стены еще сильнее напоминались старые, запылившиеся кости.

Для десятилетнего мальчишки он оказался настоящим спринтером с хорошим стартом, но постепенно я стал его нагонять. Еще секунд двадцать и…

И что тогда, Валдива?

Я почувствовал, как дернулись мышцы живота. Что ж, если знакомое ощущение скручивающихся узлом внутренностей появится снова, если тревожный инстинкт проснется и подаст голос, громко и властно, тогда я буду знать, что паренек заражен трясучкой. Тогда я буду знать, что надо делать.

Мальчишка устал. Вот он прижал руку к боку, где его явно резанула боль.

Надолго его не хватит. Расстояние между нами быстро сокращалось. Оставалось ярдов тридцать, не больше.

Он резко свернул налево. Разбитый школьный автобус и грузовик, стоявшие нос носом друг к другу, перегородили улицу. Мальчонка остановился как вкопанный, поняв, что бежать некуда, и оглянулся. Я увидел бледное лицо в обрамлении растрепанных темных волос. У него не оставалось иного выхода, как попытаться пробраться через разбитые окна автобуса. В случае успеха парень получил бы преимущество.

Я осмотрелся. Протиснуться между автобусом и стеной домов было невозможно. Наверное, именно здесь проходила последняя линия обороны, когда несколько месяцев назад на город напали хлебные бандиты.

Преследуемый исчез из виду, и у меня появилось подозрение, что я его потерял. Плохо. Он расскажет обо мне своим, и тогда ничего хорошего ждать не стоит. Я влез в автобус, потревожив кости скелета, который все еще носил серебряный значок шерифа. Да, здесь у них была крепость. Окна на другой стороне закрывали надежно приваренные металлические пластины. Значит, выбраться отсюда он не мог.

Я уже думал, что загнал его в угол, но тут увидел, как он вылезает через разбитую заднюю дверь.

Более того, рядом находилось окно какого-то здания.

Черт. Да этот щенок верткий, как угорь.

— Подожди. Эй, подожди, мне надо только поговорить с тобой.

Ответа не последовало: передо мной мелькнули подошвы кроссовок, и парнишка исчез в темноте.

Я остановился, обдумывая ситуацию. Можно предположить, что в доме находится логово хлебных бандитов, и тогда меня ждет засада. Может, там затаились человек двадцать. Я прислушался, затаив дыхание…

И снова в животе возникло знакомое неприятное ощущение. Ничего особенного? Или первый признак разбуженного инстинкта? Именно с этого всегда и начиналось. Если так, то через секунду у меня в голове распахнутся ставни, и через них придет неодолимая, властная потребность убивать. Я убивал чужаков, в крови которых завелся этот крошечный микроб зла. Все просто. И поверьте, у меня всегда получалось… впечатляюще. Кровищи хватало. Я рубил, кромсал и резал.

Так выходило. Все, хватит. Аминь. Я ничего не мог с этим поделать.

Пробираясь по автобусу, растаскивая пустые ящики из-под патронов, я чувствовал, как холодеет кровь. Мышцы живота скручивались в узлы. Мышцы спины судорожно сжимались. Оно входило в меня и с неспешной уверенностью рептилии сворачивалось кольцами в желудке. Оно, это чувство.

Мальчишка был в здании. Я слышал его шаги, мысленно видел, как мелькают белые кроссовки над потемневшими ступеньками лестницы. Разбрасывая пустые коробки, я добежал до задней двери и остановился. Мне требовалось какое-то оружие. На столе за сидением водителя валялись пара револьверов и автоматов «узи», насквозь проржавевшие и уже на ни что не годные. Подумав, я наклонился к скелету парня, который, судя по размерам и толщине костей, мог быть боксером-тяжеловесом, и, ухватившись за армейскую куртку, встряхнул несколько раз. В результате встряски скелет потерял бедренную кость. Я взял ее в руку. Дубинка получилась довольно грозная. При необходимости этим крепким, похожим на луковицу суставом можно расколоть голову врагу.

Потом я перелез из автобуса в здание. Вероятно, эта комната использовалась как столовая. Повсюду стояли столики с пластмассовыми тарелками и окаменевшими кусочками хлеба. Наверное, здесь питались люди, державшие оборону. Жители Льюиса пытались остановить нападавших. И, конечно, у них ничего не получилось. Это подтверждали многочисленные скелеты с проломанными черепами.

Сжимая в руке костяную дубинку, я вышел из комнаты в коридор, и, как и следовало ожидать, услышал слабеющее эхо удаляющихся шагов.

Я помчался наверх, перепрыгивая через две-три ступеньки. Мальчишка устал и едва тянулся, перебирая руками по перилам. И тут — о, Господи — меня схватило всерьез. Мышцы живота закрутились в узлы. Кожа на спине и шее взбугрилась от натянувшихся и ставших твердыми как камень мускулов и сухожилий. Пальцы так сильно сжали костяную клюку, что посиневшие вздувшиеся вены сделались похожими на червей.

— Подожди! — заорал я, понимая, зачем он мне нужен. Боже милостивый, жажда крови обрушилась на меня громовой лавиной ярости.

— ПОДОЖДИ!

Мальчишка испуганно охнул и, поскользнувшись, упал на четвереньки футах в пятнадцати над моей головой. Он смотрел на меня через решетку перил.

Не знаю, чего было больше в этих карих глазах, страха или ненависти.

Словно со стороны, я услышал свой собственный голос, негромкий, но спокойно-властный.

— Подожди здесь.

Спешить было некуда, и я стал медленно подниматься по лестнице. Пальцы все сильнее сжимали кость, заставляя мышцы рвать кожу предплечья.

— Не шевелись.

Он вдруг вскрикнул и отскочил в коридор, не поднимаясь с четверенек. Я услышал тихий всхлип. Мальчишка уползал, сломленный ужасом. Теперь он знал, что мне нужно.

Внезапно я с поразительной ясностью увидел себя таким, каким видел меня он: громадный, страшный, похожий на медведя чужак с жуткой костью в руке. Чудовище из кошмара, преследовавшее его с неумолимым упорством. Холодная ярость в ужасных глазах.

Поднявшись на следующую площадку, я услышал, как где-то хлопнула дверь. Спрятался в одной из заброшенных квартир? Я замедлил шаг. Опасность ловушки сохранялась. Кто знает, может быть, в одной из этих мрачных комнат меня поджидают его сообщники? Приоткрытая дверь. Я толкнул ее концом дубинки. За дверью оказалась штора, закрывавшая вход в коридор. Я рубанул по ней костью, и она упала, подняв облако пыли.

Мои мышцы по-прежнему спутывались в миллион узлов. Тело стонало от боли — мальчонка был совсем близко. Более того, я буквально ощущал в воздухе запах трясучки. Должно быть, дела у парнишки совсем плохи. У меня прямо-таки руки чесались пустить в ход дубинку. Напряжение нарастало, обещая мощный взрыв.

Я быстро зашагал по коридору, зная, что инстинкт выведет меня на мальчишку. Я должен был убить его. Я не мог не убить его. Убить быстро: выпустить из него кровь, разрубить на куски, стереть с лица земли это зараженное тело.

Черт возьми, я никогда не ощущал эту заразу так сильно. Казалось, ею пропитаны стены коридора.

Дверь необходимо выбить. Толстый и нетронутый слой пыли ясно указывал, что здесь никого нет.

Я подошел к следующей двери, скрипя зубами от злости. Боже, вот она! Инстинкт вел меня, как воющий демон. Ребенок, не ребенок — теперь мне было все равно. Теперь меня ничто не могло остановить. Ничто на этой чертовой планете.

Дверь на другой стороне коридора шевельнулась. Я прыгнул к ней, и, едва не рыча, распахнул ударом ноги. Вот они, следы. Похожая на нарукавный шеврон дорожка отпечатков вела вглубь помещения.

Я проследовал за ними в гостиную. Сброшенный с тумбочки телевизор, засохшее пятно крови на диване, картины на стенах, висящие под самыми странными углами. Здесь дрались. Здесь умирали. Здесь убивали.

Еще одни, сказал я себе, сейчас будет еще один. Прокаженный, бедный маленький ублюдок. Сжав покрепче дубинку, я прошел дальше.

На меня накатывали волны отвращения. Да, такого у меня еще не было. Тяжелый случай.

Я взялся за ручку двери. У меня не было ни малейшего сомнения, что зараженный трясучкой мальчонка там, за этой дверью. Сейчас я раскрою ему череп, размажу его мозги по стенам, раскрашу его кровью свое лицо и буду вечно носить эту страшную красную маску смерти. Я уже не мог остановиться. Инстинкт убийства овладел мной и…

Я замер. Медленно… медленно… я повернулся и посмотрел вправо. Мальчишка прятался за креслом. Уткнувшись подбородком в колени, обхватив руками голени, сжавшись в комок, он смотрел на меня огромными, полными ужаса глазами.

— Я же сказал тебе подождать. — Впрочем, теперь это уже не имело значения. Я шагнул к нему и занес над головой тяжелую кость.

Парнишка зажмурился.

Легкая добыча. Череп расколется, как яичная скорлупа. Давай, Валдива, вскрой ему голову, воспользуйся костью как деревянной ложкой… размешай мозги, взбей крем. Ну же, Валдива, давай! Давай!

Все верно, добыча была легкая. Парализованный страхом, он даже не пытался бежать. Вот только…

Только что-то было не так.

Что? Я не понимал.

Ну, давай же, сказал я себе, выполни свою работу. Но нет. Вместо того чтобы подтолкнуть руку, сидящий во мне древний инстинкт заставил повернуться к другой двери, обычной, деревянной, без окошечка. Возможно, она вела в кухню.

Неужели засада?

Я посмотрел на ковер. Никаких следов, только серый слой пыли. Мы находились на самом верхнем этаже, так что возможность того, что есть другой выход, представлялась сомнительной.

Мальчишка не шелохнулся. Только смотрел на меня огромными, блестящими, испуганными глазами.

— Что там?

Он молчал.

Я повторил вопрос более жестким тоном.

— Что там?

На этот раз он только покачал головой. Что бы это значило? Я не знаю? Или я знаю, но не скажу?

Я осторожно дотронулся до двери. И в тот же момент судороги возобновились с такой силой, что я согнулся пополам. Через дверную панель в мои пальцы просочилось что-то ядовитое, отвратительное на ощупь.

Господи, да что же это такое с этой квартирой?

Целую секунду я стоял неподвижно. А все мои мышцы дрожали, дергались и выворачивались, словно по ним пропустили электричество. Потом поднял дубинку и распахнул дверь.

Я ожидал каких угодно действий, движения, криков, но ничего этого не произошло. Я увидел… не знаю, как объяснить. В общем, кто-то сделал с этой компанией нечто странное. Нечто настолько странное, что я замер, открыв рот.

Целую стену, от пола до потолка, занимало что-то, более всего похожее на желе. Розоватая стена этой дряни едва заметно подрагивала, но не растекалась.

Нет… нет… это же полная чушь. Не может быть. Я осторожно дотронулся концом дубинки до дрожащей массы. Она всколыхнулась, как сделало бы обычное желе, если бы к нему прикоснулись пальцем.

Вся эта дрянь была покрыта гладкой, глянцевой мембраной. Ошеломленный, я не мог отвести глаза от розовой стены.

Постепенно мои глаза стали воспринимать детали. Желе было прозрачным, и в нем висели, как кусочки фруктов в обычном десерте, какие-то предметы разной формы и разного размера: одни маленькие, величиной с клубничину, другие большие, как баскетбольный мяч.

Мальчишка за моей спиной захныкал. Оглянувшись, я перехватил его испуганный взгляд. Но на кого он смотрел, на меня или на желе, заполнявшее всю комнату, как вода в аквариуме?

Зрелище было неприятное. Я почему-то подумал о крови, сгустившейся, застывшей и превратившейся в прозрачный гель. И еще, желе как-то притягивало к себе внимание. Я поймал себя на том, что смотрю не на желе, а в него, словно ищу там что-то, что — я знал — должно там быть. Что-то скрытое, спрятанное. Для меня было важно отыскать это что-то.

А запах? Вы спросите, пахло ли оно? Господи, Иисус Христос и все святые, оно воняло! Воняло свежепролитой кровью. Эта вонь вызывала отвращение и в то же время будила интерес.

Что еще? Да, стена была горячая, точнее, горячечная, как тело охваченного лихорадкой больного.

Я напряг глаза, пытаясь разглядеть застывшие в желе предметы. Черт. Мембрана напоминала зеркало. Я даже увидел собственное отражение. Мне оно показалось каким-то искаженным: рот слишком большой для головы и…

Проклятие. Это же не мое отражение. Не мое лицо.

В желе плавала отрубленная голова!

Я еще не успел отреагировать на это открытие, как на лице поднялись веки, и на меня уставилась пара глаз.

В следующую секунду голова рванулась ко мне. Лицо разорвало поверхностную мембрану, явив покрытый слизью нос, глаза и широко открытый рот, нацеленный прямо на мое горло.

15

Мы стояли рядом, глядя на покинутое здание. Не знаю, что такое было в той комнате, но теперь оно нам не угрожало. Из окон квартиры на седьмом этаже вырывались языки пламени. Клубы черного дыма возносились в небо, рисуя там серые пятна.

Я простоял там добрый час, ожидая — и, черт возьми, опасаясь, — что розовая масса сумеет неким образом выбраться из огня. Но этого не случилось, она осталась в комнате, обреченная сгореть в устроенном мной пожаре. Перед моими глазами все еще стояло страшное оскаленное лицо, вырвавшееся из проклятой красной слизи и едва не вцепившиеся мне в горло. Только чисто рефлекторное движение уберегло меня от клацнувших челюстей.

Наверняка я мог сказать только одно: когда-то эта голова принадлежала человеческому существу. Чем она стала потом — одному Богу известно. Насколько я мог судить, раньше ее носил мужчина лет сорока. Черты его лица исказились. Рот непропорционально увеличился, глаза набухли и гротескно выкатились из глазниц, при этом кожа, покрытая розоватым гелем, выглядела чистой и гладкой, как у новорожденного.

Из охваченной огнем квартиры донеслись хлопающие звуки трескающегося дерева. Потом лопнули чудом сохранившиеся стекла. А затем донесся еще один звук. Скорее всего, это воздух выходил из замкнутого пространства, но могу поклясться, что я различил нечто похожее на крик. Жалобный крик. Крик живого существа, погибающего в огне. Он становился все громче, отчаяннее, пронзительнее. Потом все стихло.

Убедившись, что огонь сделает свое дело, я повернулся и пошел прочь. Мальчишка потянулся следом.

— Ты один?

Он не ответил, только сунул руки в карманы джинсов и побрел по улице.

— Говоришь по-английски?

Молчание. Никакой реакции — бесстрастное, похожее на маску, лицо. Взгляд устремлен прямо перед собой.

— Неплохой пожар мы устроили, а? Вместо дома останется только груда золы и головешек.

Мальчишка вдруг остановился, и, словно вспомнив что-то неприятное, сказал:

— Улей.

— Улей? — Я посмотрел на него. — Что ты имеешь в виду? Какой улей?

— Ты что не слышал? — Его лицо сердито вспыхнуло. — Я ж сказал… улей!

— Извини, я не знаю…

Впрочем, последние слова были произнесены в пустоту. Парнишка исчез. Ударился в бега. Причем мчался он так, словно за ним гнался сам сатана.

Только теперь он несся к группе людей, стоящих на перекрестке. Они не двигались с места, но с интересом рассматривали меня. Я также заметил, что у них есть оружие.

Подбежав к ним, мальчишка встал рядом с парнем, вооруженным обрезом помпового ружья.

Инстинкт уже подвел меня, поэтому полагаться на него, возможно, и не стоило, но глупость неистребима, и я, разведя руки в стороны и демонстрируя отсутствие оружия, медленно двинулся навстречу незнакомым людям.

Пожалуй, пора и поговорить с кем-то.

16

— Еды у нас нет.

Это сказала мне девушка с черными глазами, когда мы сидели у трещавшего, как пулемет, костра, разложенного во дворе дома. Назвав ее глаза черными, я не имел в виду ничего такого. Нет, у нее действительно были черные зрачки. Чистый оникс. Блестящие, сияющие. Можете поверить, таких глаз я в жизни не видел. Она говорила — а я пялился на нее. Но в ней и впрямь было что-то неотразимое. Тонкое, исхудавшее лицо и стройное тело ему подстать. Чистая, учитывая обстоятельства, одежда, длинные, шелковистые черные волосы, столь же прекрасные, как и глаза. Возраст? Я бы дал лет восемнадцать.

— Все, что оставалось от продуктов, мы потеряли два дня назад. На то место, где мы стояли, напали шершни. Нам еще повезло, что мы сами уцелели.

— Шершни? — Я непонимающе покачал головой.

— Шершни. Знаешь?

Я пожал плечами.

— Хлебные бандиты?

— А, да. — Я кивнул.

Теперь уже девушка покачала головой.

— Ты что, только вышел из спячки? Этих ребят уже никто не называет хлебными бандитами. — За время разговора она ни разу не улыбнулась. Вообще, вся компания подобралась довольно хмурая. Кивнув в сторону мальчишки, девушка продолжила: — Его это так потрясло, что он сбежал, едва мы попали в город. Искали его несколько часов, пока не увидели вас двоих на улице.

— Он рассказал вам, что случилось?

— Сказал, что вы нашли улей в какой-то квартире, что ты поджег дом. — Губы ее дрогнули в подобие улыбки. — Хорошая работа. Так этому дерьму и надо.

В разговор вступил парень лет двадцати в ковбойской шляпе.

— Только вот непонятно, почему шершни не охраняли этот улей. Обычно они его просто так не оставляют.

Я нахмурился.

— Снова не понимаю. Улей? Что такое улей? Ваш мальчонка тоже называл эту штуку ульем.

— Господи, да ты совсем отстал от жизни. — Девушка подбросила в огонь еще несколько веток. — Где ты жил? В каком таком городе? Может, на луне?

Да, она шутила, но при этом не улыбалась.

Я пожал плечами.

— Мы никуда не высовывались.

— Это и заметно.

— Но местечко, похоже, премилое, — заметил кто-то. — Ты сказал, что у вас там есть электричество? Чистая вода? Еда?

— Да. Нам, должно быть, повезло.

— Еще как.

— Мне бы хоть пригоршню грязи из вашего городка — я бы положил ее в карман. — Парень мрачно усмехнулся. — Может быть, ваша удача тогда перешла бы на меня.

— Да, прилично поесть было бы неплохо.

— Неплохо? Приятель, мы чувствовали бы себя в раю.

У меня на языке вертелись вопросы, на которые хотелось бы получить ответы, но сидевшие у костра начали перебрасываться короткими репликами.

— Мне бы — бифштекс с майонезом.

— С майонезом?

— Сам не знаю почему. Просто хочется майонеза. Я не ел его несколько месяцев.

— Бифштекс. Весом в пару фунтов. Средней поджаренности. Мм, это чудо.

— С двумя банками пива.

— И жареной картошкой.

— Золотистой.

— А мне бы буханку хлеба. Это все, что нужно именно сейчас.

— Кофе и сигарету. Я уже пару недель не держал во рту сигарету.

— Ты же не куришь.

— Курил когда-то, пока не началось все это веселье.

— Видишь? Нет худа без добра. Не будешь курить и доживешь до ста лет.

— Точно. Дожить до ста лет в какой-нибудь лачуге, где нечего жрать, кроме грязи и листьев, и нечего пить, кроме воды из канавы.

— Подождите, — вмешался я в эту воображаемую оргию. — Расскажите побольше об ульях.

— Ты что, приятель? — раздраженно спросил любитель майонеза. — Не нравится? Мы же говорим о еде.

— Нет ничего, так хоть помечтаем, — добавила черноглазая девушка.

— Извините, но в мире что-то происходит. Что-то важное, о чем я не знаю. Послушайте, мы нашли комнату, забитую розовой слизью, в которой плавали части тела. Черт, они были совсем как живые! Как рыбы в аквариуме! По-моему, это важно!

— Как и майонез, — сердито рыкнул парень в ковбойском шляпе. — Или ты думаешь, мы все тут жируем на свежем воздухе?

— Нет, извините, но…

— Извините… Да пошел ты в задницу.

Голос подал его сосед.

— Мы увели тебя с улицы, защитили, приютили у огня, а ты заводишься оттого, что нам хочется поговорить о еде.

Другой сердито сплюнул на землю.

— Да, вдоволь мы не едим никогда. Тебе не понять, что такое быть постоянно голодным. Иногда кажется, что уже мозги дымятся.

Пришлось проявить терпение.

— Я только хочу знать, что такое ульи, о которых вы постоянно говорите. Нужно ли предупредить людей в том городе, где я живу? — Кто-то поправит: предупредить своих, — но считать жителей Салливана своими… нет. Я не имел с ними ничего общего. И все же… В городе жили дети. Там жил Бен и другие вполне приличные ребята, в том числе муж и дочери Линн. Что касается остальных, то будь они прокляты. На них мне было… как бы это помягче сказать? Ну, вы поняли.

— Ты действительно хочешь знать, что такое ульи? — Девушка посмотрела на меня глазами, столь же прекрасными, как черный жемчуг.

— Конечно, хочу. В конце концов, они опасны? Их много? Может быть, их нужно отыскивать и сжигать? Я имею в виду, что…

— Подожди. — Она подняла руку, призывая меня помолчать. — Хочешь получить ответы?

— Если эти штуки опасны, то мы должны…

— Секундочку. — Девушка снова перебила меня. — Знаешь, как говорится, ничего не дашь — ничего не получишь.

Я кивнул.

— Тогда, — сказала она, поднимаясь, — доставь нам еды, а мы расскажем тебе, что знаем.

Я оглядел худые, изможденные лица.

— Хорошо. Но на это потребуется какое-то время.

— Нам на самолет спешить не надо, — проворчал парень в ковбойской шляпе. — Не торопись.

— Но не забудь майонез, — напомнил его сосед. — Большую-большую банку.

— И пива.

— И бифштекс. Устроим барбекю. — Ковбой отбросил в огонь деревяшку. В ночное небо взлетели искры.

— Постараюсь.

— Да уж, постарайся. Нет еды — нет разговора. Понял?

— Я вернусь через пару часов.

— Мы будет здесь.

— Тебе нельзя идти одному, — сказала девушка. — Здесь же повсюду ползают шершни. — Она подняла с земли обрез.

— Все в порядке. Только дайте мне ружье. Одолжите.

Ковбой рассмеялся.

— Одолжи мою задницу.

Девушка покачала головой.

— Если бы ты знал, скольких мы потеряли, добывая эти штучки, ты бы понял, что незнакомцам мы их не даем. — Она поднялась. — Пойдем. И давай побыстрее. Мы все здесь голодные.

Мы прошли через центральный район Льюиса, направляясь к тому месту, где я оставил моторку. Первые лучи восходящего солнца окрашивали ржавые автомобили и развалины домов в кровавый цвет.

Минут десять мы шли молча, потом она сказала:

— Не понравилось, да?

— Отчего же. Я ведь вас даже не знаю.

— Может быть, ребята показались тебе грубоватыми. Но начинали мы не так. Тони из семьи профессиональных теннисистов, они жили на Лонг-Айленде. Зак, парень в ковбойской шляпе, учился в еврейской школе на Манхэттене, когда мир опрокинулся и смиренно поднял лапки. Вообще-то он из Ванкувера. Знаешь, у него были такие черные завитушки. — Она повертела пальцами за ушами. — Но он потерял волосы при пожаре. Мы тогда устроились на ночь в детском саду, и какой-то идиот опрокинул во сне лампу. Волосы так и не отросли: ни на бровях, ни на руках. Обгорел он несильно, но, наверное, шок… подожди… — Она остановилась и посмотрела на меня. — Все не так, да?

— Что не так?

— Мы так одичали, что позабыли о манерах. — Девушка протянула руку. — Здравствуйте, я — Микаэла Форд.

Я пожал ее руку.

— Грег Валдива.

— Приятно познакомиться, Грег.

— Взаимно, Микаэла.

Получилось здорово. Мы стояли в сожженном городе, посреди разбросанных черепов, и пожимали друг другу руки, как будто только что познакомились на каком-нибудь светском приеме.

Она кивнула. Похоже, ей стало легче.

— А ты откуда, Микаэла?

— Я? Из Нью-Йорка. Моя мать работала в издательстве. Мы только переехали в квартиру на Гринвич Виллидж. Мне там нравилось, особенно уличные базары по воскресеньям. Я даже помогала продавать африканские украшения.

— Звучит шикарно.

— Шикарно? — Она улыбнулась. — Это из какого же века словечко?

— Слово из репертуара моей мамы. Шикарная одежда, шикарная машина, шикарный дом.

— Она умерла?

— Она умерла.

— Моя тоже. Я переехала к отцу в Кэтскилс, когда начались все эти ужасы. Как и все, мы полагали, что беспорядки дело временное, но они продолжались и продолжались. Шершни поджигали школы, дома, потом целые города. Мои родители уже пять лет жили раздельно, но отец очень волновался за маму, особенно после того, как мы увидели, что творится в Нью-Йорке, где столько людей погибли уже в первый день.

Мы шли по улицам сожженного городка, где из-под обломков проглядывали человеческие черепа, похожие на жуткие белые грибы, а Микаэла говорила и говорила.

Судя по ее рассказу, они с отцом просто запрыгнули в машину и рванули на юг, в Нью-Йорк. Страна уже летела ко всем чертям. Хлебные бандиты, или шершни, как она их называла, вылезали из каждой дырки. Вдоль дороги горели дома и церкви. Микаэла не верила своим глазам, когда появились первые трупы, и даже сказала отцу, что у нее галлюцинации, увидев десяток повешенных под мостом людей. Им пришлось проехать под мостом, и ноги мертвецов касались крыши автомобиля. Этот звук до сих пор преследовал ее, являясь в ночных кошмарах. Чем ближе к Нью-Йорку, тем тяжелее было ехать. Вскоре их затопил поток беженцев, устремившихся из города. Каждый час на них нападали хлебные бандиты, рыскавшие вдоль дорог, как стаи голодных волков. Беженцев никто не охранял. Почти ни у кого не было оружия. Взгляд у Микаэлы стал отрешенным, когда она стала описывать, как около сотни обезумевших хлебных бандитов атаковали запертые в пробке машины, вытаскивая из них людей, бросая грудных младенцев на асфальт, поджигая автомобили, вырывая у своих жертв глаза.

Тем не менее, отец Микаэлы продолжал пробиваться к городу, не снимая руку с клаксона, включив фары. До Нью-Йорка оставалось еще добрых двадцать миль. Когда ей позвонили на мобильный — это был один из последних звонков перед тем, как вся система связи вышла из строя. Одна из подруг матери успела прокричать, что квартира миссис Форд разграблена, а сама она лежит в ванне.

— Ее утопили в собственной ванне, можешь такое представить? Какой ужас! Твоя мать помогала этим людям, работала в общественной столовой в парке, делала все, что могла. И вот теперь они вломились и утопили ее в ванне! — крикнула в телефонную трубку женщина.

Им ничего не оставалось, как повернуть назад. Теперь они присоединились к тем, кто бежал из Нью-Йорка. За три часа проехали четыре мили. Потом кто-то оторвал дверцу со стороны водителя. Чьи-то руки схватили ее отца. Он сопротивлялся целую минуту, но его все же вытащили и уволокли куда-то.

Микаэла думала, что толпа вернется за ней, и уже смирилась с худшим, но никто не пришел. О ней забыли. Другие беженцы не сделали ничего, чтобы помочь ей. Такое случалось слишком часто, и люди привыкли к чужому горю. Проезжая мимо, они только сигналили. Просидев час, Микаэла поняла, что отца уже не спасти.

Она пересела на водительское место, повернула ключ и влилась в общий поток.

Через неделю Микаэлу приняли в небольшую группу беженцев, лагерь которых разместился на заброшенной ферме. На протяжении нескольких месяцев они переходили с места на место в поисках крова и пищи. Обычно через какое-то время на них натыкались шершни, и тогда приходилось сниматься и уходить дальше. Иногда они вступали в бой, но хлебных бандитов было слишком много. Кто-то погибал, кто-то умирал от голода и болезней. Теперь в группе, сидевшей у костра и ожидавшей нашего возвращения, осталось десять человек.

Бедолаги.

Если задуматься, то я неплохо устроился в Салливане. Народ там малоприятный, но зато у меня были и дом, и пища.

Мы уже подходили к паромному терминалу, когда Микаэла спросила, что случилось со мной в тот первый день июля.

— Сначала повсюду был запах горелого. Когда я проснулся, дома на противоположной стороне уже пылали. Те, шикарные дома, как называла их мама. Да, она завидовала их хозяевам. Мы жили… — Я скривился, — в довольно убогой квартире. Хлебные бандиты выстраивали соседей у дороги. И знаешь, в лицах этих людей — я имею в виду шершней — было что-то нечеловеческое. Выстроив горожан в шеренгу, они стали… в общем, бить их по головам… молотками. Били всех без разбору: и мужчин, и женщин… ну, что описывать, ты и сама можешь представить себе картину. — Я пожал плечами. — Что мы могли сделать? Заперли дверь и включили телевизор. Смотрели, как горят города, как беженцы наводняют улицы. Даже видели по Си-Эн-Эн, как эти ублюдки ворвались в студию и до смерти забили ведущего. Это шло в прямом эфире. Тогда-то мы и поняли, что пришло время убираться, так сказать, подальше от места событий. Нельзя же забиться в угол и надеяться, что тебя оставят в покое. Стали складывать продукты — знали, что с продовольствием будет плохо. И вот когда уже заканчивали, в кухню вошел какой-то парень. Черт возьми, мы даже не слышали, как открылась дверь. Он стоял и смотрел на нас, и выражение у него было такое странное, как будто он выискивает какой-то своей мысли. Мама схватила Челлу, и тогда парень набросился на них с кулаками. Мама прижала Челлу к себе и повернулась к нему спиной, так что удары пришлись ей по спине. — Я посмотрел на свою спутницу. Вряд ли в моей истории было что-то особенное: каждый из выживших мог рассказать свою, отличную в деталях, но схожую с другими по сути. Но Микаэла слушала внимательно, с серьезным выражением лица. Мне даже показалось, что она как бы подбадривает меня, дает возможность выговориться, облегчить душу. — Ну, я и прыгнул на того парня. Он ведь хотел убить маму… — в горле у меня пересохло.

— И?

— На меня что-то нашло… на какое-то время я потерял сознание. Очнувшись, понял, что лежу на полу среди битой посуды. Сначала думал, что этот тот парень… что он меня вырубил, но потом выяснилось… В общем, это было что-то вроде затмения. Но его я все же одолел. Мама рассказала, что мы дрались, и он разбил мне нос и лоб, но потом я схватил его за горло и так ударил головой о стену, что даже плитка треснула. — Я вздохнул. — Маме плитка очень нравилась, она называла ее роскошной.

— Ты спас их.

— Да.

— Что потом?

— Парень не шевелился. Может, отключился, а может, и умер — не знаю. Мы забрали мешки с продуктами и уехали. По чистой случайности нам удалось найти домик на горе. Настоящая нора. Там и сидели несколько месяцев.

— И шершни вас не нашли?

— Нет. Впрочем, я мало что помню. Напился воды из речки, а она оказалась зараженной чем-то. Мне было очень плохо. Лихорадка, бред… я даже ночь ото дня не отличал. Все как в тумане.

— И твои мать и сестра смогли тебя выходить?

— Да. Добывали продукты в брошенных домах и магазинах. Но, как я уже сказал, у меня провал в памяти.

Мы подошли к ступенькам, которые вели к лодке.

— Потом по какой-то причине мы снова оказались на дороге. Приехали в небольшой городок в горах… от него мало что осталось. Я все еще не мог есть, и почти не приходил в сознание. Не знаю, что именно произошло, но мама и сестра заболели. Я уже начал искать помощь, когда на нас наткнулись охотники из Салливана. Салливан — это городок на том берегу озера. Нас отвезли к врачу, но мама и Челла все равно умерли, почти одновременно. Врач сказал, что причиной было заражение крови. Я до сих пор не уверен, что ему удалось установить действительную причину. Что ты делаешь?

— Сажусь в лодку.

— Нет, тебе лучше остаться здесь. Я привезу продукты.

— Это ты так говоришь. А если передумаешь и решишь остаться там, на своем райском островке?

— Я привезу продукты.

Микаэла сняла с плеча обрез.

— Неужели ты собираешься прострелить мне голову, если я не выполню твой приказ?

— А что мне это даст? От мертвеца толку мало. — Она положила оружие на сидение.

— Послушай, Микаэла, я не могу привезти чужака в город. Черт, нам даже запрещено покидать остров.

— Я с тобой.

— Нет. Если тебя увидят, нас обоих убьют. Поверь.

— Грег, я поеду с тобой, — твердо сказала она.

17

Что я мог сделать: стукнуть ее по голове и оттащить к стене терминала?

Привязывая моторку к причалу около дома, я шепнул Микаэле:

— Встают у нас здесь поздно, так что встретить мы никого не должны, но все же держись тише. Договорились?

Повесив обрез на плечо, она кивнула. Было довольно светло, и любой, кому пришло бы в голову прогуляться на рассвете, мог заметить нас и поднять тревогу. Поэтому я отказался от короткого трехминутного маршрута в пользу чуть более длинного и безопасного, проходящего через лес. К счастью, над озером стоял туман, скрывавший нашу переправу из Льюиса в Салливан.

Конечно, ситуация была совсем не идеальной, но я помнил о голодных друзьях Микаэлы. Они заслужили небольшой праздник. Кроме того, улыбающиеся ублюдки Салливана не умерли бы от голода, поделившись запасами с нуждающимися. Я уже прикинул, что смог бы переправить продукты в Льюис на моторке и при этом успел бы вернуться под прикрытием тумана.

Увиденное в моем доме подействовало на Микаэлу, как цирк на ребенка. Она с открытым ртом смотрела на банки и коробки, которые я выгружал из шкафчиков на стол.

— А теперь можешь расслабиться, — сказал я, опуская ставни. Она молча кивнула. — И не бойся, мы в четверть мили от ближайших соседей.

— Хорошо, — прошептала девушка.

— Садись. Я приготовлю тебе что-нибудь.

— Не надо. Давай перенесем продукты в лодку.

— Надо, ты не очень-то хорошо выглядишь. — Возможно, вид продуктов, которых Микаэла была лишена все это время, сыграл свою роль, возможно, что-то еще, но она вдруг покачнулась.

— Мне понадобится несколько минут, чтобы собрать все в ящики. Садись к столу. Вот так. — Я поставил перед ней тарелки. У меня были помидоры, которые выращивались в местной теплице. В корзине лежали сливы и грибы. Сочетание не самое лучшее, но она стала есть. Еще в кухне нашелся ломоть не совсем засохшего хлеба и банка свиной тушенки. Когда я открывал ее, Микаэла смотрела на меня так, словно ожидала увидеть в ней тайник с бриллиантами, а не кусочки мяса, срок годности которого истекал. Но и даже будучи голодной, моя гостья не ела, как свинья. Отрезав ножом кусочек мяса, она не стала запихивать его в рот целиком. Только тут я вспомнил, что и сам не ел более суток, и налил воды из крана.

— У вас и водопровод работает? — Микаэла отпила из стакана и блаженно вздохнула, словно отведала вина. — Да, я не ошиблась — это и вправду рай.

— Насосы качают воду из подземного источника. Еще?

— Пожалуйста.

Я налил ей еще воды, и сам взялся за еду.

— Глазам своим не верю — у вас столько продуктов. Неужели шершни совсем вам не досаждали?

— Нет. Ну, были два-три случая, но они никогда не появлялись группами, только поодиночке. И даже не нападали, только просили дать убежище и еды.

— Значит, у них была ранняя стадия. И что с ними стало?

— Я их убил.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ты убил их еще до того, как болезнь перешла во вторую стадию, и они начали нападать на людей?

— Да… попробуй эти пикули. По-моему, они хороши. — Я хотел сменить тему, но Микаэла не собиралась отступать.

— То есть ты убивал всех чужаков, которые приходили в ваш город.

— Нет. Э… у меня есть где-то сыр, так что если хочешь попробовать…

— Грег, я не понимаю. Ты хочешь сказать, что у вас есть какой-то способ проводить медицинское сканирование? Вы можете определять, заражен человек трясучкой или нет?

— Нет… все не так?

— Тогда как?

— Расскажи мне об ульях, хорошо? та штука, которую я нашел в квартире, она была какая-то жутковатая.

— Жутковатая — это уж точно. Но, Грег, я не расскажу тебе ничего, пока ребята не получат обещанной еды.

Я повернулся к ней. Наверное, что-то в моем выражении насторожило ее настолько, что она даже перестала есть.

— Микаэла, мне не хочется превращать все в игру. Дело в том, что я могу убить и тебя. — Она вздрогнула, а глаза расширились от изумления.

— Послушай. — Я положил руки на стол и крепко сжал пальцы на тот случай, если они вдруг рванутся к ее горлу. — Не знаю, что произошло со мной в прошлом году… Может быть, это было во мне всегда. Объяснить трудно, но если человек заражен, то я это чувствую, инстинктивно. Симптомы могут еще и не проявляться. Человек просто сидит, вот так, как ты, а у меня вдруг начинают сокращаться мышцы. Они словно превращаются в клубки змей. Я убил многих, и женщин, и мужчин. В голове как будто вспыхивает молния — трах-бах, и прежде чем я прихожу в себя — вот оно, порубленное на куски тело. — Я вздохнул, подавляя вызванную воспоминаниями волну тошноты. — Все происходит совершенно внезапно, как взрыв бомбы.

— А сейчас… сейчас этих судорог нет? Ты ничего не чувствуешь… со мной?

— Нет.

— А когда мы были там, у костра? Когда сидели все вместе?

— Нет. Я чувствовал что-то похожее, когда гнался за мальчишкой в доме, но теперь понятно, что дело было в той штуке, которую вы называете ульем. Однако никаких гарантий на будущее я дать не могу. — Потом я рассказал Микаэле о парне, прибывшем в город несколько дней назад, и о том, как я убил его прямо на улице. — Характер эпидемии изменился. Раньше мы считали, что болезни подвержены только латиноамериканцы. Теперь все выглядит так, что иммунитета нет ни у кого.

Девушка согласно кивнула.

— Мы пришли к такому же выводу. Просто у янки трясучка проявляется не так быстро. — Беззаботный тон давался ей трудно, выражение лица оставалось серьезным, даже встревоженным. — Вопрос в другом, почему мы до сих пор не заразились.

— Может быть, дело в особенностях организма, в его естественной сопротивляемости.

— Может быть. Или нам просто посчастливилось избежать инфицированных районов. Вот ваш остров подверг себя добровольному карантину.

— Тогда мы все живем взаймы? Рано или поздно конец у всех один, да?

Она отпила еще воды.

— Не хочется об этом думать, правда?

— Знаешь, у меня есть друг, который постоянно задает вопросы. Его, например, интересует, почему целая страна развалилась так быстро. Как случилось, что многомиллионный народ с лучшей в мире армией и превосходной системой здравоохранения не устоял перед эпидемией. Ведь все рухнуло в течение нескольких дней. Не недель даже, а дней. Раз, — я щелкнул пальцами, — и готово.

— Наверное, сейчас он задает другой вопрос: не находились ли американцы на ранней стадии болезни, когда шершни начали свое наступление одновременно по всей стране.

— Ты думаешь об этом, Микаэла?

— Да, думаю, Грег. И еще я думаю о том, что будет дальше. И мне становится страшно. О, Боже.

— В чем дело?

— Ни в чем. — Она устало пожала плечами. — Просто мне не по себе, вот и все. — По ее губам скользнула тень улыбки. — Столько дней в дороге… за последнюю неделю нам вряд ли удавалось поспать более двух часов кряду.

— Посиди здесь, а я приготовлю ванну.

— Что?

— Ванну. Полежишь в горячей воде, а я за это время перенесу продукты в лодку.

Еще один недоверчивый взгляд.

— Хочешь сказать, что у вас есть и горячая вода?

— Конечно. В доме есть электронагреватель. В полночь электричество отключают, но вода в баке остается горячей несколько часов.

— Вот это да! Ты из тех парней, за кого хочется выйти замуж. — Она вдруг покраснела. — Не пойми, конечно, буквально… Но сказать «нет» горячей ванне — свыше моих сил.

Я поднялся, чтобы пройти в ванную, но Микаэла покачала головой.

— Нет, ты только покажи мне, где это, а остальное я сделаю сама. И займись, пожалуйста, продуктами.

— Ванная наверху. Первая дверь направо.

— Спасибо, Грег. И вот что… не убивай меня, пока я не полежу хотя бы минут десять в горячей воде, ладно? — Она тут смущенно улыбнулась. — Извини, неудачная шутка. У меня всегда так: шучу на самые неподходящие темы. По-моему, об этом еще Фрейд писал, верно? Извини, разболталась.

Моя гостья поднялась наверх, и через какое-то время до меня донесся шум льющейся воды. Я взял две большие сумки и сложил в них все консервы и концентраты, какие только смог найти. После трех ходок на кухне не осталось ни единого пакета с рисом, ни одной бутылки пива и упаковки макарон. Я даже подумал, не съездить ли за добавкой к Бену. У него, насколько мне было известно, имелся доступ к продовольственному складу, где холодильники работали в постоянном режиме. Там хранилось мясо и сыр, но отправляться туда на грузовике было равносильно тому, что вывесить плакат с надписью: «СОБИРАЮ ПРОДУКТЫ ДЛЯ ЧУЖАКОВ, ВЫ, ТУПИЦЫ».

И что тогда?

Нас либо линчевали бы на месте, либо предали бы суду и расправились мило и неспешно, как с Линн, навалив на нас груду камней. Эти улыбающиеся ублюдки знают, как выжать из жертвы сладкий сок мести.

На все про все у меня ушло менее часа. Получилось не так много, как вы, возможно, представляете себе. Но друзьям Микаэлы хватило бы на несколько дней. Может быть, им бы еще посчастливилось найти какой-нибудь затерянный в лесу и не выметенный подчистую домик.

Когда я вернулся, лампа уже погасла, и дом погрузился в темноту. Я закрыл за собой дверь и прислушался. Тишина была особенная, гробовая, означавшая нечто большее, чем просто отсутствие звука. Все здание как будто затаило дыхание. Тайна, Валдива, здесь скрыто что-то, что не предназначено для твоих глаз.

Первое, что пришло в голову, — Микаэлу обнаружили. Может быть, там, в темной комнате затаился Кроутер с дружками, ружья наизготовку. Черт… где же она? Почему этот чертов дом так странно притих? Меня не было минут десять, не больше. Я бы наверняка услышал, если бы сюда кто-то пришел. Не рискуя зажигать лампу, я постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку, слабый серый свет все же просачивался через закрытые ставни. Потом осторожно прошел наверх. В ванной все еще горела свеча. Вода в ванне уже вся вытекла. Стараясь двигаться с легкостью струйки дыма, я миновал лестничную площадку и заглянул в спальню.

На кровати вырисовывалась фигура лежащего человека. Медленно, медленно, медленно я пересек комнату и остановился. Микаэла спала. Должно быть, прилегла на минутку, пообещав себе, нет, нет, я не усну, но усталость взяла свое. Она спала как убитая, завернувшись в большое банное полотенце. Ее длинные волосы разметались по белой простыне черными прядями. Дыхание спокойное, ритмичное. Бедняжка не спала в чистой постели, наверное, несколько недель, если не месяцев.

И вот тогда, когда я смотрел на нее, спящую и беззащитную, мышцы живота непроизвольно напряглись.

Она повернулась во сне, завязанный на груди узел разошелся, и полотенце сползло. Мышцы снова дрогнули. Сотни мельчайших иголочек вонзились в подушечки пальцев.

Но это была другая дрожь. Не та, фатальная Дрожь, дающая сигнал к нападению. Нет, нет, совсем не та.

Впервые я заметил, как она красива. Темные дуги бровей, лицо в форме сердечка. Недели скитаний придали ее красоте особенное изящество, подчеркнули совершенство черт лица и хрупкость тела. Полотенце сползло, обнажив гладкий холмик груди. Она вздохнула во сне, и оно сдвинулось еще ниже, почти до самого соска.

Я быстро повернулся, закрыл за собой дверь и сбежал вниз. Зажег запасную лампу в кухне и стал готовить кофе. Пусть спит. Лишний час делу не повредит.

Да, ребята, я ошибался.

Ошибался на целую милю.

18

— О, адские колокола! — Этим выражением пользовалась мама, когда Челла проливала молоко на диван или когда наша старая жестянка на колесах не желала заводиться.

— Что-то не так? — прошептала у меня за спиной Микаэла.

— Чертов аккумулятор сдох, — процедил я сквозь зубы, проверяя показания прибора. Так и есть. Стрелка заползла в красную зону. Далеко-далеко. — Чтоб ее… Судя по виду, эта железяка старше моей бабушки. Разрядился.

Микаэла обеспокоенно огляделась — туман над озером начал рассеиваться.

— Нас могут увидеть. Заменить аккумулятор можешь?

— Здесь у меня ничего подобного нет.

— А если попробовать перезарядить?

— Это можно сделать только вечером, когда дадут свет. — Я посмотрел на тянущийся вдоль причала силовой кабель. — Но на перезарядку уйдет не менее пяти часов.

— Вот влипли.

— Придется подождать.

— Черт. Мои друзья ждут меня с продуктами.

— Но они же дождутся?

Она пожала плечами.

— Да, если их не найдут шершни. В таком случае им придется уходить.

— Дело дрянь. — Я раздраженно ударил по штурвалу. — Надо было проверить это чертов аккумулятор, прежде чем брать лодку. Посмотри, здесь же все проржавело.

— Не вини себя. В конце концов, ты же не рассчитывал, что тебе придется возвращаться в Льюис.

— Нет. Откровенно говоря, я выпил бутылку виски, и мне просто хотелось хоть ненадолго вырваться из этого райского городка. Так сказать, глотнуть свежего воздуха.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Долгая история. Расскажу в другой раз, а сейчас надо укрыть все эти сумки. Поможешь с брезентом?

— Что теперь? — поинтересовалась Микаэла, когда мы прикрыли тентом сложенные на дне лодки припасы.

— До наступления темноты тебе лучше держаться подальше от посторонних глаз. А потом мы переправимся на тот берег. — Я вышел на причал и протянул ей руку.

Она покачала головой.

— Я останусь здесь.

— Нельзя. В лодке целый день не пролежишь.

— Но, Грег, если я правильно поняла, у тебя могут быть большие неприятности.

— Не беспокойся, никто ничего не узнает. Побудешь в гостевой комнате, а ночью отправимся в путь.

— Ладно… ты уверен, что так будет лучше?

— Конечно, уверен, а теперь давай руку.

Рука у нее была тонкая и гибкая. Я помог Микаэле выйти из лодки, потом подтянул кабель и подключил его к аккумулятору. Да, батареи, конечно, не супер, но при полной зарядке их вполне хватит, чтобы отвезти Микаэлу на тот берег и вернуться назад еще до утра.

Туман быстро рассеивался, и мы поспешили домой. Я показал Микаэле свободную комнату. Что ж, по крайней мере, у нее будет день отдыха.

— Только не открывай ставни. И не включай свет вечером. Гостей у меня бывает немного, но всегда есть шанс, что кто-то заглянет.

Но, как говорится, помяни черта…

В тот день мой дом как будто стал тем куском сахара, на который слетаются все окрестные мухи. Словно весь этот хренов остров пронюхал о моей маленькой тайне и встал в очередь, чтобы взглянуть на чужака.

Первым явился Бен. Он стоял на крыльце веранды, и руки у него тряслись сильнее обычного. Оказалось, он уже заходил накануне, не достучался и решил, что я сплю. Будучи верным другом, Бен опасался, как бы я не натворил глупостей после убийства Линн (разумеется, в его изложении это прозвучало мягче). Пришлось объяснять, что у меня чертовски болели глаза, и что я весь день провалялся в постели с дружком по имени Джек Дэниэлс.

— Я тебя не виню. — Пальцы Бена трепетали, как крылья бабочки. Бедняга действительно переживал из-за меня. — Мне бы только не хотелось, чтобы ты… ну, поддался эмоциям и сделал что-нибудь необдуманное.

— Не беспокойся, я не выходил из дома. — Повтори ложь три раза, и она станет походить на правду. Я бы и сам поверил в свой маленький обман, если бы он был маленьким. Но ведь все дело в том, что за моей ложью крылась большая глупость. Я совершил ночную вылазку в город-призрак. Столкнулся с чем-то сверхъестественным, называемым ульем. Связался с ребятами из Нью-Йорка. И, наконец, приютил у себя в доме девятнадцатилетнюю девушку. Разумеется, рассказать обо всем Бену я не мог. Конечно, доносить бы он не стал, но ведь некоторым, чтобы проболтаться, не надо и рот открывать. Кроме того, несправедливо обременять друга своими секретами, не так ли?

Бен предложил закатиться к нему на завтрак, а потом, может быть, убить пару часиков, расслабившись под гитарные пассажи Джимми Хендрикса. Я поблагодарил, но отказался, сославшись на необходимость распилить гору леса (хотя не испытывал ни малейшего желания утруждать себя работой).

Лучший способ не привлекать внимания посторонних состоит в том, чтобы не выскакивать из привычной колеи. Заниматься обычным делом. Я заправил Большую Берту и взялся за работу. Дела делами, но пока пила с визгом разгрызала деревяшки, воображение переносило меня в комнату, где лежала Микаэла, прислушиваясь, несомненно, к доносящемуся со двора шуму. И как я ни старался гнать прочь неуместные образы, передо мной снова и снова вставала одна и та же картина: обнаженная, если не считать полотенца, девушка, пряди темных волос на белой простыне, опущенные ресницы, черные арки-близнецы бровей, гладкие холмики грудей и…

Черт! Пила подпрыгнула, наткнувшись на застрявший в дереве гвоздь, и едва не угодила мне в лицо. Осторожнее, Валдива, потеря бдительности грозит потерей носа. Но как сосредоточиться, если там, наверху, лежит и смотрит в потолок девушка с блестящими и черными, как оникс глазами.

Более того, когда мне все же удавалось вытолкать из головы образ Микаэлы, его место занимал другой: жутко подрагивающее розовое желе во всю комнату. Зрительную картину дополнял тяжелый органический запах этой розовой дряни. И еще метнувшаяся ко мне голова. Жуткое зрелище, со зловеще-мрачным оттенком.

Но при этом как-то странно знакомое, что казалось уже полной бессмыслицей. Ничего знакомого в нем быть не должно, потому что ничего подобного я раньше не видел, разве не так?

Может быть, я подсознательно связал увиденное в заброшенном доме с головой, найденной Беном в принесенном озером мусоре несколько дней назад. Там тоже присутствовало нечто жуткое и необъяснимое. Голова, запутавшаяся в ветках. Голова с лишней парой глаз, вылезших из-под кожи на щеке, как пара фурункулов. По-моему, та еще жуть. А если тот кусок розового дерьма…

— Грег… Грег? Выключи же…

Я вдруг вернулся к реальности и услышал, что кто-то зовет меня по имени. Выключил мотор и поднял очки.

— Привет, Мел, чем могу помочь?

Мел, беззаботная рыжеволосая красотка лет двадцати пяти, занималась тем, что развозила свежие продукты: молоко, масло, хлеб и все такое. Жила она на другом краю Салливана, где кроме помидоров выращивала еще и марихуану. Семья ее обосновалась здесь довольно давно, но городской не считалась. Мел была из тех, кто сегодня «свой», а завтра может быть легко зачислен в «чужие». Суждение, возможно, резкое, но на рождественской вечеринке она чуть не трахнула меня, а на следующий день сделала вид, что ничего не случилось.

Сегодня Мел пребывала в дружелюбном настроении.

— Хотела оставить молоко и хлеб на кухне. Но ты, похоже, запер дверь.

— Вот как? — Я пожал плечами, постаравшись придать лицу беспечное выражение. — Должно быть, по привычке.

— Так вот, не ищи молоко в холодильнике — оно под столом. Солнца сейчас нет, но оно испортится, если простоит слишком долго.

— Спасибо. Я уберу. — Я отложил пилу, вытер руки о брюки и направился к дому. К моему удивлению, Мел потянулась следом.

— Как насчет фруктов и помидоров? У меня есть, если надо.

— Спасибо, пока хватает. Обойдусь хлебом и молоком. Собираюсь заглянуть попозже к Бену. Он говорил что-то о барбекю.

Заткнись, Валдива. Я поймал себя на том, что слишком много говорю. Придумываю причины, в которых нет необходимости.

Мел не уходила.

Неужели она видела Микаэлу?

Улыбка на моем лице с каждой секундой становилась все более неестественной.

— Что-нибудь еще, Мел?

Она оглянулась на грузовик. В кабине сидел какой-то парень. Я не знал его, но пару раз встречал в компании с Мел. Наверное, ее последний дружок. И плюс к этому — приятель Кроутера-младшего, того самого, который пытался подправить мою физиономию с помощью полена. По спине, между лопаток, проползла струйка пота.

Мел загадочно улыбнулась.

— Да? — пробормотал я. Интересно, что же будет дальше?

— Грег. — Она таинственно понизила голос. — Я не хочу распространяться, но… есть кое-что.

Ей известно, что у меня в доме посторонний.

— Между нами, Грег, я вырастила отличную травку. Не хочешь? У меня есть в машине. Первый сбор.

Господи. Я решил, что Мел пронюхала о моей гостье, а она всего лишь пыталась толкнуть мне наркотик! Ну и ну. Я покачал головой и облегченно улыбнулся. Улыбка, наверное, получилась идиотская.

— Нет, спасибо.

— Да ладно, давай, возьми немного. Это подарок. — Она наклонилась, и я заметил, что глаза у нее блестят. — Тебе необходимо расслабиться. После того, что случилось с Линн…

— Все в порядке, — с наигранной искренностью сказал я. — Спасибо, но мне надо поработать. Это самое лучшее средство.

— Точно не хочешь?

— Точно. Еще раз спасибо. Не забуду.

Мел наконец отстала от меня и зашагала к машине. Ее бойфренд завел мотор, и они уехали. Да, она вела себя как заботливая соседка, и я поверил бы в ее сочувствие, если бы не видел своими глазами, как Мел одной из первых положила кирпич на грудь Линн. Странно все-таки устроен мир, верно?

После полудня ко мне заглянули еще несколько человек. Старик Кроутер попросил подбросить дровишек. Я пообещал, что подброшу. Нет, сказал он, дрова нужны ему прямо сейчас, и он будет премного благодарен, если сможет взять их сам, не дожидаясь, пока я приеду, потому что брат наловил целое ведро рыбы, и они собираются съесть ее свежей. И далее в том же духе. Я подхватил пару-другую вязанок, отнес их к его сияющему «лексусу» и положил в багажник.

Потом заявилась мисс Бертолли. Мы глубоко сожалеем о том, что произошло в понедельник, но мы живем в чрезвычайных обстоятельствах, требующих чрезвычайных мер для поддержания стабильности и сохранения общей безопасности. Так что, мистер Валдива, пожалуйста, не обижайтесь. Мы хотим, чтобы вы стали полноценным членом нашего сообщества… И далее в таком же духе.

Затем проехал мистер Герлец, желавший удостовериться, что с его лодками все в порядке. Я забеспокоился, думая, что ему захочется взглянуть на стоящую у моего дома моторку. Но он даже не остановился.

Вслед за ним прикатил Горди Харпер, навещавший меня строго два раза в неделю. Поверх рубашки он всегда носил клетчатый пиджак. Даже в самые жаркие дни. А сегодняшний день был теплый. Горди закатил под навес бочонок с бензином и помахал мне рукой. Я помахал в ответ.

После ухода каждого посетителя я бросал взгляд на окно спальни, отчаянно надеясь, что не увижу в нем лицо Микаэлы. Но в ней было сильно стремление выжить. Жалюзи не шелохнулись. Должно быть, она пролежала весь день без движения, чтобы не выдать себя, например, скрипом половиц.

Я рубил дрова, потел, смотрел на солнце. Ну, садись же, черт бы тебя побрал.

Тик-так. Так-тик. Время тянулось невыносимо. Улитки ползали быстрее, чем стрелки часов. Я хотел лишь одного: чтобы быстрее стемнело, чтобы я смог посадить Микаэлу в лодку и отвезти ее в Льюис. Через час любой случайныйгость застал бы меня в постели. Боже, я собирался проспать двенадцать часов подряд.

В шесть часов черева по проводам снова побежал ток, и я смог приготовить пищу, не разводя огонь во дворе. Впрочем, готовить было нечего, не считая яиц, хлеба и молок, принесенных Мел. Кроме того, она оставила и пакет свежих грибов. Этого вполне хватило для омлета с хлебом и кофе.

Потом я поднялся наверх. Микаэла поела в комнате. Было еще рано, и возможность появления гостей не исключалась.

Сам же я перекусил на крыльце, запив омлет холодной водой. Аппетита не было, желудок от напряжения свело, но кое-что в него все же вошло. Я знал, что ужина не будет, и понимал, что мне еще предстоит попоститься, расплачиваясь за исчезновение двухнедельного запаса продуктов.

Около восьми я решил сходить к моторке и проверить аккумулятор. Его состояние внушало мне беспокойство. Я не доверял ему. Слишком он старый. Может быть, подмок. Может быть, поэтому его хватило так ненадолго. И почему, черт возьми, я не взял другую лодку? Но тогда продукты пришлось бы перетаскивать, а это могло показаться кому-то подозрительным. Нет, лучше не рисковать.

Я уже собирался вернуться в дом, когда увидел Бена на старом, заляпанном грязью мотоцикле. Он улыбнулся мне и продолжал улыбаться, пока не поднялся на крыльцо. Затем улыбка превратилась в сердитую гримасу.

— Ты идиот, Грег, — прошипел Бен. — Они все знают. Эта чертова гвардия сейчас будет здесь.

19

— Микаэла… Микаэла!

Отточенный суровыми испытаниями инстинкт выживания придал ее движениям точность и быстроту кошки. В следующее мгновение на уже стояла на лестнице, целясь из обреза прямо в грудь Бену.

— Спокойно, — сказал я. — Это друг.

— Они знают, что я здесь? — спросила Микаэла.

— И будут здесь примерно через тридцать секунд, — сказал Бен. Руки у него дрожали, как листья на ветру. — Я был в кабинете редактора и видел, что поступил сигнал тревоги. Мчался через этот чертов лес, как безумный.

— Черт бы их побрал. — Я покачал головой и схватил висевшее на крюке ружье. — Откуда они узнали так быстро?

— Мел Турней сообщила старику Кроутеру, что, по ее мнению, ты вел себя как-то странно.

— Боже, Грег. — Бен увидел, как я выгребаю из ящика коробки с патронами. — Ты что, собираешься отстреливаться? Пробиваться с боем?

— Попробуем обойтись без этого. Надо бежать. Готова, Микаэла?

— Готова. — Она шагнула к двери. — Пока никого не видно.

— Думаю, им понадобиться минут десять, чтобы собраться и приехать сюда. — Дорога к этой части острова шла вдоль берега озера. Шанс у нас был. Но теперь возникла еще одна проблема.

— Бен, какие у тебя планы?

— Планы?

— Так или иначе, они узнают, что ты предупредил меня. В наши дни это страшное преступление.

— Он может пойти с нами, — сказала Микаэла.

С быстротой хорошо смазанной застежки-молнии я сунул в сумку папку с записями и газетными вырезками, натянул старую кожаную куртку и забросил за спину ружье.

