Стивен Кинг

ГЕРМАН ВУК ЕЩЕ ЖИВ

9 человек погибли в ужасной аварии на трассе I-95

Объявлен траур

Автор: Рэй Дуган

ФЭРФИЛД, штат Мэн. Менее чем через шесть часов после автомобильной аварии, унесшей жизни двух взрослых и семерых детей младше 10 лет, началась траурная процессия. Букеты из полевых цветов в жестяных банках и кофейных чашках звенят на выжженной земле; в прилегающей зоне отдыха на 109-й миле трассы установлен ряд из девяти крестов. На месте, где были обнаружены тела двух самых младших детей, появилась анонимная надпись, сделанная аэрозольной краской на куске листа. Она гласит: «АНГЕЛЫ СОБИРАЮТСЯ ЗДЕСЬ».

«Портленд Пресс Геральд», 19 сентября 2009 г.

I

Бренда выигрывает в лотерею «ПИК 4» $2700 и сопротивляется первичному порыву

Вместо того чтобы отпраздновать случившееся с бутылкой «Оранж-Драйвер», она пополняет счет кредитки «Мастеркард», и тот стал казаться практически бесконечным. Потом звонит в «Герц» и кое о чем расспрашивает. Затем набирает свою подругу Жасмин, живущую в Норт-Бервике, и рассказывает о «ПИК 4». Жасмин кричит:

— Подруга, да ты богата!

Если бы. Бренда говорит, что погасила кредитку и теперь могла бы взять напрокат «Шевроле Экспресс». Это такой фургон, вмещающий до девяти человек, как сказали в «Герц».

— Мы можем захватить детей и двинуть в Марс Хилл. Навестить твоих родителей и моих тоже. Показать им внуков. Выжать из них еще немного теста. Что скажешь?

Жасмин сомневается. В расхваленной лачуге, которую ее родные называют домом, нет лишней комнаты. Да она не захотела бы там оставаться даже, если бы комната и была. Она ненавидит их обоих. Бренда знает, что на то есть особые причины. Ее собственный отец изнасиловал Жасмин, когда ей было пятнадцать. Мать знала, что произошло, и ничего не сделала. Когда Жасмин пришла к ней в слезах, ее мать сказала:

— Тебе не о чем волноваться, он больше ни на что не способен.

Жас вышла замуж за Митча Робишо, чтобы съехать от них, и сейчас, после трех мужчин, четырех детей и спустя восемь лет, у нее все в порядке. Она вполне себя обеспечивает, работая на катке шестнадцать часов в неделю, выдавая коньки и обменивая мелочь для видеоавтоматов, принимающих только специальные жетоны. Ей позволяют брать с собой двоих самых младших детей. Делайт спит в офисе, а трехлетний Труз, подтягивая подгузники, гуляет среди автоматов. От него немного хлопот, хотя в прошлом году у него нашли вши, и двум подругам пришлось остричь его наголо. Как же он тогда ревел!

— Осталось шесть сотен после того, как я погасила остаток кредита, — сообщает Бренда. — Ну, четыреста, если учесть квартплату, но я не учитываю, потому что могу оплатить ее с «Мастеркард». Можем остановиться в гостинице «Ред-Руф» и смотреть «Хоум-Бокс». Заберем вычет в городе, а дети могут поплавать в бассейне. Что скажешь?

Позади нее раздается вопль. Бренда поднимает голос:

— Фредди, хватит дразнить сестру. Верни ей обратно!

Потом их ссоры будят малыша. Господи Боже! А может, Фридом сам пачкает свои подгузники и просыпается. Фридом всегда пачкает подгузники. Бренде казалось, что Фридом всегда гадит на всю ее работу. Как и ее отец.

— Я думаю… — говорит Жасмин, растягивая «думаю» на четыре слога. А то и на пять.

— Давай, подруга! Это же будет настоящее путешествие! Программа у нас такая. Добираемся до Джетпорта на автобусе, там берем фургон на прокат. Триста миль мы проедем часа за четыре. Дочь говорит, они могут посмотреть DVD. «Русалочка» и все такое.

— Может, я смогу получить от матери часть компенсации, пока не поздно, — задумчиво говорит Жасмин. Ее брат Томми погиб год назад в Афганистане. Подорвался на СВУ. Ее мать и отец после этого получили восемьдесят тысяч. Мама пообещала ей денег, правда, пока старик не слышал их телефонного разговора. Конечно, сейчас уже может быть поздно. Наверняка так и есть. Она в курсе, что мистер Романтик купил гоночную Ямаху. Хотя Жасмин и представления не имеет, как в его возрасте могла пригодиться подобная вещь. Ей также известно, что компенсация — это просто мираж. Это то, что хорошо известно им обеим. Всякий раз, когда видишь какую-то яркую вещь, кто-то включает дождевую машину. Яркие вещи никогда не бывают цветостойкими.