— Похоже, дружище, у тебя нет выбора.

— Вижу облачко пыли, — крикнула Микаэла. — Ух, ты, сюда движутся около дюжины машин.

— Это они. Идем к лодке, Бен.

Он стоял с трясущими руками.

— Ты хочешь сказать, что мы уходим?

— Тебе нельзя оставаться. Не то время.

— Ты идиот, Валдива! Знаешь, что ты наделал? Ты убил нас всех! Почему ты притащил ее сюда? Почему не оставил там, где нашел?

Я уже слышал рокот приближающихся моторов.

— Бен, сейчас не время, беги. Просто беги, мать твою!

Микаэла уже неслась по тропинке к причалу.

— Черт, да ты просто рехнулся… — начал Бен, но я не дал ему договорить, вытолкав на крыльцо. — Беги!

Вид мчащихся по дороге машин подействовал на него сильнее слов. Он устремился вслед за девушкой, размахивая руками с такой быстротой, что они слились в пятно. А я? Дом, бывший моим убежищем в течение десяти месяцев, не удостоился даже прощального взгляда. Сумка и ружье прыгали у меня на плече, как беспокойные зверьки, когда я, не разбирая дороги, скатывался по ступенькам.

Микаэла уже успела отключить силовой кабель от подзаряжавшегося генератора.

— Бен! Веревка! Нет, нет, не развязывай, а просто стащи ее со столба!

Гвардейцы были примерно в полумиле от нас: предзакатное солнце било в ветровые стекла, и его отблески казались вспышками выстрелов. Машины мчались мимо кустов, сбивая листья, поднимая вихрящиеся клубы пыли. Я знал, что ребята в них уже взвели курки и готовы открыть огонь. Боже, вот это будет круто.

Я прыгнул к контрольной панели, отчего моторка опасно накренилась.

— Осторожно! — завопил Бен. — Ты нас опрокинешь.

— Пригните головы! — заорал в ответ я. — Сейчас они начнут стрелять!

Оставалось только надеяться, что аккумулятор успел зарядиться. Солнечные лучи отражались от шкалы, и я не видел, в каком положении находятся стрелки. Чем хороши электромоторы, так это тем, что их не надо заводить, как дизель или газовый двигатель. Включаешь его, как какой-нибудь пылесос, и вперед. Недостаток? Без недостатков ведь ничто не обходится, верно? В этой чертовой штуке слишком мало лошадиных сил.

Мотор едва слышно загудел, и лодка медленно отвалила от причала. Чертовски медленно. Слишком медленно. Да и то сказать, они ведь предназначены для туристов, неторопливо катающихся по озеру, попивая шардонне или лениво срезая кожицу с апельсина.

Я оглянулся — за кормой пенилась потревоженная винтом вода, а причал уходил назад. Легковушки, грузовики, пикапы неслись к берегу, сверкая огнями фар и завывая сиренами.

Когда первые гвардейцы выскочили на причал, Микаэла и Бен опустились на корточки.

Девушка передернула затвор и прицелилась.

— Не высовывайтесь, — крикнул я своим спутникам. — Сейчас уйдем за мыс.

Я дернул штурвал — влево, скорость включил на полную.

Ребята на причале были в ярости. Похоже, в их глазах я превратился в предателя. Не подчинился распоряжению, ослушался членов Совещания. Подобно старику Финчу, притащил на остров чужака. Но у меня были на то веские причины. По крайней мере, я так считал.

Потом по нам открыли огонь. Похоже, заело ребят крепко, и они палили из чего только могли. Мы уже ушли ярдов на двести от берега, но я слышал, как трещат, ухают и хлопают выстрелы. Просто безумная канонада.

Предоставив моторке выруливать самой, я бросился на дно. Пластиковое стекло козырька хрустнуло и помутнело, покрывшись сеточкой трещин.

Пули стучали по корме, как будто какой-то безумец колотил по ней молотком. Чешуйки краски летели во все стороны, как снежинки. Микаэла поднялась на колени с обрезом в руках.

— Целься поверх голов, — крикнул Бен. — Я знаю этих ребят.

— Тогда почему они так стараются перестрелять нас как куропаток? — Она выстрелила в сторону сгрудившейся на причале толпы, и хотя пуля прошла высоко, гвардейцы невольно пригнулись, прекратив на время огонь. Микаэла укрылась за планширом. — Они нам ничего не сделают. У них только дробовики и пистолеты. Этим нас не потопят.

Да, может быть и так, но и из своих хлопушек эти ребята разбили пластиковую крышку панели. Если бы случайная пуля перебила кабель, наша моторка дрейфовала бы по озеру, как лист на воде, и тогда гвардейцы сели бы в катер и догнали нас в два счета.

Стрельба почти стихла. Наверное, у них кончились патроны. Пришло время взглянуть, куда нас занесло. Я осторожно приподнял голову и увидел, что лодка идет прямо на камни мыса. Поворот штурвала — и мы обошли риф. А еще через несколько секунд между нами и парнями на причале встала скалистая гряда.

— Можете подняться. Теперь нас уже не видят. — Я оглянулся. Темные волосы Микаэлы запорошило белыми чешуйками краски. Оба моих спутника выглядели несколько растерянными. — Все в порядке?

Они утвердительно закивали. Бен ощупывал себя дрожащими руками, как будто не мог поверить, что ни одна пуля не попала куда-нибудь в плечо или грудь.

Моторке досталось больше всего. Тонкие струйки, словно выпущенные из водяных пистолетов, били из нескольких отверстий в тех местах, где пули продырявили корму ниже ватерлинии. Никакой опасности они, впрочем, не представляли — помпы работали, а до забытого Богом города-призрака оставалось менее получаса хода.

Конечно, если призадуматься, то Льюис не шел ни в какое сравнение с Салливаном с его барами, закусочными, магазинами и забитыми продовольствием складами. Но, как говаривала моя мать, как постелишь, так и поспишь. Я себе постельку приготовил — пора и прилечь.

Было ли о чем жалеть? Да, пожалуй. Оглядываясь на мыс с монументом из молочно-белых камней на могиле мамы и Челлы, я понимал, что уже никогда не приду к ним.

Через некоторое время я развернул моторку, направив ее нос на паромный терминал Льюиса. Еще светило солнце, но город уже выглядел мрачным и негостеприимным, встречая нас скелетами обгоревших зданий. Жутковатые черные провалы разбитых окон. Грязные улицы, по которым, как шары перекати-поля, ветер гоняет выбеленные непогодой человеческие черепа.

О-хо-хо, что тут скажешь? Все это выглядело настоящим предместьем Ада.

20

Нетрудно было заметить, что Бену все это не нравилось. Да, он помогал переносить продукты к тому месту, где у нижней ступеньки лестницы их принимал и складывал я, но делал это мой друг с тяжелым сердцем. Его пугала сама мысль остаться в Льюисе. Присутствие чужака действовало на него угнетающе. Бедняга потел от страха, то и дело бросая тоскливые взгляды в сторону Салливана, где остались теннисные корты, ухоженные газоны, уютные дома, полные товаров супермаркеты и размеренная, упорядоченная жизнь.

Я покачал головой.

— Тебе нельзя возвращаться туда, Бен, ты и сам все отлично понимаешь.

Он с грустью посмотрел на лежащий за озером чистенький, аккуратный городок. Неожиданно в голову мне пришла шальная мысль: сейчас Бен прыгнет в лодку, повернет штурвал и возьмет обратный курс. Но он лишь покачал головой и, сохраняя обеспокоенное выражение лица, сказал:

— Знаю. Эй, не забудь свое ружье.

— Спасибо. — Я повернулся к Микаэле. — Сразу нам все это не унести.

— Я пойду вперед с Беном, а потом пришлю кого-нибудь тебе на помощь.

Бен кивнул, хотя весь его вид выражал нерешительность. Прогулка по развалинам сожженного города в компании незнакомой девушки представлялась ему, должно быть, столь же приятной, как экскурсия по преисподней под ручку с сатаной. Обреченно, словно восходя на эшафот, он поднялся по ступенькам и тяжело вздохнул.

— Знаешь, я ведь впервые за шесть месяцев выбрался из Салливана. Как-то мне не по себе.

— Привыкнешь, — бодро заметила Микаэла. — Оружие есть?

Оружие в руках Бена?

— У нас что-нибудь найдется.

— Ну, вообще-то я не пользуюсь оружием. Не думаю, что…

— Надо привыкать, приятель. Если хочешь протянуть хотя бы пару дней.

Выражение нерешительности, если можно так выразится, сгустилось. Похоже, Бен впадал в депрессию. Он напоминал мне человека, отправленного в тыл врага с опасной миссией и знающего, что шансов на возвращение нет. Прежде чем взяться за мешок с консервами, теперь уже бывший журналист бросил на меня красноречивый взгляд, как бы говорящий: Валдива, ты недоумок. Во что ты меня втянул?

Микаэла не обратила на все это никакого внимания. Повернувшись ко мне, она кивнула в сторону Салливана.

— Как ты думаешь, те парни отправятся сюда за нами?

— Сомневаюсь, — с чувством сказал Бен.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Они до смерти боятся заразиться. И, как и Бен, утратили привычку к перемене мест.

— Да, — пробурчал себе под нос Бен, — я потерял эту чертову привычку напрочь, когда люди начали умирать.

— Грег, тебе надо остаться здесь и охранять продукты.

Бен оглядел похожий на кладбище город.

— Охранять продукты? Неужели найдется кто-то, кто попытается их отнять? Неужели ты думаешь…

— Не думаю, — перебила его Микаэла, — а знаю.

— Господи.

— Держись поближе ко мне. Не отставай. — Она забросила на плечо сумку, в которой глухо звякнули банки, и подняла обрез. Я заметил, что предохранитель спущен.

— Вернемся минут через двадцать.

Они тронулись в путь. Микаэла впереди, Бен следом, вертя головой то туда, то сюда и с опаской вглядываясь в непривычный пейзаж.

Я остался один. Солнце садилось. Вокруг лежали руины. По улицам разгуливали тени, будто сами здания сочились мраком. Темнота разливалась по тротуарам, сливалась с лужами теней и понемногу подбиралась ко мне. С озера дохнуло прохладой. Когда тени легли, наконец, и на меня, холодок наступившего вечера заполз под кожу. Вместе с темнотой пришла тишина. Даже птицы перестали чирикать. Зато появились запахи. Гнилостные запахи компоста, заставляющие вспомнить о грибах, сырых подвалах и тлене.

Двадцать минут превратились в полчаса. Ни намека на Микаэлу и ее друзей. Они не придут, Валдива… признай это, ты теперь один.

Отгоняя эту мысль, я проверил, заряжено ли ружье (хотя и без того знал, что оно заряжено), потом принялся считать коробки с патронами, которые успел сунуть в сумку. Девять коробок. На ближайшее время вполне достаточно.

Я смотрел на улицу, ожидая, что из-за угла вот-вот покажутся Бен и Микаэла. Неожиданно словно дуновение холодного ветра коснулось моего затылка.

Кто-то подкрался сзади.

Я быстро повернулся. Может быть, Кроутер-младший не устоял перед искушением совершить рискованное путешествие, чтобы вышибить мне мозги выстрелом исподтишка. Слава Богу. Вместо ухмыляющегося юнца, готового спустить курок, я увидел разгуливающую среди гор мусора крысу. Должно быть, почувствовала запах пищи. Это под ее лапками шуршали смятые листки бумаги. Когда я поднялся, грызун исчез под ржавым остовом грузовика.

Прошло уже сорок минут, как Микаэла и Бен ушли в город. Может быть, девушке пришлось разыскивать своих друзей, если они перебрались на другое место. Тот двор, который служил им пристанищем, трудно было назвать оазисом роскоши. Вероятно, нашли где-то неразграбленный дом.

Тьма принесла с собой непогоду. Над горизонтом, словно хороня упокоившееся среди холмов солнце, повисли тучи. Вскоре они закрыли все небо, оставив в западной четверти только багрово-красное пятно. Похолодало. Я застегнул куртку и поежился. Сидеть уже не хотелось. Я прошел по дороге, не теряя из виду сложенные продукты. У паромного терминала потихоньку рассыпалась заржавевшая полицейская машина. Сидевшая на заднем сидении крыса чистила усики. За озером, в Салливане, ярко горели огни, и хотя до него было не более трех миль, город казался мне таким же далеким, как, например, Нептун. Вот уж где нас Беном не встретят с распростертыми объятиями. По всей вероятности, Совещание уже издало приказ, согласно которому мы подлежали расстрелу на месте, если только посмеем приблизиться к этому милому местечку.

Держа руку на ремне ружья, я заглянул в билетную кассу паромной переправы (хлебные бандиты унесли даже ковровые покрытия, когда-то устилавшие пол), потом пересек улицу и сунул нос в универсальный магазин. Ничего, кроме пустых ящиков и детских костей. Рядом возвышался казавшийся почти нетронутым отель. Над тротуаром висел огромный полотняный навес, грязный, но целый. Я уже начал подумывать о том, не перенести ли лагерь сюда, по крайней мере, на ближайшее время.

А почему бы и нет?

Я отступил на дорогу и оглядел все это шестиэтажное здание. Фасад напоминал заплаканное лицо. Дождь и сажа от пожаров уничтожили иллюзию былого очарования. Под каждым окном темнели жирные полосы копоти, словно следы растекшейся туши под глазами видевшей лучшие дни шлюхи. Что ж, пусть не красавицы, но нас, бездомных бедняжек, вполне устроит. Черт возьми, в здании уцелели даже стекла. И вот что странно: стекла во всех окнах были, вероятно, установлены под каким-то своим, особым углом, потому что, по крайней мере, в дюжине из них я увидел собственное отражение.

Я поднял голову и присмотрелся — мое отражение всматривалось в меня широко открытыми глазами, настолько…

Черт, это же не ты, Валдива. Это вообще не отражения…

Да, на меня смотрели, в меня всматривались другие люди. Смотрели молча, пристально и при этом оставались странно, неприятно неподвижными. И когда я медленно стал отступать, за мной следовали только их взгляды.

Лишь отойдя подальше, выйдя из поля зрения замерших у окон жутких типов, я, наконец, позволил себе повернуться спиной к ним и поспешно. Но не бегом — потому что, сказала мне крохотная птичка с испуганными глазами, если бы я побежал, то те парни погнались бы за мной, — зашагал прочь.

Впереди, метрах в двадцати, дорогу мне перекрыла группа людей. Я сорвал с плеча ружье, передернул затвор и прицелился.

— Грег… Эй, это мы. Не стреляй, не стреляй.

Я вытер вспотевший лоб и присмотрелся. Бен отчаянно размахивал руками над головой. С ним были мои вчерашние знакомые, а также Микаэла. Ребята сразу же бросились к мешкам с продовольствием, опустились на колени и принялись перебирать припасы с радостью детей, вытаскивающих из чулка рождественские подарки Санта Клауса.

— Тушеная говядина… эй, соус чили!

— Хлеб! Прекрасный белых хлеб!

— Цыпленок в соусе!

— Посмотри, консервированные персики! Ух, ты!

Я подбежал к Микаэле, все еще ощущая тяжелые, гулкие удары сердца.

— Скажи своим, чтобы поскорее забирали мешки. Надо уходить.

— Грег, дай им пару минут. Посмотри, ребята, так рады. Они же давно…

— Микаэла, уводи их отсюда!

Наверное, в ней сработал какой-то инстинкт. Она обернулась и встревоженно огляделась.

— Что?

— Там, в одном здании, какие-то люди.

— Они похожи на шершней?

Бен нахмурился и посмотрел на меня.

— Какого черта? Что еще за шершни?

— Хлебные бандиты.

— Вот дерьмо.

Микаэла сняла с плеча обрез.

— Тебя видели?

Я кивнул.

— Да, но почему-то остались на месте, а не погнались за мной.

— Тогда у нас еще есть немного времени. Возможно, они охраняют улей.

Я вспомнил ту розовую жуть в квартире и почувствовал неприятный привкус во рту.

— Хочешь сказать, что их здесь много?

— Ульев? Да, в таком городе может быть штук десять-двенадцать.

— Шершни? Ульи? — растерянно переспросил Бен. — О чем это вы, ребята?

— О чем? Об аде на земле, Бен. Да, здесь ад на земле.

21

Захватив съестные припасы, мы зашагали по темным улицам. Впереди шел Зак, всматриваясь в непроглядный мрак, едва ли не вынюхивая затаившуюся в сгустившихся тенях опасность. Группа Микаэлы насчитывала десять человек. Все молодые, на мой взгляд, не больше двадцати, а самым младшим был тот мальчишка, которого я первым встретил в Салливане в ту свою пьяную ночь и которого чуть не убил. Ему было лет десять.

Мы с Микаэлой шепотом переговаривались, тянувшийся следом Бен старательно вслушивался в наши отрывистые реплики, но, судя по выражению лица, испуганно и слегка ошалелому, мало что понимал.

— Так, значит, те шершни в отеле охраняли улей?

— По-моему, да, но проверять у меня нет никакого желания.

— А за нами они не пойдут?

— Могут. По крайней мере, какая-то часть.

— Я так и думал.

— Но ведь шершни, как правило, не пользуются оружием, так что нам ничто не угрожает, да?

— Рада, что ты настолько уверен.

— То есть?

— То есть если на нас нападет двадцать или тридцать этих шершней, то мы просто не успеем их перестрелять. Некоторые могут и прорваться. У них есть мачете, дубинки, ножи или какие-нибудь другие железяки.

— Вы уже теряли кого-то в таких обстоятельствах?

— Грег, в самом начале наша группа включала более тридцати человек. Осталось десять. Ты все понял?

Я кивнул.

— Но тот улей, который мы нашли в доме, он ведь никем не охранялся. Почему?

Она пожала плечами, несмотря на тяжелую сумку.

— Порченый.

— Так ты хочешь сказать, что они портятся? Вроде как протухают или гниют?

— Я знаю не больше твоего, Грег. Нам попадались ульи, охранявшиеся парой сотен шершней. Должно быть, какие-то особо важные. Обычно же в охране лишь два-три десятка. Впрочем… — Она пожала плечами. — Иногда нет никого. Такое впечатление, что с ульем что-то не то, и они от него уходят.

— Тогда что такое улей вообще? Для чего они?

Девушка улыбнулась.

— Вопросы, вопросы. Я не знаю, Грег. Среди нас нет профессоров биологии. Нет даже какого-нибудь студента-недоучки. Мы — горстка ребят, которые стараются выжить. Понимаешь?

— Но улей… Его запах, то, как он выглядит…

— Верно. Эти ульи — странные, жуткие. Одному Богу известно, что они такое… — она не договорила и пристально посмотрела на меня, будто прочла что-то в выражении моего лица. — Что еще, Грег? В чем дело?

В голове у меня словно всколыхнулось что-то.

— Не могу объяснить… Знаю, это невозможно, но ульи… Кажется, я уже видел один… раньше…

Во дворе, служившем чем-то вроде временного лагеря, Микаэла устроила короткое совещание с Заком и Тони. Потом она подошла к нам с Беном. Мы сидели у костра.

— Уходим с первыми лучами солнца. А сейчас вам лучше поспать.

Бен испуганно огляделся.

— А как насчет хлебных бандитов? То есть… шершней? Они сюда не заявятся?

— Ночью? Вряд ли, но на всякий случай мы всегда выставляем часового. Дежурим по очереди. Твоя смена с двух до трех. Так что ложись и поспи.

Предложение подежурить, похоже, стало для него неприятным сюрпризом.

— Не беспокойся, — успокоила Бена Микаэла. — Надо лишь не теряться и кричать погромче, если что-то увидишь. Как думаешь, справишься?

— Не волнуйся. — Он сглотнул, как будто его уже тошнило от страха. — Если я что-то увижу, то вы услышите, как я умею орать.

Девушка кивнула.

Мотоциклы уже заправлены, так что удерем быстро.

— У вас есть мотоциклы?

— Несколько штук. Марка «Харлей Дэвидсон». Нашли в салоне какого-то дилера пару месяцев назад. — Она усмехнулась. — Вы же не думаете, что мы путешествуем пешком, да? — Микаэла откинула волосы и опустилась на одеяло. — Кстати, Грег, твоя очередь сразу за Беном. Ну, все, спокойной ночи и приятных снов.

Да. Если бы.

22

— Чего у нас нет, — сказала на следующее утро Микаэла (ночь, слава Богу, прошла спокойно), — так это запасной машины. Вам с Беном придется подсаживаться к кому-то.

Мотоциклы выглядели, в общем-то, неплохо, даже несмотря на прибавившийся груз: часть сумок прикрепили к топливным бакам, часть сложили в коляску, оцепленную с мощным «харлеем» Зака. Мальчишка уселся поверх груза, став похожим на погонщика верблюдов.

Бен устроился за спиной Тони. Микаэла резинкой перевязала волосы на затылке.

— Можешь поехать со мной.

Я забросил за спину ружье.

— Куда направляемся?

— Главное — подальше отсюда. — Она похлопала по баку. — У нас мало бензина. Надо поискать, где его раздобыть. К счастью, эти штуки довольно… черт, Грег, что ты делаешь?

Все случилось быстро. Я сбросил ружье с плеча, передернул затвор, прицелился и выстрелил. Короткое, сухое эхо отразилось от стен зданий.

Человек, выскочивший из-за кустов в задней части двора, хрюкнул. Как дикий кабан, и рванулся к нам. Я рванул затвор — попытался рвануть затвор, — но его заклинило.

Зак и Тони отреагировали молниеносно. Но стрелять они не могли, потому что мы с Микаэлой оказались как раз на линии огня. А вот тот, в кого я стрелял, несся вперед со скоростью дикого зверя и горящими неукротимой злобой глазами. Несся он прямиком на сидевшую в седле «харлея» Микаэлу.

Я выругался и еще раз передернул затвор.

Звериный рык сменился стоном, изо рта парня хлынула кровь, и он упал лицом прямо в грязь. Да так, что уже больше не встал. И даже не пошевелился. Если уж на то пошло, он даже и дышать перестал.

Между лопаток зияло выходное отверстие моей, все-таки попавшей цель пули.

— Хороший выстрел, — деловито заметила Микаэла. Таким же тоном она могла бы похвалить меня за хорошо приготовленный кофе. — Так и собираешься стоять весь день? Надо поскорее сматываться отсюда.

Никто не выразил никаких чувств. Ни суеты, ни возбуждения. Все это они видели уже не раз. Другое дело мы с Беном. Кем бы ни был этот парень — хлебным бандитом, шершнем или просто несчастным беженцем на последней стадии трясучки, — для меня он стал человеком, которого я свалил первым же выстрелом только потому, что бедолага выскочил из кустов. Надеюсь, мой инстинкт не давал сбоев. Черт… в глубине души я задавал себе другой вопрос: а что если кто-то из этих приютивших нас с Беном ребят подхватит проклятую инфекцию. Например, Микаэла. Смогу ли я нажать на курок, если целью окажется она?

— Видишь? — крикнула, повернувшись вполоборота Микаэла, когда мы въехали в лес. — Мы отдали предпочтение мотоциклам не потому, что они такие красивые. Просто ни на чем другом, не считая, может быть, танка, здесь уже не проедешь.

Я уже убедился в правоте ее слов. Дороги были совершенно непроходимы. Через каждый десяток-другой ярдов путь преграждали брошенные, опустошенные и почти насквозь проржавевшие легковушки, грузовики или автобусы. Некоторые лежали у обочины; другие перегораживали шоссе так, словно их намеренно собрали вместе. Возможно, так оно и было. И как обычно повсюду груды мусора из битых бутылок, пустых коробок и ящиков, поваленных деревьев и человеческих останков. Странным казалось то, что одежда — в отличие от кожи и плоти — почти не истлела, и тут и там вам попадались скелеты, одетые по полной форме: в брюки, рубашки и пиджаки, с туфлями на ногах и даже с часами на запястьях, продолжавших как ни в чем не бывало тихонько отсчитывать время. Наш небольшой отряд не без труда пробирался через все эти препятствия, держа курс на юг между поросших лесом холмов к одному лишь богу известному месту назначения.

«Одному лишь Богу известным местом назначения» оказался амбар на склоне холма, с которого открывался вид на раскинувшееся в долине озеро. Выглядело все вполне мирно: тюки соломы под самый крышу и красный, покрытый густым слоем пыли трактор.

— Я проверю, — сказал Тони и, дав газу, помчался через поле. Микаэла расстегнула пряжки ремней, которыми были перевязаны сложенные в коляске припасы.

— У нас все отлажено, — сказала она. — Тони занимается разведкой, смотрит, чтобы поблизости не оказалось шершней. Мы устраиваемся, разводим костер, готовим еду, если есть что положить в кастрюлю. Малыш собирает хворост для костра. Помоги ему, но обязательно возьми с собой ружье. Как бы не попасть в гостит к шершням.

У всех были свои обязанности. Работали все быстро. Мотоциклы завели в амбар — подальше от посторонних глаз. Зак, вооружившись ножом, принялся открывать банки с говяжьей тушенкой, вываливая куски розового мяса в большой кухонный котел. Я впервые видел его без ковбойской шляпы.

Парню едва ли исполнилось больше девятнадцати, но волос на голове у него не было вовсе. Бровей тоже. Последствия шока бывают иногда непредсказуемыми. Зак лишился волос, а вот Малыш, в помощь которому меня отрядили, — да, я снова стал заготовителем хвороста, наверное, во мне есть что-то располагающее именно к этому занятию, — пережил, должно быть, нечто настолько ужасное, что полностью отгородился от прошлого, забыв даже собственное имя.

К полудню солнце пробило облака и начало припекать по-настоящему. Я надел темные очки. Амбар, в котором мы расположились, был окружен заросшими в отсутствие человеческого ухода полями. Ни одного дома вокруг, ни единого строения. Редкие деревья вряд ли могли укрыть сколько-нибудь значительные силы шершней, но, тем не менее, я захватил с собой запасную обойму.

Малыш шел впереди, решительно выдвинув подбородок, и внимательно, как сказал бы любой школьный учитель, «наметанным глазом» посматривал по сторонам.

— Собирай сухие ветки для растопки, — сказал он. Сказал? Нет, скорее, приказал. И все же мне он показался хорошим пареньком. Ему поручили важную работу, от которой зависела жизнь его самого и всей группы. — Нет, нет, зеленые не бери. — Я как раз поднял какую-то ветку. — Только сухие. От них не так много дыма. Вот так забор. Видишь? Иди и оторви несколько штакетин, они хорошо горят. Есть хочешь?

— Да.

— Всегда ешь как можно больше. Набивай живот. Неизвестно, когда будет следующий раз. — Он наклонился, выбирая из травы сухие деревяшки. — Мне нравится шоколад. Но сейчас его нигде не найдешь. Когда мне исполнилось восемь лет, я получил на день рождения шоколадную машину. Вот такую. — Он развел руки примерно на фут. — Это была гоночная машина. Вроде тех, которые участвуют в «Формуле-1». Я ел шоколад целых две недели. Каждый день.

— Кто тебе подарил ее? Родители?

— Черта с два! А у тебя есть шоколад?

— Нет. Пришлось брать то, что нужнее: макароны, муку, рис, консервы, соль и прочее…

— И у тебя дома не оказалось шоколада? Микаэла говорила, что там еды было выше крыши.

— Наверное, она права, но у меня не было времени захватить хотя бы шоколадку.

— Но он у тебя есть? Дома? В том городе?

— Есть. Только рано или поздно все кончается. Не будет ни шоколада, ни кофе, ни других продуктов, которые нельзя производить на месте. Придется обходиться…

— Я хочу туда.

— В Салливан?

— Да, если у них есть шоколад.

— Не советую.

— Почему?

— Они боятся чужих.

— Но я же ребенок. Мне всего десять лет.

— Все равно. Тебя не впустят в город.

— Вот ублюдки. Они просто не хотят делиться шоколадом. А коктейли у них есть? У меня была когда-то такая штука… шейкер. Наливаешь молока, потом добавляешь шоколадную крошку, нажимаешь кнопку, взбиваешь и пьешь через трубочку. Эта штука так гудела и тряслась, что зубы чуть не выскакивали. В Салливане ведь делают такие шоколадные коктейли, да?

В траве лежал скелет, одетый в полосатую пижаму. Малыш сердито пнул его, и череп откатился в сторону. А я вдруг представил себе фермера, вышедшего из дома, чтобы проверить, как там его драгоценные коровы. Стемнело. Он собирается ложиться спать, но знает, что где-то поблизости объявились хлебные бандиты. Жена умоляет его не выходить, но ему необходимо убедиться, что с животными ничего не случилось. И вот тут, в поле, на беднягу набрасываются несколько шершней и забивают его до смерти, а потом оставляют лежать в промокшей от крови дурацкой полосатой пижаме.

И вот теперь, спустя десять месяцев, какой-то мальчишка пинает его череп, как футбольный мяч. Чудной мир, согласны?

Малыш собирал веточки с проворством насекомого.

— Не забудь про забор, — напомнил он. Не глядя на меня. — Набери побольше штакетин.

Я отбил несколько штук ударом ноги, но поднять их все мешало сползавшее с плеча ружье. Наконец, запасшись дровами, мы повернули к амбару.

— Помнишь ту штуку в пустом доме?

Мальчик не ответил. Только насупился и еще крепче обхватил охапку хвороста.

— Страшно, да? — сказал я, стараясь разговорить своего неожиданно умолкшего спутника.

Малыш как будто сжался.

— Ты сказал, что это был улей. А раньше тебе такие улья не попадались?

— Да, попадались. Много раз. — Ему явно не хотелось вдаваться в подробности.

— А ты знаешь, что они такое?

— Да.

— Что?

— Они — беда. Большая Беда. Держись от них подальше. Однажды… давно… я видел, как они высосали девочку. Мы со Сьюзен зашли в один дом и открыли дверь в ванную. Как и ты в той комнате. — Глаза у него заблестели и повлажнели. Из-за нежелания говорить слова вылетали изо рта так, словно он их выплевывал, словно у них был гадкий привкус. — Мы зашли туда, потому что думали найти какую-нибудь еду. Мы ничего не ели несколько дней. Те ублюдки подчистую вымели все, но Сью кое-что нашла в холодильнике. Возле стенки, маленький кусочек шоколада. Она его разломила пополам, и мы его не ели. А положили под язык — вот вкусно было! Да, по-настоящему вкусно. — Малыш облизнулся. — Я и сейчас чувствую этот вкус на губах. Потом мы поднялись наверх посмотреть, нет ли там чего стоящего. Сью было двадцать лет. У нее из дома осталась только одна золотая медаль. Она быстро бегала. Говорила, что только поэтому и спаслась. Шершни просто не могли ее догнать. Потом она открыла дверь в ванную. И там была вся эта розовая дрянь. Сью ничего не боялась, она просто посмотрела… ну, как в лужу, понимаешь? Сказала, что видит там руки, ноги и что-то еще. А потом как закричит. Эта штука схватила ее, вцепилась в лицо. Как будто приклеилась. Я попробовал ее оторвать. Но не смог, сил не хватило. И убежать тоже не мог. Не знаю почему. Стоял и смотрел. Думал, что оно ее отпустит. А потом увидел, как все, что было в этом желе, поплыло к ней. Я стоял там долго. Наверное, несколько часов. Видел все: как ее высосали, как она сморщилась, как будто воздушный шарик, если его проколоть. Только все это шло медленно. Эта штука высосала ее! Выпила из нее все! До последней капли! Вот что делают ульи! Они и меня высосут, если поймают!

— Ты хочешь сказать, что улей высосал из нее всю кровь?

В его глазах сверкнула ярость.

— Почему ты спрашиваешь? Тебе интересно? Я не помню. Я не хочу ничего помнить! Ты просто паршивый ублюдок! Вот пойду к Микаэле и расскажу, что ты со мной сделал!

Он повернулся и побежал к амбару, прижимая к груди охапку хвороста, как заблудившийся ребенок прижимал бы к себе плюшевого мишку.

23

— Зачем ты набросился на ребенка? Что тебе от него надо? — Лысая голова Зака порозовела от злости. В лишенных бровей глазах полыхало возмущение. Безволосый, он чем-то напоминал змею, а когда наши взгляды встретились, мне показалось, что я и впрямь вижу готовую к броску гремучую змею.

— Да ничего я не набрасывался. Просто разговаривал с ним.

— О чем?

— Спросил, знает ли он что-нибудь об ульях.

— Ты устроил ему настоящий допрос. Ради чего? Почему не спросил у меня или у Тони? Почему не поговорил с Микаэлой? Зачем мучить мальчишку?

Разговор проходил в амбаре, Микаэла стояла поодаль, обняв Малыша, спрятавшего лицо у нее на груди. Не знаю, может быть, он плакал.

— Ладно, извини, — бросил я, скорее, с раздражением, чем с раскаянием.

— Да уж, тебе есть, за что извиняться. — Девушка посмотрела на меня откровенно враждебно. — Боже, Валдива, неужели непонятно, через что нам всем пришлось пройти? Мы же висим над пропастью буквально на волоске, едва держимся. И нам не нравится, когда кто-то начинает задавать такие вопросы.

— Но вы же сказали, что если я принесу продукты, то…

— То мы расскажем тебе об ульях? Да, я это сделаю, но только когда буду готова. И спасибо за все, — добавила она, переходя на официальный тон. — Это чтобы ты не подумал, что мы такие уж неблагодарные.

Я покачал головой.

— Откуда мне было знать, что он так расстроится? Я только хотел поговорить.

Взгляд Зака стал вдруг другим, острым и проницательным.

— А почему тебе так интересуют ульи?

— Не знаю. Просто любопытно. Ничего подобного я еще не видел. — Едва сказав это, я почувствовал, как по моей спине будто пробежал паук с ледяными лапками. Не видел ничего подобного. Почему это предложение прозвучало так странно? Словно я произнес лживые слова. И почему меня так тянет к ульям? Да, они необычные. Странные, чужие. Абсолютно враждебные. Но когда я думаю о них, то уже не могу думать ни о чем другом. Так бывает с заживающей раной — ты знаешь, что ее нельзя расчесывать, а пальцы сами тянутся к зудящему месту. Не знаю почему, но мне хотелось выяснить о них больше. Может, еще одна навязчивая идея? Тогда я просто больной. Маньяк. Одержимый.

Вся эта сцена разворачивалась на глазах у Бена, стоявшего в другом конце амбара, у трактора. Руки у него дрожали, а лицо выражало полное отчаяние. Сразу было видно, что ему совсем не улыбалось находиться здесь с какими-то враждебно настроенными чужаками. Ему не нравились их спутанные волосы, их поношенная, грязная одежда, их изнуренные голодом и ежедневной борьбой за выживание лица. Старина Бен, бывший моим другом последние девять месяцев ненавидел все это и боялся всего этого. И отчаянно желал вернуться домой, в Салливан.

Микаэла посмотрела на меня. Похоже, она успокоилась.

— Ладно, потолкуем об ульях, когда обустроишься, ладно? Ребятам надо поесть и отдохнуть. Тебе придется ко многому привыкнуть… Эй, Грег, что ты делаешь? Куда ты?

Я был сыт по горло, но кем или чем? Ими? Или мальчишкой, побежавшим жаловаться «мамочке», что с ним обошлись слишком грубо? Или я был зол на самого себя из-за собственной бесчувственности и бестактности? Может, я думал, что, как только принесу им продукты, они тут же сядут на землю и начнут объяснять мне, что такое ульи? Значит, меня злило то, что я не получил ответов на свои вопросы? Вероятно. В ульях было что-то. Да, они вызывали ужас и отвращение.

Но было и что-то еще. Что-то, не поддающееся объяснению. Иногда замечаешь в толпе лицо, которое не видел прежде. Но потом начинаешь думать, думать и думать о нем. Где-то оно тебе встречалось. Пытаешься напрячь память. Вспомнить имя. Тебя это раздражает, злит, но не отпускает.

О, черт, Валдива, или и сделай что-нибудь полезное.

Я зашагал вверх по склону, прочь от амбара, навстречу слепящему солнцу. Прошел мимо скелета в полосатой пижаме. Выбил из забора с полдюжины штакетин. Запас дровишек не повредит. Я говорил себе это, понимая, что лгу. Мне просто требовалось выплеснуть злость, раздражение, огорчение, тревогу. И они уходили с каждым ударом, разряжаясь через стальной носок ботинка. Бац! Штакетина — в щепки. Хрусть! Столбик — пополам. Трах! Целый пролет — к чертовой матери.

Злость гудела в крови. Почему салливанские ублюдки, милые и вежливые горожане, убили Линн? Откуда у них такая жестокость? Почему в этом пожелал участвовать весь город? Почему они прячут свои тупые головы в песок? Почему так упрямо притворяются, что смогут прожить в этой изоляции бесконечно долго? Неужели не отдают себе отчета в том, что лет через десять иди двадцать бензин кончится? Что кончится или сгниет тушенка? Эти ублюдки напоминали мне Адольфа Гитлера, укрывавшегося в последние дни войны в бункере и рассылавшего приказы несуществующим армиям, когда в Берлин уже входили русские. Салливан не хотел видеть неизбежное. Он закрылся, отвернулся, отгородился от остального мира. Как смертельно больные раком продолжают откладывать на старость, до которой им никогда не дожить, так и салливанцы предпочитали не заглядывать в далекое будущее, теряющееся в сумерках неопределенности.

Я так сильно ударил по забору, что из-под стального носка, угодившего в гвоздь, полетели искры.

И еще я злился на себя за то, что втянул во все это Бена. Сейчас бы он сидел у себя дома. Писал статейку для газеты и слушал Джимми Хендрикса.

— Собираешься сокрушать все заборы или остановишься, когда дойдешь до Вайоминга?

Я повернулся и увидел Зака с засунутым за пояс пистолетом.

— Послушай, Валдива, я бы не советовал уходить из лагеря без оружия.

— А я бы не советовал засовывать пистолет за пояс. Так и отстрелить кое-что можно.

— Пока еще ничего не отстрелил.

— Пока.

Он посмотрел на меня и покачал сияющей как бильярдный шар головой

— Ты злишься на нас сильнее, чем мы думали.

— Я не злюсь. Я собираю дрова.

— Зачем? Собираешься поджарить быка?

— Запас не помешает.

— Запомни правило номер один: всему свое время. Не делай то, без чего можно обойтись.

— Не беспокойся. Я быстро учусь.

Он продолжал смотреть на меня.

— Тебе предстоит ко многому привыкнуть, Валдива. Этот мир совсем не такой, как тот, к которому ты привык. Здесь все по-другому. Здесь нельзя чувствовать себя в безопасности. Здесь всегда не хватает пищи. Здесь ни в чем не нельзя быть уверенным. — Зак пожал плечами. — Не считая голода и смерти. Если увидишь одного шершня, то не сомневайся — рядом есть и другие. Поэтому мы и перебираемся с места на место.

— Здесь, по-моему, довольно тихо.

— Можешь мне поверить — они придут. Иногда мне кажется, что у них на нас нюх.

Я начал складывать дрова в кучку.

— Вам надо найти себе остров. Здесь, в округе много озер.

— Но на островах нет продовольственных складов. Нам ведь приходится переходить на новые места еще и в поисках пищи.

— Вы вроде кочевников, да?

— Знаешь, мы ведь кочуем не ради удовольствия. Мы все чертовски устали, но должны двигаться дальше и дальше. Искать пищу, топливо, свежую воду, спасаться от плохих парней. — Он улыбнулся. — Не удивительно, что мы любим немного побрюзжать. С нами надо быть внимательнее, не задавать лишних вопросов и не обижаться на грубость.

Я не ответил. Собрал штакетник, оторвал от полосатой пижамы рукав, перевязал им дрова. Некоторое время Зак молча наблюдал за мной, потом сказал:

— Может, мы показались тебе разношерстной компанией, но на самом деле мы близки. Такую близость не во всех семьях найдешь. Вот почему, когда больно одному, больно и остальным. Малышу пришлось тяжело, поэтому мы стараемся защищать его от неприятностей. Ты можешь думать, что хочешь, но эти люди очень дороги мне. Дороже, чем члены моей собственной семьи. Хотя мы, Сэмюэлсы, были всегда заодно. Правда, признаюсь, родителям пришлось из-за меня поволноваться. У моего отца был бизнес в Канаде, он занимался медицинским страхованием, поэтому большую часть года мы жили в Торонто. Родители так хотели, чтобы я стал раввином, что послали меня в еврейскую школу в Нью-Йорке. С одиннадцати лет я уже самостоятельно летал из США в Канаду и обратно в США. С учебой все обстояло неплохо. Но у меня была мечта заделаться актером-комиком. Мне нравилось смешить людей. В шестнадцать лет я начал ходить в один комедийный бар, где каждому желающему позволяли выйти на сцену на пять минут. Тех, кто это делал, называли камикадзе — попробуй предстать перед несколькими десятками ньюйоркцев и рассмешить их. Это сродни самоубийству. И. можешь поверить, они могли задать жару, если у тебя ничего не получалось. Вот что я делал. — Зак сжал пальцы в кулак и сунул руку в карман. — Я говорил: «Леди и джентльмены, у меня припасено для вас несколько шуток. Вам нужно смеяться, потому что в кармане у меня малюсенький очаровательный щеночек. Если вы не станете смеяться, я просто сожму ему горло. Точно, это моя первая шутка. У меня есть бабушка, такая старая, что даже электричество кажется ей колдовством…» — Я делал паузу, окидывая взглядом зал, и делал недовольное лицо. — «Не слышу смеха. Эй, я же предупреждал вас, верно?» — Я сжимал воображаемого щенка и издавал щенячий писк, как это делает чревовещатель. То есть без движения губ. Ну, так вот, эта хитрость сработала. Угроза действовала безотказно. Я получал заказы на выступления, на меня приходили, людям мои шутки нравились. Но потом все полетело к чертям. В заведение, где я выступал, заглянули несколько парней со стройки. Ничего особенного. Ребятам просто захотелось пивка. Жаль только, что чувство юмора они оставили дома. В общем, их проняло. Они стали шуметь, требовали, чтобы я прекратил мучить бедного щенка. Чтобы их унять, я пригрозил придушить кроху, если они не заткнутся.

Я невольно улыбнулся.

— И что потом?

— Они выскочили на сцену и попытались освободить щенка… моего чудесного, пушистого, воображаемого щенка. «Он не настоящий», — кричал я. Да, кричал. Ребята были крепкие, и каждый мог легко побить меня одним пальцем. «Мы слышали. Как бедняжка скулил», — повторяли они. Я понял, что надо спасать собственную шкуру и, выскользнув из пиджака, кинулся к выходу. Вернулся только через месяц. Шутки со щенком в моем репертуаре больше не было. — Он усмехнулся. — Нет, сэр. Вместо щенка появился котенок.

Я расхохотался. Зак тоже ухмыльнулся, и вскоре мы смеялись вдвоем.

Потом он вытер от слез глаза и сказал:

— Давай я помогу тебе с дровами. Еда, наверное, уже готова, а мне жутко хочется есть. Ну, Грег? Пойдешь сам? — Он сжал кулак в кармане. — Или мне придется помучить бедного щеночка?

Я вдруг услышал жалобный, протяжный писк. Причем Зак даже не пошевелил губами, а звук донесся откуда-то из глубины горла.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть.

— Ладно, уговорил. Я иду.

Непринужденно болтая, мы вернулись к амбару. Настроение изменилось к лучшему. Тони разложил костер. В чистом небе сияло солнце. Микаэла и Малыш перебрасывались тарелочкой-фрисби, потом к ним присоединился Бен. Ловко поймав диск, он отбросил его Малышу. Над полем зазвенел беспечный детский смех.

Микаэла сотворила настоящее чудо, заставив Малыша забыть о страшном прошлом. Он смеялся, весело и беззаботно, и эти несколько счастливых мгновений надолго врезались в мою память. Хорошее проходит быстро. Вы не хуже меня знаете, что когда жизнь начинает улыбаться вам, самое время приготовиться к худшему.

24

— Смотри и учись… Я покажу, как печь хлеб. Это наш собственный хлеб, так что не жди аккуратных батончиков в разноцветной упаковке. — Тони повернулся к Бену. — Тебе тоже следует посмотреть. Через пару дней час попадешь на хлебное дежурство.

Бен подошел поближе к костру, горевшему в нескольких шагах от двери амбара. На огне стояла духовка, сделанная, как мне показалось, из стального ящичка для инструментов. Сажи на ней было столько, что ее, должно быть, собирали по всему аду. Я уже видел, как Тони вытаскивал эту штуку из коляски. Все остальные члены группы занимались своими делами: проверяли мотоциклы, подкачивали шины, чистили оружие. Некоторые расположились в тени под навесом и чинили потрепанную и порванную в отдельных местах одежду. Пятнадцатилетняя девушка с мелированными волосами подбивала полуотвалившийся каблук. Только Зак ничем не занимался. Взобравшись на тюк сена, он улегся на спину и уснул сном мертвеца, закрыв лицо черным стетсоном. Храп его долетал даже до костра.

Сняв с ящика крышку, Тони помахал ею над угольями, пока те не раскалились добела под самодельной духовкой.

— Печь надо ставить на камни, кирпичи или что-то другое, чтобы между ее дном и землей получился небольшой зазор. Здесь должен быть жар, видишь? Теперь зачерпываем миску муки вот из этой красной кастрюли и высыпаем ее в чашку. Кастрюлю сразу закрываем крышкой, чтобы муку не размело ветром. Любая мука в наши дни на вес золота. — Он взял кружку. — Добавляем в чашку две кружки воды. Хорошую щепотку соли. Перемешиваем… Когда смесь дойдет до консистенции грязи, начинаем разминать ее руками.

Бен нахмурился.

— А дрожжи? Когда ты добавляешь дрожжи?

— Дрожжей у нас нет. И никогда не было.

— Тогда на чем же тесто поднимается?

— А оно и не поднимается. Такой хлеб делали в старые времена. В библейские времена. Так пекли хлеб в Древнем Египте. Все верно, ребята, мы живем в прошлом. Наш хлеб получается плоским, как бабушкины оладьи, и на вкус напоминает туалетную бумагу, но, поверьте мне, желудок им набить можно.

Бен взглянул на меня. Я знал, о чем он думает: чтобы выжить, нам придется вернуться в Каменный век.

Тем временем Тони продолжал:

— Ну вот, теперь, когда тесто размято, делим его на лепешки размером с гамбургер. Потом выкладываем их на противень и задвигаем духовку на тридцать минут. Вот так. — Он улыбнулся нам улыбкой телеведущего кулинарной программы. — Ничего особенного, верно? Конечно, на первых порах успехов ждать не стоит. Хлеб иногда будет подгорать, а иногда, наоборот, получаться непропеченным, сырым. Он будет падать в грязь, и тогда вы услышите такое… — Тони покачал головой. — Почему я так говорю? Да потому что со мной бывало всякое. Но, в конце концов, освоите и вы.

— Не знаю, — неуверенно сказал Бен. — По-моему, у меня никогда ничего не получится.

— Тогда все останутся голодными.

У этих людей уже существовало свое небольшое производство, работавшее, как хорошо отлаженный двигатель. Правда, производили они только один-единственный продукт — выживание. По одной порции в день. Поддержание в рабочем состоянии мотоциклов, починка одежды и обуви, приготовление пищи — этим они занимались постоянно, как только выпадало свободное время. Но, конечно, производство висело на волоске. Можете назвать меня пессимистом, но я не мог не задаться вопросом, а что случится, если завтра кончится бензин или мука?

Тони оставил меня заниматься хлебом — раздувать угли, подбрасывать щепки, поддерживать жар, что оказалось не так-то легко, — а сам забрал Бена и повел туда, где стояли мотоциклы, чтобы показать, как управляться с «харлеем». К ним подошли еще двое-трое, похоже, решивших, что новичок порадует их падением с седла. Если дело обстояло именно так, то ребят ждало разочарование — Бен показал себя настоящим мастером и быстро освоился за рулем.

Я ломал прутики, подбрасывая веточки на угли, дул на них, махал руками. Но выходило все равно плохо. Пальцы только что не выскакиали из суставов, а огонь все слабел и слабел.

— Что это ты делаешь, Валдива? Уж не отбиваешься ли от человека-невидимки?

— Можно и так сказать. И результат примерно тот же. — Я поднял голову и. прищурившись, взглянул на подошедшую Микаэлу.

— Возьми, так будет удобнее. — Девушка протянула мне картонку.

— Спасибо.

— Учишься? И как, получается?

— Ты имеешь в виду умение выпекать хлеб? — Я пожал плечами. — Пока вроде бы ничего. Как Малыш?

— Сейчас уже в порядке. Но расстроить его легко. Еще не оправился после того, что произошло с сестрой.

— Та девушка была его сестрой? Не знал.

Микаэла опустилась на землю рядом со мной, сорвала стебелек травы, задумчиво пожевала.

— Какое-то время они спасались от шершней вдвоем. Мы почти ничего не знали ни о нем, ни о его прошлом, ни даже откуда они пришли. Он не хочет ничего вспоминать, в том числе и свое имя. Мы нашли его в доме, где девушку убил улей.

— Хочешь сказать, он там жил?

Микаэла тяжело вздохнула.

— Не жил, лежал на лестнице, на самом верху. Если бы мы его не нашли, он бы умер. Обезвоживание зашло так далеко, что нам казалось, его уже не спасти.

— Бедняга.

— Думаю, это шок. Видеть, что сделала эта тварь с родной сестрой…

— А что с ней случилось?

Девушка посмотрела на меня своими черными, как уголь, глазами.

— Так и будешь расспрашивать меня об улье, да? Похоже, не отстанешь.

— Ты сама обещала все рассказать.

— В обмен на еду?

— С тех пор кое-что изменилось. Насколько я понимаю, теперь мы с Беном зависим от вас, не так ли?

— Еще.

— Что?

Они кивнула в сторону духовки.

— Не забывай поддерживать огонь, иначе хлеб не пропечется. Добавь еще веточек.

Я положил пару сухих сучьев и сунул их под печь, пока Микаэла обмахивала угли картонкой.

— Хорошо, я расскажу тебе об ульях. Но прежде хочу кое в чем сознаться.

— В чем же?

— Мне известно о них очень мало. Понимаю, ты ждешь информацию, ты ее прямо-таки жаждешь, и, конечно, эта информация должна быть точной. Извини, но, боюсь, я использовала тебя. Эксплуатировала твое любопытство, чтобы получить продукты. — Девушка слегка улыбнулась. — Подумала, что если не поймать тебя на крючок, то ты не принесешь еды.

— Но хоть что-то ты о них знаешь?

— Мало. Очень мало. — Она отвела взгляд. — По крайней мере, недостаточно, чтобы удовлетворить твое любопытство.

— Ладно, выкладывай, что знаешь.

— Умеешь же ты попросить, Валдива.

Я пожал плечами и в этот самый момент услышал радостные крики и аплодисменты. Бен объехал вокруг амбара и теперь, раскрасневшийся и возбужденный, принимал поздравления по случаю победы над железным монстром. Кто-то хлопал его по спине, кто-то ерошил ему волосы, а он, заглушив мотор, улыбался в ответ.

Я снова повернулся к Микаэле.

— Ну, хорошо. Итак, улей? Что это?

— Не удивлюсь, если тебя станут называть Мистером Упрямство. — Она картинно вздохнула и кивнула. — Хорошо. После начала этой кутерьмы прошло месяца три, когда мы получили предупреждение от какого-то радиолюбителя. Этот человек — мы не знаем, кто он — советовал всем, кто его слышит, остерегаться того, что он назвал ульем. По его описанию выходило, что это нечто вроде желеобразной массы, наполненной частями человеческого тела, которые находятся в ней как бы в подвешенном состоянии. Поначалу мы решили, что парень либо пьян, либо совсем рехнулся. — Микаэла смотрела на огонь, продолжая помахивать картонкой, но я понимал, что она вспоминает нечто ужасное. — Впервые мы увидели улей, когда нашли Малыша. Мы обыскивали дом в поисках пищи. Конечно, к тому времени там уже никто не жил. А шершни как раз взялись за полное разрушение. Понимаешь, когда они убили всех, кто не заражен трясучкой, то начали уничтожать все, что принадлежало убитым. Ты находился на острове и, вероятно, этого не знаешь, но они заходили в дом, забирали всю еду, а потом крушили мебель, били посуду, рвали в клочья одежду и поджигали квартиру. По-моему, военные называют это «тактикой выжженной земли». Уничтожай все, что может пригодиться врагу. — Она перевела дыхание. — Ну вот. Короче, мы вошли в дом, где нашли Малыша. Там же увидели улей и то, что он сделал с его сестрой.

— Что?

— Высосал ее досуха, Грег. Знаешь, эти ульи… я бы сравнила их с вампирами. Они как-то вцепляются в людей. Может быть, в этом желе есть зубы, а может, какие-то трубки-присоски… не знаю. Потом мы видели это не раз. Жертвы были похожи на… высушенные фрукты. Лица сморщенные, как изюм. Смешное описание, да? Ха-ха. Но не смешно. Жуткое, тошнотворное зрелище. На них нельзя смотреть без содрогания. Даже глаза высыхают.

— Но что такое улей?

— Не знаю. — Микаэла махала картонкой, как будто отгоняла вызванные разговором мысленные образы. — Может быть, какие-то отвратительные паразиты.

— Но ты же сказала, что хлебные бандиты, то есть шершни, охраняют их.

— В большинстве случаев… не всегда. — Я заметил, что у нее на руках, несмотря на жару, выступила «гусиная кожа». — Мы решили, что должны уничтожать их. Того, который убил сестру Малыша, сожгли, облив бензином. Там, где они охранялись шершнями, мы старались отвлечь стражу, а потом сжигали ульи.

— Почему перестали их уничтожать?

— Ульев слишком много. Мы были ограничены в средствах. Чтобы перебить двадцать шершней, надо как минимум двадцать патронов, даже если очень хорошо стрелять. У нас на всех не хватало.

— Ты не представляешь, что они такое?

Микаэла вздохнула.

— Думаю, они как-то связаны с этой болезнью, с трясучкой. Зак считает, что трясучка не столько болезнь, сколько некая метаморфоза. Ранние симптомы — непреодолимая паника, затем безрассудная потребность убить неинфицированных — были лишь первыми фазами этой метаморфозы.

— Ты хочешь сказать, что зараженные трясучкой в конце концов становятся ульями.

— Мы пришли к такому выводу. Возможно, если где-то еще сохранились ученые. Они назовут нашу теорию бредом. Но пока… другого объяснения нет. А ты что думаешь?

Я кивнул.

— По-моему, звучит неплохо.

— Есть и еще кое-что. — Микаэла говорила быстро, как будто тема была ей крайне неприятна, и она спешила покончить с ней. — До сих пор мы находили ульи либо в ванных, либо на кухне. Зак полагает, что им нужно находиться вблизи от источника воды. Их обычно охраняют. И, кажется, им нужна пища.

— Поэтому они нападают на людей и высасывают из них кровь, да?

— Вот именно. Заманивают неосторожных, таких как Сью.

— Тот, в Льюисе, едва не схватил меня. — Я вспомнил рванувшуюся ко мне из желе голову с широко открытым ртом.

— Или… — Она поднялась. — Или шершни сами добывают для них пищу. Скармливают им своих жертв. Больше я ничего не знаю.

Мне в голову пришла вдруг одна мысль. Я поднялся и взял Микаэлу за руку.

— Но если мы имеем дело с метаморфозой, с процессом превращения, то улей — это лишь стадия личинки, а значит, должна быть еще одна, последняя.

Она посмотрела на меня, потом пожала плечами, как бы соглашаясь.

— Возможно, ты прав, Грег. Возможно, из этой дряни в конце концов появится на свет нечто вроде большой, прекрасной бабочки. — Ее глаза холодно блеснули. — Но пока будем принимать в расчет факты. А главный факт состоит в том, что если ты подойдешь к улью слишком близко, то умрешь. — Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Потом она кивком указала на духовку. — Грег, у тебя хлеб подгорел.

Действительно, из-под крышки железного ящика поднимались тонкие струйки сизоватого дыма. Опустившись на корточки, я открыл дверцу, схватил плоскогубцы и вытащил противень, на котором лежала дюжина подгоревших комочков, отдаленно напоминающих булочки.

— Черт.

— Вот видишь. Печь хлеб не так легко, как тебе казалось.

— Попробую еще раз. — Я подтащил муку и соль.

Микаэла улыбнулась. Улыбка получилась теплой.

— Я тебе помогу. Не беспокойся, спешить некуда. Это на сегодняшний ужин и завтрашний вечер.

Но вышло так, что и этот хлеб тоже сгорел, потому что минут через двадцать из амбара выбежал облепленный соломой Зак и закричал:

— В долину пришли плохие ребята! — Он выхватил из-за пояса пистолет. — Их там сотни, этих ублюдков!

25

Голос Зака звучал спокойно, сдержанно, но времени даром он не терял.

— Там, в долине, сотни шершней, — повторил он, подбегая к нам.

Микаэла закрыла глаза ладонью от солнца и взглянула в сторону озера.

— Идут сюда?

— Похоже, нет, но намерения этих хитрых тварей никогда не угадаешь. Может быть, собираются обойти холм и окружить нас.

Подошедший к нам Бен испуганно переводил взгляд с Зака на меня, с меня на Микаэлу.

— Полагаю, надо убираться отсюда. В темпе.

— Нет. — Микаэла покачала головой. — Спешить бессмысленно, пока мы не знаем их намерений.

Зак кивнул.

— Место здесь неплохое, мы могли бы задержаться на несколько дней. Не исключено, что они просто пройдут мимо.

В руках у Тони появился неизвестно откуда взявшийся бинокль. Он взобрался на забор и навел его на настоящий поток мужчин и женщин, медленно текущий по дну долины. Солнце било в глаза, но я все же видел, что они идут группами человек по двадцать. Двигались шершни вполне организованно, к какой-то определенной и не имеющей отношения к нам цели, но, как сказал Зак, это мог быть трюк, военная хитрость. Скрывшись за холмом, хлебные бандиты могли повернуть назад в самый неподходящий момент.

Не отнимая бинокль от глаз, Тони пробормотал:

— О, черт…

— Что? Заметили нас?

— Нет. Они охотятся.

У Бена задрожали руки.

— Плохо, да?

— Плохо. — Тони опустил бинокль. — Они преследуют бедолаг вроде нас. Я видел группу человек в двадцать с рюкзаками. Отрыв от шершней немалый, но заметили ли вы то, что заметил я?

Он передал бинокль Микаэле.

— Вижу вторую группу, — сказала девушка. — Идет параллельно, но выше по склону. Насколько я могу судить, река впадает в озеро как раз перед ними. — Она протянула бинокль мне. — Ребята попадут в западню, но пока они об этом не знают.

Поднеся бинокль к глазам, я даже вздрогнул — люди оказались совсем близко.

— Вы такое уже видели, да?

— И не раз, — хмуро ответила Микаэла. — Помнишь, о чем мы только что говорили?

— Шершни охотятся на этих людей, чтобы скормить их улью?

— Поклясться не могу, но уверена в этом на девяносто процентов.

— Тогда чего мы ждем?

— Ты о чем, Грег?

— Тем людям нужна наша помощь.

— Да, но нас всего двенадцать, а плохих парней — сотни.

— Но мы…

— Мы ничем не можем им помочь. Надо лишь позаботиться, чтобы шершни не напали на нас. — Она пристально посмотрела на меня. — Понимаю, звучит, цинично, но что мы можем сделать? Чтобы рассеять эту армию, нужна, по крайней мере, пара военных вертолетов. А что у нас? — Микаэла показала на десяток винтовок, прислоненных к стене амбара. — Только эти жалкие пугачи.

Я еще раз навел бинокль на группу беженцев. Все они тащили на себе скатанные одеяла, рюкзаки, сумки и мешки, в которых, как нетрудно было догадаться, лежали продукты. Отчаянные ребята. Зная, что их преследуют, они все же не выбрасывали драгоценные припасы. Наверное, надеялись, что сумеют оторваться от шершней, и не подозревали о ловушке, в которую их умело загоняли хлебные бандиты.

Я повернулся вправо. Шершни отстали примерно на полмили. Сосчитать их было невозможно, но речь вполне могла идти о сотнях. Бинокль оказался достаточно мощным, чтобы рассмотреть отдельные лица. Мужчины — небритые, со спутанными волосами. Женщины с длинными гривами. На большинстве лохмотья. Некоторые вообще без одежды. Но меня поразили их глаза. В них не было ничего человеческого, одна лишь звериная злоба. Казалось, это даже не глаза, а какие-то спрятанные под клочьями нечесаных волос лазеры. И каждая пара этих лазеров отыскивала себе добычу среди пытавшихся оторваться беженцев.

Зак опустил пониже шляпу, защищая глаза от солнца.

— Надо послать пару человек вниз, чтобы понаблюдать за шершнями.

— Я пойду, — сказал я.

— Не думаю, что это хорошая идея, — возразила Микаэла.

Тони покачал головой.

— Мне почему-то кажется, что ты попробуешь совершить нечто героическое. — Он кивнул в сторону шершней, наполнивших собой дно долины. — А закончится твой героизм тем, что нас всех перебьют.

Зак кивнул.

— Тони? Микаэла? Почему бы вам не проехать по тропинке вниз по склону? Тогда вы будете достаточно близко, но при этом останетесь за деревьями. Они вас не увидят.

— А звук моторов?

— Их можно не включать, — предложил я. — Просто скатиться. А уж если заметят, то дать газу на полную.

Зак невесело усмехнулся.

— Ты начинаешь рассуждать, как один из нас.

Бен беспокойно огляделся.

— Но ведь если вас увидят, то удирать придется всем, разве не так?

— Так, — согласился Зак. — Но у нас будет преимущество, пешком мотоциклиста не догнать.

Микаэла кивнула и направилась к амбару.

— Зак, вам всем лучше приготовиться на всякий случай. Согласны?

— Не беспокойся, мы будем готовы.

Через несколько секунд они уже катились вниз по склону, не включая мощные двигатели «харлеев». Даже я, стоявший в нескольких ярдах от «разведчиков», не слышал ничего, кроме шороха шин по песку и опавшим листьям. Потом наступила полная тишина.

Не теряя времени, Зак призвал остальных собрать вещи и приготовиться к тому, чтобы в случае необходимости убраться отсюда как можно быстрее. Пока шли сборы, я стоял у изгороди с биноклем в руках. Беженцы продолжали уходить от преследователей. Наверное, они считали, что уже оторвались на безопасное расстояние. Многие еще держали наготове оружие, но ни один не отказался бросить сумку или мешок, чтобы добавить скорости. Видно, припасы достались им нелегко, и расстаться с продуктами было для них равнозначно смерти.

Я перевел бинокль на группу преследователей. Шершни тоже не спешили. Зачем? Эти хитрые твари знали, что через десять минут их жертвы окажутся в западне, на узкой полоске суши между озером и бурной рекой.

Тони и Микаэла уже почти добрались до тянувшихся вдоль подножия холма деревьев. Пока все шло хорошо.

Но подождите… все эти шершни в долине, двигавшиеся через лужайки, не скрываясь, как-то слишком бросались в глаза. Не заметить их было невозможно. Я ощутил знакомую дрожь в животе. Инстинкт, тот самый, пробуждался, вылезал из глубин тела. Дрожь не вполне походила на то, что я чувствовал раньше, но все же…

Мой взгляд скользнул по деревьям, росшим вдоль тропинки. Я знал… да, черт возьми, я так и знал. От того места, где стояли сейчас Микаэла и Тони, шершней отделяла добрая четверть мили, но еще одна группа этих мерзких чудовищ шла именно по тропе, оставаясь вне поля зрения наших разведчиков, наблюдавших за долиной. Но стоило ли их опасаться? Расстояние еще большое, да шершни не спешили. Ничего страшного, верно?

— Нет, должно быть, что-то еще.

Я снова прошелся взглядом по деревьям. Медленно, всматриваясь в каждый куст. Там, именно там должно быть было что-то, что…

Вот! Есть!

Примерно в сотне ярдов от Микаэлы и Тони, как раз за изгибом тропинки, в окуляры попала группа из пяти-шести человек, сгрудившихся у дерева. Шершни? Нет. Определенно нет. Ребята жались друг к другу, а один парень расхаживал по тропинке взад-вперед, сжимая в руках дробовик. Даже издалека было видно, что ему не по себе. Занервничаешь, зная, что за тобой идет враг. Единственное, чего парень не знал, — это насколько отстали преследователи.

Я снова направил бинокль на беженцев.

На траве сидела молодая женщина, как-то неуклюже поджав под себя ноги. Впечатление было такое, словно она и хотела бы подняться, но сил у нее уже не осталось. Другие суетились, пытаясь ей помочь. Чуть в стороне стояла девочка лет тринадцати, державшая на руках что-то завернутое то ли в полотенце, то ли в обрывок простыни.

Она обращалась с завернутым предметом с удивительной осторожностью, как с чем-то невероятно хрупким. Сам предмет я рассмотреть не мог: он был розовый, даже, пожалуй, красный, и не очень большой.

Черт… да это же ребенок! Новорожденный! Вот что это такое. Сидевшая на траве женщина, вероятно, только что разрешилась от бремени. Я всматривался изо всех сил, до рези в глазах. Так и есть. Девочка держала на руках ребенка. На полотенце еще были видны пятна крови. Столпившиеся вокруг женщины люди пытались помочь ей подняться. Боже, она и родила-то, должно быть, в дороге, спасаясь от шершней, и вот теперь ей снова нужно было вставать и бежать. Бежать, чтобы не попасть в руки кровожадным монстрам.

Я повернул бинокль влево… вправо… Вот еще кто-то. Человек с седыми волосами. Верно — старик. Он стоял в стороне от группы, глядя в ту сторону, откуда должны были появиться шершни.

Я наблюдал за ним минут пять. Смелый парень, ничего не скажешь. Врагов было человек двадцать, молодых, беспощадно жестоких, сильных. В руке у старика я заметил какое-то оружие. Слишком короткое для винтовки. Может быть, автомат. Да, чтобы остановить преследователей, ему требовалась немалая огневая мощь.

Все закончилось быстрее, чем я ожидал. Из-за поворота показались шершни. Они не бежали, но приближались довольно уверенно. Увидев старика, эти чудовища сразу устремились к нему. То, что произошло дальше, случается обычно в каких-нибудь дурацких фильмах. Я словно смотрел старую комедию, только смешно мне не было. Ни капельки. Все было чертовски глупо. И страшно. Человек с седыми волосами поднял автомат. Я ожидал услышать выстрелы и увидеть дымок, вьющийся из ствола.

Ничего. Ничего, мать вашу…

Старик посмотрел на автомат. Передернул затвор. Нажал на курок.

Я видел, как он недоуменно покачал головой.

И тогда…

Все.

Конец.

Один из шершней толкнул его. Старик упал, но тут же попытался подняться. Жаль только, что старые кости не добавляли ловкости и проворства.

А потом шершни скрыли его от меня. Я думал, что они набросятся на него, как бешеные псы, но они проходили мимо, будто и не видели.

Задержался только последний из этой своры. В руке он держал тяжелый стальной штырь длиной в полтора фута. Шершень поднял этот штырь без видимого усилия и спокойно опустил. Старик все еще сидел на земле, опираясь на одну руку. Второй он попытался отразить удар.

Шершень легко повернул дубинку. Конец штыря угодил седому прямо в затылок. Со стороны могло показаться, что старик как-то неожиданно устал. Он медленно наклонился, упал лицом в грязь и уже не шевелился. Шершень еще раз ударил его по голове, и, как ни в чем не бывало, не оглядываясь, пошел дальше.

Я не смотрел ему вслед — я смотрел на лежащего лицом вниз старика, заклиная его подняться, схватить этот чертов автомат и разнести ублюдков на куски. Но он не двигался, а его седые волосы постепенно приобретали цвет клюквенного сока.

Пока это происходило, я как бы закрылся в своем мирке с окошками-окулярами. Но вот все закончилось, и я повернулся и помчался туда, где Зак собрал людей возле мотоциклов.

— Что?

Я схватил тяжелую машину и развернул к склону.

— Эй! — закричал Зак. — Что ты, черт возьми, делаешь?

— Там, внизу, шершни, которые мы не заметили. Надо предупредить Микаэлу и Тони.

Если бы он стал спорить, мне пришлось бы пробиваться силой. Но Зак не стал.

— Лови! — Он бросил мне на курок.

Зак перебросил через плечо обрез и шагнул к своему мотоциклу.

— Не заводи. Спустимся тихо.

Я вовсе не собирался предупреждать этих ублюдков ревом мотора, мол, поберегись, смерть идет. — И, конечно, я не сказал Заку всего. Не упомянул о женщине и ребенке, об убитом старике. О своем плане преподать этим сволочам такой урок, который им надолго запомнится.

26

На чертовом склоне оказалось множество кочек, так что надо только удивляться, как мы еще усидели в седлах. К тому же он был достаточно крут, и наши машины даже с выключенными двигателями набрали почти сорок миль в час. Вцепившись в руль, мы неслись между поросшими травой косогорами, кустами и деревьями, сливающимися в одну зеленую стену какро-нибудь звуконепроницаемого туннеля.

Я бросил взгляд на Зака. Он полностью сосредоточился на дороге, объезжая рытвины и кочки. Больше всего поражала тишина — слышался только свист ветра в ушах и шорох шин по земле.

У конца спуска Зак притормозил и остановился в паре шагов от встретивших нас удивленными взглядами Тони и Микаэлы. А вот я останавливаться не стал, даже не попытался нажать на тормоза. Нет, я промчался мимо них, увлекаемый силой инерции.

Склон кончился. Скорость начала падать, но спидометр еще показывал тридцать пять миль в час, когда я поравнялся с группой мужчин и женщин. Парень с ружьем, похоже, растерялся, не зная, стрелять в меня или нет.

— Уходите! — крикнул я. — Вас преследуют!

Соблазн включить двигатель был велик. Как мне хотелось ударить по педали, наддать газу и врезаться в толпу убийц, спешащих к нам по тропинке. Но я сдержался.

Мое появление должно было стать для них сюрпризом. Мотоцикл катился все медленнее — дорога пошла вверх.

Двадцать миль в час… пятнадцать…

Впереди показался поворот.

Десять.

Я опустил ноги, коснувшись подошвами земли.

Пять миль в час.

«Харлей» остановился. Я снял винтовку.

Пришлось ждать.

Я продолжал сидеть. Солнце светило. На деревьях пели птицы. Среди желтых цветов на лужайке порхали бабочки. В траве гудели пчелы. По лицу струился пот. Сердце стучало, подчиняясь мрачному похоронному ритму.

Тропинка оставалась пустынной. Может быть, они повернули назад? Или решили срезать путь через поле?

Но потом я почувствовал дрожь. Ту самую. Не в первый раз в голове у меня мелькнул вопрос до сих пор остававшийся без ответа: может быть, хлебным бандитам, шершням, или как их там, присущ некий запах, настолько слабый, что я не воспринимаю его на сознательном уровне. Может быть, его ощущает лишь мой древний, помнящий еще динозавров мозг, запертый глубоко в недрах другого мозга, мозга приматов. Что если это он чует запах врага, плывущий в жарком летнем воздухе. Мышцы живота дернулись. Мышцы шеи и спины затрещали, напрягаясь и скручиваясь. Голову потянуло вбок и назад. Подбородок — вверх.

Они здесь. Они прямо за…

И тут они вышли из-за поворота. Я передернул затвор, одного раза достаточно, ведь у моей маленькой крошки самовзводный механизм. Отлично, Валдива. Нужно только целиться и жать на курок… целиться и жать… целиться и жать…

Мышцы дрожали, словно в животе у меня устроили танцы. Кровь пенилась и искрилась в венах. Все во мне сжалось, концентрируясь в одном кубическом дюйме за правым глазом. За тем самым глазом, который смотрел через прицел на длинное, сияющее дуло. Больше меня ничто не касалось.

Вот они. Группа людей лет двадцати-тридцати. Не больше. Они надвигались на меня. Они не спешили. Их взгляды сверлили меня.

Но не пугали.

Я подождал, пока расстояние сократиться до пятидесяти ярдов, и нажал на курок. Первая пуля пробила грудь одному из шершней и, выйдя через спину, угодила в рот следующему за ним. Его лицо исчезло за красной пеленой, в которой блеснули белые осколки зубов.

Оба свалились на землю. Двоих одной пулей! Удача явно улыбалась мне.

Сорок пять ярдов.

Третьего я тоже свалил выстрелом в грудь. Ублюдок плюнул кровью, дернулся и затих, превратившись в кусок мертвой плоти.

Я ждал, что они бросятся на меня. Их осталось семнадцать. В моем магазине было восемь патронов. Сосчитайте сами. Еще десять секунд, и надо рвать когти.

Сорок ярдов.

Бац… Этот получил пулю прямо в лысину. Пуля срезала верхушку покрытого струпьями черепа с легкостью ножа снимающего верхушку вареного яйца. Его приятели и глазом не моргнули, когда их физиономии забрызгало плевками разлетевшегося мозга.

Тридцать ярдов.

Бац-бац. Я выбил из строя еще двоих. Пули попали в глаза обоим. Одна, пробив голову, срезала ухо у соседа. Раненый даже не остановился, хотя кровь хлестала, как из зарезанной свиньи. Пришлось стрелять ему в грудь. Эта мразь хлопнулась на землю, и красный фонтанчик ударил вверх прощальным салютом.

Четыре патрона.

Тринадцать отвратительных безумцев.

До них оставалось двадцать ярдов, они могли бы добежать до меня за десять секунд.

Я снова выстрелил.

Дерьмовый ты стрелок, Валдива. Пуля вошла шершню в глаз, но вышла где-то за виском. Большинству этого хватило бы с избытком, но сукин сын и бровью не повел. Оставшийся глаз сверлил меня с ничуть не меньшей злобой. И хотя кровь превратила всю правую сторону его лица в красную маску, он продолжал идти.

Куда же ты подевалась моя удача? Мне пришлось потратить еще одну драгоценную пулю на сеньора Одноглазого. Ее я влепил ему в горло. Он грохнулся в грязь, издавая булькающие звуки и царапая землю ногтями.

Пятнадцать ярдов.

И только тогда эти вонючие твари сделали то, на что я и рассчитывал. Они бросились наутек.

Двенадцать оставшихся в живых подонков рассыпались по кустам. А вот замыкающего они забыли. Это был тот самый ублюдок, который убил старика. Он все еще держал в руке стальной штырь. С этим штырем этот недоумок и кинулся на меня. На железяке еще висели ошметки мозгов. Тварь, гнус, чудовище. Боже, он был так близко, что я видел бородавки на его мерзкой роже. Бородавки с черными волосками.

Я прицелился в грудь.

Но не выстрелил. Не знаю, что на меня нашло. Может, черт шепнул мне что-то на ухо.

Я опустил мушку, и когда выстрелил, пуля не пробила черное сердце, а прошила низ живота. Что она там сделала — я не знаю. И знать не хочу.

С воем, который и вы можете услышать, если случайно наступите на лапу вашей собаке, он свалился едва ли не у моих ног и, сжимая обеими руками то, что осталось от его мужского хозяйства, стал кататься из стороны в сторону.

Добить это дерьмо у меня не было времени.

Я знал, что оставшиеся в живых шершни сделают все возможное, чтобы добраться до той группы с новорожденным. Пришло время…

Мотор взревел, я газанул, из-под заднего колеса ударил грязевой гейзер, обрушившийся на корчившегося от боли подонка, и «харлей» с воем рванулся вперед.

Я догнал беженцев за несколько секунд. Они все так же тащились по дороге. Двое или трое помогали матери, на бедрах которой еще не высохла после родов кровь. Девочка несла малыша. А впереди, из-за кустов, к дороге уже мчались шершни. Парень с дробовиком свалил двоих и теперь возился с затвором. Похоже, у него возникли какие-то проблемы.

Притормозив, я потратил последний патрон. Шершень упал с дыркой в затылке, в которую при желании можно было бы просунуть кулак.

Но их оставалось еще немало. Пропустив беженцев вперед, я направил «харлей» в сторону преследователей, не имея в голове никакого четкого плана действий. Шершни не отказались от надежды заполучить то, что считали своим по праву, и при моем приближении расступились. Один, однако, оказался недостаточно проворным, и я врезал ему в лоб прикладом. Ублюдок завалился на спину, но не потерял сознания, а начал подниматься. Я развернулся — получилось лихо, грязь ударила из-под колес в обе стороны — и помчался к нему. Переднее колесо ударило шершня в грудь и пригвоздило к земле, а задним я проехался по его животу. Глаза у этого бешеного пса полезли на лоб, на губах запузырилась розовая пена. Прощай, урод! Я добавил газу, мотор взвыл, заднее колесо завертелось со страшной скоростью, опустилось и взрезало сукину сыну брюхо. Не хуже, чем пила.

Тем временем остальные уже догнали несчастных беженцев. Парень с дробовиком никак не мог перезарядить ружье: он то ронял патроны, то поднимал их, то снова ронял. Паника исказила его лицо, превратившееся в жуткую маску с белыми от ужаса глазами.

Но тут все кончилось.

Три мотоцикла, на которых сидели Зак, Микаэла и Тони пронеслись мимо меня. Все трое стрелков выстрелили почти одновременно. Держу пари, они проделывали это не впервой. Не прошло и десяти секунд, как с полдюжины плохих ребят нашли последнее успокоение в расползающейся луже собственной крови.

Шершни в долине, конечно, услышали и стрельбу, и рев моторов, а раз так, то ждать их появления не стоило. Надо было уводить этих усталых, едва державшихся на ногах бедолаг вверх по склону, а уж потом убираться куда подальше.

27

Снова в путь. Рассадить пополнение на задних сидениях не составляло труда — мест хватало. Хуже обстояли дела с юной мамашей, которой вряд ли было больше шестнадцати. О том, чтобы посадить ее на мотоцикл через несколько часов после родов, не могло быть и речи. Да и ребенка и в корзину не положишь, хотя Зак в шутку предложил именно это. В конце концов, женщину устроили в двухколесной коляске-прицепе, которую возил Тони. Ей соорудили нечто вроде кресла из пустых коробок, порожних пластмассовых канистр и одеял. Бедняжка сидела спиной вперед с малышом на руках. Оглушенная всем случившимся, она молча приняла предложение и заняла свое место. Невероятно, но на нее словно снизошло успокоение, недоступное всем остальным. Женщина не сводила глаз с закутанного в полотенца ребенка и, похоже, даже не сознавала, какая битва только что кипела на дороге под холмом.

Их было шестеро, включая малыша: мать, тринадцатилетняя девушка (самая здравомыслящая из всей группы), две малайки дет по двадцать, гостившие в Нью-Йорке, когда катастрофа покончила с цивилизацией, и Рональд, парень примерно тридцати лет с козлиной бородкой. Последний вел себя очень нервно. Он постоянно оглядывался, а его испуганные голубые глаза только разве что не выскакивали из глазниц. Все то время, пока мы погружали вещи и устраивали мамашу с малышом, он расхаживал взад-вперед, повторяя одну и ту же фразу:

— Надо убираться. Там, внизу, эти убийцы. Нам надо побыстрее убираться отсюда.

Шершни, конечно, слышали и выстрелы, и прочий шум. Около сорока этих тварей уже взбирались вверх по склону, как свора почуявших зайца собак. Но они передвигались на своих двоих, а у нас были мотоциклы. Времени мы даром не теряли. К вечеру от долины с озерами нас отделяли уже многие мили. Что случилось со второй группой, это одному Богу известно. Хотя догадаться было нетрудно. Ребята попали в западню, оказавшись зажатыми между озером и рекой. Сначала, видимо, прозвучало несколько выстрелов. Потом толпа из сотен шершней просто проглотила их. Все. Конец истории.

Мы посчитали, что лучший маршрут — это подальше от долины с заполнившей ее армией безумцев. Уже смеркалось, когда наш отряд добрался до какого-то гаража. Обычный гараж с парой заправочных мест и маленьким магазинчиком, где продается всякая мелочь, вроде зубной пасты, патронов и приманки для рыб. Разумеется, все было выметено подчистую. Тем не менее, Бену посчастливилось отыскать за прилавком пакетик жевательной резинки. За магазинчиком находилась ремонтная мастерская с несколькими собирающими пыль развалюхами на разных стадиях ремонта. Мое внимание привлек большой старый «шевроле» клубничного цвета с продольной белой полосой и белыми покрышками. Кто-то бережно восстанавливал старичка, когда мир перевернулся вверх тормашками и отдал концы. Из широкого заднего сидения могла получиться идеальная кровать. Микаэла отвела в мастерскую юную мамашу, а сама занялась приготовлением еды, поиском чистых полотенец для малыша и еще десятком других дел. Я поймал себя на том, что наблюдаю за ней. Да, черт возьми, я восхищался этой девушкой. Она была такая собранная. Никогда не терялась, не болталась без дела, и любое занятие доводила до конца, превращая каждую мелочь в важное звено сложной цепи выживания. Наверное, таки было нужно. И все понимали — она заботится о людях. Когда Микаэла заботливо подкладывала подушку под голову засыпающей женщине, меня словно окатила теплая волна нежности. При всей своей внешней твердости и жесткости Микаэла была доброй душой.

Она заметила, что я смотрю на нее, но ничего не сказала, и, как ни в чем не бывало, продолжила заниматься делом. А вот я, наткнувшись на ее взгляд, покраснел и отправился собирать ветки для костра. Кажется, это уже стало моей профессией.

Солнце уже село. Из разведки вернулся Зак, успевший оглядеть окрестности.

— Тихо, как на кладбище, — сказал он, слезая с мотоцикла. — Никаких признаков ни шершней, ни беглецов вроде нас. Но все дома поблизости либо разграблены, либо сожжены. — Он снял шляпу и принялся стрясать пыль с брюк. — Если повезет, найдем хоть немного бензина. Надо проверить баки машин и заглянуть в подземные хранилища.

Все шло как обычно. Тони устанавливал свою печку на приготовленном для костра месте. Другие чинили одежду или готовили ужин. Бен вытащил мешок с мукой, собираясь осваивать ремесло хлебопека.

Лес подступал к гаражу едва ли не вплотную, так что поиски дров не затянулись. Вскоре я уже свалил во дворе пару охапок сухих сучьев. На всякий случай костер развели подальше от заправки. Как только вспыхнул огонь, люди потянулись к нему, спеша к свету, подальше от крадущегося по лесу, как голодный призрак, мрака. Бен возился у печи, а сидевший рядом Зак махал своей ковбойской шляпой. Новички понемногу знакомились со спасителями, но в центре внимания и забот оказалась юная мама с малышом. Микаэла сняла с одной из машин зеркало и, устроившись перед ним, расчесывала волосы. Я снова засмотрелся на нее. В неспешных ритмичных движениях руки, в колыхании густых длинных черных волос было что-то мистическое, притягательное и завораживающее.

— Ужин готов, — пропел Бен, снимая с противня первые лепешки. Те, что выпекал я, получились почти черными, а вот вышедшие из-под рук Бена были бледно-золотистыми и к тому же приятно пахли.

Зак присел на корточки, чтобы рассмотреть их лучше.

— Что ты с ними сделал?

Бен заволновался.

— Что-нибудь не так?

— Нет, запах… мм, отличный. Как это у тебя получилось? Мука, вода…

Лицо моего друга расплылось в мальчишеской ухмылке.

— Я нашел дикий чеснок и…

— Чеснок! Черт возьми, этот парень гений! Чеснок! Господи! Верно! Эй, вы слышали? — Зак расхохотался как сумасшедший. — Вот это да! У меня уже урчит в животе. Эй, давайте все сюда.

Покидая Салливан, я прихватил пару дюжин пива. Микаэла предложила раздать по банке и отпраздновать день рождения ребенка и пополнение группы., если, конечно, никто не возражает.

Они не возражали. Они были рады зацепиться за нас. Роэна, та самая тринадцатилетняя девочка, сказала, что шершни гнались за ними более шести часов вплоть до кровавой развязки погони у подножия холма. У них кончились припасы. Почти все оружие утонуло, когда перевернулась лодка, на которой они переплывали через озеро. Старик, как оказалось, бывший морской пехотинец, нырнул, чтобы подобрать хоть что-то. Это обстоятельство и объясняло то, почему автомат, из которого он пытался отстреливаться, отказал в самый нужный момент. В дополнение ко всем прочим несчастьям, Кире пришло время рожать. Большинство в группе склонялись к тому, чтобы бросить ее как лишнюю обузу, но старик и еще несколько человек не согласились с таким решением и сделали все возможное, помогая роженице.

Жизнь берет свое, несмотря ни на что. Ужас пережитого скоро отступил, и наши новые знакомые заметно расслабились (чему, как я полагаю, в немалой степени способствовало пиво). Собравшись у костра, люди чувствовали себя в безопасности. Тем не менее, оружие лежало у нас под рукой.

Что касается меня, то я воспользовался возможностью, чтобы смазать помповое ружье, на которое пожаловался Зак. Работа отняла минут десять, но теперь ударно-спусковой механизм работал плавно. Все это время сидевшие у костра рассказывали разные истории о том, что случилось с ними за последний год. Страну постигла беда, но, как ни странно, каждый находил в своих мытарствах и злоключениях что-то забавное. Зак даже посмеялся над тем, как лишился волос.

— Однажды вечером я отправился спать, а утром обнаружил волосы на земле. Даже не поверил, что такое возможно. Посмотрелся в зеркало — Боже, голова, как бильярдный шар. Но самое интересное другое. Когда я вернулся к спальному мешку, то увидел, как птички собирают мои волосы, чтобы строить из них гнездо. Я стал носиться за ними, как полоумный. — Зак потер лысину. — Как будто их можно было приклеить. — Он усмехнулся. — Это какой же понадобился бы клей.

Новички рассмеялись. Одна из малаек прониклась к нему симпатией и смеялась громче других. Я зарядил ружье и принялся за еду. Бен действительно сотворил чудо. Добавить в тесто толченый чеснок, для этого и впрямь надо быть гением. Ничего более вкусного я в жизни не ел.

Девчонка, о которой я упоминал, сбегала в гараж и скоро вернулась, сообщив, что мать и ребенок преспокойно уснули на заднем сидении старого «шевроле». Малыш показал несколько весьма впечатляющих карточных фокусов. Парень с козлиной бородкой сидел напротив меня, по другую сторону от костра. Поддавшись общему настроению, он сказал, что может согнуть деревяшку, как резину. Я видел когда-то подобный трюк с карандашом. Наш новый знакомый принялся вертеть между пальцами небольшой сучок. Когда делаешь это очень быстро, то создается иллюзия, что он и впрямь гнется, как резиновый. Господи, этому фокусу было, наверное, тысяча лет, может, его придумал еще старый дедушка Ной, страдавший от безделья на своем чертовом ковчеге. Но все смеялись. Малыш улыбался так широко, что при желании можно было посчитать все зубы у него во рту.

Бен толкнул меня вбок.

— Только не говори, что я сбрендил и отравил тебя, ладно?

Я озадаченно посмотрел на него.

Он улыбнулся.

— Ты съел хлеб, а теперь сидишь и потираешь живот, как будто…

— А вот еще один фокус, — объявил Рональд, поглаживая свою жидкую бороденку.

Вот тогда-то я нажал на курок и снес ему голову.

28

— Вот так, руки на стену, Грег. Обе руки… так… ноги расставь. Шире. Я сказал, шире.

Они вели себя, как заправские полицейские из того, рухнувшего мира, распиная меня на стене мастерской.

— Господи, Грег, — сказал Тони, тыча мне в затылок дулом ружья. — Какого дьявола? Зачем ты отстрелил парню голову? Что он тебе такого сделал?

— Пришлось. Он…

— Лицом к стене. Или я сделаю в тебе дырку.

— Вы не понимаете, я…

— Ублюдок. Отвратительный, мерзкий ублюдок! — Это кричала юная мамаша, стоявшая у двери с ребенком на руках. Сгорбленная, с поднятыми до ушей плечами, она походила на дикую кошку, готовую в любой момент прыгнуть и выцарапать мне глаза. — Ты ублюдок! Рональд не сделал тебе ничего плохого. У него даже оружия не было, а ты взял и убил его! — Голос у нее сорвался. Звучит дико, но от ее пронзительных истеричных воплей задрожали стекла. — Что ты задумал? Убить нас всех? Убить меня? Убить мою девочку? Ты это задумал? — Она оглянулась на остальных, словно боясь, что сейчас на нее набросятся и растерзают. Микаэла принялась ее успокаивать. А потом с помощью двух малаек отвела к «шевроле». Женщину усадили на переднее сидение, и она принялась раскачиваться взад-вперед, глядя прямо перед собой налитыми злобой глазами, прижимая к груди хнычущего ребенка.

— Посмотри, что ты наделал, Валдива! Видишь? — Ужас прямо-таки сочился из голоса Тони. Он все еще не мог поверить в то, что случилось у костра.

Я попытался объяснить.

— Послушай, мне пришлось его убить, потому что…

— Почему? Не понравилась физиономия?

— Нет, дело не в этом. Я должен был его убить. Ничего не мог с собой поделать.

— Ты только послушай, — сказал у меня за спиной Зак. — Да он просто психопат.

— Еще хорошо, что вовремя распознали, — добавил Тони. — Он же мог всех нас перебить. — Я услышал, как щелкнул курок, и мне в спину уперлось еще один ствол. Они собирались прикончить меня тут же, на месте. Еще немного, и моя кровь брызнет на эту сложенную из шлакобетонных блоков стену. Дуло врезалось в шею, заставив прижаться к камню открытым ртом, да так, что зубы скрипнули о шероховатую поверхность.

И затем рядом прозвучал голос Микаэлы.

— Что на тебя нашло, Грег? — тихо, как будто не веря самой себе, спросила она. — Ты сумасшедший? Поэтому тебя не пускали жить в городе?

— Нет…

— Но этот бедняга не был ни в чем виноват. Ты…

— Нет, — прохрипел я, едва не кусая стену. — Послушай меня. Я убил его, потому что он был инфицирован. Заражен. Болен.

— Валдива спятил, — бросил сквозь зубы Зак.

— Нет, не спятил.

Я не сразу узнал голос, произнесший эти слова.

— Бен, расскажи им, — пропыхтел я, чувствуя, как напрягся стоявший за мной Зак.

— Грег прав, когда говорит, что ничего не мог поделать, — спокойно продолжал Бен. — Я знаю его уже год, и он всегда был таким.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил Зак.

— Грег умеет определять тех, кто болен трясучкой. Не знаю, как у него получается, но он распознает болезнь еще до появления первых симптомов.

— Я ничего особенного не заметил, — бросил Зак.

— А разве тебе не показалось, что он нервничает? — спросил я. — Беспричинная паника — один из признаков, не так ли?

— Чепуха. Я бы посмотрел, как бы ты паниковал на его месте. Вспомни, как те шершни набросились на парня.

— Дело не только в этом. Он не просто паниковал, он уже терял контроль над собой.

— С перепугу?

— Поверь. Я умею определять тех, кто инфицирован. Это происходит не сразу, но я понял, когда мы сидели у костра. У парня была трясучка. Через несколько дней он попытался бы убить нас. — Они притихли, и я воспользовался моментом, чтобы довести мысль до конца. — Вы сами знаете, как это бывает.

— Предлагаешь поверить тебе на слово? — спросила Микаэла. — Доказательств-то никаких нет, а Бен, может быть, просто выгораживает тебя.

— Если вам нужны доказательства, посетите Салливан и расспросите тамошних жителей. Только я бы не советовал: чужих там не жалуют и вполне могут пристрелить на месте.

Зак ткнул дулом мне в челюсть.

— Это ты так говоришь.

— Он прав. В разговор вступила Роэна, тринадцатилетняя девочка. Единственная, у кого хватило ума завернуть новорожденного в полотенце.

— Почему ты так думаешь? — спросил Тони.

— Я видела, как вел себя Рональд. Раньше он был смелым. Однажды, когда я спряталась от шершней на дереве, он залез на самую верхушку. Спас меня и оставался совершенно спокойным. Но в последние дни он всего боялся, даже собственной тени. До сих пор я об этом не думала, но ведь раньше Рональд никогда не паниковал. Даже когда шершни почти схватили нас пару недель назад и убили Лану и Дина.

— Вот вам и доказательство, — сказал Бен. — Так что отпустите Грега. Он спас нас всех.

— Ну, нет, подожди-ка. — Зак не убрал ружье, по-прежнему тыча им мне в шею. — Получается, что… если я не прав, поправь меня, ладно?

— Ладно.

— Грег Валдива умеет распознавать больных трясучкой. Скажем так, у него как бы имеется что-то вроде встроенной системы раннего оповещения. И он определяет трясучку еще до проявления симптомов, верно?

— Верно, — подтвердил Бен.

— И тогда у него в голове поднимается, как говорится, красный туман, и он убивает этого инфицированного. Даже против своего желания, да?

— Да, это происходит само собой, инстинктивно, как… — Я представил. Как Бен пожимает плечами, подыскивая подходящее сравнение. — Знаете, как дергается нога, если ударить по колену молоточком? Примерно так.

— Да, да, звучит великолепно. Наш Грег будет сканировать всех, кто нам встретиться. Если инстинкт подскажет, что они больные, то он будет их убивать. Если все в порядке, то мы будем принимать их в свой отряд, если никто не против.

— В чем ты видишь проблему, Зак? — спросила Микаэла.

— А вот в чем. Что случится, если звоночек сработает тогда, когда Грег будет сидеть с нами у костра? Что если он начнет убивать нас одного за другим?

Я вздохнул и покачал головой.

— С вами я ничего не чувствую. Ни с вами, ни с теми, кого мы нашли сегодня. Инфицирован был только Рональд.

— Это сейчас. — Зак говорил тоном прокурора, изобличающего преступника в зале суда. — Но где гарантия, что этого не случится в будущем? Что если завтра ты учуешь симптомы в ком-то из нас? Или у тебя испортится настроение, и ты решишь, что я, Тони или любой другой подхватил эту чертову трясучку?

— Зак, ты не…

— Что тогда? Прострелишь мне башку? А потом скажешь: «Ах, извини, Зак, ошибочка вышла»? Да, я очень обрадуюсь, когда ты положишь на мою могилу записочку с извинениями.

— Все не так, — сказал Бен.

— Это ты так говоришь. Неужели вы не понимаете? — Зак-прокурор обращался к судье и жюри присяжных. — Позволить Грегу остаться с нами то же самое, что сесть на мину замедленного действия. Сегодня все хорошо, и завтра все хорошо, и через месяц все хорошо, но потом может придти день, когда Грег почувствует это… понимаете, о чем я говорю? Мы будем сидеть у костра, не зная, что он скажет в следующую минуту: попросит передать соль или «Эй, Тони, тебе пора встретиться с Создателем». Вы готовы жить в такой неопределенности?

— Но в том, что говорит Бен, тоже есть смысл, — указала Микаэла. — Грег может стать нашим лучшим оружием. Если он распознает инфицированных прежде, чем они становятся опасными, то у нас появляются дополнительные шансы на выживание.

И снова холодный голос Зака.

— Ты так говоришь, пока он не обнаружил трясучку у тебя или у Тони, или у Бена.

Микаэла не сдавалась.

— Я считаю, Грег Валдива должен остаться.

— А я говорю, что он должен уйти. Тони? ты как считаешь?

— Может, просто заберем у него оружие? — предложил Тони. — Тогда он ничего не сможет сделать.

Я вздохнул.

— Это не выход. Если я что-то почувствую, то убью человека голыми руками.

— Вот черт.

— Я ничего не могу с собой поделать, Тони. Во мне сидит что-то, что нельзя остановить.

— Хорошо, — сказала Микаэла. — Сейчас Грег безоружен. Отпустите его.

Настроение собравшихся в гараже постепенно менялось. Люди успокаивались. Тони и Зак опустили ружья и отступили, я повернулся и посмотрел на них. Они смотрели на меня. Вглядывались, пристально и напряженно. На их лицах застыло выражение, хорошо знакомое мне по Салливану. Люди боялись. Боялись того, что сидело внутри меня, того, что позволяло мне заглядывать в них и находить болезнь. Боялись, что я увижу ее в них. Сейчас этой кучке кочевников поневоле предстояло решить, что со мной делать.

Они посчитали, что мне лучше подождать за дверью. Подождать результатов голосования. Останусь я или уйду. Или…

Когда я вернулся с охапкой веток и подбросил их в костер, то сразу заметил смущенные лица Тони и Микаэлы. Зак, конечно, объяснил все возможные последствия и опасности. Не думаю, что ему так уж хотелось проводить жесткую линию. Отчасти я соглашался с Заком: да, оставлять такого человека, как я, в группе опасно. Если бы я обнаружил болезнь в любом из них, я бы убил. Черт возьми. ЭТО было сильнее меня. Я не мог удержаться от того, чтобы не убивать. Разве можно запретить собаке, почуявшей крысу, преследовать добычу?

Как всегда с наступлением темноты выставили часового. Интересно, не поручили ли ему приглядывать за мной, пока там, за закрытой дверью мастерской, продолжаются дискуссии?

Я пошевелил угли веткой — сноп искр взмыл в ночное небо и они затерялись между ярко сияющими звездами. Воздух был теплый, в свете костра металась мошкара. Некоторые мотыльки подлетали к огню слишком близко, и, опалив крылышки, беспомощно падали на землю. Ими тоже управляли инстинкты. Неведомая сила, заключенная в хрупких телах насекомых, заставлявшая их лететь на огонь. И то, что они обгорали или погибали, не имело абсолютно никакого значения. Большинство живых существ живут, подчиняясь инстинктам. Птицы улетают зимовать в жаркие страны, медведи впадают в спячку. В определенное время наступает брачный сезон. Я ничем не лучше и не хуже. Мной тоже правит инстинкт.

Через пару часов, ближе в полуночи, двери мастерской, наконец, открылись. В дверном проеме возник силуэт Микаэлы. Она стояла, глядя на меня, держа ружье в руке. Похоже, собрание приняло какое-то решение.

29

Валдива, на колени… лицом к канаве… Бац… и пуля вгрызается в мой мозг. Зак спихивает мое тело в канаву. Все, ты дохляк… корми крыс.

Скажу честно, именно такой сценарий дальнейших событий промелькнул у меня в голове, когда Микаэла переступила порог мастерской. Другие вышли тоже, выстраиваясь в шеренгу у нее за спиной. Сухой треск сучьев в костре превратился в моих ушах в пистолетные выстрелы. Искры взлетали в ночное небо, и казалось, даже звезды затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.

— Ну и что? — спросил я. — Дадите мне досчитать до десяти, прежде чем начнете стрелять?

— Грег… — огорченно произнесла Микаэла. — Нет, ничего такого не будет.

— Неужели?

— Но мы должны принимать решения, исходя из интересов всей группы.

— Пока я тут сидел… в общем, вариантов у вас немного. — Я обращался не только к Микаэле, но и ко всем остальным. — Всего три. Первый: позволить мне остаться с вами. Не думаю, что вы пойдете на это. Второй: вышвырнуть меня. Третий: пустить мне пулю в лоб.

— Грег…

— В конце концов, если вы меня прогоните, то я ведь всегда могу вернуться.

— А теперь подожди минутку, Грег. — Ее глаза полыхнули злостью. — Нам это далось нелегко. Но приходится решать, как лучше. Мы уже принимали чужаков, которые были инфицированы. Мы просыпались ночью от того, что они пытались убить нас. Понимаешь? Посмотри сюда!

Я никак не ожидал, что она сделает то, что сделала.

Микаэла шагнула вперед, схватила мою руку и притянула к своей голове.

— Пощупай! Чувствуешь рубец? Это шрам. Одна милая четырнадцатилетняя девчушка попыталась раскроить мне череп гаечным ключом. Да, конечно, поначалу все было отлично. Мы сидели, болтали… Она выглядела абсолютно нормальной. Да, мы ее не знали. Да, она могла быть зараженной. Но не было никаких симптомов. Мы не могли ее прогнать, не могли обречь на голодную смерть. Мы не звери. Наша группа приняла ее, накормила, а через неделю она свихнулась и напала на меня. Тони пришлось вогнать в нее три пули, прежде чем… — Микаэла говорила быстро, сердито и вместе с тем в голове звучала боль. Огромная слеза повисла на ресницах, потом медленно скатилась по щеке. — Она была как дикая кошка. Теперь ты понимаешь, Грег, как нелегко нам принимать такие решения?

Я открыл рот, собираясь ответить, но Бен остановил меня, подняв руку.

— Послушай, что тебе скажут, Грег.

Я кивнул.

— Ладно. Итак, каков вердикт?

— Ты нам нравишься… — начал Тони.

— Ох, не надо… — Я не удержался от сарказма.

И снова меня перебил Бен.

— Грег, выслушай.

— Но если ты останешься с нами, то кончится это тем, что группа расколется. Не все могут примириться с неопределенностью. Сегодня ты наш друг, а завтра…

— Завтра — палач, — это сказал Зак. — но мы также понимаем, что ты нам нужен. Ты сможешь проверять чужаков, больны ли они трясучкой.

— Вот почему мы не хотим, чтобы ты уходил. — Микаэла смотрела на меня серьезно, сочувственно, но все же…

— Хочешь сказать, я что-то вроде… как это… средства устрашения, да? И со мной нельзя, и без меня плохо. Что ж, спасибо вам всем, меня просто распирает от благодарности. Знаешь, я чувствую себя, как прокаженный, явившийся на вечеринку наркоманов с мешком марихуаны, — сказал я. Согласен, сравнение не самое подходящее, но в тот момент я был слишком зол, чтобы изъясняться точно, логично и здраво.

— Итак, вот что мы решили, — продолжала Микаэла, не обращая внимания на мою саркастическую реплику. — Мы останемся здесь на какое-то время. Продуктов хватит примерно на неделю, на заднем дворе есть колодец, у нас есть крыша над головой, а шершни поблизости, похоже, не водятся.

— Очень мило. Продолжай.

Она кивнула.

— Возможно, ты не согласишься с нашим предложением, пошлешь нас к чертям, но, по-моему, это самый справедливый вариант с учетом всех обстоятельств.

— Итак?

— Примерно милях в пяти отсюда есть домик. Он сгорел, но гараж сохранился.

— Хотите, чтобы я перебрался туда?

— Если ты не возражаешь. В этом случае мы сможем помогать тебе, а ты нам. Вместе с тем, живя отдельно, ты избавишь нас от ощущения опасности. — Микаэла помолчала. — Твой ответ, Грег. Что скажешь?

Я оглядел их, напряженно ждавших моего решения.

— Что-то здесь воняет. Воняет, как куча дерьма. — Я вздохнул и покачал головой. — Но пока мы не придумали ничего лучше, что ж… Согласен. Временно.

Мой дом — это гараж с одним окном, газонокосилкой и джипом с открытым верхом. Грязь, покрывающая днище машины, была принесена, должно быть, из дельты Дананга. Микаэла, Тони и Зак доставили меня туда на следующее утро после того, как я отстрелил голову чужаку у костра. Мне оставили запас продуктов, ружье, кучу патронов и обещание. Обещание навестить. Заметьте, их я навещать не мог.

Зак пожал мне руку.

— Извини, что так вышло, Грег. Но ты и впрямь ходячая бомба с часовым механизмом. — Он добродушно улыбнулся. — Увидимся.

— Да, конечно. Не забывай.

Я все еще не мог избавиться от смутного подозрения, что, оставив меня здесь, они сядут на мотоциклы, и уедут куда подальше от старика Грега Валдивы, парня со странной способностью, которая в один прекрасный день может оказаться опасной для тебя.

Бен пожал мне руку. Меня бы не удивило, если бы он предложил разделить бремя изгнания, но, надо признать, местечко было далеко не райское. Дом (сожженный до основания) стоял на краю глухого леса, в зловещем сумраке которого вполне могли обитать самые злобные и страшные демоны. На дне высохшего бассейна валялись человеческие кости. В общем, дух от восхищения не захватывало. Они перенесли в гараж мои вещи, похвалили мое новое пристанище (наверное, так родители расхваливают комнату в общежитии колледжа перед сыном, впервые покинувшим родные пенаты) и сели на мотоциклы.

Микаэла подозвала меня к себе, и, положив руку на плечо, заговорила тихо, чтобы не слышали остальные.

— Грег, они боятся тебя. Им это в новинку. Дай время: пусть все привыкнут к тому, что ты не такой, что в тебе есть это. — Она сжала пальцы. — Послушай, они поймут. Поймут, что ты особенный, что ты нужен им.

Я неопределенно пожал плечами, как бы говоря, может быть, ты права, а может, и нет.

— Будь осторожна, Микаэла. — Повернувшись к остальным, я добавил: — Пока, ребята.

Бен помахал мне рукой, а Зак шляпой.

Через несколько секунд они исчезли в сером утреннем тумане, а я остался один, гадая, увижу ли их когда-нибудь.

— Чтоб тебя разорвало!..

Уже порядком подзабытое проклятие сорвалось с языка, когда ключ, которым я пытался ослабить гайки на колесе джипа, выскользнул и костяшки пальцев врезались в диск колеса.

Три дня я жил в непрестанном ожидании шершней (они так и не появились), и, в конце концов, устав от безделья, взялся за джип. Привести машину в порядок было бы совсем неплохо, к тому же надо ведь чем-то заниматься. Долгие летние вечера и так уже стали растягиваться чуть ли не до бесконечности.

Итак, добро пожаловать в дом Грега Валдивы. Чистый, сухой гараж. Ни крыс, ни прочей живности. В углу я соорудил нечто вроде кровати. Порывшись в куче сваленных у стены коробок, обнаружил гриль-барбекю и запас древесного угля. Еще я нашел гамак, который повесил между двумя деревьями неподалеку от бассейна с кучей костей. Ящик с дешевыми романами в мягкой обложке обеспечил меня легковесным, необременительны чтивом. В основном это оказались старые триллеры, но какая к черту разница.

Когда надоедало валяться в гамаке с книжкой, а джип начинал выматывать нервы, я надолго уходил в лес. Ни малейших признаков присутствия шершней или, если уж на то пошло, вообще кого-либо, не обнаруживалось. Хотя лес был какой-то пугающе странный. Прежде всего бросалось в глаза то, что здесь давно не проводилось никаких вырубок. Тянулся этот лесной массив, как могло показаться, в бесконечность. Деревья стояли плотной стеной, их густые кроны соприкасались, ветви переплетались, образуя непроницаемый, без малейшего просвета покров, полностью заслонявший небо. Я уходил все дальше и дальше. Под этим океаном листьев было почти темно. И тихо. Так тихо, что иногда эту тишину, казалось, можно было потрогать пальцами.

Покой нарушал разве что пробегавший по листьям ветер. И тогда со всех сторон слышались шипящие звуки. Из травы, из-под земли выползали тысячи змей. По крайней мере, именно с этим образом ассоциировалось у меня доносящееся отовсюду шипение: ш-ш-ш.

Странно то, что лес неким образом притягивал, завораживал, гипнотизировал, манил. Хотелось идти дальше и дальше. Так далеко, чтобы потерять дорогу назад, заблудиться и уже никогда не возвращаться. Навсегда распрощаться с внешним миром. Идти, просто идти между этим обступающих тебя деревьев, вслушиваясь в шепчущее ш-ш-ш. Все так тихо… спокойно… безмятежно.

Мне вспомнились сказки американских индейцев, в которых говорилось о живущих в лесу Вендиго — Духах Леса. Вендиго обладают способностью проникать в мозг человека. Постепенно, медленно они овладевают вами, устанавливают над вами контроль, а потом — раз! — и вы сломя голову убегаете в чащу. Только вас и видели.

Примерно так действовал на меня и этот лес. Возможно, в легендах о Вендиго есть что-то.

Так или иначе, но, ободрав кожу на пальцах в попытке открутить заржавевшую гайку, я решил, что было бы полезно подышать свежим воздухом. Солнце клонилось к западу, отбросывая косые лучи на верхушки деревьев. Лес молчал, если не считать криков какой-то одинокой птицы. Вообще-то, не считая тех проклятых гаек на колесе, мне почти удалось привести джип в порядок. Я почистил свечи, фильтры, залил масла из найденной в гараже канистры. Оставалось сменить рваную покрышку и раздобыть где-нибудь бензина. Я уже представлял, как ношусь по сельским дорогам на этой видавшей виды машине, и ветер треплет мне волосы. Круто, да?

Но после того как неудача с гайкой исторгла из меня с полдюжины словечек покрепче, чем «черт» и «чтоб тебя», стало ясно: нужен перерыв. Шансов на то, что ко мне пожалуют гости — Микаэла, Бен или кто-то другой — было мало. Они заезжали утром, сообщили, что горючее кончилось, и что на поиски уйдет в лучшем случае целый день. Конечно, я предложил свое общество и помощь. Конечно, они поблагодарили и вежливо отказались. Кое-кто в группе до сих пор воспринимал меня напряженно и с опаской. Да, я их понимал. Видеть, как на твоих глазах стреляют человеку в голову, как кашица из мозгов забрызгивает забор… да, такое забыть нелегко.

Два или три раза я подходил к их лагерю и бродил вокруг. Словно изгнанный из дома пес. Передо мной то и дело возникало лицо Микаэлы. Она не упоминала ни о каких отклонениях, но, может быть, у нее сложилось какое-то мнение или возникло чувство… Нет, какие тут чувства. Мир стал другим, все гораздо проще. Вопрос надо ставить так: спит ли она с Заком или Тони? Да, именно так. Я начал считать черепа в бассейне, но, дойдя до восемнадцати, почувствовал — хватит. На каждом черепе, в районе макушки, имелась дырка — вероятно, шершни согнали сюда захваченных в плен, а потом перебили их всех поодиночке. Патологоанатом, вероятно, назвал бы причиной смерти этих несчастных «тяжелое повреждение головного мозга». Другими словами, удар молотком по черепу и мозг жертвы расползается, как мокрая туалетная бумага. Потом мертвецов просто столкнули в бассейн и оставили гнить.

Жуткие картины кровавой бойни упрямо лезли в голову, дополняемые воображаемыми криками, хрипами, проклятиями, мольбами, слезами и кровью — понимаете, к чему, прежде чем отправиться в лес, захватил с собой ружье. Впрочем, может быть, мне нужно было вдобавок изгнать из головы мысли о Микаэле, забыть — хотя бы на время — ее удивительно красивые глаза. Да, вы правы, мне не хотелось думать, что она спит с кем-то из этих парней. И уж если откровенно, то надо признать: у старины Грега Валдивы пробудился к этой девушке некий интерес.

Только ради Бога, Валдива, не потеряй тропинку, сказал я себе. Если собьешься с пути, то назад уже не вернешься. Будешь блуждать по лесу до скончания века.

Едва ступив под сень деревьев, я почувствовал себя так, словно зашел в собор. В такой, знаете, величественный, старый готический собор, где прохладно даже в июльскую жару. Толстые стволы уходили вверх, как колонны, поддерживая тяжелую темно-зеленую кровлю.

Тропинку, по которой я шел, протоптали, должно быть, какие-нибудь бродяги. Хотя не исключено, что ей уже миллион лет, что ходили по ней давно вымершие звери со злыми поросячьими глазками и клыками, которые без труда проткнули бы тебя насквозь.

Я уходил все дальше в лес, и ритм моих шагов совпадал с ритмом сердца, а к ним добавлялся ритмичный шорох — ш-ш-ш… — Дыхание ветра, пробиравшегося сквозь листья.

Травы под ногами было мало. Опавшие листья, сухие ветки и мох покрывали землю бархатным саваном того сырого, темно-зеленого цвета, который приобретают лица умерших через месяц после похорон. Могильный мох — вот на что было похоже это. Прохладный зеленый кладбищенский мох.

И снова я испытал прежнее странное ощущение. Оно вернулось. Иди, Валдива иди, иди, иди… Дальше, глубже в лес. Потеряйся в нем, растворись, пропади в нем навсегда…

Вокруг меня шептали листья.

Эй, приятель, посмотри. Из могильного мха выползают змеи. Они преследуют тебя, не отстают. Лижут каблуки своими раздвоенными язычками.

Я шел, не сбавляя шага. Как ни безумно это, может быть, звучит, но лес пробуждал желание забыться. Он обещал вечный покой. И я уже жаждал его прохлады и тишины, хотел, чтобы он затянул меня еще глубже. Я вдыхал запах влажного мха, прелых листьев, тяжелый запах умерших миллион лет назад деревьев, из которых получилась почва у меня под ногами.

Тебе будет хорошо, Валдива, ты растворишься здесь, забудешь о матери и сестре, спящих вечным сном под каменным надгробием. Забудешь о мире, рухнувшем и разлетевшемся на миллион осколков. Забудешь о том, что таится в твоей крови и заставляет тебя убивать зараженных мужчин и женщин. Забудешь обо всем. Забудешь… забудешь… забудешь…

Ритм слов, неспешноо повторяющихся в моем мозгу, сливался с ритмом шагов, они в свою очередь сливались с биением моего сердца, с моим дыханием, с шорохом листьев. Я шел как будто в трансе, и колонны деревьев представали передо мной плотной, непроходимой стеной. Я чувствовал себя микробом, проникающим через шкуру зверя в его мышцы и нервы.

Время исчезло. Я потерял счет минутам… или даже часам. Возможно, там, над пологом из ветвей и листьев, сияло солнце, а может быть, уже наступил вечер. Здесь, в никогда не меняющихся сумерках, определить это было невозможно. И даже воздух здесь был неподвижен, густ и пропитан запахом грибов. На тропинке лежала птичка, точнее, то, что от нее осталось: перья да кости. Я перешагнул через нее.

Дальше и дальше. Глубже и глубже.

В одном месте тропинка вывела меня к лесному озеру. Круглое и глубокое, оно походило на наполненную затхлой водой воронку от бомбы. Вода в нем тоже была зеленая, как мох.

Просачиваясь сквозь этот фильтр леса, я не забывал о главном, инстинктивно выискивая любые указания на затаившуюся опасность. Кто мог мне угрожать? Банда шершней. Может быть, они спрятались за деревьями и наблюдали за мной. «Ага, да это же Грег Валдива. Легкая добыча, — думают они. — Мы проломим ему голову, она треснет, как яйцо, и он будет валяться на земле, дергая ногами, а из его головы будут вытекать мозги».

Справа послышался какой-то звук. Словно хрустнула под ногой давно упавшая с дерева ветка с прогнившей сердцевиной. Листья предупреждающе зашелестели. Плохое это место, Валдива. Здесь живет зло. Только никто не знает, в каком оно обличьи. Никто его не видит. А увидишь — будет слишком поздно.

Может быть, здесь бродят волки. Или шатаются медведи гризли, с колючим, ощетинившимся мехом и злобными глазками. С пастью, в которой полно зубов, острых и длинных. Или ползают распухшие от яда змеи. А может, здесь водится что-то еще. Жуткие твари, которые наполовину кабаны, наполовину медведи… или демоны. У них раздвоенные копыта, толстые ляжки, косматые, словно обсыпанные ржавчиной хвосты, головы, как у быка, и зубы-ножи.

Кто сказал, что они вымерли? А не они ли сопят там, слева? Может быть, эти твари роют рылом землю, отыскивая запах твоей шкуры, Валдива?

На этот раз я все же остановился и снял с плеча ружье. Осторожно, едва слышно отодвинул затвор. И пошел дальше, держа оружие в обеих руках. Взгляд шарил по лесу, отыскивая пару горящих в сумраке глаз. Знакомой дрожи не было, но я чувствовал, знал — кто-то следит за мной.

Я посмотрел под ноги — и меня словно шибануло током. Будь оно проклято. Это ж надо, сошел с тропинки и даже не заметил. Я оглянулся назад, пытаясь найти темную полоску земли, плотно утрамбованную копытами. Ничего. Ничего, кроме могильного мха, застелившего все вокруг грязно-зеленым покрывалом.

Дело дрянь, Валдива. Пора проснуться. Чего хотел, то и получил, заблудился. Вышел прогуляться и заблудился в этом темном лесу.

Я сделал глубокий вдох. Ладно, делай что хочешь, только не стой. Ты найдешь тропинку. Черт возьми, может быть, через десять минут лес кончится, и ты увидишь автостраду, ведущую к городку, где полно забегаловок и супермаркетов.

Но все может выйти и по-другому, шепнул еще один голос, прозвучавший глухо и угрожающе. Может быть, лес не кончится, может быть, он лишь будет становиться все гуще, непроходимее и сумрачнее. Может быть, твоя жизнь завершиться тем, что ты будешь ползти на брюхе, подыхая с голоду.

Сжав покрепче ружье, я зашагал вперед, твердо намереваясь найти тропинку. Но впереди стеной стояли деревья, а за ними все терялось в сумрачной полутьме. Мох на земле казался уже не зеленым, а черным, как озеро в полночь. «Ночь на носу, идиот, — прошипел я. — Забрел черт знает куда, и даже не понял, что уже поздно. Солнце село. Стемнело. А ты заблудился в этом проклятом лесу».

Иди, иди, не останавливайся, повторял я на ходу. Но, черт, теперь идти было так же легко, как по глубокой подземной пещере. Я едва различал отдельные деревья. По лесу полз туман. Или это древние духи вышли, чтобы предъявить на меня свои права? Тьма сочилась буквально из-под земли. Еще несколько минут, и я ничего не увижу. Останется только устраиваться где-нибудь под деревом и ждать до утра.

Ждать до утра? Провести ночь, скрючившись на сырой, холодной земле, не видя ничего на расстоянии вытянутой руки? Вот дерьмо. Ночной воздух шелохнул листья, и я снова услышал змеиное шипение. И сколько же лежать на этом чертовом могильном мхе? Пока не почувствую, как что-то тянется из тьмы? Пока на животе не свернется змея? Пока к лицу не прикоснется что-то мокрое? Пока руку не сожмут чужие холодные пальцы? Пока нож не воткнется в глаз?

Эти возникающие в воображении образы подстегивали, заставляя идти быстрее. Только теперь я шел, выставив вперед руку. Деревья из темноты появлялись внезапно, как взрывающиеся тенями призраки.

Минут пять или десять я брел через лес, ощущая тяжесть тьмы и гнет окружающей могильной тишины, давивших на затылок неподвижной ладонью мертвеца.

А потом лес кончился. Да, вот так просто.

Только что деревья теснились вокруг, как прутья клетки, и вдруг никаких деревьев не стало. Я остановился, мигая, вглядываясь в открывшуюся передо мной просеку. Над головой снова было небо. Еще голубое, но уже подкрашенное красным. Оказывается, солнце только начало садиться. Воздух сразу стал теплее. Мошкара кружилась у меня над головой, совершая медленный танец.

Передо мной стоял большой дом с пристройкой размером поменьше. Темная деревянная кровля, стены обшиты покрашенными белой краской досками. К входной двери вела аккуратная дорожка. Чистые, опрятные лужайки. Дом какого-то богача, странным образом не затронутый безумием, охватившим весь остальной мир.

Но было что-то необычное, что-то странное…

Я снова посмотрел на лужайку.

А кто, интересно, здесь подстригает траву?

На секунду взгляд мой метнулся к дому. И тогда я понял, что это такое. Помню, как я вздохнул и на выдохе прошептал:

— Боже мой.

31

— Быстро! — крикнула Микаэла, останавливая мотоцикл у двери гаража. — Хватай вещи и прыгай. Уходим.

— Подожди. — Я схватил ее за руку. — Там, в лесу, есть кое-что, на что стоит взглянуть.

— У нас нет времени, Грег. Зак обнаружил шершней милях в трех отсюда. Они движутся в нашем направлении.

— Поверь, Микаэла, на это надо посмотреть.

— Может быть. Но времени нет. Забирай свое барахло и садись сзади.

— Черт побери, нет. Вы должны сами все увидеть. Может быть, вам и за год такого не найти.

Микаэла сидела на «харлее», не заглушая мотор, и мотоцикл рычал, как злобный пес. Похоже, она была не прочь подождать и послушать, что я расскажу. А меня просто распирало от желания поделиться новостью о неожиданной находке. Я уже представлял, как она удивится, или даже обрадуется. Но нет. Девушка упрямо качала головой, настаивая на своем: нам надо как можно быстрее убираться отсюда. На дороге появилось что-то похожее на огромный, ревущий ком грязи. Это были Бен на небольшом, собравшем на себя, наверное, всю пыль с округи, мотоцикле и Зак на мощном «харлее». Шляпа у Зака болталась на затылке, удерживаемая ремешком.

— Из-за чего задержка? — спросил он. Его лысина блестела в лучах утреннего солнца, как стальной шар. — Там не меньше тысячи шершней.

Микаэла оглянулась.

— Пытаюсь вытащить Грега, но он что-то не хочет уезжать.

— Боже, Грег, — изумленно произнес Бен. — Ты бы видел, сколько там, в долине, этих плохих парней. Там их целая армия.

Я покачал головой.

— Бен, ты не поверишь…

— Поторапливайся, приятель, если не оторвемся, они порвут нас в клочья.

— Не хочу тебя пугать, Грег, но если не хочешь уезжать сейчас, мы оставим тебя здесь.

— Подождите! — Я уже закипал от злости. — Подождите тридцать секунд и послушайте.

— Эти тридцать секунд могут стоить нам жизни, — возразил Бен. — Перестань, Грег, не задерживай нас.

— Боже, я пытаюсь рассказать вам о том, что, может быть, спасет ваши шкуры. Послушайте… сколько отсюда до вашего лагеря? Миль пять? Шесть?

— Около того.

— Так приведите всех сюда. Шершням понадобится несколько часов, чтобы добраться до этого места.

Похоже, мое упорство все же заставило Микаэлу отнестись к моим словам всерьез.

— Так что ты там нашел? — Она кивнула в сторону леса.

— Честно говоря, я и сам не вполне уверен. Но мне кажется, что…

— Валдива, ты что, идиот? — Зак постучал пальцем по лбу. — Мы напрасно теряем время на всякую дурь…

Микаэла бросила на него сердитый взгляд, и он заткнулся.

— Пусть объяснит, Зак.

— У нас нет времени на объяснения, — буркнул Бен.

— Пожалуй, быстрее показать. — Я забросил ружье за спину. — Микаэла, пересядь назад.

— Грег. — Она покачала головой. — Нам действительно надо спешить.

Зак сложил руки на груди.

— Я не собираюсь осматривать достопримечательности.

— Я тоже, — согласился с ним Бен, с трудом справляясь со своими руками. Его пальцы прыгали по рулю, как встревоженные воробьи по ветке. — У нас не будет ни единого шанса на спасение, если шершни нагрянут в лагерь.

— Ну, так сделайте что-нибудь, чтобы они вас там не застали. — Терпение у меня лопнуло. — Слушайте, вам в любом случае придется уводить всех по этой дороге, другой просто нет, верно?

Микаэла кивнула.

— Возвращайтесь на заправочную станцию. И ведите людей сюда. — Я пожал плечами. — Во-первых, вы не потеряете время. Во-вторых, мы с Микаэлой уже вернемся и будем вас ждать.

— Ну хорошо, хорошо. — Девушка наконец сдалась. — Если Грег говорит, что это так важно, то проверить стоит.

— Мне кажется, что вся эта затея — пустая трата времени, — проворчал Зак, — но, черт возьми, откуда мне знать? — Он вздохнул. — Ладно, я возвращаюсь и привожу ребят сюда, захватим всех. Вчера мы нашли вполне приличный грузовик. — «Харлей» взревел и лихо развернулся, взметнув столб пыли. Через час будем здесь. — Зак многозначительно посмотрел на Микаэлу. — Я подожду вас, но если шершни нагрянут сюда, выбирайтесь сами. Договорились?

— Договорились. — Девушка кивнула и передвинулась на заднее сидение, уступив переднее мне. Ее рука обняла меня за талию. Тепло ладони чувствовалось даже через рубашку.

Теперь, когда первоочередную проблему удалось решить, Бен заметно успокоился.

— Грег, — крикнул он, морщась от рева «харлея», — так что там такого интересного?

— А почему бы тебе не поехать с нами и не взглянуть самому?

— Так и быть. — Он ухмыльнулся. — Но только потому, что я очень люблю загадки.

Путь, занявший в темноте пару часов, мы проделали днем всего за несколько минут. Правда, на мотоциклах, а не пешком. Ночью, внимательно осмотрев дом и аккуратно подстриженные лужайки, которые не могли… не должны были существовать в нашей обезумевшей стране, я пошел через лес по дорожке. Ночь уже наступила, и облепивший меня мрак можно было резать ножом. Но я стойко держался черневшей под ногами полосы. В конце концов, дорожка вывела к знакомому шоссе, по которому я прогуливался еще днем. Я узнал его по сгоревшему школьному автобусу. После этого добраться до гаража не составляло уже никакого труда. Я вернулся домой в два часа ночи.

И вот теперь мы мчались по этому самому шоссе. Микаэла держалась за меня, ветер трепал ее длинные волосы, черные как вороново крыло. Бен катил следом, бросая по сторонам беспокойные взгляды. Может быть, ему тоже чудилось нечто зловещее.

Минут через десять я притормозил у входа в строение, которое принял поначалу за обычный загородный дом.

Бен остановился рядом и, оглядев аккуратно подстриженный газон, покачал головой.

— Боже, вы только полюбуйтесь. Черт возьми, кто же за всем этим ухаживает?

— Ух, ты! — восхищенно прокомментировала Микаэла. — Вот это да! Высший класс.

— Присмотритесь внимательнее. Впечатление обманчиво. — Я кивнул в сторону изумительной зеленой лужайки, — это же синтетика. Возможно, это искусственное покрытие, как на теннисных кортах.

Микаэла перевела взгляд на чистенькие, беленькие домики.

— Они какие-то особенные?

— Да уж. Держись за меня. — Мы проехали в открытую калитку и остановились перед входной дверью. — Видишь? Здесь все ненастоящее, как и трава. Окна не настоящие. Они просто нарисованы на стенах.

— И дверь тоже!

— Черт! — Бен даже протер глаза. — Как декорации на съемочной площадке.

Микаэла покачала головой.

— Нет, на декорации не похоже. Посмотри… это же бетон.

— За этот маленький шедевр, ребята, благодарите «холодную» войну, — сказал я, выключая двигатель. — Ее и еще наш многомиллиардный военный бюджет.

Микаэла соскользнула с мотоцикла и, подойдя ближе, остановилась перед нарисованной дверью.

— Так это ядерный бункер, да?

— И притом первоклассный. — Бен тоже слез с седла и, присоединившись к девушке, провел дрожащими пальцами по бетонной стене. Ну и ну, они даже покрасили ручку золотой краской. — Он вдруг весело улыбнулся и постучал в дверь. — Тук-тук, кто в домике живет?

На какое-то мгновение мы замерли. Может быть, ждали ответа из этого похожего на картинку бомбоубежище. Но ответом нам была тишина. Но если только тишина поддается измерению, то от этой звенело в ушах.

— Ну что же, джентльмены, — Микаэла тоже дотронулась до стены. — Полагаю, хозяев здесь нет.

— Здесь должен быть какой-то вход. — Бен зашагал по обегавшей дом дорожке, внимательно вглядываясь в стены. Наверное, он надеялся отыскать открытый вход.

— Те, кто этим занимался, потратили немало сил, чтобы добиться сходства с настоящим домом. Даже бассейн устроили. Только воду заменили голубыми плитками.

Микаэла провела пальцами по окну с нарисованными синими занавесками.

— Если увидишь издали, то примешь за настоящий. Наверное, и спутник-шпион обмануть можно. Смотри, даже кота в верхнем окне изобразили.

— Теперь ты понимаешь, почему я так хотел, чтобы вы это увидели? Если найдем вход…

— Там должны быть запасы на случай войны. Продукты, бензин… Думаю, там столько консервов и всего прочего, что нам хватит до скончания века.

— Грег. — Она быстро повернулась ко мне. — В чем дело?

Я потер живот.

— Садись на мотоцикл.

— Опять то самое чувство, да?

— Да. — Я скорчил гримасу. — Опять. Похоже, ваши плохие парни где-то рядом.

Микаэла взяла дробовик. Я снял с плеча ружье и огляделся. Дрожь вернулась. Как будто маленькие, но сильные ручки ухватились за мышцы живота и принялись их выкручивать.

— Бен? — тихонько позвал я. — Ты где, старина?

Он вышел из-за угла.

— Эй, Грег, вход я не нашел, но, по-моему… — Он осекся, увидев у меня в руках ружье. И сразу все понял, но истолковал неверно. — Грег… Грег. Со мной все в порядке, поверь… Я чист, Грег.

— Знаю. Возвращайся к мотоциклу.

— Но ты же…

— Да. Шершни где-то рядом.

— Господи…

— Мотор пока не заводи.

— Черт, Грег, надо уходить.

— Мы так и сделаем, приятель. Не беспокойся. — Я уселся на мотоцикл Микаэлы, Бен на свой. Большое переднее колесо с шишковатой покрышкой напоминало кожу аллигатора. — Врубаем на счет три. Готовы?

Микаэла обхватила меня сзади.

— Готовы.

— Раз…

— Вон они, — шепнула девушка. — Видишь?

— Да. — Я бросил взгляд на Бена. — Шершни в лесу, прямо за тобой.

Лицо Бена стало бледным, как молоко.

— Соберись, дружище. Раз, два, три. Давай!

Я ткнул пальцем в кнопку зажигания, и двигатель «харлея» заурчал, как огромная кошка. Бен опустил ногу на педаль и резко надавил. Я ничего не услышал, но все понял по лицу Бена.

Не вышло.

32

Бен попробовал еще раз. И снова ничего. Я передернул затвор.

Вот дерьмо. Палить по шершням? Бесполезно — их много, не меньше тридцати человек. У меня в магазине пять патронов. Если они бросятся на нас — пиши пропало. Сидевшая сзади Микаэла загнала патрон в патронник.

— Не стреляй, — выдохнул я. — Они, похоже, не спешат.

Шершни выходили из-за деревьев неторопливо, словно возвращались с прогулки. Конечно, они видели нас, и он их злобных взглядов бросало в дрожь, но никакой суеты в их действиях не было. Хитрые твари. И кто знает, сколько еще этих ублюдков скрывалось в лесу, или подбиралось к нам с другой стороны бомбоубежища.

Ближе. Я уже различал черты лиц наших будущих убийц. Длинные волосы падали на плечи нечесаными прядями, напоминавшими клубки змей и кишевшие, должно быть, вшами. Один парень выглядел так, словно сцепился недавно с дикой кошкой или даже медведем. Лицо у него было разорвано от рта до уха, губы практически отсутствовали, как и левый глаз. Пустая глазница походила на небольшую воронку, но это его явно не беспокоило. Оскаленные зубы придавали изуродованной физиономии мерзкое выражение хищного злорадства. Единственный глаз смотрел на меня с лютой ненавистью, мне вспомнилось одно из любимых маминых выражений: если бы взгляд мог убивать…

Я посмотрел на Бена, продолжавшего терзать педаль. Лицо его блестело от пота.

— Бак полный?

— Нет! Я… не знаю.

— Если бак полный, то мотор может завестись не сразу.

— Черт побери, Грег! Что ты предлагаешь? — Голос Бена поднялся до панических ноток.

— Подожди… дай ему немного времени.

— Шутишь?

— Нет. Оставь его в покое. Пусть бензин испаряется.

— Грег. — Микаэла старалась говорить спокойно, но за сдержанностью ощущалось напряжение. — Грег, нам надо убираться.

— Знаю. Подождем еще несколько секунд.

— Думаю, у нас их в запасе не больше двадцати. Потом будет поздно.

Она подняла дробовик и прицелилась в одноглазого, вполне достойного носить титул Мистер Кошмар.

— Хорошо, я считаю. Пятнадцать секунд, четырнадцать, тринадцать…

Я взглянул на Бена. Он опустил ногу на педаль.

— Рано. Жди.

— Боже, легко тебе говорить. — Бедняга нервно тряхнул головой, стараясь не смотреть на приближающихся шершней.

Я тоже поднял ружье.

Да, скажу вам, если бы кто-то вот так прицелился мне в сердце, я бы, наверное, врос в землю или развернулся и дал деру в противоположном направлении. Но с этими ребятами дело обстояло иначе. Они не видели оружия. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Пули могли свистеть рядом с ними, срезать волосы с макушек, но на них это абсолютно не действовало. Они бы все равно шли к цели. Чтобы остановить такого зомби, требовалось загнать пулю ему в лоб или разворотить кишки. Другого выхода не было.

— Бен, — сказала Микаэла, — если не заведется сейчас, прыгай ко мне. «Харлей» выдержит троих.

Он молча кивнул. Капля пота сорвалась с кончика носа.

Микаэла продолжала считать.

— Десять, девять… Они уже близко, Грег.

— Я видел зажатые в их руках железные прутья и сучья. Сейчас шершни вскинут их…

— Восемь.

— Ладно, Бен! Давай! — Он приподнялся и ударил по педали.

Ну!

Мотор хрюкнул, из глушителя брызнул бензин.

Но, слава Христу и всем его сияющим ангелам, оттуда вырвался еще и голубоватый дымок. Бен газанул, и хрюканье перешло в надсадный, с пострелами рев. Мотоцикл прыгнул вперед и понесся через искусственную лужайку к дорожке. На меня упало несколько пластиковых травинок. Да, теперь Бена не догнал бы и сам дьявол. На том месте, где он только что был, растекалась сизая дымка.

Я почувствовал, как напряглась Микаэла, и, взглянув в зеркало. Увидел, что она подняла обрез, держа его одной рукой. Черт, сильная же девчонка.

— Грег!

Ее крик перекрыл рев мотора. В зеркале появился одноглазый — парень все-таки не выдержал и побежал. Его изувеченное лицо было совсем рядом. Еще секунда-другая, и он мог схватить Микаэлу и сдернуть ее с мотоцикла. «Харлей» рванулся с места, и сила инерции качнула меня назад. Не доверяя синтетической лужайке, я свернул к асфальтовой дорожке и прибавил газу. Машина прыгнула, как уходящий от погони зверь, и понеслась прочь от разрисованного домика, от шершней, к лесу. Я взглянул влево, ожидая новой опасности, и даже положил на бак ружье, но из-за деревьев никто не появился, так что пробиваться с боем не пришлось.

Темные стволы слились в сплошную стену, но, несмотря на видимое отсутствие врача, я чувствовал — плохие парни там. Они наблюдают за нами.

— Бена не видно? — спросила Микаэла.

Я покачал головой.

— Он так разогнался, что сейчас, наверное, уже в Манхэттене. — Шутка получилась не очень удачная. Но когда мы снова увидели Бена, мне стало и вовсе не до шуток.

Лес обступал дорогу с обеих сторон, подходя так близко, что казалось, будто мы едем по дну глубокого оврага. Над головой — полоска голубого неба. Холодные тени растекались из-под деревьев, словно грозя поглотить нас. Я никак не мог отделаться от ощущения, что за нами следят. Бензин, однако, следовало беречь, и мне пришлось сбросить скорость до сорока пяти миль в час. Казалось, даже неуклюжие вороны движутся быстрее.

Микаэла наклонилась ко мне.

— Видишь этих тварей? — Она, должно быть, имела в виду, ворон. — Словно чуют, где смогут поживиться.

Да, я слышал их хриплые, сухие крики, которыми они призывали братьев и сестре. Ужин готов. Полакомимся девчонкой с черными глазами. Они у нее самая вкуснятина…

Если бы мы не выбрались оттуда, то наверняка стали бы вороньим кормом.

— Грег! — крикнула вдруг Микаэла. — Посмотри, это же Бен… О, Боже.

Я едва успел затормозить.

Бен действительно стоял посередине дороги. Ярдах в пятидесяти от него находилась многочисленная группа шершней. Человек восемьдесят или сто. Хитрые ублюдки. Конечно же, они устроили засаду. Те, у бомбоубежища, сыграли роль загонщиков и направили нас туда, куда надо.

Мы остановились рядом с Беном. Наученный горьким опытом, он не выключал мотор, и из глушителя вылетали клубы сизого дыма. Заслонившись ладонью от солнца, Бен напряженно всматривался в перекрывших путь шершней и даже не сразу заметил нас.

— Ну что, — сказал я, — они все-таки нас перехитрили, верно?

Он вздрогнул и повернулся.

— Черт, Грег, а я уже начал думать, что вы… ну, остались там.

Микаэла привстала, чтобы оглядеться по сторонам.

— Можно попробовать пробиться.

— Думаешь, получится?

— Шанс есть.

Я покачал головой.

— Стрелять бесполезно. Давайте просто попытаемся взять их на испуг.

— Считаешь, что они разбегутся? — с надеждой спросил Бен.

— Надо же что-то делать. Ты готов?

Он кивнул и стиснул зубы. Лицо его напряглось, превратившись в бесстрастную маску. Только бы не в маску смерти.

Мы стартовали одновременно, можно сказать, плечом к плечу. Две машины с ревом помчались к группе мужчин и женщин. Они смотрели на нас, не отводя глаз, смотрели холодно, упрямо, твердо. Пробиться через них было то же самое, что пробиться через силовое поле. Невозможно.

Я сделал Бену знак остановиться.

— Они нас не пропустят. Здесь нужен грузовик.

Стрелять? Идти напролом? Что дальше, Валдива? Эти варианты отпадали. Я посмотрел вправо. Между деревьями неслышно двигались фигуры.

Ясно, собираются зайти в тыл. Тогда мы окажемся между двумя барьерами из человеческой плоти. А потом они сойдутся.

— Съезжай с дороги, — крикнула Бену Микаэла. — Уйдем через лес.

— Черт. — Он был похож на человека, которому предложили прыгнуть с самолета без парашюта. — Через лес?

Я понимал его, мне самому лес казался темным озером с неясными, шевелящимися в глубине тенями.

Но у него был шанс. Бен приобрел хороший опыт в Салливане. Его внедорожник мог пройти там, где большому, тяжелому «харлею» рассчитывать на успех не приходилось.

Мой друг не стал ждать. Развернув мотоцикл, он съехал с дороги. Резиновые зубья протектора легко находили сцепление с мягкой лесной подстилкой.

Я последовал за ним.

И тут все полетело ко всем чертям.

Стоило мне добавить газа, как заднее колесо стало буксовать на бесконечном ковре мха. Я сбросил скорость, затем осторожно повторил попытку. Черта с два… заднее колесо вихляло из стороны в сторону, и мне даже пришлось опустить ноги на землю, чтобы сохранить равновесие.

Было плохо — получилось еще хуже.

Чтобы мотоцикл не выскочил из-под нас, я остановился, и в ту же секунду тяжелый «харлей» осел под тяжестью двух человек, погрузивших в подстилающий мох перегной. Микаэла спрыгнула на землю: вдвоем мы вызволили мотоцикл из плена и прокатили вперед, но когда сели, повторилось то же самое.

Заметив наши трудности, вернулся Бен.

— Ничего не получается, — сказал я. — Нам здесь не проехать.

Он кивнул в сторону дороги.

— Грег, надо.

— Боже, они уже здесь, — простонала Микаэла.

Шершни пробирались через лес, как окружавшие добычу волки. Бен вытащил пистолет и, держа его обеими руками, дважды выстрелил. Один парень закрыл лицо руками и, пошатнувшись, прислонился к дереву. Он не упал, но, по крайней мере, остановился. Кровь, просачиваясь между пальцами, стекала на его лохмотья. Микаэла тоже выстрелила, свалив женщину с топором.

— Их слишком много. — Я толкнул «харлей» вперед. — Нам не отбиться.

— Приятель, пешком мы далеко не уйдем.

— Грег…

— Бен, возвращайся к ребятам. Расскажи, что случилось.

— Я не могу вам оставить.

— Давай, Бен! Мы что-нибудь придумаем.

Старина Бен, он разрывался на части. Не хотел бросать нас. Но и не хотел попадать в руки шершням.

— Ладно, встретимся у гаража.

Из-под заднего колеса взлетел зеленый фонтан срезанного мха и пожухлых листьев. Бен умчался. Мы остались одни.

Я повел мотоцикл назад, к дороге. Микаэла прикрывала тыл. Может быть, блокировавшие путь шершни бросились за нами в лес? Но и эта надежда умерла, не успев родиться, — около полусотни ублюдков остались на прежнем месте.

Что теперь?

Ну же, Валдива, думай. Думай!

Но времени на размышления не оставалось, и мы, оседлав «харлея», поспешили убраться подальше от той опасности, которая была ближе. Как это говорят? Из огня да в полымя, да? куда мы могли поехать? Только к бомбоубежищу, где нас, несомненно, поджидал одноглазый со своими приятелями.

А что еще я мог сделать? Разве что приободрить Микаэлу. Стараясь заглушить отчаяние наигранным оптимизмом, я прокричал:

— Там должна быть еще одна дорога. Не могли же военные ограничиться одним подъездом.

Могли. Может быть, слишком много долларов налогоплательщиков ушло на строительство домика с нарисованными окнами, фальшивым бассейном и искусственным газоном, и на вторую дорогу просто не хватило денег.

Я объехал бункер два раза.

Рука обнимавшей меня за талию Микаэлы превратилась в стальной обруч. Девушка испугалась. Своими глазами я увидел, что выхода нет. И еще увидел, что одноглазый ублюдок со своими ублюдочными дружками снова здесь. Они шли через синтетическую лужайку, и в их глазах пылала вся ярость, вся злоба и вся ненависть ада. Они жаждали нашей крови. Сейчас. Выхода нет, Валдива. Выхода нет.

Я остановил мотоцикл у нарисованной двери, потом заглушил мотор. Тишина обрушилась на нас волной. Шершни молча шли через лужайку. Они не кричали, не суетились. Да и зачем? Мы были легкой добычей. Конечно, нескольких мы могли убить. Но ведь не десять и не двадцать.

Микаэла слезла с мотоцикла. Я тоже. Она взяла меня за руку.

— Не стреляй. — Ее голос прозвучал неожиданно спокойно.

— Ничего другого не остается.

— Нет, Грег. Не стреляй в них. Стреляй в меня.

Я посмотрел ей в глаза. Убить Микаэлу? Но не лучше ли умереть от пули, чем попасть в руки этих чудовищ?

— Нет. Рано. Сделаем, что сможем. — Я поднял ружье.

— Прибереги одну пулю для меня. Пожалуйста, Грег. — Ее большие черные глаза умоляюще смотрели на меня. — Они не всегда убивают. Нас могут приберечь для улья. Я этого не хочу. После того, что видела… Пожалуйста, Грег.

Я повернулся к шершням. Одноглазый миновал бассейн. Синтетическая трава как-то непривычно поскрипывала под его босыми ногами. Единственный глаз вперился в Микаэлу. Он смотрел на нее, как голодный зверь на сочный кусок мяса.

Я прицелился ему в лоб. Но нажать курок не успел — прозвучал хлопок взрыва, подобный резкому удару в ухо. Одноглазый исчез в клубах дыма.

Что, черт возьми, происходит? Я смотрел, ничего не понимая. Дым рассеялся, одноглазый лежал на синтетическом покрытии. На том месте, где он только что стоял, зияла воронка. Такая аккуратная, круглая дырка, размером не больше супницы. Микаэла прижалась ко мне, и я почувствовал, как она напряжена. Тем временем наш одноглазый поднялся и пошел. Только стал он вроде бы ниже, и походка его изменилась: парень странно подпрыгивал и раскачивался. И тут я увидел, в чем дело. Взрывом ему оторвало ступни, и ублюдок ковылял на двух обрубках, оставляя за собой полосы крови, ошметки мяса и кусочки костей.

Остальные словно ничего не заметили. Кольцо сужалось. Но через секунду неподвижный воздух снова вздрогнул от еще одного взрыва. Высокого, худого парня подбросило, но, приземлившись, он уже не встал. Ему повезло меньше, чем одноглазому: тело его развалилось надвое от паха до ключицы.

Что это? Гранаты? Я недоуменно огляделся. Уж не Тони ли с Заком атаковали шершней? Но нет, ничего не изменилось: те же деревья, тот же дом, та же лужайка.

Справа от меня на траву ступил еще один шершень. На этот раз я увидел все сам: вспышку, дым, развороченную землю. Ногу парню оторвало в области бедра. Как выброшенный на сушу краб, он попытался перевернуться на спину, но из перебитой артерии фонтаном ударила кровь, и он обмяк и уже не шевелился.

И все же наступление продолжалось. Взрывы не остановили наших врагов. Прицелившись, я выстрелил в голову шершню, шедшему по дорожке. Микаэла свалила другого, стоявшего у калитки.

А затем прозвучал голос. Мужской? Женский? Юный? Старый? Трудно сказать. В ушах у меня звенело от взрывов. Я ее не успел оправиться от увиденного.

— Отойдите вправо, — приказал голос. — Отойдите вправо, к пристройке.

Одноглазый добрался до дорожки. Он все еще шел, с трудом балансируя на окровавленных култышках, но ненависть в его глазах не угасла. Я выстрелил от бедра, и пуля вошла ему в сердце. Упрямец захрипел и завалился вперед, лицом на бетонную дорожку.

— Отойдите вправо, к пристройке. По дорожке. Не ступайте на газон. Повторяю, не ступайте на газон.

Микаэла отреагировала первой.

— Идем. — Она схватила меня за руку.

Я побежал за ней, не зная, куда мы бежим, и откуда исходит голос. Из-за деревьев появлялись все новые и новые шершни. Теперь они вели себя явно активнее. Мы уже не тратили время на стрельбу. Во-первых, их было слишком много, а во-вторых, внимание Микаэлы привлекло что-то другое.

— Смотри. — Она вытянула руку в направлении пристройки, которую вполне можно было принять за конюшню. — Там дверь!

Действительно, в бетонной стене появился проход, скорее похожий на щель, чем на настоящую дверь. Возможно, в других обстоятельствах я бы еще дважды подумал, прежде чем соваться неизвестно куда, но со всех сторон лезли шершни, и тут уж было не до сомнений.

Микаэла вбежала первой. Я последовал за ней, повернувшись боком. Протиснулся и оказался в мягкой темноте склепа.

Я оглянулся на залитую солнцем лужайку. Шершни бежали к входу. Какой-то парень с телосложением борца почти достиг цели, когда послышалось шипение, с каким работает воздушный тормоз грузовика, и тяжелая бетонная плита закрылась с глухим стуком, эхо которого ушло в глубины земли. То был звук запечатываемой гробницы.

33

Тьма обступила нас со всех сторон. Когда я говорю «тьма», то имею в виду полный, абсолютный, неоспоримый МРАК.

Ни лучика света из-под захлопнувшейся двери. Ни даже намека на искусственное освещение. Только тьма, прижатая к лицу, как подушка. Я услышал шепот Микаэлы, что-то похожее на «О, Господи». Потом уже громче:

— Здесь так же холодно, как в морозильнике. Потрогай стены. Как лед.

Я вытянул руку. Пальцы уткнулись в мягкую, теплую плоть.

Шершни! Они здесь, с нами!

Этот крик прозвучал только в моей голове. Значит, они все-таки попали сюда. В следующую секунду Микаэла сжала мою руку.

— Мы, как дети в темной комнате, верно?

Боже! Это до нее я дотронулся, а не до шершня.

— Ты можешь прикоснуться к стене?

— Я как раз держу на ней руку.

— Тогда поводи ладонью. Здесь должна быть еще одна дверь. Или выключатель.

Какое-то время слышалось только наше дыхание, эхом отраженное от стен. Потом послышался еще один звук. Словно чьи-то пальцы легонько постукивали по стеклу. Я тут же представил себе шершней, барабанящих чем попало в бетонную стену. Дверь была такая толстая — по крайней мере, достаточно толстая для того, чтобы выдержать ядерный взрыв, — что до нас доходили только слабые отголоски, несомненно, яростного штурма.

— Не двигайтесь.

Снова тот же самый голос. Я распознал в нем уверенность и профессионализм, но, черт возьми, по-прежнему не смог определить, принадлежал ли он женщине или мужчине, молодому человеку или старому.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте.

Голос Микаэлы тоже прозвучал в темноте немного непривычно.

— Мы вас не видим. Вы можете?.. Господи, что это?

«Это» началось беззвучно. Будто холодная рука вынырнула из мрака, и стылые пальцы впились в мое лицо. Темнота дезориентировала настолько, что поначалу я ничего не понял, а потом возник оглушительный рев. Сильнейший порыв ветра, появившегося ниоткуда, отбросил меня к стене.

— Стойте там, где стоите. И не беспокойтесь, — прозвучал прежгний спокойный голос.

— Что вы делаете? — крикнула Микаэла.

Я почувствовал, как она покачнулась и прислонилась ко мне, уступая мощному потоку воздуха.

— Стандартная процедура дезинфекции. Вам не о чем беспокоиться. Здесь поддерживается стерильная атмосфера.

Ветер трепал нам волосы.

— Конечно, пожалуйста, не ходите по помещению. Стойте на месте.

— Как же я могу стоять на месте, — прошипела Микаэла, — если меня сдувает к чертовой…

Последнее слово прозвучало неожиданно громко, потому что ветер вдруг стих. Нам ничего не оставалось, как пялиться в темноту и спрашивать себя, какие еще сюрпризы приготовил для нас наш невидимый хозяин. Я принюхался: обычный воздух с характерным запахом, свойственным всем помещениям, где есть кондиционеры, и легким намеком на какой-то дезинфектант.

Потом вспыхнул свет, неяркий, флуоресцентный, сопровождавшийся знакомым приглушенным гудением. Мы посмотрели друг на друга, щурясь и потирая глаза. Я огляделся — мы находились в коридоре с безликими стенами из нержавеющей стали. Белые плитки пола заставляли вспомнить приемный покой станции скорой помощи. С таких плиток легче смывается кровь…

Микаэла уставилась на меня широко открытыми глазами, как бы спрашивая, а что дальше? Я пожал плечами. Да, черт возьми, шершни нам не угрожали, но не думает ли обладатель этого спокойного голоса, что мы так и простоим здесь целый день?

Некоторое время мы все же так вот и стояли. Внутренний голос подсказывал: не противоречь, не препирайся с Голосом без особой нужды. Наши жизни были в его или ее руках.

— Пожалуйста, разденьтесь.

— Извините. — Микаэла покрутила головой в надежде отыскать источник голоса. Никаких громкоговорителей видно не было.

— Разденьтесь. Снимите одежду. Справа от вас есть металлический клапан. Нажмите на него. Внутри находится пластиковый контейнер. Положите одежду в него. Если захотите вернуть…

— Эй, минутку, — раздраженно прервала Голос Микаэла. — Я не собираюсь обнажаться перед вами, приятель.

— Да, зачем это? — поддержал ее я.

— Снимите одежду и положите в контейнер. Это стандартная процедура дезинфекции.

— Для вас это может и стандартная процедура, но не для нас.

Наступила пауза, как будто Голос решал, что делать. Потом он спокойно продолжил.

— Таковы правила внутреннего распорядка. Если вы откажитесь, я открою внешнюю дверь и выпущу вас наружу. — Голос помолчал и мягко добавил: — Пожалуйста, снимите одежду. Всю.

— Он нас выпустит, слышала? — шепнул я Микаэле. — то есть откроет дверь и впустит шершней. А уж те разорвут нас на кусочки.

Микаэла посмотрела на меня и не терпящим возражения тоном заявила:

— Грег, повернись ко мне спиной. — Она сняла куртку и начала расстегивать пуговицы на рубашке. — Похоже, выбора у нас нет.

Я отвернулся и начал раздеваться. Вот уж не думал, что она такая застенчивая. Хотя, с другой стороны, чего еще я от нее ожидал? Раздеваясь, я слышал шорох ее одежды, а когда вжикнула «молния» джинсов, у меня в голове появилась картинка. Тонкое, гибкое тело, закаленное месяцами суровой борьбы за существование, стройные, крепкие ноги… Боже, я даже поймал себя на том, что пялюсь на ее мутное отражение в стальной стене. Я видел, как упали на голые плечи ее черные волосы, разглядел узкую талию и мягкий изгиб бедра.

Не лучшее, конечно, время, но голос внутри меня настойчиво шептал: обернись, Микаэла, обернись. Не знаю, уловила ли она мой призыв, но себя я завел — кровь забурлила, сердце застучало быстрее…

— Металлический клапан находится на уровне пояса, — объяснил Голос. — Пожалуйста, нажмите на него. Вот так.

Я нашел клапан, и тут же заслонка откинулась вниз, как дверца шкафа. Внутри обнаружилось несколько темно-зеленых плотных мешков, явно предназначенных для нужд армии. Я снял с крючка один, затем другой.

— Контейнеры с одеждой либо положите в камеру мусоропровода, которая находится ниже, либо оставьте у двери, когда будете уходить. Выбирайте сами. Так же оставьте у двери оружие и боеприпасы. Иметь при себе незарегистрированное оружие в жилой зоне запрещено.

Мы сделали все так, как просил Голос. Получилось довольно неуклюже, потому что Микаэла упрямо настаивала, чтобы мы держались спиной друг к другу. Приходилось наклоняться, и тогда некоторые части тела соприкасались. Она то и дело повторяла: «Здесь тебе не дешевое пип-шоу, Валдива, так что не подсматривай». Впрочем, никакой враждебности в ее голосе я не слышал.

Тем не менее, складывая у двери оружие и мешки, я позволил себе беглый взгляд в сторону и был вознагражден мимолетным видением обнаженного женского тела.

— А теперь идите вперед по коридору, — сказал Голос.

— Ты первый, — распорядилась Микаэла, стоя лицом к стене. Боже мой, она и впрямь смущалась. Странно, цивилизация сгинула, а привычки социального поведения остались.

Но я не стал ей перечить и прошел вперед. А потом что-то громко зашипело. И тут же в нас ударил аэрозольный спрей. Холодные капли били в голову, туловище, ноги.

— Закройте глаза. Задержите дыхание. Это стандартная процедура. — Полезное предупреждение, только слегка запоздалое. Спрей уже попал в глаза, вызвав сильное жжение.

— Вот черт, что это еще за дрянь? — прошептала Микаэла. — Обжигает, как ядовитый плющ. Черт, у меня все тело… вот дерьмо… на кой черт…

Она не успела договорить — нас окатило водой. Вода била отовсюду: из стен, потолка, пола, — и она была чертовски холодная. Я услышал, как девушка охнула, и решил, что ледяные струи добрались, должно быть, до самых интимных ее мест.

Впрочем, я и сам пыхтел вовсю. Попробуйте оказаться под жидким льдом, к тому же хлещущим с такой силой, что даже дышать тяжело. Я отвернулся от колючей струи, чтобы глотнуть воздуха, но едва открыл рот, как получил очередную порцию воды. Потом в меня врезалась пытавшаяся увернуться от непрошеного душа Микаэла. Врезалась, отшатнулась и едва не упала. Я схватил ее за руку.

И тут пытка кончилась. Микаэла сразу же оттолкнула меня. Она стояла, опустив голову от смущения. Вода сбегала по телу тонкими ручейками.

— В конце коридора еще один металлический клапан. Нажмите на него. Внутри есть бумажные полотенца. Вытритесь как можно тщательнее, потом выбросьте использованные полотенца в мусоропровод.

Всякому терпению есть предел.

— Эй! Послушайте. Понимаю, у вас тут такие правила, но так ли уж все это необходимо? Боже, вы хоть понимаете, насколько это унизительно и неприятно?

— Пожалуйста, послушайте. Вы войдете в стерильную карантинную зону. Вы должны войти туда чистыми, чтобы не занести какую-нибудь инфекцию. Процедура дезинфекции одобрена правительством.

— И что, нам так и прогуливаться голышом?

— Вообще-то, учитывая обстоятельства, вам бы следовало поблагодарить меня за спасение. Я всего лишь прошу с уважением относиться к правилам внутреннего распорядка, соблюдение которых гарантирует безопасность других находящихся здесь людей.

Микаэла поежилась. Краем глаза я видел, что она вся дрожит от холода.

— Ладно, ладно. Спасибо. Просто денек выдался трудный. Извините, если…

— Воспользуйтесь полотенцем.

С таким же удовольствием можно было вытираться и газетами. Полотенца не столько впитывали влагу, сколько обдирали кожу. Я выбросил использованное полотенце в мусоропровод, и его тут же всосало куда-то. Может быть, в мусоросжигательную печь. Микаэла молчала. Наверное, ей было не по себе. Когда на человеке нет одежды, он острее ощущает свою уязвимость.

— Знаешь, — мягко сказал я, — женщины не умеют вытираться. Как бы они ни старались, всегда остается одно мокрое место… между лопатками.

Она смущенно улыбнулась, повернулась ко мне спиной и подняла влажные волосы. Я промокнул влажные места свежим полотенцем.

— Извини, этой бумагой, наверное, ржавчину с железа стирают.

— Не беспокойся, Грег, я не неженка.

— Здесь, может быть, не курорт, но по крайней мере нам никто не…

Голос перебил меня:

— Процедура завершена. А теперь пройдите через открытую дверь.

Я даже не заметил, как она открылась. Наверное, здесь действовала какая-то пневматическая система. Там или иначе, я прошел вперед, а Микаэла последовала за мной. Это помещение было тоже ярко освещено, и пол тоже был выложен белой плиткой.

… с таких плиток легче смывать кровь, Валдива…

Я огляделся. Похоже на спортивный зал. Скамейки вдоль стены. Крючки для одежды. Полки для обуви. Металлические шкафы. Сушилки для волос. Зеркала.

И снова прозвучал Голос:

— В шкафчиках есть все, что вам понадобится. Возьмите с полок по паре сандалий. Затем пройдите через красную дверь в жилую зону. Поешьте и устраивайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Выслушав нашего любезного хозяина, Микаэла подняла голову. С мокрых волос еще падали капельки воды, кожа горела от растирания.

— Спасибо. Спасибо, что впустили нас.

— Не стоит благодарности. Не все еще одичали и забыли о нормах цивилизованного общества.

— Вы к нам придете?

— Нет. Пока вам придется побыть одним.

— Нам хотелось бы поблагодарить вас лично. Разговор по интеркому носит несколько… обезличенный характер.

— Мы еще поговорим, но позднее. К сожалению, вы сейчас на карантине. Надеюсь, причины понятны, не так ли?

— Да, разумеется. — Она потерла руки. Я заметил, что пальцы у нее посинели от холода. — Спасибо. Вы очень-очень добры.

— Мне нужно идти, — быстро сказал Голос. — До свидания.

— Грег. — Микаэла укоризненно покачала головой. — Я же предупреждала: здесь тебе не пип-шоу.

— Ну, хорошо, женщины вперед. — Я повернулся лицом к стене. Дверцы шкафчика открылась, что-то зашуршало. Тем временем дверь в коридор закрылась. Ручки на ней не было. Проверять я не стал, но понял — закрыто плотно.

— Можешь повернуться.

Микаэла стояла перед открытым шкафчиком, завернувшись в большое белое банное полотенце, которое надежно скрывало от любопытных глаз почти все тело, от плеч до коленей. Второе полотенце, поменьше, она закрутила вокруг головы, наподобие тюрбана.

— Кстати, Валдива. У тебя на заднице синяк размером со штат Айдахо. Придется тебе есть стоя.

В следующие десять минут мы досуха вытерлись мягкими хлопчатобумажными полотенцами и. порывшись в шкафчике, обнаружили загадочные запечатанные пакеты. Рассмотрев их внимательнее, я удовлетворенно покачал головой.

— Да это же одежда.

Используя вместо ножниц ноготь большого пальца, я вскрыл пакет. Который зашипел и раздулся, как легкие при вздохе. Внутри лежали джемпер и брюки светло-зеленого цвета, белая, аккуратно сложенная тенниска и две пары трусов.

— Посмотри-ка, эти ребята обо всем подумали.

— Сначала проверь этикетку, — сказала Микаэла. — Тебе попался детский размер. Видишь, что написано на этикетк?

С одеждой разобрались быстро. Кстати пришлись и резиновые сандалии, вроде пляжных шлепанцев, белого больничного цвета. В другом шкафчике нашлись туалетные наборы с этикетками «М» и «Ж». Открыв свой, я обнаружил бритвенный станок, пенку для бритья, зубную щетку, зубную пасту, мыло, дезодорант, тальк и расческу. Не знаю почему, почувствовал себя мальчишкой, получившим рождественский подарок.

— Смотри, здесь все, что нужно тем, кто пережил ядерную войну.

Микаэла, похоже, не разделяла моего восторга. Она вздохнула и покачала головой.

— Есть хочется. — С этими словами девушка сунула под мышку свой набор и направилась к красной двери, о которой говорил Голос.

34

Наверное, мне следовало задаться вопросом о нашем ближайшем будущем, но, пройдя в красную дверь, я оказался в совершенно другом мире.

Если первые две комнаты напоминали приемную больницы и были холодны, как прощальный поцелуй зомби, то эти апартаменты встретили нас теплом, уютом и даже роскошью. Пораженные, мы принялись исследовать их с любопытством туристов, попавших в новый отель. На первом уровне находилась кухня, выкрашенная в приятный оранжевый цвет, с современной плитой, холодильником, раковиной, разделочным столом, покрытым нержавеющей сталью, а также и микроволновой печью.

— Ты только посмотри. — Микаэла открыла дверцу. — Не хочешь узнать, что у нас в меню?

Высокий, от пола до потолка, шкаф был загружен продуктовыми пакетами для микроволновки, а что касается холодильника, то в нем я нашел запасы того, что поначалу принял за тюбики с зубной пастой. При более внимательном рассмотрении на них обнаружилась надпись «ЗАПАТЕНТОВАНО НАСА».

— Вот это да! масло, майонез, сыр… Сыр в тюбике?

— Боже! — Глаза у Микаэлы расширились от удивления. — Сливочное масло! Я уже забыла, какой у него вкус.

Я стал перебирать тюбики.

— Что-то не могу найти тюбика с хлебом.

— Дурак. — Она улыбнулась. Он этой улыбки у меня перехватило дыхание, и я поймал себя на том, что и сам улыбаюсь в ответ.

Микаэла отвернулась и открыла шкафчик, в котором лежали пухлые вакуумные пакеты.

— Хлеб здесь. — Она взяла один из пакетов размером с теннисный мяч и стала читать этикетку: — «Снимите упаковку. Положите в духовку и выпекайте в течение двадцати минут». Что ж, от голода мы здесь не умрем наверняка. Интересно, есть ли у них кофе.

— В коробке возле чайника.

Микаэла повернула оба крана.

— Холодная и горячая. Похоже, чистая.

— Думаю, ее получают из какой-нибудь надежно законсервированной скважины. — Я посмотрел на лампы дневного света. — Должно быть, у них мощные генераторы и хороший запас топлива. По крайней мере, на электричестве не экономят.

Она провела рукой по блестящей стальной столешнице и вздохнула.

— Раз уж мы здесь, воспользуемся возможностью. Вряд ли правительство позволит нам задержаться здесь надолго.

— Согласен.

За кухней находилась гостиная — удобные мягкие диваны, глубокие кресла, пушистые ковры, телевизор с экраном размером в дверь. Здесь тоже доминировал оранжевый цвет, а потолок был выкрашен бледно-желтой краской.

— Да, вот бебе и бомбоубежище, — протянул я, отводя тяжелую бархатную портьеру, за которой крылось очередное фальшивое окно с видом на пьющего из ручья жеребца.

— Я читала где-то, что использовать яркие краски в бункерах стали по рекомендациям психологов. Исследования показали, что люди, прожившие в таких местах несколько месяцев, могут сойти с ума и даже убить друг друга.

— Ну, нам это здесь не грозит, — сказал я. — Посмотри на эти цветочки. Они настоящие. У них здесь автоматическая система полива.

— Если хочешь, чтобы люди провели в бетонном ящике несколько месяцев, позаботься об и комфорте. — Микаэла взяла пульт дистанционного управления, лежавший на кофейном столике, и нажала кнопку. Из скрытых динамиков зазвучала негромкая, спокойная музыка. — Окружающий звук. Заметил, что музыка идет отовсюду?

— Несомненно, она тоже подобрана психологами. Возможно, она даже содержит обращенные к подсознанию послания надежды и оптимизма.

— Перестань, Грег. По-моему, мы с тобой просто попали в рай на земле.

— Будем надеяться, что так оно и есть.

Она улыбнулась.

— Ты циник. Ладно, пошли, мы еще не все осмотрели.

Застеленные дорожкой ступеньки вели вниз, в ярко-желтый холл с бордюром, изображающим дельфинов и пальмы. Из холла мы попали в коридор с несколькими дверями. Это были спальни, напоминавшие корабельные каюты. Ничего лишнего, но зато все необходимое: удобные кровати, встроенные шкафы, стола, зеркала и тому подобное. Рядом — две ванные комнаты.

По другую сторону от лестницы, за широкой дверью тянулся еще один коридор. Дверей здесь было поменьше, и все они оказались заперты. Возле каждой — панель с кнопками для набора кода. Световые табло извещали, что за дверью находится, например, «Больничная палата», «Сервисный центр» или «Операторская». Самая большая двойная, называлась несколько загадочно «Комм. П.». Никакой панели с кнопками рядом не было.

Ну ладно, — сказала Микаэла. — Давай вернемся в наш рай.

Голос не беспокоил нас еще часов десять, до самого вечера. Я говорю о вечере, только потому, что единственным ориентиром во времени служили мои часы. Понятно, что никаких окон в этом, признаюсь откровенно, роскошном бомбоубежище предусмотрено не было. Подстегиваемые любопытством и голодом, мы съели по полудюжине приготовленных в микроволновке блюд, отведав и мексиканскую, и китайскую, и итальянскую, и французскую кухню. Все оказалось необыкновенно вкусно, учитывая, что хранилось в вакуумных упаковках. А когда Микаэла испекла свежий хлеб, и его аппетитный запах распространился по всей кухне, мы не удержались, разломили его на куски и щедро полили золотистым сливочным маслом из «космического» тюбика.

Набив живот, я перебрался в гостиную и включил телевизор. Три канала передавали музыку. На первом ее сопровождала «картинка» с бьющимися о скалы волнами. На втором — осенний лес и пролетающие над ним птички. На третьем — зеленый луг с мирно пощипывающими травку коровами. Наверное, эти программы тоже создавались по рекомендациям психологов. Другие каналы отличались большим разнообразием. По одному крутили старый комедийный сериал, на других звучала музыка на все вкусы, третьи показывали футбольную классику, то есть легендарные матчи. И, наконец, последний баловал зрителей боевиками и детективами.

К полуночи я уже прикорнул в мягком кресле, вполглаза следя за приключениями какого-то бравого полицейского. Подробности сюжета ускользали, но меня это не беспокоило. Микаэла забралась с ногами на диван и перелистывала журнал, может быть, последний вышедший из-под печатного станка перед тем, как миру стало освсем не до журналов.

Потом вернулся Голос.

— Извините, что задержался. У нас сегодня такой напряженный день. Не поверите, сколько бумаг приходится заполнять. Но что поделаешь — с правительственными департаментами не поспоришь. Добрый вечер вам обоим.

Я посмотрел на улыбающуюся Микаэлу. Похоже, она чувствовала то же самое: разговаривать с невидимым собеседником… в этом было что-то странное. Тем не менее, мы ответили хором:

— Добрый вечер.

— Нашли все, что нужно?

— Да, спасибо.

— Когда будете принимать душ, дайте воде стечь. Придется немного подождать, но, поверьте, горячая вода все же пойдет.

— Меня зовут Микаэла, а он — Грег.

— О, конечно. Какой я невежа. — Голос как всегда звучал мягко. — Совсем забыл представиться.

— Все получилось немного сумбурно, — сказал я. — Мы были рады, что вообще оказались здесь целыми и невредимыми.

— Понимаю. Мы рады помочь. Ну что ж, позвольте представиться. Меня зовут Феникс.

Феникс? И что дальше? Я по-прежнему никак не мог определить, кто наш собеседник, мужчина или женщина. В голосе определенно присутствовало что-то женское.

— Моя роль здесь — это роль координатора, — пояснил Феникс. — Начальник центра Рэчэл Пик, но если вам что-нибудь понадобиться, нажмите одну из тех зеленых кнопок на стене и вызовите меня. — Затем он (или она?) помолчал, словно раздумывая над сказанным. — Ешьте, пейте, развлекайтесь. Извините, но я вынужден привлечь ваше внимание к правилам внутреннего распорядка. Пожалуйста, выключайте свет, когда выходите из комнаты: пожалуйста, не сорите и выбрасывайте мусор только в мусоропровод. Пожалуйста, не пытайтесь открывать запертые двери — вход разрешен только имеющему допуск персоналу. Пожалуйста, не… — Голос продолжал в том же духе, и мы с Микаэлой переглянулись. Я закатил глаза, а она закрылась ладошкой, сдерживая смех, потом приняла притворно серьезный вид, погрозила мне пальцем и прошептала:

— Не смеши меня, Грег. Пожалуйста.

— … отсутствие окон объясняется вполне понятными причинами. Внешние двери закрываются герметически. В бункере работает система очистки воздуха. Нас можно сравнить с подводной лодкой, которая залегла на дно моря. Мы полностью самодостаточны. Запасов продуктов и топлива хватит на многие месяцы. Есть еще вопросы? Микаэла? Грег?

— Нам хочется еще раз поблагодарить вас за спасение, — сказал я, обращаясь к четырем стенам. — Но что дальше? Мы же не можем остаться здесь навсегда, не так ли?

— Вы абсолютно правы. Те, кто попадал сюда до вас, задерживались примерно на три дня, а потом уходили.

— Значит, мы можем уйти? — Вообще-то у меня не было ни малейшего желания отправляться в ночь, но я хотел проверить, как на это отреагирует Феникс.

— Я бы вам не советовал, Грег. Взгляните на экран.

Мы повернулись к экрану — по холмам Сан-Франциско неслась полицейская машина. Потом экран мигнул, и Сан-Франциско исчез, уступив место совсем другому пейзажу.

— Думаю, вам знакомо это место. Цвета нет, потому что сейчас ночь — камера работает в инфракрасном режиме.

Да уж, черт возьми, место было мне знакомо. Камера показывала ту самую лужайку с искусственным газоном, где мы едва не попали в руки шершней. Я увидел «харлей», точнее, то, что от него осталось. После того, как мы укрылись в бункере, шершни выместили всю свою злобу на машине, превратив ее в груду искореженного металла. Неподалеку лежали тела погибших при взрыве. У нас на глазах из леса вышел бурый медведь с парой медвежат. Мамочка — медведица принялась рвать в колчья один из трупов, цепляя когтями поблескивавшие под луной кишки. Медвежата присоединились к пиршеству.

— Феникс, это ведь были мины, да? Те парни попали на минное поле, верно?

— Верно.

— Тогда почему мины не взрываются сейчас? Почему медведи так спокойно разгуливают по газону?

— Хороший вопрос. — Я почувствовал, как Феникс улыбается. — Лужайка действительно заминирована. Это противопехотные мины. По соображениям безопасности взрывать их можно только отсюда, из бункера. У меня под рукой панель управления, я нажимаю кнопку и… В принципе на этом газоне можно играть в футбол, хотя я лично так бы рисковать не стал бы, поэтому когда вы выйдете отсюда, то постарайтесь не сходить с дорожки.

— Не беспокойтесь, мы и шагу в сторону не сделаем.

Микаэла подалась вперед, вглядываясь в экран.

— Но шершней ведь нет?

— Шершней?

— Да, шершней. Хлебных бандитов.

— А, беженцев? Похоже, на лужайке их действительно нет, но сейчас я переключусь на камеру номер два… Минуточку… так. Не похоже, что они вам обрадуются, не так ли?

Экран снова мигнул: вид лужайки сменился другим. Эта камера, вероятно, была установлена где-то на бункере. Я увидел шершней. Они стояли в темноте неподвижно, с ничего не выражающими, застывшими лицами. Я насчитал десять человек. Но, возможно, в объектив попали не все.

— Кажется, нам придется немного задержаться.

— Конечно, мы будем только рады, — сказал Феникс. — Нам известно, какая тяжелая там жизнь. Считайте, что у вас сейчас отпуск.

Микаэла отвела взгляд от экрана с бесстрастными, какими-то нечеловеческими лицами и повернулась ко мне.

— Ты чувствуешь их, Грег?

Я потер живот. Дрожи не было. Моя «система предупреждения» молчала.

— Нет.

— Но ведь они же неподалеку. Мне кажется, ты говорил, что испытываешь что-то вроде дрожи, когда шершни где-то рядом, разве не так? — Она кивнула в сторону экрана, показывавшего этих стервятников, терпеливо дожидавшихся. Пока корова, то есть мы, наконец, сдохнет. — Тебе ведь даже не обязательно видеть их.

— Нет, не обязательно. Возможно, дело в том, что бункер герметически закрыт.

— Значит, это не какое-то шестое чувство, да? Не телепатия?

— Какая еще телепатия! Конечно, нет. — Мне не удалось скрыть раздражение. Проклятая дрожь. Из-за нее я чувствовал себя уродом. Из-за нее другие считали меня ненормальным. Мне не хотелось говорить об этом. Да и что толку? — Коровы чуют воду в пустыне на расстоянии двадцати миль. Вот и у меня что-то в этом роде. Как все происходит, на сознательном или бессознательном уровне, я не знаю. Просто я чувствую шершней, их феромоны, или гормоны, или их мерзкое дерьмо. Механизм действия мне неведом, Микаэла.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто не ожидала такой реакции.

— Извини, Грег. Я думала, что было бы интересно…

— Проверить хочешь, да? Устроить эксперимент?

— Но ты…

— Все, все. — Я попытался успокоиться. — Забудем, ладно?

Молчание затягивалось. Наконец его нарушил Феникс.

— Извините, может быть, сейчас не лучшее время, и мы поговорим позже. Я только подумал, что вы захотите спросить меня о чем-нибудь. — Пауза. — Грег? Вам нехорошо? Болит живот?

— Нет, — сдержанно ответил я. — Все в порядке. У меня ничего не болит.

Снова пауза. Молчание. Они как будто ждали от меня чего-то. Объяснений?

— Ну… ладно. В общем, когда рядом шершень или зараженный, то я это чувствую.

— Но как, Грег? Наши специалисты проводят самые разные тесты, берут на анализ кровь, образцы тканей, но ничего не находят.

О-хо-хо, Фениксу нужна информация. Не знаю почему, но мне стало как-то неспокойно.

— Инстинкт. Это происходит само собой. У меня начинается дрожь. Мышцы как будто скручиваются, больше я ничего не знаю.

И опять молчание. Я понимал, что Феникс переваривает информацию. И это меня тревожило. Я уже не чувствовал себя беглецом, спасающимся от охватившего мир безумия. Я чувствовал себя подопытным зверьком, лабораторной крысой, которую вот-вот разрежут на части и сунут под микроскоп.

Когда я уже решил, что ничего не скажу, Феникс задал следующий вопрос.

— Я не смогу рассказать все, но вам, наверное, хочется узнать, что это за бункер, да? И познакомиться с остальными, верно?

Он сменил тон и заговорил быстро и деловито, как гид, проводящий автобусную экскурсию.

— Бункеры, подобные этому располагаются по всей территории Соединенных Штатов. Они были построены во времена «холодной войны» на случай ядерного нападения или использования биологического оружия. Этим и обусловлена та сложная процедура дезинфекции, через которую пришлось пройти вам. Цель создания бункеров состояла в том, чтобы предоставить беженцам услуги медицинского и административного характера, обеспечить их продовольствием, топливом и тому подобным, если города окажутся уничтоженными. Задача нелегкая, но наша работа направлена на то, чтобы сохранить структуры гражданского и военного управления и попытаться, так сказать, собрать остатки человечества после того, как все уляжется.

— Я думала, что такие убежища строились только под землей, — заметила Микаэла.

— Не все. Мы замаскировались и не являлись мишенью для нанесения ракетного удара — поэтому, кстати, многие убежища и расположены в глухих местах, — так что можем пережить ядерную войну без особого ущерба.

— Феникс, давайте говорить начистоту, — вмешался я. — Когда в прошлом году началось это безумие, а шершни принялись убивать людей и сжигать целые города, что сделала ваша команда? Спряталась в бункере и закрыла двери?

— Примерно так. По штату нас должно быть здесь тридцать четыре человека. Когда началась заварушка, до места добралось двадцать. Некоторых доставили сюда на полицейском вертолете. Что творилось на дорогах! Мы пролетали над горящими городами, и я до сих пор помню запах дыма. Это был ад. Настоящий ад.

Микаэла покачала головой.

— И вы собираетесь отсиживаться здесь, пока там, в аду, не станет попрохладнее?

— Нет. — Я представил себе, как Феникс протестующе поднимает руку. — Нет, мы поддерживаем связь с правительством на всех уровнях. Разрабатываются планы, как восстановить полный контроль. Конечно, такое не делается в одну ночь, но когда придет время, именно мы будем координировать действия по наведению порядка в этом районе. А уж потом начнется длительная работа по перестройке наших городов.

— Откуда такая уверенность? — Я услышал скептические нотки в голосе Микаэлы. — Вы знаете, что там происходит? Не буду говорить о шершнях, которые практически держат под контролем всю страну или даже весь мир, но я не видела никого, кроме маленьких, разрозненных группок людей, которые живут только благодаря тому, что находят в развалинах.

— Микаэла, я не хочу представлять вам все в розовом цвете, но заверяю, что скоро правительство вернет контроль над страной.

— Да, их сотни, и мы…

— Получается, что шершни захватили все Соединенные Штаты.

— Это временное состояние.

Микаэла встала, словно только теперь представила себе полную картину, картину разрушений, гибели людей, распада и разобщения. Увидела и ужаснулась.

— Скажите, Феникс, а что с остальным миром? Какое положение в Европе, Азии, Африке?

— Грег, Микаэла, я не стану вас обманывать. В настоящее время — да, дела плохи. Инфекция распространилась по всей планете, как эпидемия гриппа.

— Боже!

— В конце концов, мы жили в мире, где все было взаимосвязано. Вы брали билет на самолет и через двадцать четыре часа могли оказаться в любой точке планеты. Представьте обычный день в аэропорту Кеннеди. В страну прибывают десятки тысяч людей. Из Китая, Японии, Индии, Аргентины, Мексики, Кении, Германии, России… Можете продолжить сами. На таможне могут обнаружить оружие или кокаин, но нельзя обнаружить то, что у людей в крови…

Пауза. Я слышал его дыхание. Оно доносилось из динамиков как шорох. Наверное, такой звук могло бы производить привидение. Тихий, нежный, как бы дрожащий и нереальный. Я поежился.

— Мы справимся. — Голос стал глуше. — Мы победим. Верьте в нас. — Феникс вздохнул и снова заговорил громко, четко и уверенно. — Итак, не хочу вас задерживать. День был тяжелый. Но прежде не могу не показать вам кое-что. Разумеется, местонахождение этого объекта засекречено, но мой босс разрешил показать нашу рекреационную зону. Смотрите сами. Так отдыхают члены нашей команды.

Экран засветился. Внизу появилась надпись: кам. Б.Рекр. Мы увидели большую, ярко освещенную комнату с каким-то растениями в горшочках и огромным телеэкраном наподобие нашего. Несколько парней среднего возраста смотрели старую комедию с Бастером Китоном, потягивая пиво из банок. В дальнем конце две молодые женщины играли в поло. Комната была обставлена удобными креслами и диванами, мужчины и женщины разговаривали, читали. Какой-то старик что-то писал, сидя за столом. Потом появился военный с папкой под мышкой и сказал что-то игравшим в поло девушкам. Они рассмеялись.

— Здесь примерно половина нашей команды, — объяснил Феникс. — Остальные либо на дежурстве, либо спят. Седой джентльмен за столом — доктор Рестлер. Прежде чем вы уйдете отсюда, он хочет сделать вам прививку.

— Прививку? От чего? — небрежно спросила Микаэла, но когда я посмотрел на нее, она многозначительно задержала взгляд. Похоже, ей что-то показалось подозрительным.

Феникс ответил столь же небрежно.

— У нас есть особенная, многоцелевая вакцина. Ее разработали специально для применения в условиях, когда вся система медицинской помощи будет разрушена в результате ядерной войны. Какой шутник назвал ее таблеткой «на утро после Армагеддона». Одна-единственная инъекция обезопасит вас от холеры, гепатита, менингита, гриппа, тифа, малярии, заражения крови и кишечных отравлений. Мы делаем ее всем, кто сюда попадает. Пару дней будут наблюдаться сонливость и легкое повышение температуры, но никаких других полочных эффектов. — Феникс не стал дожидаться наших возможных расспросов. — Ну, все, моя смена закончилась. На сон отводится шесть часов, так что мне пора.

Микаэла зевнула.

— До свидания, Феникс, спокойно ночи.

— И спасибо за то, что нашли время поговорить с нами.

— Не стоит благодарности, Грег. Приятно было поболтать. Спокойной ночи вам обоим.

— Спокойной ночи.

В комнате снова стало тихо. Микаэла пожала плечами.

— Что ж, я, пожалуй, лягу. — Она устало улыбнулась. — Уже не помню, каково это, спать в постели. Надеюсь, получится.

35

Часы показывали час ночи, когда я закрыл дверь своей комнаты. Еще пять минут ушло на то, чтобы приготовить постель. Это оказалось нетрудно. На голом матрасе лежал спальный мешок в уже знакомой вакуумной упаковке. Я оторвал уголок и получил нечто, размером и фактурой напоминающее бетонный блок. Потом эта штука наполнилась воздухом и приобрела привычные очертания и упругость. Я расстелил мешок и сбросил сандалии. На стене рядом с кроватью висел радиоприемник, больше похожий на пачку сигарет. Панель управления состояла из одной кнопки. Я нажал ее, услышал ту же возвышающую дух музыку и выключил радио.

— Грег?

— Входи, Микаэла. Не заперто.

Она приоткрыла дверь и просунула голову. Распущенные волосы волной падали на плечи. Они были еще влажные после недавно принятого душа. Тенниска заменяла ночную сорочку, и Микаэла смущенно натягивала ее на бедра.

— Глупо звучит, но… — Девушка застенчиво улыбнулась. — Ты не против, если дверь останется немного открытой? — Она покраснела. — Знаешь, я привыкла спать у костра, где рядом люди, и лежать одной в комнате как-то неуютно.

Я ободряюще улыбнулся.

— Конечно. И успокойся, здесь мы в безопасности. Это же настоящая крепость.

— К этому тоже надо привыкнуть. Мы всегда выставляли на ночь часового.

— Если хочешь, я посижу с тобой. Пока ты не уснешь.

— Спасибо. Надеюсь обойтись своими силами. — Она зевнула. — Боже, как же мне хочется улечься на мягкий матрас. Это все равно, что побывать в раю. Спасибо.

— Не за что. Поспи завтра подольше. Завтрак я приготовлю.

Микаэла усмехнулась.

— Ты меня балуешь.

— Ты это заслужила.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Если что-то понадобится, позови.

Когда она ушла, я сел на кровать. Через тонкую перегородку было слышно, как Микаэла укладывалась. Потом щелкнул выключатель. Наступила тишина: наверное, девушка моментально уснула.

Я тоже погасил свет, забрался в спальный мешок и улегся на спину. Положив руку под голову. Хотя было уже далеко за полночь, спать не хотелось. Точнее, не чувствовал, что готов уснуть. Рассказанное Фениксом крутилось в голове, как бегущий по кругу поезд. Множество вопросов так и остались невысзанными. Но ведь так всегда, верно? Умные вопросы приходят тогда, когда шанс уже упущен. Интересно, на что вообще похожа жизнь еще двадцати мужчин и женщин, изолированных от мира в бетонном бункере? Не страдают ли они нервными расстройствами? Не доходит до того, что хочется свернуть голову соседу, который постоянно храпит во сне? Эти перегородки из оштукатуренных панелей слабая защита. Запрещены ли здесь романтические, так сказать, связи? Или тут каждую ночь устраиваются буйные оргии? Выходят ли эти ребята из бункера подышать свежим воздухом и увидеть настоящее солнце? Нет, пожалуй, нет. Судя по всему, они настолько боятся инфекции, что не рискуют даже голову высунуть за дверь. Еще бы, а вдруг вдохнешь этот чертов вирус, если он передается воздушным путем. Бедняги обречены сидеть в своем бетонном логове, как те моряки на атомных субмаринах, которые по полгода проводят подо льдом где-нибудь в Арктике.

Я лежал в спальном мешке, а вопросы крутились, кружились… Господи. Почему все эти мысли вспыхивают именно по ночам? Почему они так гремят в голове, что не дают спать? Наверное, тревоги и страхи, которые днем держишь под замком, вырываются на свободу именно ночью, и тогда ты лежишь без сна, уставясь в потолок. И шансов на то, чтобы забыться, у тебя не больше, чем на то. чтобы подняться с кровати в воздух и летать по комнате. даже когда мне удавалось отвлечься от того. что рассказал Феникс, я тут же начинал думать о том, спасся ли Бен. Он неплохо управлялся с тем внедорожником, и, вероятно, оставил шершней с носом, подарив им на прощание запах гари и фонтан вырванного с корнем мха. Сердце мне подсказывало, что с Беном все в порядке. А раз так, то проблема у меня одна — уснуть.

Но это было нелегко.

Считать овец?

Но овцы превратились в шершней. В моем воображении они проникли в бункер через заднюю дверь. Я прислушался. Теперь, когда меня не отвлекали ни разговоры с Микаэлой, ни телевизор, я слышал все звуки убежища: пощелкивания, гул, шорохи. Ничего особенного, обычные звуки работающих систем. Но, конечно, воображение превращало их в топот босых ног бегущих по коридору убийц.

Господи, я уже жалел, что не оставил при себе ружье. Желал, что… впрочем, ладно, черт с ним.

Я включил свет.

Ну же, Валдива. Успокойся. Это только разгулявшееся воображение. Не заводись. Расслабься. Ты в безопасности. И Микаэла в безопасности. Через стены метровой толщины не пробьются никакие шершни.

Только вот проклятое воображение не желало слышать доводы разума. Оно превратилось в незнающего покоя мучителя. Оно дергало как больной зуб, заставляя быть настороже.

Я выбрался из спального мешка, слез с кровати и прошел в ванную. Выпил воды, вернулся в комнату. Разумеется, коридор был пуст. Никаких шершней. Никто и ничто не могло проникнуть сюда извне. Даже комар.

Я остановился у спальни Микаэлы. Из-за двери доносилось ее ровное дыхание. Возьми с нее пример, Валдива. Иди спать, приятель.

Вернувшись к себе, прикрыл дверь и только тут заметил, пришпиленный к ней конверт. Должно быть, он был там все время, но попался на глаза только теперь. Впрочем, такой и проглядеть нетрудно. Через прозрачный пластик проступали слова. ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА. ВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. ИНСТРУКЦИИ НА СЛУЧАЙ ТРЕВОГИ. НЕ ВЫНОСИТЬ ИЗ КОМНАТЫ.

Отлично, есть что почитать перед сном.

Запомните эти сигналы

Непрерывная сирена: угроза ракетного нападения.

Пульсирующий зуммер: ядерный взрыв вблизи бункера.

Гудок: пожар внутри убежища.

И так далее. Я бы, наверное, потерял к инструкции всякий интерес, если бы не сделанная карандашом приписка в самом низу: «В случае прямого попадания ракеты поцелуй себя в задницу».

Похоже, кто-то, побывавший здесь до меня, был не лишен чувства юмора. Присмотревшись, я обнаружил ни листке оттиски, позволявшие сделать вывод, что парень, спавший на этой кровати раньше, увековечил свои остроумные размышления и на другой стороне листка. Пластиковый конверт не был запечатан полностью, поэтому вынуть инструкцию не составило большого труда. Я захватил ее с собой в постель.

Ох, Валдива, читать в два часа ночи чей-то навеянный скукой и бессонницей берд — это уже клинический случай. Случай клинического отчаяния.

Я перевернул листок чистой стороной. Ну конечно, этого и следовало ожидать. Центральное место занимал карандашный рисунок, изображавший мужчину и женщину, совершающих акт совокупления в позиции «он сзади». Рисунок сопровождала подпись: «Доктор Рестлер предпочитает эту процедуру инъекции».

Изо рта мужчины вылетал пузырь со словами: «Больно не будет, дорогая. Вы почувствуете лишь слабый укол». На этом юмор моего предшественника иссяк. Дальше шли записи, касавшиеся времени приема пищи, рабочего режима, напоминание спускать воду в душе, пока не потечет горячая, поступающая по трубам из главного бункера. Примерно об этом нам говорил и Феникс. Я уже представил, как какой-то новичок из бункерской команды сидит вечером, делая пометки для себя о времени ужина и начале смены. В нижнем правом углу я обнаружил колонку цифр.

6731

4411

8730

9010

Телефонные номера? Нет, слишком короткие. Некоторые номера дополнялись буквами, например: 7608 — БП. В самом низу страницы крупными буквами шло — ЗАПОМНИ! Стрелка указывала на три жирно подчеркнутых слова, лишенных какого бы то ни было смысла (по крайней мере, для меня): клен — орел — зелен.

Больше ничего, если не считать переписанных от руки инструкций из разряда делай-то-и-не-делай-этого. Не курить в ванной. Выбрасывать отходы в мусоропровод, а НЕ в унитаз. Начитавшись и потешившись, я почувствовал, наконец, что готов уснуть, а потому выключил свет и улегся.

Пять минут спустя я вскочил. В голове что-то сработало. Кое-что из написанного неизвестным обрело смысл. И еще меня подстегнул инстинкт. Валдива, будь настороже. Проклиная чертову бессонницу, я обошел все комнаты, начиная с раздевалки и заканчивая кухней, где выпил апельсинового сока. Потом вернулся в гостиную, пощелкал пультом переключения каналов, вышел в коридор с запертыми стальными дверьми, и, наконец, добрел до постели.

Выключая в последний раз свет, я знал, что мне есть о чем рассказать утром Микаэле.

36

— Эй, Микаэла, вставай и посмотри, что я нашел.

Заспанная, едва сдерживая зевок, она вошла в кухню.

— Надеюсь, какое-нибудь вино столетней выдержки… извини. — Девушка прикрыла рот ладонью. — Кстати, спасибо за завтрак. Я уже и не помню, когда мне подавали его в постель. — Она откинула упавшие на лицо волосы. — Что у тебя там, Грег?

— Попкорн.

— Попкорн? Да, они все предусмотрели.

— Видишь, этот надо готовить на сковородке. — Я поставил сковородку на плиту и вскрыл пакет из фольги, внутри которого обнаружился слиток золотистой кукурузы, сплавленной сливочным маслом. — Великолепно. В десять лет я едва не лишился глаза из-за этого чуда. Сковородка выстрелила, и один кусочек угодил мне в лицо. Боже, какой он был горячий. Я просидел потом целый час, прижав к глазу влажную губку.

Микаэла весело рассмеялась.

— Но, Грег, попкорн утром?

— У нас же каникулы, верно? Почему бы ни нарушить какие-то правила? Приготовим попкорн и посмотрим телевизор.

— Эй, а ты часом не рехнулся?

Я усмехнулся, в моем безумии был свой метод.

— Посмотри сюда. — Я показал ей стеклянную крышку. — Мы сможем наблюдать, как он готовится.

Она покачала головой.

— Ты точно спятил, Валдива. Все, я ложусь.

— Нет, нет, такое нельзя пропустить. Сейчас ты увидишь, как у тебя на глазах эти крошки превращаются в легкие снежинки белого попкорна. Полюбуйся, подивись, как из куска размером с сигаретную пачку получается целая сковорода восхитительного лакомства.

— У тебя мозги набекрень, Валдива. Я иду досыпать.

— И не посмотришь на чудо-чудное?

— Переживу.

— Замечательный попкорн.

— Мне очень нравится.

— Нравится. Попкорн нравится всем.

— Там всегда попадаются такие твердые кусочки, что о них можно сломать зуб.

— Микаэла, любовь моя…

— Ты выпил, Валдива?

— Моя дорогая, ты возляжешь на диване, а я буду кормить тебя этим сказочным лакомством. Твои алые губки…

Микаэла не дала мне закончить.

— Грег, ты начинаешь меня пугать.

— Помоги мне приготовить попкорн, любимая.

— Нет, правда, Грег… прекрати.

— При одном условии.

— Что за условие? — Она заметно нервничала.

— Помоги мне приготовить попкорн.

— Грег…

Еще секунда, и Микаэла выскочила бы из кухни. Мог ли я винить ее? Если твой спутник ведет себя так странно…

— Подожди, послушай, у нас дома это было большим событием. В пятницу вечером мама обычно приходила с работы, садилась и уже не вставала, а мы с Челлой, это моя сестра, мыли посуду после ужина, а потом делали попкорн. Это был… ну, как бы ритуал. Мы делали попкорн каждую неделю, из года в год. На моем счету, должно быть, тысячи сковородок. И, конечно, меня всегда тянуло посмотреть, как он хлопает. Я приподнимал крышку и бац! Эти горячие зернышки разлетались, как пули из автомата.

— Твоя мама, наверное, любила попкорн.

— Вообще-то нет. Постоянно жаловалась, что об него можно сломать зубы. — Я улыбнулся. — Но это был наш ритуал.

— И приготовление попкорна было главной его частью.

— Вот именно.

Она добродушно вздохнула.

— Хорошо. Давай сделаем. — Она ткнула меня пальцем в бок. — Только перестань нести чушь, ладно?

— Ладно.

— Тогда начинай.

— Подойди ближе… еще ближе.

— Грег, я же предупреждала.

— Тебе ведь хочется посмотреть, как он лопается?

— Только без глупостей, договорились?

Я положил на сковородку брикет.

— Не забудь про крышку, Грег, — напомнила Микаэла. — У меня два глаза и я хочу с ними остаться.

Она стояла рядом, но продолжала посматривать на меня с нескрываемым подозрением. Наверное, задавалась вопросом, что я еще такого отчебучу.

— Видишь, масло начало таять.

— Здорово.

— Пузырится.

— Класс!

— Вы смеетесь надо мной, Микаэла Форд. Вам не интересно.

— Да, Валдива, смеюсь. Да, мне неинтересно. Уж лучше бы я спала, чем…

— Вау, кажется, пора приподнять крышку. Нет… ложная тревога.

— Ты все-таки выпил.

— Слышишь? Шипит. Еще пара секунд… Нет, надо сделать погорячее. Сейчас добавлю газу. — Щелкнуло первое зернышко. Через стекло я видел, как кожура лопнула, и из невзрачного комочка вырвалась белая пена. — Не отвлекайся: пропустишь самое интересное.

— Грег!

Я обнял ее за талию и привлек к себе так, чтобы и она посмотрела через крышку.

— Грег, нам следует поговорить, установить некоторые границы. Полагаю, ты не…

— Вот оно! Трещит, как фейерверк, да?

— Ты сумасшедший. И ты меня пугаешь, поэтому…

— Есть! — Сохраняя на лице выражение полного восторга и не сводя глаз со сковородки, я прошептал так тихо, чтобы треск попкорна заглушил мои слова. — Подыграй мне. У тебя нет ощущения, что Феникс слышит каждое наше слово?

Надо отдать ей должное, она и бровью не повела.

— Ты тоже об этом подумал?

— И еще наблюдает за нами.

— Я не вижу ни одной камеры.

— Я тоже, — прошептал я, по-прежнему обнимая ее за талию и одновременно с улыбкой придурка глядя на сковородку. — Вспомни, как мы проходили процедуру дезинфекции. Вспомни, как Феникс указывал нам, куда идти. Он не мог делать это, не видя нас. Эй, посмотри, сколько получилось. Ты можешь объяснить, откуда это взялось?

— Не знаю.

Кукуруза взрывалась очередями, как будто кто-то стрелял из автомата, и нам приходилось подстраиваться под этот спорадический огонь, чтобы Феникс не подслушал нас через свои скрытые микрофоны.

Треск усилился, и я заговорил:

— Когда мы проходили дезинфекцию, Феникс наблюдал за нами.

— И, наверное, хихикал, видя нашу реакцию.

— Он не предупредил нас о спрее или холодном душе… Посмотри, еще не все зернышки лопнули.

— Так бывает всегда. Помнишь, что я говорила о зубах? — Кухню снова заполнила беспорядочная пальба. — Здесь что-то не так, верно?

— Я чувствую себя, как участник пип-шоу.

— Ребята живут в изоляции несколько месяцев. Возможно, подсматривать за нами их любимое развлечение.

— А если… Тебе посыпать солью? Если им нужно от нас что-то?

— Например?

— Кто знает, но вот что я тебе скажу… — Я взял вынужденную паузу. — Мы безоружны, мы зависим от них, они защищают нас и кормят. Я уже начинаю чувствовать, что мы полностью находимся в их власти.

— Что предлагаешь?

— Прошлой ночью я обнаружил кое-что интересное на листке бумаги. Попробую использовать.

— Что ты хочешь сделать?

Стрельба под крышкой прекратилась, и мне ничего не оставалось, как переключиться на легкий треп.

— Будешь попкорн с кофе? Или с содовой? — Я встряхнул сковородку. Попкорн поднялся под самую крышку. — Ну вот, что-то еще осталось. — Я перешел на шепот, спеша поделиться информацией. — Там были коды дверных замков. Как насчет ночной вылазки?

— Микаэла, Грег, доброе утро. — В наш разговор вклинился голос Феникса. — Хорошо выспались?

Мы отстранились друг от друга и повернулись навстречу бесплотному голосу.

— Отлично, спасибо, — вежливо ответила Микаэла. — Вот готовим завтрак.

— Конечно, вы же наши гости. В конце концов, за все заплачено вашими же налогами. Не стесняйтесь, угощайтесь и отдыхайте.

— Мы так и сделаем, спасибо, — пообещал я.

— Какие планы?

— Пожалуй, сегодня останемся дома.

Феникс рассмеялся.

— Да, на улице дождь.

— Как там шершни?

— Зараженные? Все еще ждут вас снаружи. Думаю, раньше, чем через день-два они не уйдут.

— Скажите, Феникс, вы знаете, что случилось с другими вашими гостями? С теми, кого приглашали сюда до нас?

— Они ушли. Конечно, мы — команда бункера — не знаем, куда именно. Надеемся и молимся, чтобы они нашли надежное пристанище. Что это за звук?

— Звук? — Микаэла невинно заморгала.

— Да, что-то похожее на выстрелы.

— Ах, это. — Она улыбнулась. — Всего лишь попкорн.

— Попкорн. Как громко. — Феникс замолчал, наверное, прислушивался.

— Должно быть, сковородка слишком близко от микрофона.

— Может быть, — согласился он. — Смотрите, не обгорите, ребята.

— Не беспокойтесь, — рассмеялась Микаэла. — А почему бы вам ни придти сюда?

— Хотелось бы, но правила не разрешают.

— Правила для того и существуют, чтобы их нарушать.

— Соблазнительная мысль. А теперь извините, мне надо идти. Небольшой инцидент в одном из вспомогательных отделов.

— Инцидент? Какой инцидент?

Но ответа не последовало. Несколько секунд мы еще стояли, глядя на стены и ожидая, что голос Феникса вот-вот вернется.

— Кажется, ему не до нас, — сказал я. — Давай посмотрим телевизор.

— Что ты делаешь. Микаэла?

— Ничего.

— Рисуешь?

— Угу.

— Рисуешь меня?

— Больше нечего.

— Я польщен.

— Не надо.

— Боишься щекотки?

— А что?

— А то, что я собираюсь тебя пощекотать.

Мы сидели в гостиной. Я ел попкорн и смотрел телевизор, а Микаэла устраивалась в большом, мягком кресле с карандашом и листком бумаги.

Я встал, втянул голову в плечи, развел по-обезьяньи руки и, шаркая по полу, направился к ней.

— Где моя красавица? Сейчас схвачу мою красавицу. Схвачу и защекочу до смерти.

— Попробуй и получишь оплеуху. — Она рассмеялась и бросила в меня подушку.

— Мунго не больно, — прорычал я. — Мунго защекочет красотку.

— Эй, подожди, дай мне нарисовать Мунго. Подожди, пока я закончу.

— Мунго подождет. — Я замер в позе чудовища со скрюченными пальцами.

— Так хорошо.

— Красотка любит Мунго?

— Мунго очень симпатичный. — Она улыбнулась, продолжая рисовать. — У Мунго большие круглые ноздри и большая бородавка на носу. У него выпученные глаза, мохнатые ресницы и большие страшные желтые зубы.

— Мунго хочет посмотреть.

— Мунго может подождать.

— Мунго не хочет ждать. — Я заворчал, как горилла. Господи, это дурацкое кривляние сводило меня с ума. Я горел желанием поговорить о Фениксе, поделиться своими подозрениями, но к тому времени уже убедил себя, что нас окружают не только скрытые, разбросанные по всему бункеру микрофоны, но и спрятанные камеры, установленные, по всей вероятности, на стенах и. конечно, с объективами не крупнее булавочной я защекочу тебя до смерти.

— Хорошо, иди сюда. Садись рядом. — Микаэла похлопала по широкому подлокотнику кресла и, когда я сел, протянула листок. — По-моему, губы получилось просто отлично, согласен? — Она ткнула карандашом в нечто, отдаленно напоминающее лицо с растянутым в улыбке ртом.

Контуры губ складывались из слов: с попкорном ловко придумано. Карандаш переместился на подбородок — он ведь нас не слышал?

— Ну, что ты думаешь? — Микаэла многозначительно посмотрела на меня.

— Поздравляю, как тебе это удалось? Подбородок точь-в-точь мой, но где же брови?

— Еще не закончила.

— Дай-ка мне. — Я забрал у нее карандаш и написал: осторожнее, он, может быть, смотрит. — Вот так. Леонардо умер бы от зависти.

Мы посидели еще немного. Все это время меня не оставляло ощущение, что за мной наблюдают. Микаэла продолжала рисовать, но было заметно, что и ей тоже не по себе. Я изо всех сил старался сосредоточиться на экране телевизора, но взгляд то и дело уходил в сторону, пробегал по стенам в поиске замаскированных телекамер.

— Послушайте, ребята, хорошие новости. — Феникс заговорил так внезапно, что Микаэла вздрогнула. — Руководство дало разрешение показать вам кое-что.

Мы переглянулись. С чего это он так разволновался?

— Грег, Микаэла, перейдите, пожалуйста, в гостиную.

— Мы в гостиной, Феникс, — сказал я, понимая, что он знает это не хуже нас. Сидит, небось, в своем логове и наблюдает.

Микаэла отложила карандаш и бумагу.

— Что вы нам покажете?

— Надеюсь, ребята, вас это обрадует не меньше, чем меня. Мы разработали проект под условным названием «Подай Руку Помощи», и вот теперь нам, наконец, позволили приступить к осуществлению того, что и является нашей главной обязанностью.

— Что же это за проект?

— Как следует из названия программы, мы протянем руку помощи тем, кто спасся, начнем обеспечивать отдельные группы продовольствием, лекарствами и оружием.

— Вы действительно намерены помочь нам? — изумленно спросила Микаэла.

— Да.

— Это не так-то легко, Феникс, — сказал я. — Вы же видели, что представляют собой города: вы не знаете, как мало осталось тех, кто сумел спастись.

— Но они есть. — Бархатный голос дрогнул. — Есть, Грег, и их больше, чем вы можете себе представить. Кроме того, наш бункер далеко не единственный. Таких объектов сотни по всей стране. Многие из них значительно крупнее и вмещают в себя до сотни человек.

— Вроде Ноева ковчега.

— Сотни ковчегов, Грег. И в каждом запасы продовольствия, семян, топлива. В этих комплексах собраны самые разные специалисты: агрономы, инженеры, ученые. Их задача — помочь восстановить страну. — Голос Феникса зазвенел, воспаряя к вершинам энтузиазма. — Нам предстоит начать все заново. И вы, Микаэла, Грег, можете стать частью этого начала.

— Но какова наша роль? — Осторожно, шепнул мой внутренний голос. Здесь что-то затевается. Кое-кто начинает строить какие-то планы.

— Нам нужны люди, — заливался Феникс. — Мы хотим, чтобы те, кто выжил, приходили в бункеры.

— Зачем?

— Мы обеспечим вас всем необходимым: продуктами, одеждой, — всем. Вы, Микаэла и Грег, вы, начнете с того, что приведете свою группу. Пусть ваши товарищи отдохнут, наберутся сил, а потом мы поможем взяться за организацию нового общества. Безопасного общества. Вы также могли бы…

— Подождите, Феникс. — Микаэла поднялась с кресла. — Вам ведь известно, что шершни бродят повсюду. Соотношение сил тысяча к одному не в нашу пользу. Мы уже пытались обосноваться на одном месте, но вынуждены были уйти.

— Мы вам поможем. — Феникс остановился. Пламенная речь, похоже, отняла у него немало сил. Из динамиков доносилось прерывистое, надсадное дыхание. — Мы бросим на них воинские части. У нас есть бронемашины, боевые вертолеты. Они обладают огромной огневой мощью, уж можете мне поверить, и мы используем ее, чтобы очистить нашу страну, сделать ее безопасной для нашего народа.

Я покачал головой.

— Вы намерены очистить города от шершней. Но что потом? Возводить неприятупыне стены вокруг Чикаго или Атланты?

— Понимаю, вы многое пережили, многое видели и настроены несколько скептически, но в Америке уже есть территории, в основном свободные от инфицированных или, как вы их называете, шершней.

— Надеюсь, вы извините меня за этот скептицизм, — сказал я. — Вообще-то мне, как и всем, хочется, чтобы такая работа началась как можно быстрее, но задача очень трудная.

— Да, — подержала меня Микаэла. — Там же все разрушено. Считайте, вам повезло, если удастся найти хотя бы один целый, не разрушенный или не сгоревший дом.

— Мы построим новые дома. Отремонтируем те, которые не слишком сильно пострадали.

— Вы хотите, чтобы мы вам поверили?

— Да, — сердито добавила Микаэла. — Где вы все были, когда страну рвали на части, когда людей убивали тысячами? Прятались в бункерах, смотрели по телевизору «Друзей» или разогревали гамбургеры в микроволновках.

— Микаэла. — Голос Феникса прямо-таки сочился искренностью. — Микаэла, нас застигли врасплох. Потребовались месяцы, чтобы перегруппироваться и перестроиться. Наши вооруженные силы понесли тяжелые потери. Да и не могли мы бомбить свои же города, верно?

— Ладно. — Она кивнула, но так и осталась стоять. — Расскажите, что вы собираетесь делать, как станете помогать таким, как мы.

— Рассказывать нет необходимости. Я все покажу. Пожалуйста, смотрите на экран.

37

Скрывавшийся где-то в глубине бункера Феникс нажал нужную кнопку, и картинка на большом настенном телеэкране сменилась. Только что я смотрел какую-то комедию, названия которой даже не знал, и вот уже законсервированный смех пропал, а перед нами возникла пустыня с пыльной дорогой и сотнями низкорослых, чахлых деревьев. С безоблачного неба светило низкое, утреннее солнце.

— Перед вами вид, — заговорил Феникс, — который открывается из военного бункера, расположенного в Техасе. Точное его местонахождение назвать не могу по соображениям безопасности. Как все происходит, вы увидите сами, вживую. Увидите и поймете, почему я настроен так оптимистично. Сейчас мы переключимся на другую камеру. Вот. — В нижней части экрана появился непонятный поначалу код: ТХ 03/23 ВНЕШ. КАМ.3

Едва Феникс произнес «вот», как картинка снова сменилась. Камера находилась футах в тридцати над землей и показывала часть какого-то крупного бетонного строения, выкрашенного вперемешку коричневой и тускло-желтой краской, вероятно, в целях маскировки. Часть кода изменилась. ТХ 03/23 осталось на месте, а дальше шло ВНЕШ. КАМ.5. Левая половина, наверное, обозначала местонахождение, а правую я расшифровал как внешняя камера номер пять.

Феникс прямо-таки задыхался от возбуждения.

— Вы видите? Видите, что происходит? Мы переходим в наступление. Берем назад то, что принадлежит нам по праву.

Я присмотрелся. Между деревьями мелькали фигурки людей. По их потрепанным одеждам и нечесаным волосам было нетрудно догадаться, что это шершни.

— Вот они! — воскликнул Феникс, и в ту же секунду откуда-то из-за бункера появились танки и бронемашины. Волна боевой техники устремилась вперед, сминая деревья, и уже через несколько секунд докатилась до шершней. Десятки мужчин и женщин падали под гусеницы или валились на землю, скошенные огнем пулеметов и автоматов. Свинцовый ливень беспощадно хлестал шершней, дюжинами сметая их на землю. Потом ударили пушки. Вскоре все исчезло в огне.

— Вот так, — пропыхтел Феникс. — Мы их бьем. Мы наступаем. И это по всей стране.

Мы не отводили глаз от экрана. На оставшихся в живых шершней уже надвигались шеренги пехоты. Конечно, шершни никогда не убегают. Они даже не дрогнули. Так и стояли с дубинками и молотками наготове, пока солдаты не перестреляли всех поодиночке. Ну, наконец-то, эти ублюдки получили свое. Мы не только от них отбивались. Мы также и побеждали.

Бой — или скорее, побоище — продолжался около часа. Когда с шершнями было покончено, танки уступили место бронированным бульдозерам, которым предстояло очистить пустыню от трупов. Тела сгребли в большие кучи, потом облили бензином и подожгли. К полудню дым от погребальных костров потянулся в чистое голубое небо.

Мы сидели, как завороженные. То, что происходило у нас на глазах, было едва ли чудом. Мы наблюдали возрождение нации. Нашей нации.

— У меня есть разрешение показать вам еще несколько сцен, — сказал Феникс. — Смотрите.

Код в нижней части экрана поменялся: ВЙМГ (наверное, Вайоминг?) 04/18 ВНЕШ. КАМ.2. Мы увидели военные вертолеты, обрушившие на шершней ракетные залпы. Далее все шло по уже знакомой схеме. Бронированные бульдозеры сгребли убитых в канавы. Затем их облили бензином. Подожгли. Гори огонь, гори! Кровь бурлила в моих венах. Да! Мы это сделали! Мы стерли с лица земли проклятую мерзость!

— Дальше, — сказал Феникс довольным тоном. — Сейчас я покажу вам кое-что другое. Опять-таки не имею права уточнять местонахождение, скажу лишь, что это один из Гавайских островов.

Полоска травы. Редкие пальмы. Скалы. Море. Вдали — накатывающие на песчаный берег мягкие волны. Добавьте к этому пейзажу полуденное солнце, и получится настоящий рай.

— Но ведь на Гавайях сейчас ночь, — заметила Микаэла.

— Вы правы, это вчерашняя запись. И, по-моему, это самая лучшая новость.

В общем-то, на экране почти ничего не происходило. С полдесятка парней лениво перекидывали мяч на траве. Потом в поле зрения камеры оказались две молодые женщины в армейской форме.

— Что вы нам показываете?

— А что вы видите?

— Как люди отдыхают.

— Вот именно. Чего вы не видите, так это шершней. Команда вышла из бункера.

— Хотите сказать, что на острове нет шершней?

— На острове больше нет шершней. Последнего уничтожили неделю назад. Все эти люди могут гулять без оружия, загорать, купаться. Неплохо, да?

— Великолепно, — с чувством сказал я. — Когда следующий рейс?

Феникс добродушно рассмеялся.

— Боюсь, придется немного потерпеть, Грег. Но когда-нибудь… кто знает?

Я взглянул на код. МКИ. Должно быть, гавайский остров Молокаи.

— Итак, — продолжал Феникс, — вы можете привести сюда, в бункер, своих людей. Теперь вы увидели вами: мы начали битву за освобождение Америки.

Я взглянул на Микаэлу. Она, как завороженная, смотрела на счастливчиков, разгуливающих по солнечному острову. Они были в раю.

Ночью все снова изменилось.

38

Когда я включил свет. Микаэла сидела на кровати. Вид у нее был обеспокоенный.

— Им не понравится, если мы начнем совать нос не в свое дело.

— Неужели ты действительно считаешь, что нас выбросят из бункера? Отдадут на растерзание шершням?

— Не хотелось бы рисковать.

— Никто ничего не узнает. Ночью здесь все спят.

— Ладно. Только дай мне минутку, чтобы одеться.

Я вышел из спальни в коридор. Время подходило к двум ночи. Ожидание затянулось, но зато я не сомневался, что команда бункера в главном корпусе уже спит, а запертые комнаты в пристройке не подключены к сигнализации. Конечно, никакой убедительной причины для того, чтобы нарушать запрет и злоупотреблять гостеприимством, шныряя по секретному объекту, у меня не было. Но что-то казалось мне подозрительным, что-то не вписывалось в предлагаемую Фениксом версию. Я помнил, как он (инстинкт подсказывал, что Феникс ОН, а не ОНА) подверг нас унизительной процедуре дезинфекции, а сам, наверное, пускал слюни, пялясь на Микаэлу. И еще мы знали, что он шпионил за нами, подслушивал все наши разговоры.

— Номера у тебя? — спросила Микаэла, выходя в коридор. Она надела зеленые брюки и джемпер.

— Здесь. — Я дотронулся до кармана.

— Если сработает сигнализация и завоет сирена, мы с тобой окажемся по уши в дерьме. Понимаешь?

— Не беспокойся.

— Военные не любят, когда люди не подчиняются приказам.

— Феникс не говорил, что он военный.

— Но наверняка подчиняется военным.

— Скажу, что я лунатик.

— Отличная мысль. А коды тебе просто приснились, да?

— За этими дверьми, возможно, ничего такого нет.

— Тогда зачем рисковать своей шкурой? Хочется заглянуть в комнату, где держат ведра и швабры?

— Феникс не все нам говорит. То есть, многое недоговаривает.

— А почему ты думаешь, что он не слышит нас сейчас? В стенах могут быть «жучки», разве нет?

— Могут, — согласился я. — Но надо же ему когда-то спать.

Она вздохнула.

— Ладно, давай покончим с этим.

Мы прошли по коридору мимо лестницы, которая вела к гостиной, миновали двойную дверь и оказались во втором коридоре или, точнее, в мрачном бетонном переходе с запертыми комнатами. Там было прохладно, неуютно и как-то мрачно. Микаэла повела плечами и потерла руки, покрывшиеся «гусиной» кожей.

— Нет, Грег, с какой стороны ни посмотри, мне это не нравится. — Она опять поежилась. — Двери заперты не просто так, а по какой-то причине.

Я вынул из кармана бумажку с порнографическим изображением доктора Рестлера и колонкой цифр.

— Видишь? 7608. Этим цифрам соответствуют буквы БП. — Я показал на дверь с надписью «Больничная палата». — Думаю, это то, что нам надо.

Но беспокойство Микаэлы только усиливалось.

— Ты ведь не собираешься туда заглядывать, а, Грег? Да там наверняка и нет ничего, кроме лекарств, пластырей и «уток».

Я просмотрел записанные номера, соотнося их с обозначениями на дверях и чувствуя себя при этом как какой-нибудь Али-Баба перед пещерой с сокровищами. Набери код, скажи «сезам» — и все твое.

— Посмотри. Возле этой двери нет никакой панели. — Я кивнул в сторону широкой двойной двери с непонятной надписью «Комм. П». — Как по-твоему, что там может быть?

— Не знаю, Грег. Откровенно говоря, мне наплевать. Послушай. — Она дотронулась до моей руки. — Не стоит нам туда соваться.

— Ты считаешь, что я чересчур любопытен?

— Да. Феникс предложил, чтобы мы привели сюда остальных. Давай не будем подводить ребят.

— Но он же не говорит нам всего.

— Например?

— Тебе не кажется, что приглашение Феникса войти в бункер оказалось уж слишком кстати? А то, что он показал? Как будто только и ждал удобного момента.

— Ты видел то же, что и я: военные начали наступление против шершней. Что тут странного?

— Может быть, и ничего. Я рад не меньше тебя.

— Но?

— Не знаю. Просто не знаю. — Говоря это, я провела ладонью по двери с надписью «Комм. П». Она казалась более солидной, чем другие, и напоминала дверь между отсеками подводной лодки. — Здесь резиновая прокладка. Значит, даже воздух не проходит. Но ты посмотри, что внизу.

— Что?

Я подергал выступающий край прокладки.

— Прогнила.

Мое открытие не заинтересовало Микаэлу. Она стояла, осматривая стены, как будто отыскивая объективы камер слежения. Вид у нее был слегка испуганный, как у человека ступившего на запретную территорию и ожидающего, что в любой момент откуда-то сверху прогремит суровый голос, приказывающий нам вернуться в свои комнаты.

— Черт, тут все расползается. — У меня в руке оказался длинный кусок резины, похожий на черную макаронину.

— Грег, пожалуйста, оставь все как есть. Нам влетит по первое число, если кто-то заметит…

— Говорю же, здесь все прогнило.

— Грег, я возвращаюсь в комнату. И ты тоже… пожалуйста.

— Микаэла…

— Не знаю, что ты рассчитываешь найти. Но на неприятности точно нарвешься. Подумай, у нас есть шанс привести сюда ребят. Неужели ты не понимаешь, что это для них значит? Они смогут поесть, выспаться, отдохнуть, снять напряжение. Феникс дает нам возможность пожить нормальной жизнью. Мы не можем подложить им свинью. Мы… Грег, в чем дело?

Я опустился на корточки и вытащил еще одну полоску. Она была холодная и влажная и лежала у меня на руке, как дохлая змея. Я выронил ее, и в этот момент из-под двери потянуло сквозняком. Воздух коснулся моих губ и носа. Сырой и холодный, он принес застоялый запах залитого водой погреба, как будто я отворотил камень, запечатывавший склеп. Пахло плесенью, грибком, сыростью, прелью. Воздух из-за двери пронизывал до костей, выбивал холодный пот и пробуждал видения пустых глазниц и белых костей.

— Грег? Что с тобой? — обеспокоенно спросила Микаэла. — Ты плохо выглядишь. Что-то не так?

Порыв воздуха ударил в лицо, принеся нечто липкое, мерзкое, ядовитое…

— Грег! Грег… нет!

Я ударил по ней кулаком. Еще. И еще. Я колотил по стальной двери, сдирая кожу с костяшек пальцев, и кровь текла по серой краске, по надписи «Комм. П».

— Они там… — прохрипел я сквозь стиснутые зубы. — Они… там…

— Шершни?

Я кивнул. Мышцы живота и спины уже скручивались и сплетались. Мне хотелось реветь от боли.

— Это… коммуникационный переход… «Комм. П». — Я заставил себя отойти от двери, чтобы не колотить по ней кулаками. — Это туннель, связывающий наш корпус с главным бункером.

— Успокойся, Грег!

Я сжал кулаки. Мышцы бугрились под кожей, словно норовя вырваться из-под нее.

— Они там… Там…

— Этого не может быть. Мы же разговаривали с Фениксом. Мы видели команду бункера. Это же настоящая крепость. Шершням сюда не забраться.

Я отступил к стене. Голова моя тряслась, пот заливал лицо, сердце колотилось как бешеное.

— Они там… Не знаю, как… но они там…

Она смотрела на меня огромными испуганными глазами.

— Грег, пойдем отсюда. Не приближайся к двери! Дай мне свою руку. Пойдем, тебе надо успокоиться, смыть кровь…

— Нет, я хочу знать, что здесь происходит.

Я вытащил из кармана смятый листок и еще раз прошелся взглядом по колонке цифр.

— Больничная палата. Конференц-зал. Нет, не то. А это что такое? — Я взглянул на дверь. — Оружейная комната. Здесь должно быть оружие.

— Пожалуй, с пистолетом в руке я бы чувствовала себя увереннее, — деловито заметила Микаэла. Похоже, она приняла для себя какое-то решение. — Скажи-ка мне код.

— 4799.

— Есть. — Она нажала четыре кнопки. Электронный замок загудел, потом щелкнул. Дверь открылась легко, от первого же толчка. Одновременно в помещении включился свет. — О, черт.

— Что?

— Пусто. Кто-то хорошенько почистил ее до нас.

Я оглядел комнату. Пустые полки. Пустые пирамиды, в которых когда-то стояли автоматы.

— Да, оружие здесь было. Но приятели Феникса, похоже, не хотели рисковать. Попробуй следующую.

Проходя мимо двойной двери с заляпанной кровью надписью «Комм. П», я снова почувствовал дрожь. Да, эти сукины дети были там, но как они проникли через стальные пластины? Ни электронного замка, ни кодовой панели. Не было даже ручек. Должно быть, дверь открывалась и закрывалась стой стороны.

— Грег? Ты уверен, что хочешь это сделать?

Я посмотрел на нее.

— Грег, ты плохо выглядишь?

Ты похож на сумасшедшего. Вот что она хотела сказать. Я знал, как выгляжу: раздутые ноздри, горящий взгляд безумца, прерывистое дыхание, но и прихватило меня сильно. Словно там, за тяжелой стальной дверью выстроилось не менее тысячи шершней, готовых ворваться в коридор и перемолоть нас в кровавый фарш.

Я сделал глубокий вдох, стараясь унять скачущее сердце, но, черт побери, мышцы продолжали извиваться, как клубок взбесившихся змей.

— Эта дверь не отмечена. — Меня самого удивило, как спокойно прозвучал мой голос. — Давай попробуем все двери.

— Хорошо. Называй первое число.

— 6731.

Микаэла набрала код на панели возле двери с табличкой «Зап. Оп». Ничего. Подождала. Ничего.

Дальше.

— 4411.

Она повторила операцию. Снова ничего.

— Следующее.

— 8730.

Знакомое гудение. Щелчок.

— Черт возьми, получилось! — Девушка толкнула дверь. Комната встретила нам мраком подземелья.

— Спокойно. Кажется, здесь нас никто не ждет. — Я сделал шаг вперед, поднял руку и пошарил по стене. Пальцы наткнулись на какой-то плоский выступ, и в тот же миг помещение залил яркий, слегка дрожащий свет. — Похоже, нам выпал джек-пот.

Микаэла прошла в комнату и с любопытством огляделась.

— Посмотри. Тебе это ничего не напоминает? Я бы сказала, что так должна выглядеть телестудия. Взгляни на это оборудование.

Подходящее сравнение. Комната примерно тридцать на сорок футов. Два ряда рабочих мест, оборудованные коммуникационными панелями и мониторами: на задней стене громадный экран и рядом с ним несколько электронных часов.

Я бросил взгляд на свои наручные часы.

— Они показывают время по всей территории Америки, от побережья до побережья.

— Должно быть, это что-то вроде запасного командного центра на случай, если главный не сможет выполнять свои функции.

— Если так, то мы можем делать здесь все то, что делает Феникс. Например, установить связь с другими бункерами.

— Наверное, — Микаэла задумчиво провела ладонью по запыленной панели. — Знать бы еще, как что работает.

— Попробуй.

— С чего начать?

— У тебя же был дома компьютер, верно? Ты ведь работала на компьютерах в колледже?

— Конечно, но…

— Принцип должен быть тот же. — Я нажал первую попавшуюся кнопку на терминале. Ничего не случилось. — Хм, может быть, сначала нужно включить какой-то центральный пульт… Не знаю… думай.

— Грег. — Она дернула меня за руку. — Посмотри на большой экран.

Настенный экран действительно ожил. Через пару секунд беспорядочное мельтешение сменилось разноцветной таблицей настройки со словами «Нажмите любую клавишу».

Микаэла наклонилась и повернула что-то под монитором. Экран засветился, на нем появилась такая же таблица настройки.

— Нажми какую-нибудь клавишу. — Я протянул руку и ткнул пальцем наугад. — Вот так.

— Думаю, нам надо поспешить, — сказала Микаэла. — несанкционированный вход в систему должен вызвать срабатывание защиты.

— Хорошо, еще пять минут и уходим. Что дальше?

— Подожди, кажется, что-то вырисовывается.

— Валяй. — Я пододвинул ей вращающийся стул. — У тебя это получается лучше, чем у меня.

Микаэла хмуро улыбнулась.

— Спасибо за доверие… хм, а вот это уже плохо.

Я взглянул на экран.

— Введите пароль. Ну?

— Есть предложения?

— А разве нельзя как-нибудь это обойти?

— Разумеется, можно, только я не представляю, с чего начать.

Она посмотрела на перепачканный кровью листок в моей руке.

— А там ничего нет?

— Посмотрим. — В глаза сразу бросилась бессмысленная подчеркнутая жирной линией фраза, идущая за словом ЗАПОМНИ! — Спасибо нашему забывчивому другу, — пробормотал я. — Попробуй вот это: клен орел зелен.

Ее тонкие пальцы забегали по клавиатуре. Боже, как же легко у нее все получалось.

Но: «Пароль неверен».

Микаэла вздохнула.

— Похоже, мы зашли тупик. Давай выбираться отсюда, пока…

— Нет. Это я… Тупица. Неправильно сказал. Пусть будет так: клен точка орел точка зелен точка.

— Хорошо, попробую.

«Доступ разрешен».

Мы оба замерли, словно в ожидании чуда. Чуда не произошло, но зато на экране появился длинный список слов.

— Это меню. Но разобраться в нем выше моих сил.

Я пробежал глазами список сверху вниз.

— Инвентарный список. Топливо. Оружейная комната. Почта. Архив. Персонал. Справочник. — Я покачал головой. — Выглядит не очень обнадеживающе, да?

— Не очень. Компьютер предлагает на выбор электронную почту, голосовую или видеосвязь. О, взгляни-ка туда, на стену.

Я проследил направление ее взгляда и увидел закрепленную в стене камеру.

— Будем надеяться, что сейчас нас никто не видит. — Я снова обратился к меню. Давай попробуем вот это. «Справочник».

Микаэла подвела курсор к соответствующему значку.

— Видишь колонку букв? АЛК, АРК и так далее, до ВЙМГ?

— Аббревиатуры названия штатов?

— Такие аббревиатуры же появлялись в нижней части экрана, когда Феникс показывал, что делается в других бункерах.

— Хочешь посмотреть еще раз?

— Не помешает.

— Выбирай.

— Давай ТХС. Феникс показывал нам техасский бункер. Помнишь, где армия наступала на шершней в пустыне?

— Помню. — Она опустила курсор к ТХС.

— Смотри, здесь десятка полтора номеров.

— Наверное, у каждого бункера свой цифровой код. Не могу вспомнить, какой был у того…

— Я помню: ТХС 03.

— Что ж, попробуй.

— Компьютеры, — раздраженно прошипела она. — Еще одни список. Теперь уже раздельно: внутренние и внешние. Тебе какой?

Я потер подбородок.

— Времени у нас мало. Давай наудачу.

Микаэла повела курсор вниз по списку и остановила его напротив 11.ВНУТР.

У этого компьютера был, похоже, талант доводить людей до бешенства. На мониторе возникло очередное меню.

Выбор: ночной режим. Дневной режим. Звук. Вкл/выкл.

Микаэла не стала ничего выбирать и просто нажала клавишу «Enter».

Я посмотрел на большой экран. Внизу четко просматривались белые значки кода, но больше ничего.

— Черт!

— Не забывай, что сейчас ночь. Может быть, перед нами столовая или какой-нибудь склад.

— Или спальня. Слышишь?

— Что-то слышу. Странный звук.

— Дыхание? Может быть.

— Переключись на другую.

— Попробую еще одну внутреннюю камеру.

Она вернула на экран меню и выбрала 01. ВНУТР.

— Почему бы ни начать с нумеро уно. О… опять не то.

Изображение было черно-белое.

— Камера работает в ночном режиме. Но я не понимаю, что мы видим. Уверена, что этот тот же бункер, который нам показывали вчера?

— Судя по коду, да. Но посмотри… о, черт… вот дерьмо!..

Микаэла вздохнула. В этом вздохе прозвучало все разочарование мира. Я и сам почувствовал то же самое, когда взглянул на большой экран. Сцена, заполнявшая его, весь целиком, от стены до стены, вполне могла сопровождаться субтитром: оставь надежды. Перед нами было что-то вроде гаража. Работавшая в инфракрасном режиме камера показывала все либо чернильно-черным, либо флуоресцентно-белым. Прямо посередине помещения стоял танк, за ним виднелись массивные стальные, частично приоткрытые, двери. Пол гаража устилал принесенный ветром песок. Его было столько, что в нем почти утопали гусеницы танка. По песку катился шар перекати-поля. И повсюду лежали тела, точнее, то, что от них осталось. Скелеты, обтянутые высохшей, истончившейся до шелухи кожей. Некоторые едва выступали над песком. Один труп, превратившийся в сухом воздухе пустыни в мумию, сидел в башне танка.

— Подожди, ты это видишь? — прошептала Микаэла. — Та что-то движется.

Между створками дверей в помещение проскользнули два крохотных пятнышка света. Остановились. Затем вместе поползли дальше. Секунду-другую я вглядывался в экран, пытаясь определить, что же это такое. Потом обе звездочки ушли в сторону и исчезли из поля обзора камеры.

— Крыса, — сказала Микаэла. То, что мы видели, было светом, отраженным от глаз грызуна и усиленным линзами телекамеры.

— Кажется, я уже знал, что будет дальше, но все-таки попробуй еще одну.

— Да, то, что вы увидите, может не доставить вам удовольствия, как говаривали раньше. Итак, леди и джентльмены, если у вас слабая нервная система, то отвернитесь. — Ее пальцы быстро забегали по клавиатуре. Теперь Микаэла знала, что надо делать. Первая камера, переключенная в ночной режим, показала спящего в углу большой, уставленной компьютерами комнату койота. Другие помещения предстали перед нами полностью, до неузнаваемости разоренными. Повсюду валялись мумифицированные трупы в армейской форме.

— Что-то случилось во время наступления, — тусклым, лишенным эмоций голосом сказала Микаэла. — В конце концов шершни все-таки взяли вверх.

Я покачал головой.

— Нет, это какая-то бессмыслица. Вчера мы видели прямую трансляцию. А этот бункер заброшен, по крайней мере, несколько недель назад.

— Он нас обманул. Показал нам что-то из архива. Если бы у нас было время, мы могли бы покопаться и отыскать эти записи. — Микаэла постучала по экрану. — В меню есть файл «Архив».

— Но зачем? Зачем ему обманывать нас?

— Может быть, из лучших побуждений. Хотел обнадежить. Показать, что не все так безнадежно.

— Не знаю, чего он хотел, но получилось только хуже. Попробуй какой-нибудь бункер. Хотя бы тот, в Вайоминге.

— Код помнишь?

Я покачал головой.

— Теперь это уже не имеет значения.

Она молча взялась за дело. Минут за десять мы заглянули, должно быть, в дюжину убежищ. Везде одно и то же. Так или иначе, все бункеры были захвачены. Убитые в ванных, убитые в кухнях, в гостиных, на рабочих местах. Полное разорение и запустение. Абсолютное уничтожение. Даже тот бункер на Гавайях, не избежал общей участи: скелеты лежали в песке, блестя костями на солнце и не привлекая даже чаек.

— Вот так, — прошептал я. — Ничего. А мы-то поверили Фениксу. Поверили, что правительство что-то еще контролирует. — Комната на экране дублировала Овальный кабинет в Белом Доме. Надпись внизу гласила: командный бункер номер один. Закопченные от дыма стены. Крысы, облепившие фигуру в деловом костюме, полулежащую под портретом Джорджа Вашингтона. — Сомневаюсь, что в живых остался хотя бы один сенатор или генерал.

Микаэла покачала головой.

— Но у нас есть возможность выйти сними на связь, значит, кто-то обслуживает бункеры?

— Предположу, что здесь действует автоматическая система. Компьютеры проработают еще пару месяцев, а потом генераторы выработают топливо и… все.

Глаза у нее заблестели.

— Значит, всему конец. Всему.

Я обнял ее за плечи.

— Но нам-то еще не конец. Мы живы. Ты, я, Зак и Тони. Где-то есть и другие.

— Сколько мы еще продержимся, Грег? Эти шершни… они, как неизлечимая болезнь, рано или поздно нас всех убьют. Всех до единого.

— Всех не убьют. Вот увидишь.

— А зачем жить? — Слезы набухли на ее глазах, задержались на ресницах и тихонько поползли по щекам. — Ради чего, Грег? Скажи, ради чего? Носить лохмотья и хлебать воду из канавы? Медленно подыхать с голоду? Состариться, одряхлеть и не иметь сил даже на то, чтобы убежать от шершней? Сидеть в грязи и ждать, когда тебя убьют? Это, по-твоему, жизнь?

— Послушай, ты будешь жить. И жить классно.

— Ради чего, черт бы тебя побрал?

Я опустился на корточки рядом с ней и легонько прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке.

— А кто родит мне детей?

Звук, сорвавшийся с ее губ, был чем-то средним между смехом и рыданием.

— Ты дурак, Грег. Дети? Возможно, я бы и подумала, если бы ты смог унести меня на какой-нибудь тропический остров.

И тут Микаэла расплакалась. Обняла меня за шею, прижалась и дала волю слезам. Ее хрупкие плечи сотрясались от рыданий, словно дамба, месяцами сдерживавшая напор эмоций, внезапно лопнула, и долго копившиеся напряжение, усталость, отчаяние прорвались этим потоком слез. Я обнял ее. Я гладил ее волосы и шептал ей на ухо какие-то слова. Обещал, что сделаю для нее все, что не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Мне уже начало казаться, что она никогда не остановится, и как раз в этот момент рыдания стихли. Железная воля, помогшая ей пройти через безумие и убийства, взяла верх над чувствами. Плач умолк, слезы остановились так резко, словно Микаэла нажала какую-то кнопку.

— Извини, Грег. Мне не следовало так распускаться.

— Все в порядке. Нельзя постоянно держать в себе эту боль, человеку нужна разрядка…

— Я в порядке. — Она отстранилась и повернулась к компьютеру.

— Микаэла, хватит. Того, что мы видели, вполне достаточно.

Она покачала головой.

— Нет, Грег, не достаточно. Мы не заглянули в еще одну комнату. — Курсор побежал вниз по списку. — В эту.

39

Выживание — нелегкое искусство. Оно не сводится лишь к тому, чтобы не дать событиям засосать тебя: не менее важно уметь нормально функционировать. Микаэла овладела этим искусством, о чем свидетельствовало и то, как умело она взяла под контроль свои растрепанные чувства.

— Давай посмотрим, что все-таки происходит в главном бункере.

— А как ты разберешься в этом? — спросил я, имея в виду появившийся на экране список из примерно трехсот объектов наподобие, возможно, того, в котором — то ли в качестве гостей, то ли в качестве пленников — находились мы.

— Легко. Здесь все пронумеровано, даже кресла. Наверное, для того, чтобы облегчить инвентаризацию.

— Спасибо бюрократии.

Она ввела код.

— Есть.

— Нам нужны только внутренние камеры.

— Начали. — Микаэла подвела курсор наугад к одному из значков. На большом экране тут же появился вид какого-то мрачного бетонного коридора, который мог вести куда угодно.

— Следующий. — Стрелка опустилась ниже.

— Ага, вот и камера пыток, — сказал я, увидев комнату, где мы проходили процедуру дезинфекции.

— Значит, мы не ошиблись: Феникс действительно наблюдал за нами.

— Чертов извращенец, наверное, пускал слюни, глядя, как мы раздеваемся и дрожим под этим проклятым дезинфектом. Знаешь, я начинаю сомневаться в моральных качествах нашего гостеприимного хозяина.

— Я тоже. — Она переключилась на следующую камеру. Перед нами возникла кухня, та самая, в которой мы готовили попкорн.

— Можешь дать звук?

— Попробую… да. — Она показала на появившуюся на экране зеленую полосу.

— Включи на полную. — Я смотрел на экран, размеренно ронявший в раковину жемчужные капельки воды. Микаэла добавила звуку. И тут же комнату наполнил звон, словно стальной шарик упал на дно металлического тазика. — Как видишь, старина Феникс мог не только подглядывать, но и подслушивать. Интересно, не наблюдал ли он за нами, когда мы принимали душ.

— Сейчас это не самая большая проблема. Посмотри лучше сюда.

Микаэла перешла на другую камеру. Комната на экране точь-в-точь походила на ту, в которой находились мы.

— Должно быть, это командный центр в главном бункере. Видишь те красные огоньки?

— Сигнализация?

— Наверное. — Она покачала головой. — Компьютер в бункере пытается предупредить, что кто-то подключился к нему отсюда.

— Но где же все?

— Посмотрим… подожди. Эй, кажется это кухня! Ну и грязища!

Кухня главного бункера, находившегося от нас на расстоянии примерно пятидесяти ярдов, отличалась от нашей лишь тем, что была раза в два больше. На столе валялись упаковки от продуктовых пакетов, в пластиковых контейнерах засыхал томатный соус с приклеившимися к нему зернышками риса. В углу громоздилась куча использованных одноразовых стаканчиков.

Микаэла наморщила нос.

— Образцовыми хозяевами их не назовешь, верно?

— Может быть, просидев под замком несколько месяцев, начинаешь не обращать внимания на такие мелочи. Постой. Там, на столе, какие-то предметы, похожие на пластиковые ложки. Можешь их увеличить? Хочу разобраться, что это такое.

— Минутку. Мне придется вернуться к меню. Ага, вот оно. Сейчас дам стопроцентное увеличение.

Я отчетливо видел то, что принял за ложки.

— Да, ребята, похоже, не очень-то полагаются на кофеин. Сколько там шприцев?

— Черт, не меньше дюжины. Даже кровь на иголках видна. Надеюсь, они еще не обзавелись вредной привычкой колоться чужим шприцем.

— Что ж, покайфовать здесь любят. Наверное, ради этого и обчистили больничную палату. Посмотри, сколько упаковок от демерола.

— Но мы еще никого не видели.

— Отсыпаются после вечеринки.

— Бдительности им не занимать.

Микаэла торопливо проверила остальные камеры. Сцены на большом экране сменяли друг друга: ванные, коридоры, кладовые, больничная палата (с пустыми полками).

— А теперь улы-ы-бо-о-чку! — пропела Микаэла, кивая на экран. Мы увидели самих себя, но задерживаться не стали. Следующей была комната отдыха, которую Феникс демонстрировал раньше, та, где люди читали, разговаривали, играли в поло. Я бы не удивился, увидев на диванах пару одурманенных наркотиками приятелей нашего милого куратора.

Черт… давненько здесь никто не занимался уборкой.

Действительно, просторное помещение хранило несвежие следы разудалой оргии. На полу пустые бутылки из-под вина. На кофейном столике несколько шприцев и немытые чашки. На стенах… со стороны это выглядело так, словно кто-то бросил пригоршню дерьма, а потом размазал его большими кругами.

Я покачал головой.

— Он снова нас одурачил. Здесь не было никого, по крайней мере, часов десять.

— Думаю, показал нам какие-нибудь архивные записи, может быть, годичной давности.

— Но зачем? Какой смысл? Что ему от этого?

— Возможно, никакого смысла и нет. Парень накачал себя дурью и решил повеселиться.

— Считаешь, он под кайфом?

— Не удивлюсь, если вообще спятил. — Она вздохнула. — Грег, у меня такое чувство, что никакой команды в том бункере вообще нет.

— Значит, Феникс там один.

— И не исключено, что очень давно. А в одиночестве так хочется чем-то подсластить жизнь. Черт, парень, возможно, впервые заполучил хоть какую-то компанию. Может быть, он уже забыл, когда в последний раз вылезал из этого каменного мешка.

— Господи. — Во мне шевельнулось неясное беспокойство. — Тогда нам надо первым делом выбираться отсюда. Кто знает, в какие игры ему захочется поиграть.

— Выбираться? Но как? — Микаэла огляделась. — Нас окружают бетонные стены в три фута толщиной и стальные двери без ручек.

— Должен быть какой-то другой выход.

— Черт.

— В чем дело?

— Похоже, мы все-таки кого-то разбудили.

Трудно сказать, откуда появилась эта фигура. Может быть, человек спал в кресле, не попадавшем в поле зрения камеры. Так или иначе, теперь он (или она) стоял перед объективом.

— Боже всемогущий… — кажется, это все же был мужчина — с огромной гривой черных завитых волос, с раскрашенным чем-то белым лицом. С глазами, густо подведенными черной тушью. Мне он напомнил киношного египетского фараона, ожившего благодаря вмешательству неких магических сил. Взгляд у него был остекленелый и при этой слегка удивленный, как у человека, разбуженного непривычным шумом.

Микаэла кивнула в сторону экрана.

— Если это Феникс, то ему не понадобится много времени, чтобы узнать, где мы.

Фигура исчезла из виду, и я сказал:

— Постарайся вернуться к камере в главном операторской. Он пошел туда.

— Что будем делать?

— Попробуем поговорить.

— Судя по всему, наш друг не в самом лучшем настроении.

— Может быть, он прислушается к доводам рассудка.

— Вот именно, может быть. По-моему, ему сейчас… Есть! — Она ударила по клавише, и мы снова увидели комнату, похожую на нашу, с компьютерами, мониторами и большим экраном на всю стену. — Вот он.

Высокий, неуклюжий человек медвежьего телосложения с лицом египетского фараона и копной непокорных черных волос ввалился в операторскую. Пару секунд он стоял, переводя взгляд с монитора на монитор, потом потер затылок: что же здесь, черт возьми, происходит?

Микаэла добавила звук, и мы услышали резкий повторяющийся звук.

Раскрашенный красавчик потряс головой, очевидно, в попытке рассеять наркотический туман. Потом вдруг замер.

— Момент истины, — пробормотала Микаэла.

Человек в операторской повернулся и поглядел на укрепленную на стене камеру. Белое лицо, напоминающее череп с провалившимися черными глазницами, заполнило собой экран. Выражение сонной растерянности слетело, как сметенный порывом ветра слой песка, обнажив маску ярости.

Тяжелый кулак обрушился на монитор компьютера. Из динамиков вырвался звериный рев.

Пальцы пробежали по клавишам, набирая нужный код. В следующий момент экран за его спиной вспыхнул, и на нем появились мы с Микаэлой.

Когда он заорал, я сразу понял, что это Феникс. Только мягкие, вкрадчивые нотки исчезли: на нас обрушилась дикая, неукротимая злость.

— Вам же сказали не входить в запертые комнаты! Вы нарушили правила! — Он смотрел прямо в камеру, и огромные черные глаза злобно таращились на нас с экрана.

— Знаете, какое наказание предусмотрено за умышленное уничтожение государственной собственности? В условиях чрезвычайного положения…

— Феникс!..

— Если вы сейчас же не вернетесь в свои комнаты, я вызову охрану. Вас расстреляют, слышите? Поставят к стенке и…

— Феникс! — звонкий голос Микаэлы, как ножом, разрезал его причитания. — Никакой охраны здесь нет. Вы здесь одни, не так ли?

— Персонал сейчас спит. Но если вы незамедлительно не покинете комнату, я разбужу охрану. Представляю, как они будут недовольны. Они просто наколют вас на штыки. Вот что я вам скажу, ребята, вы уже мертвецы. Вы мертвецы, мать вашу! Дохлятина! Падаль! — Его голос сорвался на крик.

— Феникс! — Я тоже повысил голос. — В бункере никого нет, кроме вас. Никаких морских пехотинцев, никаких инженеров, никаких врачей.

— Откуда вы знаете? Что вы вообще знаете? — Он вдруг замолчал, словно ему в голову пришла некая малоприятная мысль. Точнее, совсем неприятная. На лице появилось встревоженное выражение.

— Вы что, влезли в компьютер?

— Мы нашли код и смогли подключиться к камерам в других бункерах.

— Черт!

— Нам известно, что вы показывали архивные записи. Нам известно, что шершни захватили остальные убежища.

— Ублюдки… какого черта вы суете свой нос…

— Феникс, мы знаем, что в живых не осталось никого, что все погибли. Нет ни правительства, ни центрального военного командования. Система управления уничтожена.

Он молча смотрел в камеру, и выражение ужаса постепенно растекалось по неестественно белому лицу.

— Признайтесь, Феникс, вы ведь здесь один, да?

Он задумчиво пожевал полную красную губу.

— Ну, хорошо. Я просто хотел, чтобы вы… чувствовали себя комфортнее… черт, ребята, я только хотел, чтобы все было нормально, да? Мы живем в дерьмовом мире. Кому плохо от того, что где-то людям хорошо?

— Что теперь?

— Теперь? — Он пожал плечами. — Если хотите, задержитесь, погостите еще несколько дней. Отдохните. Ешьте, развлекайтесь. Можете даже разгуливать голышом, я не возражаю.

— Не сомневаюсь, — шепнула Микаэла.

— И мое прежнее предложение тоже остается в силе: приведите в бункер своих друзей. Мы могли бы устроить вечеринку, а? Вы же все платили налоги, верно? Пусть теперь эти поганые доллары поработают на вас. Забудьте весь тот ужас. Здесь безопасно. Расслабьтесь, ребята, и…

— А как насчет наркотиков?

Феникс осекся, покачал головой.

— Вон оно что. Вы и там побывали, да? — Он огляделся, словно хотел убедиться, не пропало ли что-нибудь.

Я решил немного схитрить.

— Мы видели достаточно.

— Что вы видели? Вы подключились к камерам?

Я пожал плечами.

— Ну… — Он изобразил гримасу раскаяния, как бы говоря, что ж, ладно, вы меня раскрыли. — И что? Какие же вы сделали выводы?

— Выносить суждения не наше дело. Чем вы там занимаетесь — это ваше дело.

— Надо же чем-то занимать время, верно? — Феникс улыбнулся. Как мне показалось, облегченно. — Так что оставайтесь, но только не суйтесь больше в эти комнаты, ладно? Это мое единственное условие. А потом приведите сюда своих друзей. Мы действительно могли бы… — Он картинно пригладил волосы, продемонстрировав белую, паучью руку. — Могли бы неслабо оторваться, верно?

Микаэла ткнула меня локтем в бок и тихонько прошипела:

— По-моему, Феникс беспокоится не из-за наркотиков. Есть что-то другое, что он скрывает. — Она повернулась к камере. — Одному, должно быть, нелегко.

— О, я и в детстве много времени проводил один.

— Вот как?

— Да, сидел у себя в комнате и слушал музыку. Другие ребята всегда считали меня странным. — Феникс снова пригладил волосы и подался вперед, так что его лицо заполнило весь экран. — С чего бы это? — Он рассмеялся, как человек, получающий удовольствие от собственных шуток. — Да и что плохого, если кому-то хочется быть непохожим на остальное стадо?

— Ничего плохого.

— Знаете, была такая старая группа «Кинкс», и в одной песне у них были слова: «Я не такой, как все».

— Я ее слышал. Отличная вещь.

— Это как бы мой гимн, девиз моей жизни, если угодно.

— Индивидуальность — это прекрасно. — Микаэла дружелюбно улыбнулась. — И какую вечеринку вы бы устроили, если бы мы привели своих друзей?

— Да какую хотите. У меня есть кое-что, вколешь — и как будто летаешь по Млечному Пути. Или вот «колеса» — чувствуешь себя волком в брачный сезон. Просекли фишку?

— Да.

— От вас, ребята, требуется одно: держаться подальше от этой комнаты. Там всякое чувствительное оборудование. Сломать легко, а чинить некому.

— Какое вам дело до него, Феникс? Оно же время равно никому не нужно. Правительства нет, штрафовать некому.

— Знаю, ребята, вы, конечно, правы. Но понимаете, я вроде как чувствую себя ответственным за все, что здесь находится.

— Он что-то скрывает, — снова зашептала Микаэла. — Присматривай за ним. По-моему, у него что-то на уме.

Я посмотрел на экран. Феникс отступил к столу и, сев за компьютер, как бы невзначай положил руку на клавиатуру и принялся постукивать по клавишам одним пальцем.

— Он нас отключает! — воскликнула Микаэла.

— Феникс! Что вы делаете?

— Ничего, ребята, правда, ничего. Просто два работающих коммуникационных центра забирают много энергии. Приходится экономить. Не беспокойтесь, все в порядке. Возвращайтесь в гостиную, и мы еще поболтаем. Попробуйте…

— Нет, вы нас не отключите. — Микаэла подвинула к себе клавиатуру. — Что вы скрываете?

— Не твое дело! А теперь выметайтесь оттуда! — Феникс запаниковал и, отбросив маскировку, подался к компьютеру.

Они работали наперегонки. Пальцы Микаэлы летали по клавишам, набирая коды камер, и «картинки» на экране с нарастающей быстротой сменяли друг друга.

— Ему понадобится еще несколько секунд, — бросила она. — Он просто отключит вспомогательную систему.

— А мы не можем отключить его?

— Если бы знать как.

— Что ты делаешь?

— Стараюсь получить доступ к как можно большему числу камер, прежде чем он успеет отрезать нас. — Микаэла взглянула на экран. — Ты заметил? Когда разговор зашел о наркотиках, Феникс охотно поддержал тему. По крайней мере не стал запираться. Он утаивает что-то другое… ага, есть! Я подключилась к новым камерам. Смотри на экран.

Передо мной мелькали коридоры, лестницы, переходы, прачечные, кладовые, спальни, больничная палата с пустыми коробками. В какой-то момент я увидел Феникса. Он стучал по клавишам с яростью маньяка и ревел: «Убирайтесь! Вон! Вон! Вон!»

Потом появился плохо освещенный коридор. Микаэла набрала очередной код. На экране возникла комнате, словно залитая до самого потолка водой. Я с трудом различил контур закрытой двери, затем ванны.

— Ерунда какая-то. У тебя сбой. По-моему, одно изображение наложилось на другое.

— Это невозможно.

Я напряженно вглядывался в ванную, стараясь определить, чем она заполнена, туманом или дымом. Но что бы это ни было, оно имело розовый оттенок. И в этом тумане или дыму покачивались некие, словно подвешенные на невидимых веревках, предметы.

— Сейчас увеличу изображение, — сказала Микаэла.

Камера приблизила одну из подвешенных штуковин. Что-то темное, имеющее условно округлую форму заполнило экран. Оно было похоже на вызывающую чувство омерзения миниатюрную планету с отвратительными лохмотьями отростков и изуродованной буграми и наростами поверхностью.

Потом предмет, медленно вращаясь, поплыл вверх.

— О, Боже.

Крик Микаэлы застрял у меня в ушах. Я тоже подался назад, чувствуя, как перехватило горло, потому что там, на экране, покачивалось огромное, жутко деформированное лицо. Похожие на крысиные хвостики пряди волос колыхались в жидкости, поддерживавшей эту страшную голову.

Глаза открылись. Два громадных круглых глаза с какими-то липкими белками и крохотными злобными зрачками. Рот разверзся, явив хищную пасть акулы. И изо рта вырвался звук, бывший одновременно и стоном, и ревом, и предупреждением.

Так вот какую тайну скрывал Феникс.

— Бог мой, эта штука в бункере. — Я отступил от экрана, словно от него исходило дыхание прокаженного. — Это улей.

40

ЭТО УЛЕЙ…

Слова эти прокатились по комнате, отразились от бетонных стен и, вернувшись, ударили меня, как молотом.

ЭТО УЛЕЙ.

— Он в главном бункере. — Микаэла поежилась, не выдержав пристального взгляда чудовища.

— Господи, Феникс живет рядом с ним. Почему?

Она с отвращением покачала головой и вернулась к компьютеру.

— Попробую что-нибудь еще. — Я заметил, что ее лицо покрыто потом. — Следи за экраном, Грег. Хочу узнать, чем он занимается, пока есть возможность.

Экран по-прежнему показывал мерзкую, плавающую в розовом желе голову с обращенными к камере поросячьими глазами. Да, смотрела она в камеру, но мне казалось, что она смотрит на нас, с ненавистью и злобой, словно знает, что мы здесь.

Микаэла продолжала работать, но теперь «картинки» с других камер не занимали весь экран, а располагались по его периметру.

Нам нужно полное представление о происходящем, — объяснила она, — поэтому я и вывожу на экран как можно больше камер.

Если только Феникс не станет возражать. — Я бросил взгляд на заднюю дверь. — Может, он уже идет по переходу с винтовкой.

Микаэла покачала головой.

— Нет, Феникс боится заражения… боится по-настоящему. Не забывай, он заставил нас пройти процедуру дезинфекции.

— Да, но ведь это не мешает ему жить в одном бункере с ульем, так что риск инфекции присутствует постоянно.

— Думаю, ему трясучка не грозит.

— Почему.

— Он охраняет улей.

— Посмотри, ты снова попала в коммуникационный центр. Видишь, в самом углу. — Феникс не отрывался от компьютера, колотя по клавиатуре с упорством сумасшедшего, — то ли программа оказалась слишком сложной, то ли он разбирался в операционных системах ненамного лучше нас.

Из динамиков неслось:

— Вы еще пожалеете… пожалеете… все, ребята, считайте, вам конец… дерьмо… чертово дерьмо…

— Посмотри, Грег, — окликнула меня Микаэла. — Теперь понятно. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, как будто прикоснулась ими к чему-то отвратительно липкому.

— Черт, вот ублюдок… грязный, мерзкий ублюдок.

Камера скорее всего висела где-то рядом с гнусной головой. Мы видели злобные, немигающие глаза и колыхающиеся космы. Мы видели черный язык, похотливо облизывающий покрытые тошнотворными язвами губы. Но сейчас мое внимание привлекло нечто другое. Это была широко распахнутая двойная дверь, находившаяся позади пульсирующей стены розоватого желе, точно такой, какую я видел в Льюисе. И к этой вот стене были приклеены какие-то предметы. Нет, называть людей предметами жестоко. Пусть даже эти люди мало походили на людей. Проклятый улей захватил их и использовал по своему назначению. Я видел съежившиеся, практически досуха высосанные тела, обтянутые кожей скелеты, сморщенные останки.

— Вот почему Феникс был такой гостеприимный, — прошептала Микаэла.

Я сглотнул подступивший к горлу тошнотворный комок.

— Мерзавец, он скармливал своих гостей этой твари.

На некоторых еще сохранилась одежда. Я узнал знакомые зеленые джемпер и брюки. На ногах мальчика с дырками вместо глаз были такие же, как у нас, дурацкие белые сандалии. Выйдя в них на улицу — и тебя примут за клоуна.

Жалкое и жестокое зрелище.

Феникс заманил их туда. Я представил, как это могло случиться. Он обливал гостей дезинфектантом, опаивал каким-нибудь наркотиком, а потом бросал на пульсирующую стену. А что было потом? Может быть, эта тварь выпускала какие-то червеобразные присоски или трубки, которые проникали под кожу жертвы. Монстр пожирал их, высасывая кровь, как вампир.

— Я вас предупреждал, — заорал Феникс. — Но вы сами хотели… вам надо все знать… все секреты… мои секреты. — Его голос дрожал от гнева. — Что ж, ребята, пришло время расплаты. Теперь-то мы сочтемся!

— Ты чудовище! — крикнул я. — Да, ты, ты чудовище. Не эта тварь, а ты! Ты скармливал ей детей. Ты…

Феникс повернулся и помахал рукой.

— Прощай, Мистер Неудачник!

Он привычно пригладил своей клешней черные волосы и показал нам средний палец. Потом ткнул этим же пальцем в какую-то клавишу. В то же мгновение большой экран погас. Я оглянулся — все компьютеры отключились.

— Ну вот. — Микаэла всплеснула руками и откинулась на спинку стула. — Он все-таки до нас добрался.

— Пора уходить. Кто знает, что еще на уме у этого подонка.

— Не буду спорить.

Она поднялась, и в этот же миг в динамиках громко щелкнуло. Над нашими головами громыхнул гром.

«Взрыв», — подумал я. Этот безмозглый маньяк взорвал бомбу. Микаэла отшатнулась к стене, заткнув уши. И тут комнату наполнил усиленный черт знает до каких децибел голос Феникса.

— Прочь! Прочь отсюда! На выход! — Понимая, что Микаэла не услышит меня, я медленно повторил то же самое, выразительно шевеля губами. Девушка кивнула и бросилась к выходу я выбежал вслед за ней, с силой захлопнул тяжелую стальную дверь. Но голос Феникса грохотал и в коридоре.

Боже, как он орал.

— ТУПИЦЫ! ВОТ ВАМ. БЕГИТЕ. БЕГИТЕ! КУДА ХОТИТЕ. НО БЕЖАТЬ НЕКУДА! И СПРЯТАТЬСЯ НЕГДЕ! ВЫ В БЕТОННОЙ КОРОБКЕ. ЗДЕСЬ НЕТ ОКОН. Я СКОРМЛЮ ВАС ЗАЖИВО. — Он причмокнул, словно предвкушая роскошное пиршество. — В ВАШИХ ВЕНАХ СЛАДКАЯ КРАСНАЯ КРОВЬ. В НЕЙ ПОЛНО ВИТАМИНОВ. ОНА ТАКАЯ ПОЛЕЗНАЯ И СЫТНАЯ. — Он рассмеялся. — ВОТ ТАК. ВВЕРХ ПО ЛЕСТНИЦЕ. В ГОСТИНУЮ. ВЫ МЕНЯ НЕ ВИДИТЕ, НО ЗАТО ХОРОШО СЛЫШИТЕ, НЕ ТАК ЛИ?

Я думал, что Феникс уже включил звук на полную мощность, но он добавил еще. Мы бежали, прижав ладони к ушам, но проклятый грохот все равно проникал, казалось, прямо в мозг.

Куда мы бежали? Я не знаю. Мы просто спасались от гремящего, раскалывающего голову голоса. Словно какой-то безумец вколачивал нам в уши раскаленные гвозди. Я взглянул на Микаэлу — у нее даже слезы выступили на глазах.

— НЕВЕЖЕСТВЕННЫЕ ИДИОТЫ! — со снисходительной жалостью говорил Феникс, обращаясь к нам, как к неразумным детишкам, сунувшим пальцы в розетку. — РАЗВЕ ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ? Я ВЫХАЖИВАЮ ОРГАНИЗМ, КОТОРЫЙ ВЫ НАЗЫВАЕТЕ УЛЬЕМ. КАК ГРУБО. ЭТО НЕ УЛЕЙ. ЭТО ВЕРШИНА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ. НОВАЯ ЖИЗНЬ НА СТАДИИ ЛИЧИНКИ. ОНА ВЫРАСТЕТ И ПРЕВРАТИТСЯ В НЕЧТО ПРЕКРАСНОЕ. ПОСЛЕДНЯЯ СТАДИЯ МЕТАМОРФОЗЫ — ИМАГО. НО ВЕДЬ ВАМ НЕИЗВЕСТНО ТАКОЕ СЛОВО, ДА? БАБОЧКА — ИМАГО УРОДЛИВОЙ ЛИЧИНКИ, ПОЖИРАЮЩЕЙ ЛИСТЬЯ.

Мы бежали из одной комнаты в другую. Теперь я искал выход. Не надо быть гением, чтобы понять — у Феникса есть в отношении нас некий план. И цель этого плана заключается в том, чтобы скормить нас чудовищу в ванной.

— ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ В ТОМ ВИДЕ, КАКИМ МЫ ЕГО ЗНАЕМ, ПРИШЕЛ КОНЕЦ. РАЗВЕ ЭТО НЕ ПРЕКРАСНО? ЛЮДИ — МОНСТРЫ. ДА, МОНСТРЫ. ВСЕ ЭТИ ВОЙНЫ. ВСЕ ЭТО БЕСЧЕЛОВЕЧНОЕ ОТНОШЕНИЕ ДРУГ К ДРУГУ. А ОТКУДА ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ? Я ВАМ СКАЖУ: ЭТО НАЧИНАЕТСЯ В ШКОЛЕ, ГДЕ ОДНИ ДЕТИ, С ДЕРЬМОМ ВМЕСТО МОЗГОВ, НЕ ДАЮТ ПРОХОДУ ПРИЛИЧНЫМ РЕБЯТАМ. КОГДА ТЕБЯ ШПЫНЯЮТ ТОЛЬКО ЗА ТО, ЧТО ТЫ НЕ ТАКОЙ, КАК ВСЕ. КОГДА ТЕБЯ ГОНЯЮТ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ ИНАЧЕ, ЧЕМ ДРУГИЕ, ИЛИ ИНТЕРЕСУЕШЬСЯ НЕ ТЕМ, ЧЕМ ИНТЕРЕСУЕТСЯ ИХ ЖАЛКИЙ, УБОГИЙ МИРОК. ВАМ ЭТО ЗНАКОМО, РЕБЯТА? ВЫ БЫЛИ ДРУГИМИ? ВАС ТОЛКАЛИ В СТОЛОВОЙ ТАК, ЧТО ПОДНОС С ЛАНЧЕМ ЛЕТЕЛ НА ПОЛ? ВАМ ЗАЛАМЫВАЛИ РУКУ, ПЛЕВАЛИ В ГЛАЗА И СМЕЯЛИСЬ ПРИ ЭТОМ В ЛИЦО? БЫЛО ТАКОЕ, А, РЕБЯТА?

Я вбежал в кухню. Но голос не отставал.

— ПОСЛУШАЙТЕ! — взревел Феникс, и на полке задрожали тарелки. А на столе лопнуло стекло.

Схватив за плечи Микаэлу, я развернул ее и прижал к себе, защищая от разлетающихся осколков. Что-то ужалило меня в щеку. Я потрогал лицо и увидел на пальцах кровь.

— ПОСЛУШАЙТЕ! — громыхнул голос. — ВАМ КОНЕЦ, ВАРВАРЫ. НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК ГРЯДЕТ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ВЫ НЕДОСТОЙНЫ ЛИЗАТЬ НОГИ. ДА! БЕГИТЕ! БЕГИТЕ! НО ОТСЮДА ВАМ НЕ УЙТИ!

Я ударил ногой по двери раздевалки. Оттуда можно попасть в коридор, ведущий к наружной двери. Но ведь двери пневматические. Без ручек. Там даже зацепиться не за что. И они под контролем Феникса.

— ОТЛИЧНО, РЕБЯТА. ВЫ ПОВЕСЕЛИЛИСЬ. ТЕПЕРЬ МОЯ ОЧЕРЕДЬ.

Я остановился. Микаэла схватила меня за руку. Лицо ее было белым от страха. Феникс собирался сыграть с нами какую-то свою, садистскую игру. Из динамика доносилось его тяжелое дыхание, напоминающее порывы штормового ветра. Вдох… выдох… вдох… Я ощущал его возбуждение и даже слышал глубокий низкийй гул его бьющегося сердца. Гулкий ритм наполнял выложенную плитками комнату, смешиваясь с влажным причмокиванием.

В ушах у меня звенело, но я все же чувствовал: звук стал другим.

Первой догадалась Микаэла.

— Кондиционер. Я его не слышу.

Я протянул руку к вентиляционной решетке. Ничего.

— Черт… Он отключил подачу воздуха, хочет нас задушить.

— Но воздуха здесь хватит на несколько дней, — возразила она. — Какой смысл…

— Я ЧЕЛОВЕК ТЕРПЕЛИВЫЙ, ГРЕГ. БУДУ СИДЕТЬ ХОТЬ МЕСЯЦ. СИДЕТЬ И СМОТРЕТЬ, КАК ТЫ И ТВОЯ СУЧКА БУДЕТЕ ПоДЫХАТЬ ОТ УДУШЬЯ, КАК ВЫ НАЧНЕТЕ ХРИПЕТЬ, КАК У ВАС ГЛАЗА ПОЛЕЗУТ НА ЛОБ. ВЫ БУДЕТЕ УМИРАТЬ МЕДЛЕННО… ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО.

— Да пошел ты…

— Извращенец, — добавила Микаэла.

ДАВАЙТЕ, СМЕЙТЕСЬ… ИЗДЕВАЙТЕСЬ! МНЕ К ЭТОМУ НЕ ПРИВЫКАТЬ. Я С ЭТИМ ВЫРОС. Я ВЕСЬ ПОКРЫТ БРОНЕЙ. ВАМ МЕНЯ НЕ ЗАДЕТЬ. А ВОТ Я ПРИЩЕМЛЮ ВАМ ЗАДНИЦЫ. ВЫ БУДЕТЕ ПОЛЗАТЬ НА КОЛЕНЯХ, И УМОЛЯТЬ МЕНЯ СОХРАНИТЬ ВАМ ЖИЗНЬ. — Он хихикнул. — ДЕРЖИТЕСЬ ПОКРЕПЧЕ, ДЕТКИ. У МЕНЯ ДЛЯ ВАС ЕСТЬ ПАРОЧКА СЮРПРИЗОВ. ВАМ НЕ ПРИДЕТСЯ ДОЛГО ЖДАТЬ.

41

— ПОСЛУШАЙТЕ… ГРЕГ? МИКАЭЛА? ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ. ПОЧЕМУ БЫ НАМ НЕ РАЗВЛЕЧЬСЯ, А? УГАДАЙТЕ, ЧТО Я СЕЙЧАС СДЕЛАЮ? ВСЕ ВАРИАНТЫ ПЕРЕДО МНОЙ НА ЭКРАНЕ, КАКУЮ КНОПКУ НАЖАТЬ? НУ, ПОДСКАЖИТЕ. ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ.

Голос Феникса по-прежнему бил в уши. Я оглядывал раздевалку. О том, чтобы сдаться на милость Фениксу, не могло быть и речи. Что-то подсказывало, что прежде чем скормить нам улью, он попытается поковыряться в наших мозгах. У этого парня была очевидная склонность к милым гадостям. Если он возьмет верх, мы станем его игрушками. Ну, уж нет.

Но что, черт возьми, я мог сделать? Открыть дверь в дезинфекционную камеру? Нет. И даже если бы мы открыли ее, то оказались бы перед другой стальной преградой, толщиной в руку, отделяющей нас от внешнего мира. В общем, мы с Микаэлой оказались в положении жуков, посаженных в стеклянную банку каким-нибудь юным натуралистом. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ему взбредет в голову оторвать нам крылышки?

Микаэла тоже огляделась. Смотри, ни смотри — раздевалка как раздевалка. Выложенные плиткой стены. Ни одного окна. Деревянные скамейки. Шкафчики для одежды, полки с резиновыми сандалиями и комплектами одежды. Над головой обычный бетонный потолок с лампой дневного света.

— ЭЙ… РЕБЯТА, ПОИГРАЙТЕ СО МНОЙ!

— Забавляйся в одиночку! — крикнула Микаэла.

Голос вернулся. Хриплый, возбужденный, горячий. Я представил, как Феникс сидит у компьютерного терминала, раскачиваясь взад-вперед, с раскрасневшимся лицом и липкими пальцами. И на экране перед ним мы. Озираемся, ищем выход. Действительно, жуки в стеклянной банке. Мечемся по комнате, ощупываем стены, в надежде обнаружить потайную дверь, заглядываем под скамьи, всматриваемся в вентиляционную трубу. Бесполезно. Мы в лапах маньяка.

— ЗНАЕТЕ, Я МОГУ СДЕЛАТЬ КОЕ-ЧТО ПО-НАСТОЯЩЕМУ КРУТОЕ! — Феникс ухмыльнулся. — ДА, ЭТО КРУТО. А ЗНАЕТЕ, ЧТО Я ПРИДУМАЛ?

— Пошел в задницу! — огрызнулась Микаэла.

— В ЗАДНИЦУ? Я МОГУ ОТЫМЕТЬ В ЗАДНИЦУ ТЕБЯ, СУЧКА. ЗНАЕШЬ ЧТО? Я ВИДЕЛ ТЕБЯ ГОЛОЙ В ДУШЕ. У НАС КАМЕРЫ ПОВСЮДУ. ЗАДНИЦА У ТЕБЯ, КАК ЯГОДКА. Я БЫ ТОБОЙ ЗАНЯЛСЯ. ТЫ БЫ У МЕНЯ ПОКРУТИЛАСЬ. ДАЖЕ ПОКРИЧАЛА БЫ. НУ, КАК, ХОЧЕШЬ?

— Эй, Феникс! — сказал я. — Так что ты там задумал? Расскажи.

— О? ГОТОВ ПОИГРАТЬ, А, ГРЕГ?

Я кивнул.

— Давай, сделай нам сюрприз.

— ТАК ВОТ. Я ТУТ СИДЕЛ И СМОТРЕЛ НА ПАНЕЛЬ КОНТРОЛЯ ТЕМПЕРАТУРЫ. ВСЕ ПРОСТО, СДВИГАЕШЬ РЫЧАЖОК ВНИЗ, И ТЕМПЕРАТУРА ПАДАЕТ ДО ТОЧКИ ЗАМЕРЗАНИЯ. Я МОГУ ПРЕВРАТИТЬ ВАШИ КОМНАТЫ В ХОЛОДИЛЬНИК. СТЕНЫ ОБЛЕДЕНЕЮТ, ИНЕЙ НА ПОЛУ… А Я СИЖУ И СМОТРЮ, КАК СИНЕЮТ ВАШИ ЛИЦА. НУ, КАК? — Шутка ему понравилась, и он рассмеялся.

— Вы ведь не сделаете это, Феникс, да? — Микаэла посмотрела на стену. — Мы ведь ничего плохого вам не сделали.

— ДА, ВЕРНО! — Он замолчал, и комнату наполняло лишь хриплое дыхание. — МИКАЭЛА, ЗНАЕШЬ, ВОЗМОЖНО, Я НЕ СТАНУ ТЕБЯ ЗАМОРАЖИВАТЬ, ЕСЛИ ТЫ СДЕЛАЕШЬ КОЕ-ЧТО ДЛЯ МЕНЯ.

— Что?

— МЕДЛЕННО… МЕДЛЕННО… РАЗДЕНЬСЯ. НАЧНИ С ДЖЕМПЕРА. ТЫ ЖЕ ВИДЕЛА, КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ. ПОДРАЗНИ МЕНЯ. ЕСЛИ ПОСТАРАЕШЬСЯ, Я ОСТАВЛЮ ТЕРМОСТАТ В ПОКОЕ. ЧТО ТЫ НА ЭТО СКАЖЕШЬ?

Черт побери, что ты придумаешь потом, когда тебе наскучит это?

Я не доверял Фениксу. Ни на грош. Нужно искать выход. Ищи, Валдива! Сказал я себе. Должно же быть что-нибудь.

— ТАК, МИКАЭЛА… ПРИПОДНИМИ ЕГО… МЕДЛЕННО И ПЛАВНО… ТАК… ДА, ТАК…

Дыхание сделалось громким и учащенным. Микаэла, взявшись за низ джемпера, потянула его вверх, обнажая плоский живот. Я понимал, что она тянет время. Но долго это продолжаться не могло.

Где же выход? Я снова осмотрел шкафы для одежды. Они стояли у самой стены, высокие, от пола до потолка. Каждый состоял из трех секций, двенадцати отдельных кабинок с кодовыми замками. Мое внимание привлекла полоса на полу. Кто-то тащил что-то тяжелое, тяжелое и твердое — некоторые плитки даже потрескались. Полоса заканчивалась у днища крайнего шкафчика. Такие следы остаются от тяжелой мебели. Значит… я уже не прислушивался к плотоядному сопению Феникса, несомненно, занятого созерцанием обнаженной женской груди. Шкафчик, к которому вела полоса, выбивался из общего строя, выступал вперед на пару дюймов. Кто-то притащил его туда, в одиночку и не смог подвинуть вплотную к стене. Кто-то… Феникс? Но с какой стати ему так напрягаться?

— СНИМИ ЕГО… СНИМИ… НУ!

Микаэла начала стягивать джемпер, и в этот момент вмешался я.

— Отойди к стене.

Удивленная, она отступила и поспешно опустила джемпер.

— ЭЙ, МИКАЭЛА, НЕ СТЕСНЯЙСЯ. СНИМИ ЕГО!

— Стой там! — крикнул я, и, ухватившись за верхний край шкафчика, потянул его на себя. Он подался и с грохотом рухнул на пол. Несколько плиток раскололись. Микаэла посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

— ЭЙ, ПРКРАТИ! УБИРАЙСЯ ОТТУДА!

— Слишком поздно, Феникс. Я обнаружил то, что ты пытался скрыть. — За упавшим шкафом скрывалась массивная дверь. — Надеюсь, выход найден.

— Черт, а если это какой-то переход, ведущий в главный бункер?

— Тогда я просто разнесу этому ублюдку голову. — Ручки на этой двери не было, но зато имелось стальное колесо. Я повернул его и услышал, как внутри стального блока что-то щелкнуло.

— ОСТАВЬ ЕЕ В ПОКОЕ. ВАМ ОТТУДА НЕ ВЫЙТИ!

К черту! Не обращая внимания на голос, я крутил и крутил колесо, и когда мне уже начало казаться, что этой работе не будет конца, внутри щелкнуло еще раз, громче, и на меня дохнуло свежим воздухом.

— Держись рядом, Микаэла. — Я налег на дверь, и она медленно открылась. Помещение, находившееся за ней, было не больше чулана.

Вот дерьмо. Неужели тупик? Нет, не может быть.

Ага. Чулан-то без потолка. Я щелкнул выключателем, и пустоту заполнил свет. Вверх уходила труба наподобие каминной, закрытая вверху крышкой. И туда же, к крышке, уходила металлическая лестница высотой примерно в пятнадцать футов.

Я взял Микаэлу за руку и прошептал одними губами:

— Следуй за мной.

И тут Феникс дал волю гневу. Он бушевал так, как бушевали, наверное, древние языческие боги.

— УБЛЮДКИ! Я ЖЕ СКАЗАЛ ВАМ УБИРАТЬСЯ. Я ОБЕЩАЛ ПРИЩЕМИТЬ ВАМ ЗАДНИЦУ! ВСЕ… ХВАТИТ! ПОЛУЧАЙТЕ!

Я сжался, ожидая взрыва или шипения ядовитого газа. Но произошло другое: Феникс выключил свет. Всего-то. Однако тьма утопила все, полная, абсолютная тьма. Мы словно оказались в гробу, под десятью футами земли.

— О, Боже, — прошептала у меня за спиной Микаэла. — Грег? Я ничего не вижу.

— Вытяни руку. Вот… есть.

— Он отключил электричество.

— Теперь это уже не важно. Следуй за мной. Шагни вперед. Так, нащупала?

— Да.

— Это перекладины лестницы.

— Господи… что он еще задумал?

— Успокойся. Ему нас не достать. Феникс не выползает из своей норы.

— Но…

— Попробуем подняться. Микаэла. Я пойду первым. Ты за мной.

— А если люк заперт?

— Там колесо, как на двери. Замок, должно быть, открывается вручную. Феникс нам помешать не сможет. — Я поставил ногу на нижнюю перекладину. — Поэтому он и забаррикадировал ту дверь. Готова?

— Да.

— Поднимайся не спеша.

В голову уже лезли мысли: падение, ушибы, переломы… Если бы что-то такое случилось на самом деле… нет, об этом лучше не думать. Осторожно, не спеша. Я поднимался по узкой шахте в кромешной темноте. Казалось, она обволакивала меня, словно клубы черного дыма. Можно было сколько угодно напрягать глаза, чтобы увидеть хоть отблеск света, но… света не было. Зато из мрака выплывали фиолетовые черепа, готовы с лохмотьями кожи и мяса и прочие гадости.

Тем временем Феникс перестал орать, как полоумный. Я знал, что он не смирился с нашим побегом. Может быть, в этой шахте тоже есть камеры ночного видения? Может быть, он вслушивается в доносящиеся до него звуки и ждет вскрика или падения? Как бы ему, наверное, хотелось, чтобы кто-то из нас поскользнулся и рухнул в черную бездну, на бетонный пол.

Почти добрались, — прошептал я. — Да, почти.

Конечно, я и понятия не имел, сколько еще осталось, но хотел подбодрить Микаэлу. Она была где-то внизу. Иногда, нащупывая перекладину, девушка касалась рукой моей ноги. Один раз я наступил ей на пальцы, но она даже не вскрикнула. Наверное, и ей подъем давался нелегко: наверное, и ей мерещились невидимые, тянущиеся из темноты руки, готовые схватить за лодыжку и сдернуть вниз. Мое сердце колотилось все громче и громче. Тишина действовала мне на нервы. Феникс что-то замышлял. Может быть. Он мог каким-то образом контролировать люк над нашими головами. Если ему удастся закрыть крышку, заблокировав замок, то мы снова окажемся в его власти. И тогда он сможет либо заморозить нас, либо отравить каким-нибудь газом. Но нет, такой исход не соответствовал бы его планам. Мы нужны ему живые и здоровые, чтобы он смог скормить нас тому розовому вампиру. Не исключено, что Феникс воспользуется каким-нибудь наркотическим газом, чтобы подчинить нас своей воле, и тогда мы очнемся в объятиях жуткого желейного монстра, опутанные бесчисленными присосками…

Боже, да кончится ли когда-нибудь эта лестница?

Я продолжал подниматься. Медленно и осторожно. Становясь на каждую перекладину двумя ногами. Не спеша. Не торопясь. Одна ошибка, и ты навеки останешься здесь с переломанными костями. Да и еще и Микаэлу увлечешь за собой.

Затем вернулся голос. Он пришел снизу и устремился вверх по шахте, как лава, извергающаяся из чрева вулкана.

— ЭЙ, РЕБЯТА, ТАМ, ВОЗЛЕ ВАННОЙ, ЕСТЬ ЭКРАН, НЕДАВНО Я ПОКАЗЫВАЛ ВАС ТОМУ, КОГО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ УЛЬЕМ. ДОГАДАЙТЕСЬ, КАК ОН ОТРЕАГИРОВАЛ. НУ? — Фениксу явно не терпелось поделиться с нами какой-то новостью.

— ВАЛДИВА, ТЫ БЫ ВИДЕЛ! ЭТО ЧТО-ТО!

Моя голова ударилась о крышку люка.

— РАЗВЕ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ, КАК ОТРЕАГИРОВАЛА НА ТЕБЯ МОЯ КРАСАВИЦА?

— Давай, Феникс! — Я уперся ногами в перекладину, плечом в люк и ухватился обеими руками за стальное колесо. — Расскажи, что ты увидел.

— ЭТО БЫЛО ЧТО-ТО. ТАКОЕ ВЫРАЖЕНИЕ НА ЕЕ ЛИЧИКЕ Я ВИДЕЛ ВПЕРВЫЕ. КАК ОНА ОБРАДОВАЛАСЬ!

Ну же, поворачивайся. Колесо заскрипело.

— И чему оно обрадовалось, Феникс?

— НЕ ДОГАДАЕШЬСЯ? А ВЕДЬ У ТЕБЯ. ВАЛДИВА, ЕСТЬ СВОЙ МАЛЕНЬКИЙ СЕКРЕТ, НЕ ТАК ЛИ?

— Что же это за секрет?

— ОНА УЗНАЛА ТЕБЯ, ВАЛДИВА. ТЫ ДЛЯ НЕЕ СВОЙ, ТЫ ТОЖЕ ПРОДУКТ УЛЬЯ.

— Пусть будет по-твоему, Феникс.

— ТЫ ВЕДЬ ДАЖЕ НЕ ЧЕЛОВЕК, ВАЛДИВА.

— Неужели? — Колесо повернулось на четверть оборота. Щелкнуло. — И что же мне теперь делать?

— ПРИХОДИ СЮДА И ПОЗДОРОВАЙСЯ С СЕСТРИЧКОЙ.

— У меня другие планы, Феникс.

— ТЫ ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ, ВАЛДИВА. НЕУЖЕЛИ НЕ ПОНИМАЕШЬ? С ТОБОЙ СЛУЧИЛОСЬ НЕЧТО ПРЕКРАСНОЕ.

— Да, Феникс, ты прав. — Я уперся в крышку люка, и она с шипением, какое бывает, когда открываешь бутылку содовой, подалась. В бункер хлынул воздух. — Только не думай, что мы тебе поверили.

— ПОСЛУШАЙ МЕНЯ, ВАЛДИВА, ТЫ ПЕРВЫЙ ИЗ НОВОГО ПЛЕМЕНИ ЛЮДЕЙ.

— Прощай, Феникс.

— МОЖЕШЬ НЕ ВЕРИТЬ МНЕ НА СЛОВО, НО НЕ ЗАБЫВАЙ, ТОЛЬКО ТЫ УЗНАЕШЬ ТЕХ, КТО ПРОХОДИТ ТРАНСФОРМАЦИЮ.

Я откинул крышку, и она с грохотом упала на бетонную крышу. Лунный свет заполнил шахту. Свежий, прохладный ветерок обдувал мое лицо, освежал вспотевший лоб.

— Выбрались! — шепнул я Микаэле и вылез на крышу.

— ТЫ САМ УЛЕЙ, ВАЛДИВА. ТЫ — УЛЕЙ! — несся мне вслед голос Феникса. — И УЛЕЙ УНАСЛЕДУЕТ ВСЮ ЗЕМЛЮ!

— Дай руку. — Наклонившись над шахтой, я увидел, как девушка отпрянула, отчаянно вцепившись в верхнюю перекладину лестницы.

— Микаэла, быстрее.

— Грег, а что если он прав? Что если ты один из них?

— Кого ты слушаешь? Сумасшедшего?

— ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ СО СВОИМ ЦАРСТВОМ, ВАЛДИВА? ЧТО ТЫ СДЕЛАЕШЬ С МИКАЭЛОЙ? ОНА ИЗ ТЕХ, КТО ОБРЕЧЕН НА ВЫМИРАНИЕ.

— Он лжет. Ему нужно, чтобы мы остались. Давай же, протяни руку.

— ВАЛДИВА, ПРИДЕТ ДЕНЬ, И ТЫ УБЬЕШЬ МИКАЭЛУ. МЫ ОБА ЭТО ЗНАЕМ.

Какое-то время она смотрела на меня своими черными, сияющими, как бриллианты, глазами. Сомнение и страх смешались на ее лице. Микаэла не могла вернуться в бункер, но хотела ли она уйти вместе со мной?

Наконец решение пришло. Она потянулась вверх. Я схватил ее за руку и помог выбраться.

— ТЫ ЕЩЕ ВЕРНЕШЬСЯ, ВАЛДИВА. ЗДЕСЬ ТВОЯ СЕМЬЯ. ЗДЕСЬ ТВОЯ СЕСТРА. СЕСТРА ПО КРОВИ. ТЫ ЗАХОЧЕШЬ ЕЕ УВИДЕТЬ. ТЫ ДОЛЖЕН ЕЕ УВИДЕТЬ. ОНА ОТКРЫВАЕТ РОТ. ОНА ЗОВЕТ ТЕБЯ. СЛЫШИШЬ, ВАЛДИВА?

Искаженный бетонной шахтой, отдающийся эхом, приглушенный, он пришел — протяжный, бессловесный зов, похожий на отчаянный крик ребенка. Умоляющего не оставлять его одного. Я услышал этот странный, призрачный и бесконечно тоскливый голос, и волосы на голове у меня встали дыбом. Я замер на крыше бункера, вслушиваясь, ощущая бег миллионов крошечных насекомых. Вылезших из-под кожи у меня на спине, чувствуя, зная, что их породил…

УЛЕЙ.

Слово вонзилось мне в мозг, и я уже не мог ничего поделать. Улей. Я посмотрел на свои руки. Чьи это руки? Человека? Или чудовища?

Дрожь пробежала по телу, унялась и сотрясла меня снова, когда из шахты донесся горестный, молящий крик.

— Грег. — Микаэла взяла меня за руку. Я никогда не слышал, чтобы она говорила так мягко, так нежно. — Грег, идем. Нам надо убираться отсюда.

Я подошел к краю крыши. До земли было примерно пятнадцать футов. Все вокруг казалось тихим, мирным и спокойным. Залитая лунным светом искусственная лужайка отливала неестественной зеленью. Ни души. Ни малейших признаков шершней. Даже останки мертвых исчезли, растащенные, должно быть, медведями и одичавшими собаками.

Поиски спуска не заняли много времени. Рядом с бункером росло высокое дерево, ветви которого почти касались крыши. Я взглянул на Микаэлу. Она улыбнулась в ответ, сверкнув белыми зубами.

— Не беспокойся. Я справлюсь. — Одним ловким движением Микаэла перепрыгнула на ветку, добралась до ствола и легко, с кошачьей грацией, спустилась на землю. Я последовал ее примеру. Ветка согнулась и заскрипела под моим весом, но выдержала. Вскоре я уже стоял рядом с Микаэлой.

Со всех сторон нас окружал лес, огромный и молчаливый. Ни ветерка, ни шороха. И нам тоже не о чем было говорить. Микаэла кивнула в сторону леса. Я кивнул в ответ.

И мы побежали.

42

Лунный свет пронзал кроны деревьев, и его тонкие лучи серебрили землю. Стволы деревьев тянулись вверх, напоминая причудливые готические колонны. Микаэла бежала рядом со мной, ее белые резиновые сандалии беззвучно мелькали над мягким ковром мха. Мы бежали быстро, но при этом почему-то не уставали. Радость спасения из бетонной гробницы с обитавшими в ней сумасшедшим маньяком и чудовищем несла нас как на крыльях. Полчаса мы мчались по тропинке, потом выскочили на дорогу. Нам не потребовалось много времени, чтобы отыскать гараж. Многократно проклятый мною джип стоял, как ни в чем не бывало, словно поджидал нас.

— Скажи, я не сумасшедшая? — Микаэла с улыбкой покачала головой. — Может, мне это все приснилось? Мы действительно были в ловушке?

— Не приснилось. — Я перевел дыхание. — Боже, как же хорошо дышать свежим воздухом.

Микаэла прислонилась к капоту джипа, обмахивая лицо ладонью.

— Черт, мне жарко в этом джемпере. — Она поднесла к носу рукав. — Проклятый запах…

Джемпер полетел в угол гаража.

Микаэла повернулась и посмотрела на меня. Лунный свет ласкал ее смуглые плечи. Она убрала назад волосы, и я увидел ее груди с темными сосками.

Наши взгляды встретились.

— Грег, докажи мне, что ты человек. — Ее пальцы коснулись моей щеки. — Можешь?

Я стащил свой джемпер.

— Вот мое сердце. Вполне человеческое. — Я взял ее руку и прижал ладонью к своей груди. — Чувствуешь?

— Докажи, что ты человек.

Я обнял ее за плечи и привлек к себе. Ее прохладные груди прижались к моей горячей, как раскаленный металл, коже. Мои губы нашли ее губы, сухие и жадные. Наши языки устремились навстречу друг другу.

Мир, Вселенная, небо и звезды — все перестало существовать, все на какое-то время исчезло. Все взорвалось и слилось в один бесконечный поцелуй. Микаэла гладила меня по спине, а я прижимал ее к себе с такой силой, что она не могла вздохнуть и только шептала:

— Грег, Грег. Докажи это, докажи мне. Ну же.

Я опустил руки и, нащупав пояс ее брюк, рванул их вниз. Она, задыхаясь, стащила с меня мои, и тут же стала целовать мою грудь и живот.

Ее губы спускались все ниже, и, наконец, это случилось. Страсть, разбуженная Микаэлой, вырвалась, подобно раскаленной лаве вулкана, взметнув пламя и разбросав во все стороны искры. То был неодолимый инстинкт, брат-близнец другого, заставлявшего меня убивать. Он взорвался во мне, потряс меня, овладел мной, и я уже не мог остановиться, как не мог остановиться тогда, когда темная, неведомая сила повелевала хватать топор и крушить черепа.

Я поднял ее, развернул — она лишь ахнула от изумления — и посадил на капот джипа. Разметавшиеся волосы закрыли ее лицо, но я видел жадный блеск глаз. Видел, как блеснули зубы за судорожно раскрывшимися лепестками губ. Ее ноги поднялись и обхватили меня. Ее руки вцепились в меня, и я почувствовал, как она напряглась, словно пронзенная острым уколом боли. И потом ее глаза закрылись в ожидании того, что должно было последовать за прелюдией.

Я вошел в нее резким толчком бедер. Затаенное дыхание вырвалось коротким порывом ветерка, коснувшегося моего уха. Она подалась навстречу, шепча какие-то слова, которых я не понимал. Да это и не требовалось. Я знал, чего она хочет. Сжав ее талию, я снова погрузился в нее. Еще глубже.

— О! — Сдавленный вскрик эхом отскочил от стен. — Только не останавливайся. Прошу тебя, только не останавливайся.

Я бы не смог остановиться, если бы даже захотел. Ритм наших тел совпал, и я поймал себя на том, что наблюдаю за ее ртом. Губы стиснуты, как будто все ее силы уходили на то, чтобы еще плотнее прижаться ко мне бедрами. Потом они разомкнулись, раздвинулись в улыбке, явив восхитительные белые зубы. И тут же снова сошлись вместе для поцелуя. Я наблюдал за движениями ее рта с каким-то странным изумлением и любованием. Он постоянно менялся. Дыхание учащалось, и губы темнели и увеличивались. Между ними проскользнул язык, пробежался влево… вправо. И тут же, когда я нанес удар, от которого задрожал весь джип, эти губы затрепетали, сдерживая рвущийся из ее горла крик. Она закусила нижнюю губу, но остановить бурный поток переполнявших ее ощущений уже не могло.

— Еще… пожалуйста… еще. Да!

Плотина рухнула, волна подхватила ее, вознося к вершинам наслаждения. Она замотала головой, и ее волосы хлестнули меня по плечам. Ее крики наполнили мои уши. Тело выгнулось дугой, устремляясь навстречу мне, и я подался навстречу ей, увлекаемый могучей и неподвластной рассудку и воле силой. И тогда атомы моей плоти и костей снова взорвались.

Когда я опомнился, мы сжимали друг друга с такой силой, словно слились в единое существо. И потом еще долго не разжимали объятий, даже не шевелились, но лишь вслушивались в постепенно затихающее дыхание друг друга, словно ждали, когда мир станет самим собой и вернется на привычную орбиту.

43

В лесу перекликались птицы. Их крики разлетались между деревьями и терялись в лесу. Я сидел на заборе, отрешенно вглядываясь в утренний туман, но видел не лес, не сбегающую к гаражу лужайку, а прекрасное тело Микаэлы.

Моя сумка лежала на том самом месте, где я ее оставил, но в ней не было ничего, кроме захваченных из Салливана джинсов и рубашки. Ботинки и кожаная куртка остались в бункере Феникса. Микаэла еще спала. Впервые за долгое время меня посетили мысли о будущем. Чем была наша горячая ночь любви? Что толкнуло нас в объятья друг друга? Пьянящий воздух свободы? Или нечто более глубокое и прочное, что-то, что не заканчивается с рассветом? Я надеялся на последнее. Поверьте, мне вовсе не улыбалось будущее в одиночку.

Сквозь дымку тумана стали пробиваться солнечные лучи. Вскоре я ощутил их тепло на лице и руках и скажу честно, это было прекрасно. Прекрасно увидеть настоящий солнечный свет после заточения в бетонном отеле старины Феникса. Но вслед за чувством облегчения и покоя пришло и неясное беспокойство. Мне вспомнились слова нашего гостеприимного тюремщика-садиста. Он утверждал, что я продукт улья. Что чудовище, которое он кормил и холил, узнало меня. Признало во мне своего.

Ну, нет, Феникс. Ты просто выживший из ума сукин сын. Ты придумал эту сказку, чтобы удержать нас в бункере. Единственная твоя цель — скормить нас улью. Если бы мы остались, то закончили так же, как и все остальные: превратились бы в мешки из кожи и костей. Тварь выпила бы нашу кровь и оставила валяться, как сброшенное с веревки тряпье.

Ублюдок. Извращенец. Убийца. Во мне закипала злость. Он заманивал в бункер людей, давал им кров, одежду и пищу, а потом подсовывал их прожорливому монстру.

Будь у меня под рукой динамит, я бы взорвал это проклятое убежище к чертовой матери.

— Похоже, сегодня утром нам придется самим искать себе завтрак.

Я оглянулся — Микаэла стояла у дверей гаража. Запасной одежды у нее не оказалось, и она надела одну из моих теннисок, которая, как мини-юбка, едва прикрывала ей бедра. Руки сложены на груди, черные волосы рассыпались по плечам…

Микаэла шагнула ко мне и остановилась. Мы оба молчали, не зная, что сказать, и я вдруг подумал: неужели сейчас каждый из нас сделает вид, что ничего не случилось? Неужели все закончится словами о том, что «мы просто друзья», поцелуем в щечку, похлопыванием по плечу? Неужели больше ничего не будет?

Но я не хотел этого. Мы проекрасно подходили друг к другу. Между нами установилась тесная связь. И не только физическая.

— Грег… — произнесла Микаэла таким тоном, будто намеревалась сообщить нечто важное, но тут взгляд ее упал на мои босые ноги. — Тебе нечего надеть?

— Нечего. Те белые сандалии я больше носить не собираюсь.

— Я тоже. Даже в гроб не надену. — Она неловко улыбнулась. — Черт, опять не то сказала. Мы же видели…

— Вчера… — начал я.

— Да?

— Ну… знаешь, мне понравилось, как… В общем, как все было… — Я замялся, подбирая слова, и, разумеется, выбрал не самые лучшие. — Все было естественно.

Она покачала головой и улыбнулась.

— Да, Грег, очень естественно.

— Извини, у меня плохо получается… то есть… черт… в общем, ты можешь думать, что хочешь, но мне понравилось… нет, не понравилось… я не так сказал. Но я не хочу, чтобы этим все закончилось… не хочу, чтобы нам хватило одной ночи…

Микаэла приложила пальцы к моим губам.

— Шшш. Мне тоже понравилось. И даже больше. — Ее глаза лукаво блеснули.

— Я так долго ждал кого-то особенного человека.

Меня прорвало.

Она снова дотронулась до моих губ.

— Ты можешь думать, что хочешь, но мне кажется, что я нашла кого-то особенного человека.

Ее руки обвили меня, а губы оказались вдруг совсем близко. Ее дыхание щекотнуло мое ухо.

— Пойдем в гараж, Грег. Докажи, что прошлая ночь не была сном.

Мы занялись любовью, а потом уснули. Проснувшись, я увидел на стене тени двух фигур и приподнялся. Через открытую дверь в гараж вливался поток яркого света, а потому лица мужчин, один из которых держал в руке что-то вроде дубинки, оставались в тени.

— Бог мой, Грег, прости. Извини, я… Не думал, что ты… ну, понимаешь.

— Бен? Зак? Ребята, вас разве не учили, что перед тем как войти, надо постучаться? — Хотя они и застали меня врасплох, я не смог сдержать улыбки.

Бен, извиняясь, поднял руки. Пальцы у него, как всегда, дрожали.

— Ну и ну. Мы никак не ожидали, что найдем здесь кого-то. Думали… о, да это же Микаэла! Черт… извини, приятель. Я даже не…

— Бен, — вмешался Зак. — По-моему, нам с тобой лучше выйти, а?

Я рассмеялся и покачал головой.

— Дайте мне пару минут, хорошо?

Они вышли из гаража, и я лишь тогда понял, что дубинка в руке Зака была обрезом. Едва дверь закрылась, как Микаэла выглянула из спального мешка и погладила меня по ноге.

— Похоже, сохранить наши отношения в секрете уже не получится. Они нас застукали.

Я улыбнулся.

— Меня это не волнует.

— Меня тоже. А теперь иди, не заставляй ребят ждать. Им, наверное, хочется узнать, что с нами случилось. — Она посмотрела на мои босые ноги. — Похоже, у тебя нет другого выхода, как все же надеть те миленькие белые сандалии.

— А, черт…

После того как Бен и Зак выслушали наш рассказ от приключениях в бункере, и, в свою очередь, ввели нас в курс последних событий — ничего особенного, все полагали, что нас уже нет в живых, хотя ребята регулярно наведывались к гаражу, — мы отправились к руинам одного придорожного магазинчика. Рядом с ним находилась придорожная цистерна для воды, превращенная в нечто вроде склада одежды. Микаэла оставила себе мою тенниску, но выбросила зеленые брюки и сандалии. Она предпочтя им шорты и спортивные туфли. Она также подобрала себе джинсовую куртку, которую из-за жары не стала надевать, а просто повязала вокруг пояса. Что до меня, то, порывшись в ящике с обувью, я выудил пару коричневых рабочих ботинок, пришедшихся мне точно по ноге. Зак перебрал пару пластиковых мешков, набитых куртками и пиджаками, и, в конце концов, бросил мне какой-то пухлый сверток.

— Вот, — сказал он, — возьми. Немного попахивает, но зато размерчик как раз твой.

Кожаная куртка принадлежала, должно быть, какому-нибудь байкеру, который, наверное, гонял «харлей» уже на небесах. Она провоняла бензином, и несколько проведенных в мешке месяцев тоже не добавили ей свежести, но привередничать не приходилось. Куртка оказалась как раз по мне и была в хорошем состоянии, если не считать потертостей на локтях. Возможно, ее прежний хозяин любил помахать кулаками или просто пару раз слетал с мотоцикла на полном ходу. На спине, окруженная россыпью заплат, красовалась изрыгающая пламя голова дракона.

— Все в порядке, — сказал Зак. — Не думай, она не с мертвеца. Малыш нашел ее в одной часовне, висела там прямо на крючке. Дай ей проветриться пару часов, и запах исчезнет.

Около часа ушло на то, чтобы приготовить завтрак. Тем временем Бен совершил обычный объезд окрестностей и. возвратившись, доложил, что шершней поблизости нет.

За завтраком ребята рассказали, что Тони увел всю группу в горы, где удалось обнаружить несколько нетронутых летних домиков. Шершни туда, похоже, не забредали. Если ничего непредвиденного не случится, группа могла бы переждать в этих домиках лето, а потом, ближе к зиме, двинуться на юг. Реальная жизнь со всеми ее тяготами и опасностями, столь непохожая на безбедное существование обитателей Салливана, снова поразила меня своей беспросветностью. Запасы истощались. Шершни не давали им обосноваться на одном месте. Сколько лет отпущено этим скитальцам? Что будет, когда кончится топливо? Как быть, когда под рукой не окажется запасной свечи зажигания или лопнет последняя покрышка? Рано или поздно переведутся консервы, и в разрушенных домах не найдется уже и корки хлеба. Что тогда? Что будет тогда?

Я смотрел на своих товарищей, спешащих утолить голод, а видел то, что ждало нас в будущем. Видел ясно и отчетливо, как наяву. Мы бредем, спотыкаясь и падая, через заснеженную равнину. На нас жалкие лохмотья. Изможденные лица с ввалившимися щеками и выпирающими скулами. Один за другим мы падаем и остаемся лежать. Руки почернели от холода. Из протершихся ботинок торчат обмороженные пальцы. Мы умираем. Да, я виду это так же ясно, как вижу Зака, потирающего лысину ручкой ложки. Я вижу это так же ясно, как вижу улыбающуюся Микаэлу. И я вижу ее в этом не столь уж далеком будущем: она ковыляет навстречу ветру и снегу с ребенком на руках. С ребенком, который настолько замерз и ослаб, что даже не плачет. Я вижу все это так, словно кто-то, Бог или Дьявол, дам мне возможность заглянуть в будущее. Воображение? Нет. Это то, что произойдет на самом деле. Ладно, я вовсе не утверждаю, что обладаю каким-то сверхъестественным даром прозрения. Ничего подобного. Но даже если все эти люди не умрут на заснеженном поле, они все равно умрут. От чего-то другого: от истощения, от какой-нибудь инфекции, от скверной воды, или их убьют плохие парни. Так или иначе — конец один. Часы пущены. Они отсчитывают секунды. Рано или поздно удача отвернется от них и тогда…

Я не выдержал. Пища стала вдруг поперек горла, и я бросил тарелку на землю. Порыв необъяснимой злости заставил меня вскочить. Я прошелся по лужайке, сжимая кулаки и скрипя зубами.

— Грег, что случилось? — обеспокоенно спросила Микаэла.

Я посмотрел на Зака и Бена.

— Те домики в горах… Там есть чистая вода?

— Конечно. — Зак озадаченно взглянул на меня. — Что с тобой, приятель?

— Там есть колодец, — пояснил Бен. — Старый, с цепью и ведром. Воды хватит надолго.

— Вы ее проверили? Она действительно чистая?

— Чистая? — Зак никак не мог понять, к чему я клоню.

— Что ты имеешь в виду, Грег? Микаэла, похоже, разделяла его недоумение.

Я взял свою куртку.

— Эта вода откуда?

— Из бутылки. Мы привезли ее с собой. Зак показал на прислоненные к стене пустые пластиковые бутылки. — Я собираюсь наполнить их здесь.

— Здесь же нет водопровода.

— Мы нашли колодец.

— Большинство жителей в этих местах качали воду из собственных скважин: поэтому мы здесь и остались. В городах — то водопроводы уже давно не работают. А без чистой воды, как ты понимаешь… Грег? В чем дело?

— Зак, покажи мне колодец.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Ладно. Только я не понимаю, куда спешить.

— Поймешь. Бен, у тебя есть фонарик?

— Разумеется.

— Возьми его с собой.

Зак провел меня через задний двор сожженного мотеля, и мы стали спускаться по тропинке к подножию холма. Зак показал заросшую крышку люка.

— Раньше здесь стоял электронасос. Теперь, конечно, прежняя система не действует.

— Как вы берете воду?

Зак пожал плечами, как будто я задал какой-то дурацкий вопрос.

— Берем веревку и привязываем ведро. Потом опускаем — плюх! — и вытаскиваем уже полное, с водой.

— Когда вы в последний раз пользовались этим колодцем?

Микаэла нахмурилась.

— К чему ты клонишь, Грег?

— Где фонарик, Бен?

— Держи. — Он протянул мне фонарик. — Зак, подними. Пожалуйста, крышку.

— Конечно. — Еще раз выразительно пожав плечами, Зак потянул за стальное кольцо. Крышка подалась удивительно легко. — Пожалуйста, только не свались. — Он усмехнулся и переглянулся с остальными, как бы говоря: ну что ж, такое с каждым может случиться.

Я включил фонарик и провел лучом по шахте колодца.

Довольно глубокий, до воды расстояние футов двадцать. Я присмотрелся и щелкнул языком.

— Видите?

Все трое заглянули в колодец. Бен резко отпрянул, как будто что-то обожгло ему лицо. Микаэла отступила, зажав ладонью рот. Зак оказался самым крепким, но и он побледнел.

— Боже… вот дерьмо.

Я еще раз посветил фонариком. В воде плавал труп. Разложение зашло уже довольно далеко: руки и ноги раздулись, лицо превратилось в жутковатую маску с крохотными глазками и черным сморщенным ртом. Присмотревшись, я увидел рану, полускрытую слипшимися волосами.

— Его ударили по голове и сбросили туда.

— Ублюдки.

— Да, но только убили они одного из своих.

— Черт возьми, зачем?

— Подумайте, как им истребить нас? — Я выключил фонарик и жестом попросил Зак закрыть люк. — Можно преследовать и убивать. Но это требует времени и сил. Можно уничтожать запасы продовольствия и ждать. Пока мы перемрем от голода. Можно сжечь все, что нельзя унести. Но есть и более легкий способ. — Я кивнул в сторону колодца. — Отравить источники воды.

Микаэла покачала головой.

— Сначала они вывели из строя водопроводы. Теперь отравляют колодцы.

— Верно. — Бен поморщился, как будто проглотил червяка.

— Самый быстрый способ — убить своего и бросить в воду.

— Вот именно. Тиф, холера… А если повезет, заразить нас всех проклятой трясучкой. — Я вздохнул. — И они добьются своего. Рано или поздно.

— Что ж, теперь будем проверять колодцы, — сказал Зак. — все ведь они не отравят, верно. Кроме того, есть еще ключи.

— Может быть, — согласился я. — Но со временем чистой воды будет становится все меньше. Одного трупа вполне хватит, чтобы сделать воду непригодной для питья лет на пять, а то и больше.

— Будем кипятить.

— Придется. Но представь, сколько надо накипятить воды, чтобы напиться, приготовить еду и постирать.

— Справимся, — не совсем уверенно сказал Зак.

— А тебе захочется пить воду, в которой плавают волосы, полуразложившаяся голова и кое-что похуже? У меня что-то такого желания нет.

Микаэла сложила руки на груди.

— Ты поэтому спрашивал насчет колодца в горах?

— Если ребята пили воду из такого вот источника, то они либо заболеют, либо умрут.

Микаэла повернулась и зашагала к мотоциклу.

— Лагерь далеко?

— Около часа езды.

Я бросил Бену фонарик.

— Поезжайте и предупредите их.

— Может быть, все не так уж и страшно. Место глухое, и шершней там, похоже, не было.

— Не исключено. Но, знаешь, эти шершни — хитрые бестии. Бросили труп в колодец, а трогать ничего не стали, рассчитав, что мы клюнем на приманку.

Они уже дошли до мотоциклов, но задержались, увидев, что я сел у костра.

— Грег? Разве ты не с нами? — окликнул меня Бен.

— Подожду вас здесь.

— Зачем? Мы же останемся там.

Я покачал головой.

— Нет никакой гарантии, что вода там чистая. Да и продуктов у вас мало. Патроны, наверное, тоже кончаются.

Бен озадаченно потер подбородок.

— Да, все так… но что ты предлагаешь?

Я улыбнулся ему так задорно, что он, должно быть, усомнился в моем здравомыслии.

— Что предлагаю? Знаешь, старина, а не пора ли нам вернуться в Салливан?

44

Они приехали через три часа. Раздраженные. А когда увидели, что я обнаружил запас их драгоценного бензина (жалкие тридцать галлонов, разлитые по канистрам и укрытые за грудой мусора), то разозлились по-настоящему.

Первым подлетел Тони на «харлее». Посмотрел на канистры, выстроенные в ряд у разрушенной стены. Ни «привет, старик, рад тебя видеть», ни «отлично, ты снова с нами». Ничего подобного. Вместо этого:

— Какого черта, парень? Что ты собираешься делать? Микаэла сказала, что тебя потянуло в Салливан?

— Верно.

— Так ты бежишь, да? Возвращаешься в теплую, мягкую постель, да? Знаешь, парень, ты просто кусок дерьма.

— Мне нужно вернуться.

— Нужно? Да… я скажу, что тебе нужно. Ты спасаешь собственную шкуру. — Тони слез с мотоцикла и опустил подножку. — И как, черт возьми, ты нашел этот бензин? Это наш бензин.

— Как нашел? По запаху. Посмотри. — Я показал на одну из канистр. — Она протекает.

— Зачем тебе весь этот бензин? Здесь целых тридцать галлонов.

— Уже двадцать пятью. Я же говорю, протекает.

— Эй, нам нужен бензин самим.

— Мне он нужен больше.

Тони положил руку на рукоять пистолета.

— Ну, уж нет. С какой это стати мы отдадим тебе последний бензин? Нет, парень, раз уж ты собрался уходить, то уходи с пустыми руками.

Я посмотрел на него.

— Последний бензин? Ты хочешь сказать, что это все ваши запасы?

Тони беспокойно оглянулся на своих товарищей, как будто только что выдал важный секрет.

— Почему же? Конечно, у нас есть еще. В горах. — Он похлопал по бензобаку. — А чем, по-твоему, мы их заправляем, утренним туманом?

— Так сколько у вас горючего? Десять галлонов? Пятнадцать?

— Достаточно.

К этому времени остальные тоже заглушили моторы и слезли с мотоциклов. Бен выглядел растерянным. Микаэла и Зак сердитыми. Они тут же вступили в разговор, повторив для начала вопросы, уже заданные Тони. Зачем мне бензин? Это не мой бензин. Это их бензин. Почему я собираюсь вернуться в Салливан, как побитая собачонка?

Подал голос и Бен.

— Ты рехнулся, Грег. Ты же знаешь, что сделали с Линн. Тебя просто линчуют.

Микаэла покачала головой.

— Ты предатель, Грег. Крыса. После того, что между нами было… Я думала, мы вместе. И вот теперь ты уходишь.

Тони сплюнул.

— Разве вы не видите? Он трус.

— Ладно, Грег. — Зак стянул с головы шляпу и раздраженно ударил ею по колену. — Возвращайся в Салливан. Только не жди, что я тебя подвезу. И не рассчитывай на наш бензин, потому что…

— Потому что он нам нужен, — подражая Тони, закончил я. — Можешь не напоминать.

— Тогда какого…

— Вы дадите мне одну минуту?

Они переглянулись, и Зак нехотя кивнул. Микаэла бросила на меня сердитый взгляд.

— Сначала ответьте на пару вопросов.

Зак сразу насторожился.

— Какие еще вопросы?

— Сколько у вас горючего?

Микаэла пожала плечами.

— Если брать в расчет эти тридцать галлонов, то получится около пятидесяти.

— Но мы раздобудем еще, — вызывающе добавил Тони.

— Вот как? Где?

— У нас это хорошо получается.

— Точно, — поддержал его Зак. — Мы сами о себе позаботимся. Пока что справлялись.

— Сколько у вас патронов?

Они пожали плечами.

— Ладно, я не требуют точного отчета. Назовите хотя бы примерную цифру.

— Хорошо, — остановила меня Микаэла. — У нас около трех сотен патронов для ружей, примерно сотня для дробовиков и несколько десятков обойм для пистолетов.

— Не очень-то много, да? Вас двадцать человек… вряд ли хватит больше, чем на несколько месяцев.

— Я же сказал, — Тони похлопал по рукоятке торчащего из-за пояса пистолета, — добудем еще.

— Где? В городах ничего нет.

— Найдем.

Я шагнул к нему.

— Скажи, когда вы в последний раз пополняли запас бензина? Когда нашли патроны?

— Две недели назад. Целую кучу.

Микаэла вздохнула и уныло опустила голову.

— Грег, это случилось три недели назад. Мы нашли три патрона в багажнике какой-то машины.

— Три патрона. Маловато, чтобы победить в войне.

— Микаэла. — Тони взглянул на девушку так, словно был готов сам закрыть ей рот.

— А что скрывать? Да, положение меняется к худшему. За последний месяц мы не нашли ни капли бензина. Через пару недель нам придется бросить мотоциклы и передвигаться пешком.

— Ничего, справимся. Бывало и труднее.

— Бывало и труднее? — повторил я. Ну что ж, получите. Слова посыпались из меня, как пули из автомата. — Что в этом хорошего? Неужели вы не понимаете? так жить нельзя. Нельзя побираться на руинах. Нельзя питаться крохами. Нельзя бегать с места на место. Послушайте меня. Хватит жить, как бродяги. Пора стать викингами! Жить, как викинги!

— Жить, как викинги? — Тони презрительно усмехнулся. — И что же ты предлагаешь?

Я сделал глубокий вдох.

— У вас есть динамит?

— Динамит? Конечно, нет.

— Зачем нам взрывчатка, Грег? — удивленно спросила Микаэла. — Нам нужно другое. Продукты, боеприпасы.

— Не думаю.

— К чему эти разговоры о викингах? — заинтересовался Бен. — При чем тут викинги?

— А вот при чем. Отныне мы начнем брать то, что нам нужно для выживания.

Зак поскреб лысину.

— Ну ладно, Валдива, говори, даю тебе слово. Как мы будем брать то, что нам нужно?

Я обвел взглядом лица. Озадаченные, недоуменные, открыто враждебные. Смягчилось только одно, Микаэлы. Я чувствовал, что она верит мне, верит, что я дам им хоть какую-то надежду. И обмануть ее было нельзя.

— Послушайте, вот мой план. Я поеду в Салливан. Там раздобуду взрывчатку. Уверен, у них есть и динамит, и детонаторы, верно, Бен?

— Конечно, взрывчатка использовалась в каменоломнях, но…

— Как только у меня будет динамит, мы вскроем бомбоубежище. Бензина там столько, что можно заправить корабль. Там есть оружие. Минометы, ракетные установки, гранаты, автоматы и гора патронов. На всем этом сидит один сумасшедший маньяк. Понимаете? Мы начнем жить, как викинги. Хватит отступать. Пора переходить в наступление. Мы сами будем определять, как нам жить.

Я видел, как вспыхнули глаза Микаэлы. Зак широко ухмыльнулся и кивнул. Даже Тони смотрел на меня без недавней враждебности.

И только на Бена моя пламенная речь не произвела должного впечатления.

— Отличная идея, Грег. — он с сомнением покачал головой. — Но в Салливане тебя все ненавидят. Как ты убедишь их дать тебе динамит? Все, на что ты можешь твердо рассчитывать, — это пуля в лоб.

Я беззаботно улыбнулся.

— Доверься мне, Бен. Теперь мы викинги и нам все по силам.

45

Когда люди — или треклятый мир в целом — начинают помыкать вами, третировать вас, вы чувствуете себя несчастным. Когда жизнь выходит из-под контроля, вы ощущаете свое бессилие. Вы чувствуете себя человеком с отмороженной головой. Поверьте, одного этого вполне достаточно, чтобы отравить ваше существование, превратить жизнь в одно сплошное несчастье.

Жить, как викинги! Пока это было все, что я мог им предложить, но ведь подействовало! Заливая бензин в бак джипа, они сияли улыбками, шутили, смеялись. Они были счастливы. Они собирались сами управлять своей жизнью. Они все вдруг увидели будущее в светлых тонах. После спора из-за презренных тридцати галлонов топлива все словно зациклились на мечте, которую я так ловко продал им. Близился вечер. Зак уже слетал в лагерь, чтобы сообщить остальным ошеломляющую новость. Что мы собираемся подобрать ключик к пещере Аладдина, где еды столько, что нам ее не съесть. Разумеется, оголодавшие бедолаги встретили это известие с восторгом. Зак вернулся с растянутым до ушей ртом и выражением типа «ну, теперь нам все нипочем». Еще привез оружие и патроны. Некоторое время мы все готовили джип: Зак накачивал шины, я смазывал мотор, Бен и Микаэла проверяли оружие.

Единственным, кто никак не мог смириться с моим триумфом, был Тони, но и он подвергал сомнению мой план не из-за желания сорвать его, а по привычке.

— Почему нельзя воспользоваться мотоциклами? Они маневреннее, чем джип. И бензина жрут меньше.

Я опустил крышку капота.

— Потому что мне понадобится динамит. Много-много динамита. На мотоциклах столько не увезти.

— А как ты собираешься пробиться в бункер, Грег? — Микаэла искательно заглянула мне в лицо. — Там такие толстые стены. Они ведь рассчитаны, чтобы выдержать ядерный взрыв.

— Поверьте, способ есть.

Дурной пример заразителен, и вот вирус любопытство добрался и до Бена.

— И все-таки не понимаю, как ты появишься в Салливане и попросишь у них динамит. Да они скорее оторвут тебе голову, чем дадут что-то.

Я улыбнулся.

— Бен, пора избавляться от стереотипов старого мышления. Ты больше не образцовый горожанин, примерно платящий налоги. Ты воин, лакающий кровь врага из его расколотого черепа.

— Да. — Он криво ухмыльнулся. — Как глупо, я совсем забыл.

— А кто враг, Грег? — поинтересовалась Микаэла.

— Неужели непонятно? Все. — Я вытер руки о тряпку. — Все, кто стоит между нами и выживанием. А теперь давайте посмотрим, готов ли наш красавчик тряхнуть стариной. — Аккумуляторы у джипа давно сели, поэтому я взял из кабины заводную рукоять.

Думаешь, заведется? — спросил Бен.

— Обязательно заведется.

В открытую дверь заглянул Зак.

— Сюда идут шершни.

Ну, Грег, делай свое дело, сказал я себе. Моя авантюра оттянула на себя все наши драгоценные ресурсы. Если план сорвется, мы в лучшем случае останемся голодными и слезем с мотоциклов. В худшем… Сами понимаете.

Шершней было много. Чертовски много. Громадная толпа злобных, мерзких ублюдков. Жуткие твари, как будто выползшие из самых темных кошмаров.

— Да их же сотни, — выдохнул Бен.

Зак посмотрел на меня, потом на джип.

— По-твоему, эта груда металлолома еще может бегать?

— Вот увидишь. Малышка сделана для боя.

— Будем надеяться, что ты прав.

— Насчет меня не беспокойся. — А у вас есть мотоциклы. — Я выглянул за дверь — дорога через поле была забита шершнями. Если бы ветер дул в нашу сторону, мы бы наверняка узнали об их приближении раньше, по неимоверной вони, исходящей от немытых тел и свалявшихся, жирных от грязи волос. Еще немного и мышцы живота и спины задрожат, напрягутся и начнут рваться из-под кожи. Бен, Зак и Тони завели мотоциклы и выехали на дорожку, ведущую к автостраде. Микаэла уселась за руль джипа.

— Поторопись, — крикнул Тони. — Они нас увидели!

Я оглянулся. Шершней отделяло от гаража не менее двухсот ярдов, но облако пыли над деревьями плыло теперь быстрее. Конечно, нас засекли. И теперь их движение обрело целенаправленность.

Пора. Я повернул рукоять и не услышал ничего, кроме сухого скрежета.

— Легонько нажми на педаль газа. Карбюратор сухой.

Микаэла кивнула.

Еще одна попытка. На этот раз мотор чихнул. Но не завелся. А вот железяка выскользнула из пальцев и ударила меня по предплечью. Боль пронзила всю руку. Черт, только бы не было перелома. Я мысленно произнес короткую молитву.

— Ты в порядке?

Я поднял голову — Микаэла беспокойно смотрела на меня через ветровое стекло — и потряс рукой. По пальцам словно проскочил электрический ток.

— В полном. Не волнуйся, всего лишь перебой в зажигании.

Хотелось бы мне самому в это верить.

Я снова взялся за рукоять. Больнее не стало. Впрочем, легче тоже. Значит, кость цела.

Зак щелкнул затвором.

— Думаю, у тебя не больше пятнадцати секунд, приятель, — спокойно сказал он.

— Пятнадцать секунд? Это же куча времени. — Я стиснул зубы и повернул рукоять. Мотор взревел. Зак вскочил в седло. Я запрыгнул на переднее сидение. Микаэла вдавила педаль газа, и наш старичок пулей вылетел из гаража. Три мотоцикла уже сворачивали на шоссе. Оглянувшись, я увидел, что с десяток шершней бросились за нами, но им достались лишь комья грязи, вылетевшие из-под задних колес джипа.

Оторвавшись от преследователей, Микаэла сбросила скорость до сорока миль в час. Я сидел, подставив лицо ветру и испытывая ни с чем не сравнимое удовлетворение от хорошо сделанной работы. Джип с хрипловатым рокотом катил по шоссе. Все системы функционировали отлично. Бен, Зак и Тони ехали впереди: время от времени кто-то их них оборачивался и показывал нам большой палец. Препятствий почти не встречалось, а то, что попадалось, мы успешно объезжали. Сидевшая за рулем Микаэла полностью сосредоточилась на дороге, не пропуская ни камня, ни разбитой бутылки. В какой-то момент я поймал себя на том, что не могу оторваться от трепещущих черных прядей, как не могу согнать с лица глупую счастливую улыбку.

Заметив мой взгляд, Микаэла повернулась и улыбнулась. Один раз она даже протянула руку и дотронулась до моего колена. Что ж, победитель может позволить себе небольшое удовольствие. Например, прокатиться в джипе рядом с восхитительно красивой женщиной с глазами черными, как оникс. Достойная награда для любого мужчины, не так ли? Я вдыхал лесной воздух, смотрел на закатное небо и совсем не думал ни о страшном прошлом, ни об опасном будущем. Я хотел жить этим. Но мой миг счастья растянулся только на час. Не больше. Жестокий мир никуда не исчез и мог напомнить о себе за любым поворотом. Было и кое-что еще, не дававшее мне покоя. Я сознавал, что соблазнил этих людей, поманил их одной штукой, которая называется НАДЕЖДА. Есть такая хрупкая диковинка, которую и в лучшие-то времена сохранить труднее, чем утренний туман.

Да, я знал, что мы едем в Салливан, чтобы раздобыть там динамит. Да, я знал, что собираюсь пробиться в сказочный замок Феникса, где сокровищ столько, что их хватит нам до конца жизни. Но, затевая всю эту операцию, я рисковал не только собственной шкурой, я втягивал в игру десятка два несчастных, преследуемых злобными врагами юнцов, заставляя их ставить на кон все, что у них было. Они согласились предоставить в мое распоряжение весь свой бензин и все свои патроны. Если моя затея лопнет, то в лучшем случае им придется несладко, а в худшем… Ну, об этом я уже говорил.

Мы расположились на холме, с которого открывался вид на Салливан. Городок находился не далее, чем в десяти минутах езды. Шершней поблизости не было, так что ночь обещала быть спокойной, поскольку никаких визитеров из Салливана я не ждал. «Остров» добровольно отрезал себя от мира. Никого не впускать. Никого не выпускать. Таковы правила. Нарушителя ждала смерть. Мы уже устроились на ночь, когда я заметил, что Бен отошел к обрыву и смотрит на противоположную сторону озера. Полночь еще не наступила, и огни города ярко сияли на фоне бескрайнего моря тьмы. Возможно, это море затопило всю страну, и Салливан оставался единственным островком цивилизованной жизни, потому что насколько я мог судить, остальные города лежали в руинах. Только в Салливане горели уличные фонари. Только там люди ходили в кинотеатры и кафе, устраивали вечеринки на заднем дворе у бассейна, с барбекю и холодным пивом. Может быть, кто-то в этот самый момент баловался выращенной Мел «травкой» или слушал музыку. В Салливане каждый вечер мог стать праздничным.

Некоторое время мы с Беном стояли, как загипнотизированные. Вглядываясь в далекие огни.

— Жалеешь, что не там, Бен?

— Конечно, я потягивал бы сейчас пиво и слушал Хендрикса. Лучшего и не надо.

— Истинныый рай, верно?

— Да.

— Но ты же знаешь, Бен, Салливан — гнилое место.

— Может быть, у них там все поправилось.

Я покачал головой.

— Они же все параноики и кончат тем, что будут сжигать друг друга на кострах. Помнишь, как обошлись с Линн?

— Люди просто напуганы, Грег.

— Ну, да, так напуганы, что готовы убить соседа.

Он продолжал смотреть на далекие огоньки.

— Тебе туда дороги нет, старина. Понимаешь?

Я увидел, как дернулся кадык у него в горле.

— Понимаю. Но мечтать — то ведь можно? Я мечтаю.

Я похлопал его по спине.

— Пошли, Бен. Пора на боковую. Завтра у нас великий день.

46

— Ты рехнулся, Валдива! Ты не получишь у нас ничего!

— Мне нужно двести фунтов динамита. Детонаторы. Бикфордов шнур.

— Если ты сейчас же не уберешься отсюда, то схлопочешь пулю между глаз. Понял?

— Майк, нам нужен динамит. Поверь мне, без него нам крышка.

— Проваливай, Грег. В Салливане тебя не ждут. И твоих друзей тоже.

Мы с Беном сидели на корточках в канаве, ярдах в ста от ограждения, отделявшего городок от остального мира.

— Вот видишь. Я же говорил, что это бесполезно. Они никогда не дадут нам никакого динамита. — Бен прижал к груди ружье. — Чего ты ждал? Приглашения? «Заходите, парни, берите, что вам надо».

— Нет, этого я не ждал. Но динамит они все-таки дадут.

— С какой это стати, Грег? Какие у тебя аргументы?

В канаве мы были не одни. Шершни, похоже, добрались-таки до славного городка, потому что неподалеку от нас валялось с десяток полуразложившихся трупов. Воняло от них так, что и дышать не хотелось.

— Черт, Грег, меня сейчас наизнанку вывернет.

— Держись, старина, без тебя мне не обойтись. Не беспокойся, мы свое получим.

— Ага, получим, только не то, что ты думаешь. Боже, ну и вонища! Посмотри, какие червяки! Черт!..

Я не ругался. Пусть похнычет. В конце концов, основания для жалоб у него были. Операция не обещала быть легкой, хотя первый ее этап прошел как по маслу. На рассвете мы с Беном пешком покинули лагерь. Мне вовсе не хотелось попадать на мушку какому-нибудь чересчур бдительному стражу, поэтому большую часть пути мы проделали по дренажной канаве. В часовом я узнал Майка Ричмонда, парня, с которым мы часто бывали в одной компании. Трудно представить, что тот, с кем ты недавно пил пиво, готов выстрелить в тебя без предупреждения, но, тем не менее Майк совсем не обрадовался, увидев наши физиономии. А когда я спросил насчет динамита, он тут же заявил, что это невозможно, и, кажется, подал сигнал тревоги. По крайней мере, только этим можно было объяснить скорое появление на дороге вереницы полицейских машин с воющими сиренами и пикапов с «гвардейцами».

Бен осторожно высунулся из канавы и покачал головой.

— Чтоб его! Вот тебе и расстрельная команда, приятель.

— Отлично, у нас будет возможность потолковать с боссом.

— Потолковать? Да они и разговаривать с тобой не будут, Грег. Сразу откроют огонь. Чертова вонь! Я больше не могу.

Когда пыль улеглась, я приподнялся над краем канавы. Горожане тоже не забывали об осторожности и вели себя как настоящие полицейские. Из-за машин выглядывали лишь головы и стволы винтовок.

— Я хочу поговорить со старшим! — Мой голос ударился о строй автомобилей и вернулся к нам эхом.

В ответ кто-то нажал клаксон.

— Старший здесь я, Валдива. Можешь поговорить со мной.

— Узнал голос, Бен?

Он хмуро кивнул.

— Кроутер-младший. Ты знаешь, как этот парень тебя ненавидит. — От него нам ничего не добиться.

— Кроутер, — крикнул я. — Нам нужны двести фунтов динамита, детонаторы и запалы.

Пауза. Затем обманчиво ласковый голос.

— Подойди к воротам, Грег. Посмотрим, что можно для тебя сделать. Разберемся.

Я тут же убрал голову.

— Кроутер! Тебе меня не провести. Твои люди подстрелят меня на месте, едва я попаду им на мушку.

Снова звук клаксона.

— Смотри сам. Либо убирайся сам, да поживее, либо мы выйдем и понаделаем в тебе дырок!

— Не сможешь, Кроутер. Во-первых, ты трусоват и до смерти боишься заразиться. Во-вторых, целым ты из ворот не выйдешь.

— Ладно, Валдива. Пусть так, но ты все равно ничего не получишь.

Я рискнул высунуться, и ветер тут же швырнул в лицо пригоршню пыли. Чертыхаясь и протирая глаза, я поспешил спрятаться. Вонь донимала все сильнее, становилось невыносимой. Во рту появился кисловатый привкус.

— Грег, — прошептал Бен, — давай уходить.

Конечно, он заметил, что со мной творится неладное. Я махнул рукой, советуя ему заткнуться, и тут же, не поднимая головы, крикнул:

— Со мной здесь Бен.

— А, этот клоун.

С дороги принесло еще одно облако пыли. А к ограждению подкатили еще несколько машин. Салливан собирал армию. Мне казалось, что ветер даже доносит аромат лосьона, которым эти счастливчики успели протереть свои свежевыбритые щеки.

Я снова набрал побольше воздуха.

— Предлагаю сделку, Кроутер. Вы даете нам динамит, а мы оставляем вас в покое.

— А ты шутник, Валдива. Лично мне наплевать, если ты просидишь в этой протухшей канаве до Дня Благодарения.

— Нас здесь десять человек. У каждого снайперская винтовка. Если мы не получим динамит, то так и быть задержимся до Дня Благодарения. Но будем стрелять в каждого, кто осмелится подойти к воротам. Рано или поздно вы дадите нам динамит, понял?

— Ты блефуешь, Валдива.

— Проверь.

Сидевший рядом со мной Бен старательно отворачивался от трупа с огромной дыркой в голове. Глаза у него слезились, лицо посерело. Впрочем, я и сам чувствовал себя не лучше, из последних сил сдерживая приступ рвоты.

Ответа от Кроутера не последовало, наверное, ребята совещались. Что ж, если так, то пора и мне присоединиться к дебатам. Внести. Так сказать, свою лепту.

Я приподнялся. Взметенные ветром клубы пыли в лучах солнца превращались в золотистый туман, скрывавший меня от гвардейцев Салливана.

Содержимое желудка все настойчивее рвалось наружу. Запах гнили становился страшнее угроз Кроутера. Я сплюнул и протянул руку.

— Бен, дай винтовку.

Он утер губы тыльной стороной ладони и подал мне то, о чем я просил. Так, патрон в патронник. Теперь взглянем на Салливан в оптический прицел. Город сразу стал другим: беззащитным и доступным. Головы на плечах гвардейцев увеличились до размеров пляжных мячей. В перекрестье появился Майк Ричмонд, выглядывавший из-за машины. Узнал я и кое-кого еще. Бывшего полицейского Финча, дочь которого казнили по решению Совещания. Мел, хозяйку плантации марихуаны, с «узи» на плече, то и дело вылезавшую из-за капота грузовика. Легкая мишень. К тому же это Мел донесла властям, что я принимаю у себя чужаков. В любом случае жизнь коротка. Я увел прицел в сторону: продолжил поиск.

Потенциальных жертв оказалось ровно полдюжины. Подстрелить любого из этих шестерых не составляло особого труда. Конечно, никаких десяти снайперов у нас не было, но столько и не требовалось. По моим расчетам, даже двое стрелков могли превратить прилегающую к перешейку часть города в долину смерти. Отстреливая горожан, направляющихся в суд или в торговый центр.

Я опустил винтовку. Завеса пыли поредела. Золотистые крупинки оседали на мои руки. Поторапливайся, Валдива, иначе сам попадешь кому-нибудь на мушку.

В панораму прицела попал грузовик. Людей я не видел. Но из-за переднего крыла вызывающе, как хвост павлина из-за куста, высовывался рупор. Значит, Кроутер спрятался именно там. Я медленно потянул курок.

Микрофон усилил звук ударившей пули, и рупор с пронзительным визгом полетел на землю.

В ответ на нас обрушился град свинца, но мы, конечно, уже лежали на дне канавы. Потом огонь стих, и снова наступила тишина.

Теперь Кроутеру пришлось общаться со мной без рупора, и, скажу честно, я не сразу узнал его голос. Это был визг перепуганного насмерть юнца.

— Валдива! Эй, все в порядке! Ты получишь свой динамит! Но только пообещай, что не вернешься. Слышишь меня, Валдива? Ты обещаешь?

Я подмигнул Бену. Посмотреть бы сейчас на Кроутера, жалкого, вспотевшего от страха, потирающего дрожащие пальцы, которые только что держали рупор.

— Валдива? Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Не забудь, триста фунтов динамита, детонаторы и бикфордов шнур.

— Ты же просил двести.

— Цены растут.

— Ладно, ублюдок, получишь триста.

— Оставите все у ворот. С этой стороны. Груз заберут двое моих людей на военном джипе. Без фокусов, Кроутер. Если с ними что-то случится, я лично перестреляю вас поодиночке. Ты меня понял?

— Хорошо! Хорошо! Дай нам полчаса.

Бен улыбнулся и протянул мне руку.

— Не ожидал. Это чудо!

Я пожал плечами.

— Не думал, что их так легко уговорить.

— Ну, старик, это потому что ты их пуганул.

— Не только. Помогло еще одно обстоятельство.

— Какое же?

Я потер живот.

— Бен, они перепуганы, потому что заражены трясучкой.

Он недоверчиво покачал головой.

— Не может быть.

— Поверь мне, старик. Так оно и есть. Салливан подхватил инфекцию. Только сами они еще ни о чем не догадываются.

Оставив Бена, совершенно оглушенного этой новостью, я пополз по канаве к тому месту, где нам ожидали Микаэла и остальные.

47

— Сколько времени ты им отпускаешь? — спросил Микаэла, когда мы отъехали от Салливана.

— Через несколько дней симптомы проявятся со всей очевидностью. — Я опробовал рычаг коробки передач — все в порядке. — Вот тогда и начнется самое интересное: отбраковка зараженных. Но, по-моему, они обречены. Все.

Она убрала упавшие на глаза волосы.

— Тогда почему мы до сих пор не заразились?

Я пожал плечами.

— Вероятно, врожденный иммунитет.

— Хотелось бы верить.

— Подумай сама. Возможностей заразиться у нас хватало, но ведь пока никто не заболел. А Салливан держался так долго только потому, что изолировал себя от остального мира.

— А что, если инфекцию в город занесла я? Ведь можно не болеть, но быть носителем вируса, как ты считаешь?

— Уверен, ты здесь ни при чем. По-моему, они заразились сами.

— Как?

— В Салливане едят много рыбы. Рыба же в свою очередь кормится, в том числе и тем, что приносят в озеро реки. Например, трупами шершней. — Я взглянул на нее. — Ну, как, все складывается?

— Согласна. Но ведь заразятся не все?

— Не все, кто-то выживет. Будут бродить с места на место. Подбирать крохи. Но город, можно сказать, уже мертв.

— Грег?

— Что, Микаэла?

— Сбрось скорость, приятель. Не забыл, что у нас сзади?

Я оглянулся — на заднем сидении джипа лежали ящики с динамитом. Пришлось сбросить газ. На разбитой лесной дороге они подпрыгивали так, что становилось немного не по себе.

— Итак, как ты воспользуешься взрывчаткой?

— Пока не знаю. — Я улыбнулся. — Не беспокойся, что-нибудь придумаем.

Микаэла усмехнулась.

— Да, мы же теперь викинги. Нам все по плечу, верно?

— Верно.

Мы возвращались в лагерь уже знакомым маршрутом, через лес, минуя глубокие овраги и мелкие речки. Вдали мелькнула озерная гладь. Солнце скрылось за огромной, темной и тяжелой, как старинное надгробие, тучей. Справа, над разрушенными домами обезображенных и лишенных жизни деревень, носились стаи каких-то белых птиц. Да, Валдива. Теперь мы викинги. Воины пустыни. Властители Хаоса. Нам в наследство досталась искореженная планета.

Впереди ехали, вытянувшись в линию, Зак, Тони и Бен. Мотоциклы шли уверенно, поглощая милю за милей. Ребята, наверное, удивились тому, что мы так легко заполучили взрывчатку. Через тридцать минут после того, как пуля выбила рупор из рук Кроутера, гвардейцы доставили динамит и перенесли ящики за ворота ограждения. Тони и Зак тут же подъехали на джипе, перегрузили добычу в машину, и уже через несколько минут мы умчались, оставив так и не уберегшихся от заразы жителей Салливана глотать пыль. И только миль через пять мышечные спазмы, терзавшие меня последний час, пошли на убыль.

Все случилось, когда мы с Беном сидели в канаве, ветер дул в нашу сторону. Я ощущал запах их лосьона. А значит, унюхал и трясучку.

Зак, даже в дороге не снимавший ковбойскую шляпу, оглянулся и весело улыбнулся. До лагеря оставалось не более часа пути.

То, что произошло, произошло, должно быть, очень быстро. Но мне казалось, что я смотрю замедленную съемку. Только что мы ехали по пустынной дороге, окруженной с обеих сторон высокими деревьями, и вдруг на этой самой дороге появились невесть откуда взявшиеся люди. Я притормозил и вывернул руль, чтобы объехать их, краем глаза заметив, что один замахивается бейсбольной битой. Она врезалась в стекло, мгновенно покрывшееся сеточкой трещин. Микаэла вскрикнула. Я снова крутанул руль, рассчитывая сбить нападавшего с ног.

Справа, на поросшей травой обочине, разворачивался Бен. Я резко затормозил. Тони и Зак уже неслись назад, навстречу шершням. Последних было человек двадцать. Немного, но, тем не менее, им удалось сбросить Бена с мотоцикла.

Тони и Зак, используя тактику конных рыцарей, врезались в толпу. Они стреляли, не целясь, от бедра, и три или четыре ублюдка уже скребли ногтями асфальт. Из развороченных пулями мерзких физиономий струилась кровь.

Я дал задний ход, давя тех, кто оказался у нас на пути. Какая-то старушка с визгом исчезла под колесами.

— Грег, динамит! — крикнула Микаэла.

Я оглянулся. Из леса на дорогу высыпала еще десятка два или три шершней. Вооруженные палками и металлическими штырями, они набросились на джип. Несколько ударов пришлись по ящикам со взрывчаткой. Полетели щепки. Я дал газу, и машина рванулась вперед. Кто-то огрел меня дубинкой по плечу, но уже в следующую секунду мы взяли под защиту Бена, кружа вокруг него на «харлеях» и отстреливаясь от наседающих шершней. Получив передышку, Бен поднял упавший мотоцикл. Слава Богу, двигатель продолжал работать, из выхлопной трубы вылетали клубы сизого дыма. Шершни пытались пробиться к Бену, но ребята носились вокруг него, не переставая палить из обрезов. В конце концов, Бен забрался на мотоцикл и с ревом выскочил из кольца. Тони и Зак последовали за ним. Один из шершней едва не сбил Зака, но наш ковбой выстрелил в упор, и лицо парня стало похожим на раздавленную клубнику.

— Черт, вот это схватка, — сказал я, переключая скорость, и, не услышав ответа, посмотрел на Микаэлу. Ее голова болталась, глаза были закрыты. Из раны на затылке стекала настоящая река крови. Не ручеек, поток крови. Кровь заливала глаза, щеки, шею и уже добралась до тенниски.

— Микаэла? — Я схватил ее за плечо, продолжал держать руль одной рукой. — Микаэла, ты меня слышишь? Микаэла!

Я кричал, звал ее, ругался. Но красное пятно на груди Микаэлы становилось все больше, и вскоре мой голос замер.

48

— Она умерла? Зак… она умерла?

— Мне надо посмотреть. Отойди.

На всем пути до запрятанных в горах домиков Микаэла не проявляла никаких признаков жизни. Ее кожа, там, где не было крови, казалась белой, как молоко, мертвенно бледной, и от этой неживой бледности меня пробирал холод. Я отнес ее в домик и положил на кровать. Вокруг тут же столпились все остальные. Кто-то даже вскрикнул, увидев страшную рану у нее на затылке. Малыш сел у стены, подтянув к груди колени, и молча, онемело, наблюдал за общей суетой. Кто-то нес бинты, кто-то посуду с водой. Я примостился на корточках у кровати, с тревогой следя за тем, как Зак осторожно раздвигал длинные волосы, чтобы осмотреть рану.

Меня мучил только один вопрос.

— Зак? Она умерла?

— Бен, передай мне зеркало.

Бен подал ему маленькое зеркальце с туалетного столика, и Зак поднес его к лицу Микаэлы. Прошла вечность, прежде чем я увидел, как стекло помутнело.

— Слава Богу, — облегченно выдохнул Зак. — Дышит, правда, дыхание неглубокое, но…

— Что теперь?

— Среди нас никого нет с медицинской подготовкой. Все, что мы можем сделать, — это перевязать рану и ждать.

— Боже.

Зак бережно убрал волосы.

— Посмотри на рану. Большая… и крови много.

Я отвернулся.

— Грег, поверь, это хороший признак.

— Хороший? По-твоему, хороший? Тот ублюдок чуть не снес ей голову.

— Удар получился скользящий. Череп не проломлен, просто содрана кожа. — Зак наклонился, разглядывая рану. Она напоминала треугольный порыв, который получается, когда цепляешься одеждой за гвоздь. Под лужей крови проступал розовый изгиб черепа. Зак опустился на колени и вытянул руки. Пальцы, перепачканные красным, едва заметно дрожали.

— Все будет хорошо. Все будет хорошо. Я знаю, что смогу. Смогу. Смогу. — Он стиснул зубы и на мгновение закрыл глаза. — Тони, найти «аптечку». Не домашнюю, а ту, большую, из «скорой».

— Что ты собираешься делать?

— Мне не нравится эта рваная рана. Она слишком большая. Я хочу ее зашить.

— Делал это раньше?

— Нет, но думаю, что справлюсь. — Зак неотрывно смотрел на рану. — Я знаю, что у меня получится. Да, вот что. — Он огляделся. — Выйдите из комнаты. Мне нужно сосредоточиться.

Пока Зак занимался Микаэлой, мы с Тони занялись динамитом. Погода начала портиться, половину неба закрыла громадная, похожая на фиолетовый синяк туча. Взрывчатку решили сложить в одном из пустующих домиков на отшибе. Конечно, можно было бы оставить ее и в джипе, но мне не хотелось рисковать. Некоторое время мы работали молча, и только когда я поставил машину в гараж, Тони обмотал руку тряпкой и достал из-под заднего сидения металлический штырь толщиной в большой палец и длиной около двух футов.

— Оружие шершней, — сказал он. — Малоприятная штука. А?

Я кивнул.

— Думаешь, Микаэлу именно этим…

— Может быть. Но крови нет. — Тони покачала головой и скривился. — Кто-то швырнул эту железяку, когда вы проезжали. Или выронил, когда они колотили по ящикам. — Он присмотрелся к штырю. — Дело в другом. Эти ублюдки мажут оружие собственным дерьмом. То ли у них такой чертов ритуал, то ли для заражения ран… Не знаю.

Я невольно оглянулся на домик, где лежала Микаэла.

— Так что ты хочешь сказать, Тони?

— Я хочу сказать, что ей нужно вколоть какие-то антибиотики, сделать инъекцию от столбняка.

— Ты имеешь в виду, что она может умереть от заражения крови?

— Такое уже случалось. Люди часто умирали от пустячных ран.

— Но у нас же есть аптечка, верно?

— Аптечка есть, а вот антибиотиков нет. И шприцев нет. Они давно кончились.

— Черт. — Я потер подбородок. — Ладно, мне известно, где есть и лекарства, и все прочее.

— В бункере?

— Да. — Завтра утром пойдем туда. Надо взять все, что нам потребуется на первое время.

— Но ты же сам сказал, что этот бункер похож на крепость. Как же мы…

— Да, он похож на крепость. Но нам надо научиться совершать невозможное. Это должно стать нашей привычкой, иначе мы не выживем.

— Грег… Грег!

Я повернулся — через лужайку к нам бежал Малыш. Глаза у него были большие, как сваренные яйца, и белки блестели как-то странно. По спине у меня пробежал холодок.

— Грег… Тони! Зак сказал, чтобы вы вернулись в домик!

Микаэла лежала в темной спальне. Зак опустил жалюзи и уменьшил до предела свет в керосиновой лампе, так что в стеклянной трубке дрожало лишь пятнышко огня.

Она лежала на спине. Черные волосы рассыпались по подушке. Лицо было неестественно бледное. Зак кивком пригласил меня подойти ближе. Едва я опустился на корточки у кровати, как Микаэла открыла глаза. На секунду взгляд ее задержался на потолке, потом скользнул по стенам и переместился на меня.

— Микаэла, — прошептал я. — Это я, Грег. Все будет хорошо.

Губы беззвучно шевельнулись, потом она выдохнула:

— Извини, Грег… Это я виновата… мне нужно было быть внимательней… внимательней… ммм.

Я взял ее за руку.

— Не вини себя… перестань.

— Так глупо… расслабилась и вот…

— Успокойся. Ты ни в чем не виновата.

— Виновата, Грег. Мне нужно было следить за лесом. Стоит чуть зазеваться и все… крышка… ох…

— Шшш… тише… отдохни.

Она с натугой сглотнула, как будто что-то застряло у нее в горле, и, сжав пальцы в кулаки, принялась с силой растирать виски.

— В чем дело? Что с тобой?

Микаэла вздохнула.

— Болит… черт…

Зак со злостью ударил себя по лбу — невозможность сделать для нее что-то сводила его с ума.

— По-моему, мозг не пострадал. Рану я зашил вроде бы неплохо, а боль… Придется потерпеть, пока заживет.

— Мы можем дать что-то?

— У нас ничего нет, кроме экседрина.

— Тут нужно кое-что посильнее… что-нибудь обезболивающее.

— Знаю, Грег. Боже, как бы я хотел сделать для нее хоть что-то. Бедняжка, она это не заслужила. Черт, это благодаря ей мы и держимся все вместе. Она вытаскивала нас из такого дерьма… — Зак покачал головой. — Нет, черт возьми, это несправедливо.

— Да, несправедливо. Да, Микаэла не заслужила это. Я скрипнул зубами, глядя, как она вздрагивает и сжимается от боли, как стискивает голову руками, как кусает губы.

Есть такая старая поговорка: жизнь — дерьмо, а потом ты умираешь.

Эти слова звенели и звенели у меня в голове, пока я сидел у кровати. Держа ее за руку. Потом их вытеснили другие слова, прозвучавшие набатным боем. БУДЬ ВИКИНГОМ, сказал я себе. ТВОРИ ЧУДЕСА. СОВЕРШАЙ НЕВОЗМОЖНОЕ.

Я повторял их, вбивая их себе в голову, не отводя глаз от искаженного болью лица любимой женщины.

49

Я наблюдал за Малышом в бинокль. Одетый в лохмотья, в одном рваном ботинке, с рюкзачком за плечами, сползавшим почти до колен, он, прихрамывая, ковылял вокруг домика с нарисованными окнами. Вся его понурая фигура свидетельствовала об усталости.

— Парнишка, настоящий артист.

— Микаэла для него почти как сестра, — заметил сидевший рядом Тони. — Чтобы помочь ей, он готов на все.

Из-за кустов выполз Зак.

— Ну, как?

— Пока ничего.

— Малыш болтается там уже два часа. Ты уверен, что тот парень в бункере видит его?

— Наверняка, — шепнул я. — И видит, и слышит. Думаю, он просто осторожничает, присматривается, чтобы убедиться, что тут нет никакого подвоха. Так что переговаривайтесь только шепотом. — Я посмотрел на Зака. — Бен готов?

— Он на дороге, примерно в миле отсюда.

— Шершней нигде не видно?

— Вроде бы нет, но лес-то ведь большой. Там можно укрыть целую армию, и никто ничего не узнает.

Мы прятались за кустами на самой опушке леса. В бинокль я видел, как Малыш подошел к главному входу в бункер. До сих пор он в точности следовал моим инструкциям. Изобразил удивление, обнаружив большой загородный дом с лесной глуши. Проверил нарисованные окна и двери. Поглазел на искусственный газон. И, наконец, сел на землю, как человек, у которого нет больше сил. Небо потемнело. Несколько раз начинал идти дождь. Деревья стонали и перешептывались, как обеспокоенные, чувствующие приближение бури животные.

Я не сводил глаз с худого, перепачканного грязью лица Малыша, но передо мной снова и снова вставало лицо Микаэлы, неестественно бледное, словно слепленное из воска. Такое, какое я увидел его сегодня утром, когда уходил из домика. Дыхание было ровным, но она так и не оправилась после нападения. Мне даже показалось, что сон ее стал еще глубже. Я смотрел на Микаэлу, а в голове уже вертелся тревожный вопрос: что если она впадает в кому? Как отличить естественный сон от летаргического? Должен признаться, мне стало страшно. Конечно, Зак со своей работой справился отлично. Срезав с головы девушки немного волос, он аккуратно зашил края раны, благодаря чему кровотечение прекратилось. Остальное, как говорится, зависело от воли богов.

Время медленно. Но верно приближалось к полудню, и я снова начал подумывать о той стальной двери, через которую мы с Микаэлой выбрались на крышу пристройки. Конечно, это был легкий путь в бункер, но только мне не верилось, что Феникс не принял уже необходимых мер. Наверняка, он закрыл люк и. скорее всего, каким-то образом запер стальную дверь. Попытка проникнуть в бункер. Через шахту не пройдет незамеченной и насторожит Феникса. Кроме того, у меня вовсе не было уверенности в том, что я справлюсь с крышкой в одиночку.

Тони переложил рюкзак, устраиваясь поудобнее.

Зак снял шляпу.

— Осторожнее с мешком, приятель. Взрывчатка — штука капризная.

Тони кивнул и поправил рюкзак так бережно, как будто в нем лежали куриные яйца.

— Грег, ты точно знаешь, как этим пользоваться?

Я даже не повернулся.

— Мы проверяли…Длина шнура — десять футов. Один фут сгорает за две секунды.

— Думаешь, хватит?

— У тебя будет двадцать секунд на то, чтобы убраться.

— Плюс-минус несколько секунд, — добавил Тони. — Так что не задерживайся у огонька.

Зак мрачно усмехнулся.

— Не беспокойся, я только с виду неповоротливый, но не зря же меня называли Мистер Молния.

Тони покачал головой.

— Когда это тебя так называли? Старик, нам приходится тушить сигареты о твои пальцы, чтобы вытащить утром из постели.

— Неужели?

— Представь себе.

Я понимал, что им надо спустить пар, и не вмешивался. Мы все нервничали, потому что знали — если у Малыша не получится, то второй возможности уже не будет. Взорвать бетонную стену толщиной в три фута, для этого надо кое-что посильнее, чем три фунтов динамита.

— Да у тебя мох на подошвах, а ты говоришь Молния.

— Пусть на подошвах. А вот у тебя мхом сучок в штанах оброс. Ты же им если и пользуешься, то только затем, чтобы тесто проверить.

Оба приглушенно рассмеялись, зажав рты. Что ж, каждый снимает напряжение, как может.

Тони щелкнул Зака по лысине.

— Эй, напомни, чтобы я купил тебе к Рождеству расческу и щетку.

Зак усмехнулся.

— Кончай подначивать.

— А то что?

— А вот что. У меня в кармане маленький котенок. Еще одна тупая шуточка насчет моей шевелюры, и я там его прижму так, что у него глаза на лоб полезут.

— Значит, так?

— Вот так. И еще…

— Парни, — прошептал я. — Началось.

Они мгновенно умолкли и повернулись к бункеру. Малыш поднялся и теперь пытался закинуть за спину рюкзак.

— Надеюсь, сварные швы не подведут.

— Выдержат.

Я не спускал глаз с Малыша. Он стоял, наклонил голову, как будто слушал чей-то голос. До нас не долетало ни звука. Потом Малыш кивнул.

— Идет к пристройке, — прошептал я. — Нас Феникс тоже туда направлял.

— Сработало?

— Надеюсь. — Я перевел взгляд на второй, вспомогательный бункер, замаскированный под гараж. — Там все устроено на пневматике. У Малыша будет около двадцати секунд.

Тем временем наш разведчик устало побрел к пристройке. Казалось, рюкзак тянет его к земле. Впрочем, особенно стараться Малышу не приходилось. В рюкзаке не было ничего, кроме стальной рамы, точно подогнанной под его размеры. Над созданием этой рамы Тони трудился полночи. Оставалось только молиться, чтобы конструкция оказалась достаточно прочной.

— Вот, — шепнул я. — Смотрите, дверь бункера открывается.

— Черт, да она должна быть в фут толщиной. — Зак удивленно покачал головой.

— Как только Малыш поставит рюкзак, — напомнил я. — И, ради Бога, не ступайте на газон. Там противопехотные мины. Зак!

— Да?

— Не передумал? Возьмешь динамит?

— Обо мне не беспокойся. Справлюсь.

Я кивнул.

— Как только мы попадем туда, Феникс сделает все возможное, чтобы жизнь не казалась нам сахаром. Света не будет, так что пользуйтесь фонариками. Возможно, он ударит по нам водой. Возможно, постарается оглушить.

— И это весь его арсенал? Смешно.

— Будем надеяться, что Феникс не применит ничего другого. Подождите. Малыш почти на месте. Приготовьтесь. Не вылезайте, пока он не опустит рюкзак.

Оставаясь в укрытии, я поправил ремень винтовки и проверил висевший на бедре пистолет. Зак и Тони последовали моему примеру. Зак сделал выбор в пользу пары обрезов, Тони вооружился легким автоматом с запасным рожком. Кроме того, Заку достался и рюкзак с динамитом.

Черт, сколько ж всего надо проверить. Фонарики, боеприпасы. Я похлопал себя по карманам, ощущая нарастающую панику. Зажигалка… где же эта чертова зажигалка? Неужели я ее забыл? И чем же тогда ты подожжешь бикфордов шнур, Валдива? Ты идиот. Ты гребаный идиот, Валдива. Ты… Слава Богу, вот она. В нагрудном кармане рубашки, а в другом еще одна. Я положил их туда заранее. Чтобы план удался, нужно чтобы сработал каждый его элемент. Любая забытая мелочь, любая нестыковка во времени, и все полетит к чертям под хвост.

— Сейчас… сейчас… — шептал Зак.

Все еще изображая из себя изнеможденного беженца, Малыш доплелся до бункера. Там он остановился, слушая голос, который не долетал до нас. Несомненно, Феникс давал ему те же инструкции, что и нам с Микаэлой. Мне вспомнился мягкий, шепчущий голос…

Малыш снова кивнул и заковылял к открывшемуся входу, стягивая на ходу рюкзак. Дальше все происходило по нашему сценарию. Едва оказавшись внутри, мальчик быстро повернулся и. сбросив рюкзак. Положил его между стеной и дверью. В следующую секунду тяжелая армированная плита покатилась назад. Чтобы запечатать вход. Пройдя треть пути, она наткнулась на препятствие и остановилась. Отъехала назад. Повторила попытку. С тем же результатом. Где-то в глубине бункера послышался сигнал тревоги.

— Есть! — Я вскочил на ноги и повторил предупреждение. — Только не ступайте на газон, если не хотите отправиться прямиком на небеса.

Они побежали за мной по дорожке, ведущей ко входу в бункер.

50

Вот оно. Адреналин придал мне сил. Мир слился в неясное пятно. Я несся к бункеру на предельной скорости.

У входа меня встретил пританцовывающий от нетерпения Малыш.

— Получилось! У меня получилось!

— Отличная работа. А теперь спрячься за бункер. И не выходи на эту чертову лужайку. — Я бросил взгляд на дверь. Стальная рама в рюкзаке еще держалась, несмотря на все давление железобетонной плиты. Сейчас проход был свободен примерно на половину. Зашипела пневматика. Дверь снова наехала на препятствие. Стальная конструкция застонала.

— Держится, — крикнул я. — Но надолго ее может не хватить.

И тут же в динамиках загрохотал голос Феникса:

— Валдива! Убирайся отсюда! Ты мертвец! Покойник! Я сотру тебя в порошок!

— Да, слышу. А где же твоя армия?

— Ты покойник, Валдива! Убирайся отсюда! Убирайся!

Голос гремел, раскатываясь над лужайкой и замирая где-то в лесу.

— Похоже, Грег, вы с этим парнем крепко не поладили, — сказал Тони, включая фонарик.

— Я пойду первым. Вот увидишь, сейчас он постарается допечь нас всякими хитрыми фокусами.

Голос Феникса уже гремел, как голос Всевышнего:

— ВЫ ВСЕ ПОКОЙНИКИ, СЛЫШИТЕ? ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ, УБИРАЙТЕСЬ ОТСЮДА. УХОДИТЕ И ОСТАНЕТЕСЬ В ЖИВЫХ!

— Видно, ты здорово его напугал.

В коридор ввалился Зак с набитым динамитом рюкзаком. Он повернулся ко мне спиной, и я, расстегнув «молнию», вынул связку динамита и начал разматывать бикфордов шнур.

— Тони, держи конец шнура. Зак, стань поближе к стене бункера… нет… подальше от входа. — Внезапно все происходящее показалось мне полнейшим безумием. Стоять в подземелье с динамитом в руке… Черт, я же никогда не имел дела со взрывчаткой. Все делалось наугад, вприкидку. Ладно. Я сунул сверкающий стальной оболочкой детонатор в середину связки. Так или нет? О, Боже… — Все в порядке. — Я сделал глубокий вдох. Надо успокоиться. — Отступите. Нам не нужно, чтобы здесь все обрушилось: достаточно взорвать двери.

Возможно, Зак услышал в моем голосе нотки сомнения, хотя никакое сомнение меня бы уже не остановило.

— Грег, у него здесь куча всякого добра. Давай!

Держи шнур покрепче, Тони.

Он молча кивнул.

Плита все еще боролась со стальной рамой. Я переступил через жалобно скрипящий металл. Внешняя дверь не была моей целью — здесь понадобился бы грузовик взрывчатки. Я лишь надеялся, что она не сможет закрыться полностью. При одной только мысли оказаться запертым в этой бетонной ловушке, снова стать пленником Феникса… Нет, мне никак не хотелось рисовать мрачные картины.

Как я и подозревал, Феникс не стал нам помогать и включать свет, так что на этот раз мне пришлось пройти через дезинфекционную комнату с фонариком в руке. Желтое пятно прыгало по плиткам пола, шнур тащился по пятам. Я то и дело оглядывался, со страхом ожидая того момента, когда дверь захлопнется и зажмет шнур.

Когда я оглянулся в очередной раз, в лицо мне ударил спрей. Теперь процедура деконтаминации превратилась в оружие. Едкая жидкость лезла в глаза, рот и, попадая на слизистую, вызывала жуткое жжение.

Полуослепленный, я все же продолжал идти. Сжимая связку динамита, подсвечивая себе фонариком и опираясь локтем о стену. Тогда он ударил по мне холодной водой.

«Занервничал, приятель?» — пробормотал я себе под нос. Вообще-то в такой ситуации Феникс вполне мог появиться из-за любого поворота и расстрелять меня из автомата. В его распоряжении было какое угодно оружие. И все же что-то говорило мне, что у него не хватит смелости покинуть безопасное место и схватиться с нами лицом к лицу.

— Мы идем, Феникс! — крикнул я, перекрывая шум воды. — И мы тебя найдем.

— Ублюдки! Вам не добраться до меня. Вы уже покойники. Покойники!

Вот и дверь в раздевалку. Хлипкой ее не назовешь. Но с внешней дверью, конечно, никакого сравнения. Я осторожно положил связку динамита так, чтобы она касалась стальной пластины.

Много? Или мало? Черт возьми, я не знал. За моей спиной отчаянно скрежела рама. Оглянувшись, я увидел, что она почти смята.

Пора. Я набрал воздуха и заорал:

— Тони! Поджигай!

Плита внешнего входа как будто превратилась в огромный чавкающий рот. Она откатилась назад и в очередной раз обрушилась на стальную раму, сминая ее, как банку из-под пива.

— Ты приготовил себе могилу! — бушевал Феникс. — Слышишь, Валдива? Я останусь здесь и буду смотреть, как ты сгниешь!

— Ну же, Тони, давай… поджигай.

Если дверь дойдет до конца, то она просто перерубит шнур. Я огляделся, надеясь найти что-нибудь, что могло бы сойти за клин, но вокруг были только голые стены. Плита без устали наносила удар за ударом по сплющенному каркасу. Я подбежал к двери, чтобы попытаться удержать ее голыми руками, но с таким же успехом мог бы попробовать остановить солнце. Железобетонная махина с шипением прокатилась по желобу, врезалась в исковерканную конструкцию и при этом едва не превратила меня в отбивную.

Пламя уже пожирало шнур. Рассыпая искры и потрескивая. Огонек успешно проскользнул в щель и устремился по коридору к динамиту. Его не остановили даже продолжающие извергаться из рассеивателей потоки воды. Пожалуй, скорость горения оказалась выше расчетной.

У двери появились Тони и Зак. Но чем они могли помочь? Ничем.

— Нет, поздно, — крикнул я. — Уходите. Динамит сейчас взорвется.

Ребята резко подались назад, жестами приказывая Малышу лечь на землю. Любопытство у детей сильнее осторожности, и парнишка вылез-таки из-за бункера посмотреть, что и как.

Протиснувшись в щель. Я торопливо огляделся и увидел то, что надо, на лужайке. Лом, брошенный, наверное, одним из подорвавшихся на минном поле шершней. Но как до него добраться? Никаких табличек с надписью «Сюда не ступать. Опасно для жизни» на газоне, естественно, не было. Проклятие. Оставалось только одно.

Я сделал шаг на искусственную травку, надеясь только на удачу. Слава Богу! Схватив железяку, проломившую, возможно, не одну голову, я бросился к двери. Проем сократился примерно до шести дюймов. Плита вернулась в исходное положение, готовясь к очередной атаке на препятствие. В бетонном полу, на глубине около дюйма пролегал паз, по которому и каталось взад-вперед стальное колесо. Услышав знакомое шипение пневматики, я положил лом в желоб, как раз перед надвигающейся плитой. Ничего не случилось. Черт, не сработало, мелькнуло у меня в голове, и в этот момент колесо наехало на брошенную мною железяку, и полутонная громадина остановилась.

За спиной раздался крик Зака:

— Грег, назад! Сейчас рванет!

Вот дерьмо. Я совсем забыл, что шнур уже догорает. Времени хватало лишь на то, чтобы прижаться к стене бункера. В тот же момент внутри бетонной коробки громыхнуло, да так, что у меня заложило уши. В голове у меня что-то лопнуло, а сама стена бросилась мне в лицо и сшибла на землю.

Когда я, пошатываясь, поднялся, в ушах у меня звенело, а из ушей капала кровь.

— Ты как? — Голос дошел до меня как составная часть звона. Я огляделся. — Тони и Зак стояли рядом, помогая мне держаться на ногах.

— Все отлично, — соврал я. — Давайте посмотрим, что получилось.

Ребята включили фонарики. Проскользнули мимо остановившейся плиты и вошли в коридор. Я потянулся следом, покачивая головой, раскалывающейся от непрерывного звона. Луч фонарика выхватил из темноты треснувшую трубу, из которой лениво сочилась вода. Стены почернели от взрыва. Плитки потрескались. Я проверил дверь. Невероятно, но она осталась на месте, а вот стена пострадала куда сильнее. Через пролом мы вошли в раздевалку. Взрывная волна разметала вакуумные пакеты с одеждой, и они валялись на полу вперемешку с дурацкими резиновыми сандалиями. Казалось, здесь пронеслась снежная буря, оставившая после себя белые хлопья.

Итак, я вернулся. Я снова был в бункере, только теперь не в качестве пленника, а в роли завоевателя.

Интересно, что скажет Феникс, когда я доберусь до него. Еще интереснее, что он сделает.

51

Теперь ураганом стали мы. Я шел впереди. Тони и Зак за мной, выставив дула обрезов и автомата готовые уничтожить все, что движется. Наверное, мы напоминали ощетинившегося дикобраза. Лучи фонариков метались по сторонам, выискивая затаившуюся опасность. Теперь, когда пневматическая дверь, управлять которой Феникс мог на расстоянии, осталась позади, другие, более легкие, не представляли для нас никаких проблем. Я открывал их ударом ноги, одну за другой.

Бушевавший вначале, Феникс умолк, но я знал, что он продолжает наблюдать за нами. Скрытые камеры позволяли ему видеть все, что мы делаем. Он видел, как мы прошли через кухню, где совсем недавно я и Микаэла готовили попкорн, как миновали гостиную, спустились в коридор с тусклыми желтыми глазами светящихся панелей. Меня они больше не интересовали.

— Послущай, Зак! — позвал я. Он тут же повернулся ко мне. Я расстегнул рюкзак и достал еще одну связку динамита и вставил в нее детонатор. — Там, по коридору, есть спальни. Мы укроемся в одной из них — Я начал разматывать шнур. — Здесь десять зарядов: думаю, хватит. Готовы?

Они кивнули, с уважением поглядывая на внушительную связку. Похоже, предыдущая дезинфекция рассеяла их былой скептицизм.

Вероятно, увидев мои приготовления, заволновался и Феникс. По крайней мере, играть в молчанку ему уже не хотелось.

— Предупреждаю, уходите. Вы сами не знаете, во что впутываетесь. Убирайтесь! Беги, Валдива, беги!

Самое интересное, что Феникс даже не угрожал. Его действительно что-то пугало. Или кто-то. Но только не мы. Я почувствовал, как дрогнуло у меня в животе… Перед глазами запрыгали красные предупредительные огоньки. Феникс предупреждал об опасности, но исходила она не от него. Там, за двойной дверью затаилось что-то страшное, и он пытался спасти нас.

Я встряхнул головой, отгоняя тревожные мысли, но ощущение беспокойства уже расползалось по нервам. Что-то здесь не так, Валдива.

— Ты в порядке, Грег?

Я кивнул.

— Приготовьтесь. — Я положил динамит рядом с дверью, обозначенной надписью «Комм. П». Если предчувствие не обманывало, то за ней находился тоннель, ведущий к главному бункеру. Там нас ждал Феникс. И, возможно, кое-какие новые сюрпризы.

Так, теперь нужно проверить шнур…

— Все. — Я щелкнул зажигалкой и поднес язычок пламени к «хвосту» тонкой змейки. Шнур вспыхнул, потрескивая и разбрасывая искры. — А теперь — в укрытие!

Наверное, мы перестарались. Взрыв выбил двери, наполнив весь бункер едким дымом. Даже кровати, на которых мы устроились, подпрыгнули чуть ли не до потолка. Дверцы шкафов распахнулись: спальные мешки, подушки и полотенца разлетелись по комнате, как перепуганные птицы. Пару секунд мы лежали на полу, судорожно хватая выбитый из легких воздух.

— Ух! — выдохнул Зак. — Эй, Валдива, ты, похоже, ничего не делаешь наполовину, да?

Я подобрал винтовку, отброшенную взрывной волной к противоположной стене.

— Пошли, пора кончать.

Коридор был изуродован. Другого слова и не подберешь. Стены покрыты выбоинами, часть бетонного потолка обвалилась, пол устлан слоем пыли и обломков, двери сорваны с петель и отброшены внутрь комнат. В самих комнатах валялись перевернутые столы и стулья. Осыпавшаяся штукатурка обнажила проводку, напоминающую искрящуюся елочную гирлянду. Из пробитого огнетушителя с шипением вырывалась белая пена.

Я посмотрел на дверь, закрывавшую вход в тоннель.

— Получилось. Можно идти дальше. — Массивные стальные панели больше походили на смятые листы бумаги. Клубы густого, как туман, дыма втягивались в чернеющий провал, отражая лучи наших фонариков.

Я подошел к входу в тоннель, показавшийся жадной, разинутой, готовой проглотить нас, пастью.

— Грег! Назад!

Тони оттолкнул меня в сторону и дал очередь из автомата в серую пелену дыма. Человек, высунувшийся из тоннеля, как будто споткнулся, упал и затих.

Я присмотрелся, рассчитывая увидеть Феникса, но разглядел лишь копну спутанных и грязных седых волос. Вместо лица — пузырящееся кровавое месиво.

Зак сделал шаг вперед.

— Твой знакомый?

— Это не он. — Мышцы живота заворочались, сплетаясь в комок. — Это шершень. — Я заглянул в тоннель. Боже, он, должно быть, впустил их для охраны улья.

Они и впрямь были там. Десятки мужчин и женщин. Молодых и старых. Их лица горели ненавистью. Коридор кишел ими, как заброшенный подвал голодными крысами.

— Шершни! Они идут сюда!

Тони стал в проходе и поднял автомат. Из дула вырвалось пламя длиной в ярд. Пули умчались в полумрак огненными шариками, одни рикошетили от стен, другие впивались в плоть.

— Их слишком много, — крикнул я. — Зак, стой. — Я выхватил из рюкзака еще одну связку динамита и достал из кармана зажигалку. — Отойдите к лестничной клетке.

Из тоннеля вышел, шатаясь, высокий мужчина с кошмарными язвами на горле. Как уставший и решивший вдруг передохнуть путник, он прислонился к стене и с откровенным удивлением принялся рассматривать собственную грудь. Под разорванной в клочья рубашкой расползалось темное пятно. Мужчина сорвал лохмотья, обнажив входное пулевое отверстие. Оно помещалось над грудиной, и из него сочилась густая, жирная кровь. Раненый, для которого наличие дырки в груди было, очевидно, загадкой, дотронулся до отверстия пальцем. Я смотрел на него как загипнотизированный. Палец скользнул в пульсирующую рану. Глубже… еще глубже. Потом шершень стал поворачивать кисть, и я понял, что он старается нащупать пулю под пальцем. Судя по всему, ему удалось обнаружить какой-то предмет и… тут он закашлялся.

Кровь хлынула изо рта. Колени подогнулись, и это чертов зомби свалился на пол.

Тони дернул меня за плечо.

— Очнись, Валдива, быстрее!

Я поджег шнур и тут же швырнул «бомбу» на середину тоннеля. Шершни шли плотной массой, плечом к плечу, сопя от возбуждения, не замечая ничего, кроме добычи, то есть нас. Жадные взгляды выдавали их сокровенное желание: разорвать нас на куски, содрать с нас кожу, а потом и обглодать кости. Связка динамита отскочила от лысины какого-то здоровяка, попала в лицо женщине с нарывами вокруг глаз… да, это были настоящие чудовища, монстры… иначе их и не назовешь. Жуткие твари, подгоняемые неодолимой жаждой убивать.

Я махнул Тони и Заку и сам побежал за ними, успев нырнуть в дверной проем больничной палаты за мгновение до взрыва.

Мы не стали терять времени зря и. как только тоннель выплюнул огромный шар черного дыма, снова поспешили к выбитым дверям. Через рассеивающуюся пелену было видно, что взрыв опрокинул шершней, как массу манекенов. Они лежали плотно, покрывая каждый дюйм бетонного пола.

Чего ждать? Я вбежал в коридор. Черт, трупов было столько, что идти пришлось по колыхавшейся человеческой плоти. Большинство шершней уже не шевелились: ужасные раны не давали оснований сомневаться в их смерти. Некоторые поднимали окровавленные обрубки, пытаясь остановить нас. Ну, уж нет!

Я ускорил шаг… я уже почти бежал, наступая на хрустящие лица, груди, животы, руки. Потом кое-кто начал приходить в сознание, и коридор тут наполнился глухими стонами. Они сливались в один мощный хор безумцев. Звук нарастал, становился все сильнее, глубже, и в какой-то момент у меня даже заныли зубы.

Какой-то парень с длинной бородой внезапно сел и протянул ко мне руки. Я ткнул дулом винтовки ему в лоб и выстрелил. Пуля снесла полголовы. Я перепрыгнул через бьющееся в конвульсиях тело и почувствовал у себя на руке брызги горячей крови. Тони и Зак тоже стреляли, не переставая, и теперь в басовый стон вплетались пронзительные нотки рвущих тела пуль.

Секунд через десять мы выбрались из мрачного тоннеля. Впереди лежал главный бункер. Громадная дверь настойчиво пыталась захлопнуться у нас перед носом, но ей мешала груда свалившихся в проходе тел. Стальная плита крушила кости, но никак не могла закрыться. Я проскочил в щель, стараясь не слышать, как хрустят черепа, трещат сухожилия и лопаются внутренности.

Ударивший в глаза яркий свет заставил меня остановится. Вот оно, логово Феникса. Я ощутил знакомые спазмы мышц. Да, это здесь он выхаживает улей. Кормит его пленниками.

Передо мной лежал длинный коридор с дверями, располагавшимися по обе стороны. Куда теперь, Валдива? Куда теперь?

52

Главный бункер оказался намного больше своего младшего брата, в котором «гостили» мы с Микаэлой. Каких только помещений тут не было: кладовые, насосные, спальни, столовые, компьютерные залы, бесчисленные коридоры, лестницы, ведущие на более высокие уровни, лифты, уходящие в неведомые глубины. Казалось, мы попали на огромный военный корабль вроде авианосца.

— Куда пойдем? — деловито спросил Тони, вставляя в автомат полный магазин.

— Не знаю. Придется заглянуть во все комнаты, поочередно. Ничего другого не остается. — Я пнул первую попавшуюся дверь и увидел больничную палату. На полу валялись использованные шприцы. Должно быть, это было одно из тех веселых местечек, где Феникс позволял себе оторваться по полной программе. А почему бы и не взлететь на седьмое небо, если для этого нужно только уколоться? Удивительно, что парню с привычками закоренелого наркомана удалось так долго держаться на плаву.

Из-за поворота с завыванием выскочил шершень, злобно размахивая обрезком трубы. Я уложил его точным выстрелом в живот.

Но из бокового ответвления уже высыпало с десяток других ублюдков. Их встретил Тони, израсходовав едва ли не половину рожка.

— Грег, здесь сотни комнат. Не думаю, что у нас есть время проверять их все. — Зак вскинул обрез и отправил в лучший мир сразу двоих шершней.

— Эй, ребята, их меньше не становится.

Едва он сказал это, как между стенами загремел голос Феникса.

— Идите в коридор справа от вас.

— Ага, — крикнул я. — Нам только твоих советов не хватало.

— Вам не перестрелять их всех, — эхом отозвался голос. — Там сотни, если не тысячи.

— А может быть, ты только того и хочешь, чтобы мы угодили им в лапы?

— Доверься мне, Валдива.

— Не дождешься.

Из-за двери вдруг вылетел и вцепился в горло Тони широкоплечий детина. Они вместе рухнули на пол, но шершень оказался наверху и стал душить нашего друга толстыми руками с похожими на крючья пальцами. Я проломил ему череп прикладом, и он завалился на бок, как пустой мешок.

Надо уходить. Их действительно слишком много.

Словно в подтверждение моих слов за спиной послышался нарастающий шум бегущих ног. Перед нами лежали три коридора.

— Эй, Тони, поторапливайся. — Зак кивнул в направлении приближающейся толпы. — Ты же не собираешься пролежать здесь целый день.

Тони скорчил гримасу.

— Кажется, собираюсь. Эта обезьяна наступила мне на ногу. — Он сел, ощупал голень и покачал головой.

— Поднимайся, дружище. Надо вставать.

— Нет, перелом. — Тони подтянул к себе автомат. — Я останусь и прикрою.

— Ну, уж нет. Зак, бери его за шиворот и тащи с собой.

— Куда?

— Куда-нибудь. Главное — быстрее. Шевелись!

Толпа приближалась. Шершни бежали как-то странно, в ногу, и звук шагов напоминал бой барабанов. Я открыл огонь, уложив с полдесятка плохих парней, но все когда-нибудь кончается. В том числе и патроны. Разумеется, наших врагов потери не смущали. Я оглянулся — Зак успел оттащить Тони на несколько ярдов, но не более того.

— Не туда. В этот коридор нас заманивал Феникс. Там может быть ловушка.

— Но куда же? — В голосе Зака прозвучало отчаяние. — Куда нам, черт возьми, идти?

Плотная масса катила по коридору. Гул нарастал. До шершней было не более тридцати ярдов. Я вытащил пистолет. Мной овладело странное спокойствие. Я знал, что мне не остается ничего другого, как только стрелять, стрелять и стрелять, пока меня не накроет эта страшная волна.

Я прицелился в парня с рыжей бородой. Бац! Убит. Следующим на мушку попал косматый верзила с крючковатым носом. Бац! Шершень схватился за живот (пуля, должно быть, пробила ему печень), споткнулся и совершил неуклюжий кувырок через голову. Толпа не остановилась, и в следующий момент по упавшему пробежали десятки ног. Вот так, ублюдок, отстраненно, словно наблюдая за происходящим со стороны, подумал я. Бац! Теперь пулю получила женщина с почерневшими, гнилыми зубами. Ее глаз лопнул, как мыльный пузырь. Бац! Еще один покатился по полу с кровавой пеной на зубах.

А потом случилось что-то непонятное.

Я уже собрался умирать и ни о чем другом не думал, но внезапно откуда-то сверху свалилась стальная решетка, перегородившая коридор и отсекшая нас от разъяренной, предвкушающей пир толпы. В следующую секунду десятки кулаков обрушились на металлические прутья, оскаленные физиономии прижались к ним, жадные руки потянулись через ячейки.

Спасены? Осознание приходило медленно. Похоже, что да. По крайней мере, мы получили передышку. Я оглянулся. Тони лежал на полу, опираясь на локоть. Зак стоял над ним с отвисшей челюстью. Кажется, им тоже с трудом верилось в чудо.

— Долго она не выдержит. Тони, придется потерпеть.

Он молча кивнул.

Я передал винтовку Заку, подхватил Тони и рывком поднял на ноги.

— Обопрись на меня. Зак, пойдешь впереди. Если увидишь кого, стреляй.

— Будь уверен.

Мы заковыляли по коридору. Тащить Тони было нелегко, но я не сдавался. К черту все, но эти чудовища его не получат. Секунд через двадцать мы прошли через вращающиеся двери. Идти стало тяжелее, что-то случилось с полом. Я посмотрел под ноги. Что это? Ковер? Значит, мы попали в жилую зону. Но куда дальше? Мой выбор пал на комнату, надпись на двери «№ 3. Гостиная». Она была больше той, во втором бункере, но не отличалась от нее обстановкой: такие же роскошные кресла, мягкие диваны, телевизор.

Я осторожно, насколько хватало сил, опустил Тони на пышные подушки и вытер выступивший на лбу пот.

— Боже, я умер и попал в рай, — прохрипел Тони, морщась от боли и с удивлением озираясь по сторонам.

— Пока еще нет, — пробормотал Зак, на которого комната произвела столь же сильное впечатление. — Но мы уже где-то близко… очень близко.

— Зак, помоги мне придвинуть к двери этот стол. Попробуем забаррикадироваться. — Я взялся за край стола, но меня остановил голос Феникса.

— Не надо напрягаться, ребята. В этом нет необходимости.

— Ну, что ты нам приготовил, урод?

— Как грубо.

— Грубо, не грубо… как есть.

— Валдива, ты у меня в долгу. Я уже второй раз спасаю твою шкуру.

— Спасаешь? Для чего? Чтобы скормить на ланч той твари?

— Послушайте меня, парни. Здесь вы в безопасности. Решетка им не по зубам.

— Если только ты их не впустишь.

— Думаешь, я это сделаю? — Не знаю почему, но мне показалось, что Феникс напуган.

— Значит, нам ничего не угрожает? — Я перезарядил винтовку.

— Обещать не могу.

— Прекрасно, ты опять не в духе.

Экран на стене засветился, и в следующее мгновение на нем появилось лицо Феникса. Крупным планом.

Я кивнул.

— Тони, Зак, познакомьтесь с нашим хозяином.

Ребята изумленно взирали на раскрашенную физиономию с подведенными глазами, густыми черными ресницами и неестественно блестящими глазами.

Тони потер больную ногу.

— Черт, не очень-то приятное зрелище, — с гримасой отвращения прокомментировал он.

Зак пожал плечами.

— Может быть, и ты выглядел бы не лучше, если бы просидел на игле несколько месяцев.

Я подошел к экрану.

— Что дальше, Феникс?

— Сначала хочу показать тебе кое-что. — Он отвел взгляд от камеры и опустил руку на клавиатуру. — Помнишь?

Картинка на экране сменилась — теперь перед нами была ванная. Стены, измазанные какой-то густой, липкой на вид субстанцией. Нечто, похожее на комки клубничного желе, на полу. Возле двери — обескровленные бедолаги, принесенные в жертву чудовищу. Они лежали, сморщенные, как египетские мумии, с идиотскими резиновыми сандалиями на ногах.

— Мы уже видели все это, Феникс. У меня нет никакого желания любоваться твоей операторской работой.

На экране снова возник этот жалкий извращенец-наркоман. Распухшее лицо не помещалось в объективе камеры: налитые кровью глаза смотрели прямо на нас.

— Ты не понял, Валдива? — прошипел он. — Комната пуста.

— Хочешь сказать, что эта тварь… вылупилась?

— Нет, не то… Метаморфоза завершена. Цикл пройден. Смотри! — Он сделал шаг в сторону, предоставляя нам возможность увидеть фигуру, стоявшую за ним. И тут же прошептал с отчаянием, едва шевеля губами: — Помоги мне, Валдив! Пожалуйста, помоги мне!

53

Изображение увеличилось, заполнив весь экран. Тони и Зак ахнули у меня за спиной. Я и сам застыл, чувствуя, что не в силах отвести глаза от скрывающейся за Фениксом фигуры. Мелкая дрожь, как от удара электрическим током, пробежала по спине.

Девушка лет двадцати сидела на полу спиной к стене. Темные, с необычным яблочно-красным оттенком, мягкие волосы водопадом струились по плечу. Смуглая кожа отливала янтарем, словно ее смазали оливковым маслом. Глаза были прикрыты. Она словно дремала, прислонясь к стене, подняв колени. Правая рука покоилась на колене, ладонью вверх, пальцы слегка согнуты.

На ней не было абсолютно никакой одежды.

Феникс снова заговорил, негромким, прерывистым шепотом.

— Улей изменился, когда вы ушли. Он стал темнее, не розовым, а малиновым. И еще начал пульсировать… как-то странно… возбужденно. Потом, через пару дней, я обнаружил, что мембрана лопнула, и вся жидкость растеклась по полу.

— Тебя послушать, так получается что-то вроде родов.

— Вот именно. Это и было рождение. А немного позже я встретил ее в коридоре.

— Уверен, что она вышла из улья? То есть… может быть, это какая-то пришлая?

— Нет, она точно из улья. Бункер закрыт надежно. Без моего ведома сюда и мышь не проберется.

Я продолжал смотреть на сонное лицо девушки. Крупный план позволял увидеть каждую ресничку, каждый волосок. Ее черные брови образовывали две изящные арки, на лоб свисала тонкая, слегка вьющаяся прядь.

— Что ж, Феникс, теперь у тебя есть компания, — сказал я наконец. — От меня ты чего хочешь?

Ты должен помочь мне, Валдива. Она меня не отпускает.

Да не выдумывай, ты, Феникс, в ней ведь не больше сотни фунтов веса. Разве ты с ней не справишься?

— Я… я не могу объяснить. Но она как-то проникает в мою голову. Заставляет делать. Заставляет делать то, что ей нужно.

Тони перехватил мой взгляд и покрутил пальцем у виска.

Сбрендил.

— Не забывайте, парни, что я тоже вас вижу, нет, я не сумасшедший. Так все и есть. Она влезает мне в голову. Знаете, есть люди, которые ходят во сне. Здесь что-то похожее. — Феникс заволновался, почувствовав наше недоверие. — Я отключаюсь, а потом обнаруживаю, что закрыл двери командного центра. Потом открываю внешнюю дверь и впускаю тех чудовищ. Я не понимаю, что происходит. Я не могу ничего с собой поделать. Чувствую себя так, словно голова у меня вот-вот взорвется. А она только сидит и сидит. Не шевелится. Даже не смотрит на меня. Господи, я…

— Феникс! Она разговаривает с тобой?

— Нет. — Он глубоко вздохнул, наверное, чтобы попытаться взять себя в руки. — Нет, за все время — ни слова. Я же говорю, она умеет влезать в мою голову. О, черт, это сводит меня с ума. Я хочу выйти отсюда.

— Феникс…

— Послушай, Валдива, она пугает меня. Думай, как хочешь, но она проникает в мою голову, и я вижу то, что видит она. Помню, что чувствовал, когда я был в улье. Вижу себя в этом розовом дерьме… Такое ощущение, будто тонешь. И еще… постоянный голод. Жрать хочется так, что желудок скручивается. Господи, парни, это кошмар… настоящий кошмар. — Его лицо снова выплыло на экран, как надутый до предела воздушный шар. В глазах — страх и мольба. — Сделай что-нибудь, Валдива! Пожалуйста. Я же спас тебя, помнишь? За тобой должок. Ты мне обязан. Останови ее, Валдива.

Он отступил от камеры, и его лицо снова попало в фокус. Женщина за его спиной сидела в той же позе. За все это время она и пальцем не шевельнула. Рука на колене. Расслабленная ладонь, как у человека, ждущего первой капли дождя в летний день.

А Феникс все шептал и шептал как заведенный.

— Я должен выбраться отсюда. Должен. Должен. Я больше не могу. Пожалуйста, Валдива. Пожалуйста, я больше не могу… не могу… не могу…

— Феникс, почему бы тебе не открыть дверь и не выйти оттуда?

— Я не могу, не могу. Она не дает. Не разрешает.

— Почему? Почему ты не можешь уйти?

— Боже, Валдива, что с тобой? Ты еще не понял? Она влезла в мою голову. Думаешь. Я не пытался? Пытался. Встаю, подхожу к пульту и… — Он щелкнул пальцами. — Снова сижу, где и сидел. Как будто все это сон. И я не могу проснуться.

— Убей ее. — Это сказал Зак, коротко, жестко.

— Вы не понимаете, ребята. Я пытался. Много раз. Господи, Иисус Христос и вся святая братия, я пытался тысячу раз, но стоит мне приблизиться к ней, как я вырубаюсь и опять оказываюсь в этом чертовом кресле. Она как будто выключает меня. Поймите, ребята, она сидит в моей голове и управляет мной, как каким-нибудь компьютером.

— Но тогда почему она разрешает тебя разговаривать с нами сейчас?

— Не знаю… не знаю. По-моему, она… оно!.. Оно еще не вполне сформировалось. Это… эта тварь… ей нужно оставаться здесь еще какое-то время. Потом она уйдет.

— Но почему она позволила тебе спасти нас от шершней? Ведь ей должно быть понятно, что мы представляем опасность для нее.

Феникс невесело рассмеялся.

— Ей о вас все известно. Держу пари, она и сейчас видит и слышит вас. Может быть, через мои глаза и уши, а может, еще как-то. Черт, не знаю… Ну, что вы об этом думаете, парни?

— Зачем ей спасать нас от тех, кот ее охраняет?

— Валдива, ты до сих пор не понял? Ну, парень, надо же быть таким тугодумом! Или ты просто прикидываешься? — Феникс снова подался к камере. — Она и ты, вы двое — пара. Вы оба — продукт улья. Дошло? Повторяю. Вы… оба… из… чертова… улья.

— Ты опять за свое, Феникс. Несешь какой-то бред.

— Бред? Позволь, Валдива. Я просто перечислю факты. У тебя был контакт с шершнями. Можно предположить, что ты сам подхватил инфекцию несколько месяцев назад. Насколько нам известно, ты единственный, кто способен инстинктивно распознавать зараженного этой болезнью… трясучкой. Надеюсь, твои приятели согласятся со мной, да? — Разгорячившись, он заговорил быстрее. — Ты сам сказал, что, спасаясь от хлебных бандитов, заболел, верно? Только не помнишь чем. Ты вообще почти ничего не помнишь, кроме того, что находился в тяжелом состоянии, и так продолжалось несколько недель. А теперь объясни, как можно выйти из комы без квалифицированной медицинской помощи? Как ты выздоровел, Валдива? Как?

— За мной ухаживали мать и сестра. Они…

— Да уж, конечно. — Теперь на экране был один глаз Феникса. Мы видели влажно блестевший белок, пронизанный красными нитями вен. — Ты стал ульем, Валдива. А мамочка и сестричка кормили тебя. Добывали для сына и брата пищу, мужчин, женщин и детей. Ты заставил их делать это, как она заставила меня. — Он кивнул в сторону девушки.

— Ты сошел с ума.

— Неужели? Посмотри на ее кожу, на ее волосы. Они такие же, как у тебя. — Он самодовольно хмыкнул. — Я бы сказал, что это семейное сходство.

Чушь. Конечно, чушь. Я закрыл глаза, чтобы не слышать его торжествующий голос.

— Ты не прав, Феникс. Все было не так. Я просто болел. — Я посмотрел на Тони и Зака, они не отвернулись, но в их взглядах чувствовалась какая-то неуверенность.

А Феникс все не умолкал.

— Ты был таким же, как та тварь в ванной, Валдива. Когда мать и сестра сделали свое дело, когда они стали не нужны, ты просто пожелал, чтобы они умерли. И все, их не стало. Да, Валдива, эти твари именно так и поступают. — Он замолчал, но из динамиков доносилось его хриплое дыхание. — Мне-то теперь наплевать. К черту. Пусть вы двое станете новыми Адамом и Евой и дадите начало новой расе, которая расселится по земле, пусть будет, что будет, — мне наплевать. Я хочу одного: выбраться отсюда. — Голос его дрогнул. — Мне это осточертело, понимаешь? Я сыт по горло этим мерзким, тошнотворным кошмаром. Я больше не могу. Действительно не могу.

Феникс замолчал. Никто ничего не говорил. Я жестом попросил Зака передать мне рюкзак. Расстегнул «молнию». Достал два скрепленных скотчем заряда. Больше динамита в рюкзаке не было. Сначала я думал взорвать дверь коммуникационного центра, но потом решил, что мощности имеющейся взрывчатки, пожалуй, не хватит. Надо придумать что-то другое.

Паузы оказалось достаточно, чтобы Феникс успокоился, и когда он снова заговорил, его голос звучал сухо и деловито.

— Итак, Валдива, как ты собираешься помочь мне? Или так и будем пялиться друг на друга до Судного дня?

Я застегнул рюкзак, позаботившись о том, чтобы он не увидел динамит.

— Феникс, мы можем попасть к тебе?

— Я же сказал, что не могу открыть двери. Она не разрешает.

— Но какой-то же путь есть. Вентиляционные трубы?

— Они слишком малы. Разве что ты уменьшишься до размеров мыши.

— Какие-нибудь люки? Запасные выходы?

— Нет. Если здесь случится пожар, я сгорю.

Похоже, Феникс устал. Я видел, как он с опаской оглянулся на голую девушку.

— Поторопись, Валдива. Пораскинь мозгами. Мне кажется, что она просыпается.

— Придется тебе помочь нам, Феникс. Подумай, приятель, как можно попасть в твою комнату.

— Никак. Никак. Нет… постой. Здесь есть такой небольшой лифт. Ну, ты знаешь, их используют в отелях для доставки блюд прямо с кухни. Вон он. Видишь?

— Вижу. Но для чего этот лифт здесь?

— А как ты думаешь? Людям, работающим в этом центре, надо есть во время войны. Сидит какой-нибудь офицер, наблюдает за гибелью этих говенных С, оединенных Штатов, оторваться от экрана не может, и вдруг захотелось ему сандвича и кофе. Вот ему и присылают их на лифте.

— А откуда присылают?

— Из кухни. Это рядом с той комнатой, где вы сейчас… эй, подожди! Уж не думаете ли вы, что заберетесь в кабинку и… Нет, парни, не надо этих игр в коммандос. Там же места… — Он развел руки примерно на фут. — Поднос с хот-догами поместится, но никак не взвод морпехов. — Феникс истерично расхохотался. — Так и быть, пришлите пару стейков и картошку фри. Черт, я не ел уже несколько дней. — Снова смешок. — Несколько чертовых дней. Вот дерьмо! Черт, да у меня ребра из рубашки торчат.

Надо его успокоить, подумал я.

— Хорошо, я теперь слушай меня внимательно. Мы пришлем тебе кое-что. Кое-что приятное.

Он немного насторожился.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы поможем тебе.

— Только не присылай оружие, ладно? Она догадается. Она все поймет. Увидит через меня. И, будь уверен, она не допустит, чтобы я использовал что-то против нее.

— Доверься мне, Феникс. Мы пришлем тебе кое-что такое, что решит все твои проблемы.

Феникс задумался. Похоже, шестеренки у него в голове крутились с напрягом. Наконец «вычислительная машинка» выдала результат — он резко вскинул голову и посмотрел в камеру. По его глазам я понял — Феникс догадался.

— Ладно, Валдива. Так и быть. Пришли мне стейк. Мне нравятся слабо прожаренные стейки, с кровью, так что ты уж постарайся. Побольше картошки фри. Картофельный салат. И, ради Бога, не пожалей майонезу. Слышишь?

— Слышу.

— Я жду, Валдива.

— Жди, Феникс. И думай о стейке. Представь его себе — большой, сочный стейк. Груда золотистой картошки фри. Колечки лука. А как насчет яблочного пирога?

— Боже, Валдива, да, верно! Пришли мне большой яблочный пирог.

— Думай о нем, Феникс. Вспомни, как он выглядит, как пахнет.

Я взял рюкзак с оставшимся динамитом и прошел в кухню. Да, домохозяин из него никакой. Упаковки, банки, бутылки, использованные шприцы… Парень знал, как доставить себе удовольствие.

На стене я обнаружил маленькую стальную дверь. Рядом с ней две кнопки. На одной пять букв «ВВЕРХ», на другой четыре — «ВНИЗ». Я нажал первую. Где-то далеко что-то щелкнуло. Послышался слабый гул.

Из-под грудившегося на стуле мусора я вытащил пластиковый поднос. Поставил на него тарелку. За спиной звякнул звонок. Я открыл дверцу, за которой обнаружился небольшой стальной ящик размером с микроволновую печь.

Динамик донес голос Феникса.

— Как дела, Грег? Не пережарь мой стейк.

— Не волнуйся. Я жарю картошку.

В кухню заглянул Зак. Пожав выразительно плечами, он вопросительно посмотрел на меня. Я поднес палец к губам. Зак понимающе кивнул, но, похоже, так ничего и не понял. Дошло до него только тогда, когда я вынул из рюкзака динамит. Он даже помог мне распутать шнур.

— Жарю лук, — громко сообщил я. — Тебе нужна горчица?

— Да, положи целую банку. Вот уж попирую от души!

— Стейк почти готов.

— Надеюсь, получилось как надо, Грег? С кровью?

— Все, как ты и просил. Тебе понравится, Феникс, стейк, картошка, лучок, яблочный пирог и еще холодный сладкий крем. Представляешь?

— Я знал, что могу на тебя положиться, Грег? — Он говорил спокойно. Серьезно, и, как мне показалось, с искренней признательностью. — Спасибо, дружище. Ты хороший человек.

— Ну вот. Все готово. — Я сделал знак Заку, и он поставил поднос с динамитом в кабину лифта. Шнур прикрыли бумажной салфеткой.

— Вот что, парни, вам надо поторопиться. Моя подружка просыпается. Кажется, она… ммм.

— Эй, ребята, идите-ка сюда, — позвал нас из соседней комнаты Тони. — Тут есть на что посмотреть, быстро!

— Отправляю стейк, Феникс, — крикнул я, поджигая шнур, и тут же захлопнул дверцу и нажал кнопку «ВНИЗ». Снова щелчок, и лифт пошел вниз. В запечатанную камеру пленника.

— Грег! Зак! Сюда!

Мы поспешили на зов Тони. Экран показывал Феникса. Он уже поднялся со стула. С первого же взгляда я понял, что она взяла его под свой контроль. Глаза у парня остекленели, и двигался он, как лунатик. Девушка сидела в прежней позе, как будто спала.

— Похоже, наша спящая красавица просыпается, — хмыкнул Тони.

Мы все смотрели на экран. Ждали чего-то? Не знаю.

Глаза у девушки открылись. В них было что-то отстраненно-равнодушное, холодное, чужое. Она взглянула на камеру и… уф… мне показалось, что она смотрит прямо на нас.

Там, в коммуникационном центре, прозвенел звонок, извещавший о приближении лифта. Феникс повернулся, и, как сомнамбула, подошел к стене и открыл дверцу. Секунду или две он стоял неподвижно, никак не реагируя на «подарок», хотя, конечно, видел и динамит, и горящий шнур.

Потом он быстро выхватил взрывчатку из кабины лифта, прижал к груди, как новорожденного, и, повернувшись к девушке спиной, торопливо отошел в дальний угол комнаты, где и застыл лицом к стене.

Эти несколько мгновений показались мне часами. Сгорбленная фигура Феникса… догорающий шнур… бомба…

Девушка смотрела прямо в камеру. Апатичный, даже сонный взгляд. Я знал — она понимает, что происходит. Но ей не было страшно. Чуть склонив голову набок, девушка смотрела… да, смотрела на меня, как будто изучала выражение моего лица. Темные волосы, спадая с плеч, прикрывали одну грудь. Губы разомкнулись, как будто она собиралась заговорить…

И в этот миг огонь добрался, наконец, до детонатора. В динамике грохнуло, и пламя, полыхнувшее в углу, прыгнуло к камере. Секундой позже в объектив ударилось что-то мокрое и красное. Красное расползлось по стеклу, полностью скрыв от нас вид комнаты.

Мы молчали. От взрыва нас защитил толстый бетонный пол. Тем не менее, тряхнуло прилично, и пыль, собиравшаяся в ковре несколько месяцев, взлетела в воздух. Свет замигал, но не погас. Даже компьютеры не отключились: наверное, сработала система защиты. По-прежнему гудели кондиционеры. Даже теперь, когда оператор погиб, электронный мозг бункера поддерживал все в рабочем состоянии. Возможно, разработчики предусмотрели самые невероятные ситуации и создали запас прочности, рассчитанный на месяцы, если не на годы.

Первым заговорил Зак.

— Ну, теперь это все наше, — сказал он, оглядываясь.

Тони болезненно поморщился.

— Не забудь, на наследство есть и другие претенденты. Сначала надо отселить соседей.

Я отряхнулся от пыли.

— Ну, думаю, что шершни смогут что-то испортить. Кроме того, Феникс следил, чтобы хранилища оставались надежно закрытыми. В первую очередь надо найти антибиотики для Микаэлы. И починить ногу нашему камикадзе. Потом вернемся сюда, приберемся, и, может быть, устроим себе каникулы.

— А ты знаешь, как нам выбраться?

— Что-нибудь придумаем.

Зак положил руку мне на плечо.

— Есть и еще кое-что, Грег.

— Да? Что же?

— Феникс сказал, что ты из улья. Что вы двое… ну ты и та девушка…

Я покачал головой.

— Приятель, ты же видел, в каком он был состоянии. У парня крыша поехала от наркотиков. Бред.

— Бред? И все?

— Хочешь совет? Считай это бредом. — Я хмуро улыбнулся. — Мы будем считать это бредом. Ну, Тони, как ты? Не пора ли нам немного прогуляться?

Рождество

В тот день, когда я, взвалив Тони на спину, вынес его из бункера, все изменилось. С вами, наверное, тоже такое бывает: живешь-живешь, а потом вдруг понимаешь, что вот там-то и тогда-то в твоей жизни произошел поворот. Вот так и со мной. Бен повез Тони на джипе. Старичка так загрузили припасами, что он едва не цеплялся за землю днищем. Я ехал следом и ни о чем таком не думал. Я только радовался, что остался жив, что мои друзья тоже живы, что светит солнце и что день такой прекрасный.

Рядом ехал Зак на «харлее». Ему, наверное, хотелось поговорить, и он все говорил и говорил. О Фениксе, о девушке в бункере. А не обладала ли она телепатическими способностями? А не могла ли залезть и в наши головы и контролировать и нас тоже? А не… В конце концов, я улыбнулся и крикнул, перекрывая шум моторов:

— Забудь о них, Зак. Они умерли. Мы живы. Только и это имеет значение.

Мы ехали и ехали. Над головами у нас пролетали птицы. Некоторое время почти рядом с нами бежал олень. Может быть, ему было одиноко, и он думал, не прибиться ли к нашей компании, но потом свернул и исчез в лесу. Тогда еще казалось, что борьба за существование только начинается, что ей не будет конца и что каждый день надо проживать как последний. Но вышло так, что в тот день все переменилось.

Зак накачал Микаэлу антибиотиками. Не успел я и глазом моргнуть, как она стала прежней, обворожительной девушкой с темными манящими глазами и добродушной улыбкой, от которой самый хмурый вечер делался светлее. Нога у Тони зажила. Вскоре он уже ковылял по лагерю с палочкой. Сейчас она его не беспокоила, разве что ноет перед дождем, и тогда он начинает ворчать, жаловаться, как ему больно, и вообще ведет себя, словно медведь с прыщиком на заднице.

Конечно, нам пришлось бы совсем худо. Если бы не бункер. Разумеется, перво-наперво мы его очистили от того, что осталось от шершней, иначе там все провоняло бы падалью. Потом мы приезжали туда на джипе (с большим прицепом) через каждый несколько недель, как сумасшедшие, загружали его продуктами, патронами и бензином и возвращались в горы.

Вы спросите о Фениксе. Нет, никто и никогда даже не пытался взломать дверь комнаты, ставшей могилой Феникса и девушки. «Не буди лихо», посоветовала Микаэла. Хороший совет. Эпизод закончился. Точка. Забудь и живи дальше.

Мы так и жили. То лето получилось долгим и мирным. Никаких шершней. Единственным теплокровным существом, попавшимся мне на глаза, оказался лось, забредший в наши места однажды утром в начале осени, когда листья уже пожелтели, а в утреннем тумане ощущался холодок ночи. В такие дни я почти верил в то, что могу сесть на «харлея» и умчаться домой, где, распахнув дверь, увижу суетящуюся на кухне маму, и она улыбнется мне и скажет: «Привет, Грег, я приготовила пиццу на ужин. Будь добр, поднимись к Челле и помоги ей с домашним заданием».

В те дни ко мне приходили призраки. Приходили осторожно, крадучись, тихо, как предрассветный туман. Но, если уж на то пошло, что такое призраки? Всего лишь воспоминания. А воспоминания — это только ведь видеоклипы из прошлого, верно? Они не могут — или не должны — управлять нашими жизнями. Тем не менее, от них никуда не денешься. Иногда эти фантомы возникают из забытья.

Как-то мне приснился Феникс. Он сидел на краю кровати, на которой спали мы с Микаэлой.

— Я так и не поблагодарил тебя, Валдива. Спасибо. Приятель, ты меня освободил. Знаешь, она держала меня за марионетку… дергала за ниточку… дерг… дерг… — Он улыбнулся и дернул невидимую нить.

— Феникс?

— Да, старина?

— Всегда хотел спросить, зачем ты разрисовал лицо, как египетский фараон?

Он усмехнулся.

— Имитация бессмертия… имитация бессмертия… — Феникс повторял эти слова, рассыпая лепестки роз. Они просто падали у него с пальцев, покрывая простыню красными пятнами. Такими же, как те красные пятна, которые забрызгали объектив камеры, когда динамит разнес его в клочья. Этот сон вспомнился мне утром. Правда, никаких красных лепестков на кровати не оказалось. Да и с чего бы им там быть, верно? И Феникс, и та… то, из улья… они же погибли.

И, конечно, пришла пора, и мне приснилась девушка.

Стоял октябрь. День был тихий, ясный, солнечный. Один из тех последних деньков, когда хочется запастись теплом на всю зиму.

Малыш и Тони отправились порыбачить, а я пошел с ними за компанию. Мы спустились к реке, ребята отыскали подходящее место и забросили удочки, а меня почему-то потянуло прогуляться. Я брел по берегу, пока не наткнулся на уютную, прогретую солнцем и укрытую от ветра полянку. Спешить было некуда, а мягкая травка так и манила прилечь, расслабиться и подремать. Над водой кружила мошкара, на мелководье плескалась рыба, и глаза у меня закрылись сами собой.

— Грег Валдива.

Я открыл глаза и увидел женщину на другом берегу. У нее были длинные, темные волосы и глаза-миндалинки. Она смотрела на меня через реку. Она. Девушка из бункера, та самая, вылупившаяся, как утверждал Феникс, из улья. Еще один фантом.

— Тебя нелегко найти.

Я зевнул.

— Ну, теперь нашла. — В том сне я был спокоен, сдержан и очень собран. — Что тебе нужно?

Она смотрела на меня изучающе, даже оценивающе, как эксперт на антикварную вещицу. Я заметил, что она уже не голая. Стыдливый цензор моего подсознания надел на нее белое платье. Журчала, перекатываясь через камни, река, рыбка выпрыгнула изводы, чтобы схватить мошку.

Наконец она сказала:

— Ты такой же, как я, Грег Валдива. Мы пара.

— Не думаю. Ты ошиблась, я не твой парень. Наверное, спутала меня с кем-то.

— Нет, Грег. Тебя ни с кем не спутаешь. Других таких нет.

— Точно?

— Точно. Видишь ли, Грег, только мы с тобой пережили стадию улья.

— Неужели? — Вот таким я был в том сне — холодным, как мрамор и дружелюбным, как скала.

— Все остальные ульи оказались нежизнеспособными. Они стали десертом для крыс и змей.

— Какая жалость.

— Так что остались только мы, Грег.

— Как скажешь.

Она все смотрела на меня через реку, и ее глаза лучились нездешним светом.

— Ты еще не готов пойти со мной, да, Грег?

— И не жди.

— Пойдешь. Когда-нибудь. Когда проснешься по-настоящему и поймешь, кто ты такой. — Она повернулась и пошла прочь, легко ступая босыми ногами по прибрежному песку. Под деревьями она остановилась, как нарочно на том месте, где на нее упал один-единственный лучик солнца, окруженная неземным сиянием. — Мы еще встретимся, Грег.

Деревья словно сомкнулись за ней, и она исчезла. Ни хруста, ни шелеста… ни звука. А спустя еще мгновение молчание заколдованного леса нарушил птичий щебет.

— Эй, Валдива, ты что, собираешься проспать здесь весь день?

— Посмотри, что мы поймали?

Я открыл глаза — надо мной стояли Малыш и Тони. Малыш держал ветку с нанизанными на нее рыбинами, и капли воды падали мне на лицо. Я рассмеялся и вытерся.

— Отлично, давай поджарим. Судя по тому, как переменился ветер, это наше последнее барбекю на открытом воздухе в нынешнем году.

Тем бы все и кончилось. Но пока они жарили рыбу, я снова спустился к реке, перешел ее по камням и прогулялся до того места, где стояла приснившаяся мне девушка. До того места, где песок еще хранил отпечаток ее босой ступни. Я стер его каблуком ботинка, а потом вернулся к костру и ничего никому не сказал. Ни слова. Ни единой живой душе.

Нас было семнадцать в тех домиках в горах. Мы с Микаэлой занимали большую комнату с видом на реку. Очень сползала в зиму, ночи становились холоднее, и нам ничего не оставалось, как осваивать новые способы согревания.

Пришла зима, а жизнь текла все так же мирно. Северные ветры принесли снег. Много снега. Приближалось Рождество. Мы устраивали вечеринки, мы были одной семьей, мы веселились. Рождественским утром я выбрался из теплой постели, оставив Микаэлу спать. Ее волосы разметались по подушке. Ночью выпал свежий снег, и мир, казалось, состоял из горизонтальных черных и белых полос. Сначала белая полоса лужайки, потом черная полоса забора. Дальше — белая поляна до густо-черной реки. За рекой — укрытые снегом поля и полосы черного леса. И, наконец, темный горизонт, мягко переходящий в белое, тяжелое от снега небо.

Рождество. Скоро все изменится.

Пусть индейка была из консервной банки, но вкус у нее остался прежний. В камине весело трещал огонь, но Малыш почему-то решил принести еще дровишек. Вернулся он уже через секунду и с пустыми руками.

— Хватайте оружие! Они идут!

Шершни. Тысячи. Десятки тысяч. Они окружили холм со всех сторон. Серая волна, накатывающая на остров. Они шли, как заводные игрушки. Медленно сжимая кольцо. Зак и Тони побежали за винтовками. Микаэла взяла меня за руку.

— Не будем убегать… и драться не будем, — тихо сказала она. — Грег, их слишком много.

Тихо и незаметно, как падающий с неба снег, на нас снизошло спокойствие. Мы стояли на лужайке перед домом. Стояли и смотрели, как девственно белый пейзаж постепенно становится грязно-серым.

Малыш сделал несколько шагов вниз по склону, словно хотел встретить их на полпути. Он был безоружен. Впрочем, теперь это не имело значения. Я знал — их слишком много. И, странное дело, мой инстинкт молчал. Мышцы не дрожали, как обычно. Дыхание оставалось ровным. Сердце продолжало биться в неспешном, спокойном ритме. Никто ничего не говорил. Никто не двигался. Что бы мы ни планировали, о чем бы ни мечтали, великий цикл событий привел нас к конечному пункту назначения. Но мы все же совершили невозможное. Мы выковали узы, которые нельзя разорвать. И сейчас они проходили испытание на прочность.

Пальцы Микаэлы сжимались все сильнее. Серая масса уже распалась на тысячи отдельных фигур, идущих к нам через снег. Я видел серые лица, различал белые крупинки в волосах и бородах. Их взгляды были прикованы к нам. И вот уже первые отделились от растянувшейся на многие мили толпы. Высокий, плотный мужчина двинулся к Малышу. Малыш не дрогнул. Он просто стоял и смотрел, ожидая наступления последнего акта великой драмы.

В человеческих существах самый сильный инстинкт — это инстинкт выживания. Этих бредущих сквозь снежную мглу тварей вел другой инстинкт — убивать. Убивать врагов, то есть нас. Отказываясь от пищи и крова, они проходили сотни миль, чтобы найти даже одного-единственного представителя человеческой расы. И вот в этом, как я понял тогда, заключалась большая ошибка Матери Природы.

Великан приближался к Малышу. Не сводя глаз с мальчика, он протянул огромные руки, чтобы сомкнуть их на шее жертвы. Но тут что-то случилось. Руки опустились. Шершень попытался поднять их… и не смог. Посиневшие губы задрожали. И тогда Малыш сам, без лишней суеты, не напрягаясь, толкнул великана в грудь. Шершень рухнул на спину и даже не попробовал подняться. Ему не хватало воздуха. Я посмотрел на его ноги. Пальцев не было, их съел мороз. Из-под жалких лохмотьев проглядывала грудь, обтянутая серой кожей. Впалые щеки, выпирающие скулы, потрескавшиеся и кровоточащие обмороженные губы. На секунду наши взгляды встретились, его челюсть шевельнулась, как будто он хотел что-то сказать. Но, сделав последний вздох, он упал в снег.

— Мертв. — Малыш с восторгом и изумлением всматривался в безжизненное лицо. — Он мертв, Микаэла.

Она окинула взглядом толпу, пробивающуюся сквозь метель, стремящуюся к вершине холма, и повернулась ко мне.

— Они умирают, да? — В ее голосе звучала надежда.

Какое-то время они еще боролись, но потом, обессиленные, стали падать в снег, где и умирали, протягивая к нам руки.

— Ошибка природы, — сказал я тоном человека, которому нечего больше сказать.

Мои друзья приходили в себя, как меняет лицо улыбка. Зак похлопал по спине Тони. Бен носился между телами упавших, издавая дикие крики.

— Все! Срок годности вышел! Мать вашу! Завод кончился! Так вам и надо!

Сколько можно стоять на морозе в праздничный день, наблюдая затем, как люди — или существа, бывшие некогда людьми — валятся замертво от изнеможения и холода?

Час? Два часа? Но ведь инстинкт выживания все равно сработает.

Мы вернулись в дом раньше, чем холод успел причинить нам непоправимый вред. Там, в тепле, мы сидели, пили пиво и говорили о том, что увидели, и о том, что это значит для нас. Все ждали, что в дверь вот-вот постучат. Но никто не постучал. Никто.

Четвертое июля.

— Скажите, что я спятил.

Они сказали, что я спятил. Они пытались убедить меня не делать это. Только ведь сумасшедшего не уговоришь. Ну, может быть, я и не совсем спятил. Короче, у них ничего не вышло. Но уступили они, лишь когда им стало ясно, что если придется, то я пойду один.

Утром четвертого июля (Четвертого июля) я погрузил в джип ракеты, обнаруженные на складе через несколько недель после массовой гибели шершней на склонах нашего холма.

Теперь мы, конечно, жили в другом месте. В домиках у озера. Мы одни. Шершни нас больше не беспокоят. Все сошлись во мнении, что они просто умерли от голода и холода. Другие люди нам тоже не встречались. Большинство из нас полагали, что других на планете уже и нет, что мы единственные и последние.

А я, что думал я? Я думал иначе. Именно поэтому я и выехал в то утро на джипе, захватив предназначенные для фейерверка ракеты. Компанию мне составили Бен, Зак, Тони и Микаэла. Зачем они поехали? Ну, во-первых, посмотреть, что я буду делать. А во-вторых, чтобы не позволить мне наделать глупостей. Моей целью была высочайшая из обозначенных на карте вершин, путь к которой занял целый день. Наш маленький джип, помнивший, наверное, джунгли Вьетнама, упорно карабкался по опоясывавшей гору дороге, пока не забрался на самый верх. Я осмотрелся: со всех сторон, куда ни глянь, нас окружал тянувшийся на добрую сотню миль лес. Микаэла и остальные с опаской наблюдали за мной, словно их пугало скрытое в моей крови безумие. Но я должен был сделать то, что задумал. Если из этого ничего не выйдет, что ж, так тому и быть. Тогда я вернусь домой с Микаэлой. Тогда я признаю, что мы одни на всей планете. И тогда мы проживем остаток наших жизней, смирясь с одиночеством. Но прежде чем признать поражение, я должен был воспользоваться последним шансом.

Сначала нам пришлось дожидаться заката. Я сидел на капоте джипа, оглядывая раскинувшиеся подо мной сотни миль Америки. За последние восемнадцать месяцев страна прошла через ад, но осталась такой же прекрасной, какой была всегда. Мой взгляд скользил по лесам, рекам и озерам, зеленевшим и синевшим под голубым июльским небом. Я видел даже озеро Кобен, на берегу которого лежал городок Салливан, кажущийся издалека бледным пятнышком. Разумеется, он полностью вымер. Я побывал там, прошелся по пустынным улицам. Здание суда превратилось в кучу пепла. Сгорел даже домик, где мне когда-то довелось жить. Кто-то ушел. Кто-то умер. На дорожке, ведущей к дому Кроутеров, лежали два разложившихся тела. Отец и сын сцепились в смертельной схватке. Что заставило их так возненавидеть друг друга? Не знаю. Впрочем, мне не было до них никакого дела. Эти двое не заслуживали ничего лучшего.

Потом, покинув город-призрак, я пошел к пирамиде из белых камней, высившейся на том месте, где лежали мама и Челла. Может быть, хороня их, я похоронил и какие-то тайны. Тайны, задумываться над которыми у меня не доставало духа. Я поднял круглый, размером с футбольный мяч, обломок скалы и положил его на самый верх. И последние мои слова были обращены к ним, лежащим в земле.

Ну вот, теперь закончено.

Я сел в джип и уехал. Не оглядываясь.

Мы ждали.

Солнце скатилось за горизонт, но никто не проронил ни слова. Когда на потемневшем небе выступили звезды, я запустил первую ракету. Она умчалась, оставив за собой огненный хвост, и на высоте тысячи футов взорвалась, разбросав красные и серебряные шарики света.

Словно боясь потревожить тишину, Тони прошептал:

— С праздником, ребята. С Четвертым июля.

Я выпустил вторую. Огромный цветок, напоминающий пурпурную хризантему, занял половину неба. Грохот взрыва достиг горы и раскатился по потемневшему лику Америки. Я всматривался в обступившую нас тьму, надеясь увидеть освещенное окно или, может быть, огонь костра.

Ничего.

Еще одна ракета умчалась ввысь и с сухим треском разлетелась золотистыми и серебристыми искрами.

В течение последующих двух часов я выстреливал ракеты с интервалом в пятнадцать минут. К полуночи у меня осталась всего одна, последняя.

Рука Микаэлы легла на мое плечо.

— Не расстраивайся, Грег. Даже если мы одни, у нас все получится.

Последняя ракета рванулась в небо. Казалось, ее притягивали сами звезды. Даже когда порох уже выгорел, она продолжала стремиться вверх, как будто преодолевая силу гравитации. Мы не услышали взрыва. Водопад разноцветных огней — голубых, красных, желтых, зеленых — стал на какое-то мгновение частью небесного купола и затем растекся плавным каскадом.

— Это последняя, Грег, — тихо сказал Зак. — В джипе есть пиво. Я бы не отказался.

До дороги, на которой остался джип, всего лишь несколько ярдов. Еще секунда-другая, и мы сядем в машину и поедем домой. Я использовал свой шанс и потерпел неудачу.

Бен похлопал меня по спине.

— Ты молодчина, Грег. Так и надо. Пусть никого больше нет, но мы будем держаться вместе. Запасов продовольствия в бункере хватит на многие годы. Бензина столько, что …

Он осекся на полуслове. Далеко-далеко к северу, почти на границе видимости, над горизонтом мелькнула и исчезла искорка света.

— О, Боже… — Выдохнул Бен. — Я…

Зак повернулся к югу.

— Грег, Микаэла, смотрите.

Тони схватил меня за руку.

— И там, слева.

Они вспыхивали одна за другой, размеренно и беззвучно, взлетая над далекими горизонтами. До ближайшей было никак не меньше пятидесяти миль. Но это не имело ровным счетом никакого значения. Главное — они были. Их выстреливали люди. И вот тогда, в ту ночь Четвертое июля, когда десятки ракет взорвались в небе над Америкой, я понял, что являюсь свидетелем самого прекрасного в моей жизни зрелища.

А раз так, то не пришло ли время закончить рассказ о том, что случилось со мной? По-моему, это не самая плохая концовка, верно?

Так что не грустите. Улыбайтесь. Держитесь. Потому что вместе мы все преодолеем.

1

Чанк (англ. chunk) — ломоть, большой, толстый кусок чего-либо.

Content

Саймон Кларк
Чужак

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

1