— Да ладно тебе, — говорит Бренда. Она поглощена идеей нагрузить фургон детворой вместе со своей лучшей (и единственной) подругой из средней школы, теперь живущей в соседнем городке. У них обеих все в порядке, между ними семеро детей, позади них слишком много паршивых мужчин, но им все еще удается иногда себя развлекать.

Она слышит глухой стук. Фредди кричит. Глори бьет его игрушкой в глаз.

— Глори, сейчас же перестань, или я опять поломаю! — орет Бренда.

— Он не отдает мою Суперкрошку! — вопит Глори и реветпервой. Тут же они начинают рыдать хором — Фредди, Глори и Фридом. На миг серость закрадывается в ее поле зрения. В последнее время ей приходилось видеть много серого. Вот они в трехкомнатной квартире на третьем этаже. Нет фотографий парней; со своим последним, Тимом, она рассталась полгода назад. Они живут в основном на лапше и пепси, и том дешевом мороженом, которое продают в «Уолмарт», без кондиционера, без кабельного. Она работала в «Квик-Флэш», но компания разорилась, директор нанял Тако Пако на ее место, потому что он мог работать двенадцать или четырнадцать часов в сутки. Тако Пако носит бандану и противные мелкие усики над верхней губой, и он никогда не был беременным. Его работа делать девушек беременными. Они теряют голову от этих мелких усиков, потом разбухают, тест на беременность дает положительный результат — и вот уже приходит еще одна, такая же, как и предыдущая.

Бренда имеет личный опыт. Она говорит людям, что знает, кто отец Фредди, но это не так. Она помнит несколько пьяных ночей, когда все они выглядели мило. И в самом деле, как она могла найти работу? У нее родились эти дети. Ей что, оставить Фредди с Глори и брать с собой Фридома на чертовы собеседования о приеме на работу. Конечно, это должно сработать. И что ей светит, кроме места продавщицы в «Микки Ди» или «Бугер-Кинг»? В Портленде есть пара стрип-клубов, но с ее комплекцией такой работы не получить, а за остальное столько не платят.

Она напоминает себе о выигрыше в лотерею. Она напоминает себе, что они могли бы ночевать сегодня в двухкомнатном номере с кондиционерами в «Ред-Руф», а то и в трехкомнатном. А почему бы и нет? Всякое бывает!

— Бренни? — в голосе ее подруги слышится больше сомнения, чем обычно. — Ты еще здесь?

— Ага, — отзывается она. — Давай, подруга, говорю тебе. Телка из «Герц» говорит, что фургон красный, — и, понизив голос, прибавляет: — Твой счастливый цвет.

— Ты погасила кредитку через интернет? Как это ты так? — Жасмин знает, что случилось с ноутбуком Бренды. В прошлом месяце Фредди и Глори затеяли драку и уронили ноутбук с кровати. Он упал на пол и сломался.

— Я использовала ноутбук в библиотеке, — она проговаривает это, как в детстве в Марс Хилл: в бибитеке. — Пришлось подождать, но оно того стоило. Так что скажешь?

— Может, возьмем бутылочку «Алленс», — спрашивает ее подруга. Жасмин любит кофе-бренди «Алленс», когда может себе его позволить. По правде говоря, Жасмин любит все, когда может себе это позволить.

— Не вопрос! — говорит Бренда. — И мне бутылочку «Драйвера». Но за рулем я пить не буду, Жас. Ты можешь, но я не буду. Мне дороги мои права. Это почти все, что у меня осталось.

— Думаешь, и вправду удастся получить какие-то деньги от родителей?

Бренда загадывает себе, что если они хоть раз увидят детей спокойными, пусть даже с учетом того, что их можно подкупить или запугать, то она сможет получить деньги. Подруге она отвечает:

— Ни слова о лотерее.

— Ни в коем случае, — говорит Жасмин. — Я хоть и родилась ночью, но не вчера.

Они хохочут. Старо, но забавно.

— Так что ты думаешь?

— Мне надо забрать из школы Эдди и Розелин…

— Великое дело! — говорит Бренда. — Так что ты думаешь, подруга?

После долгой паузы Жасмин говорит:

— В путь!

— В путь! — кричит ей в ответ Бренда.

Позже они распевают песни, пока трое детей шумят в квартире Бренды в Санфорде, и еще один, а возможно, двое, шумит у Жасмин в Норт-Берике. Это полные женщины, на которых никто не смотрит на улицах, которых мужчины не хотят цеплять в барах, если только не поздний час, высокий градус и никого поприличнее рядом нет. Бренда и Жасмин обе знают, о чем думают мужчины, когда они пьяны: толстые ляжки лучше, чем ничего. Они вместе ходили в среднюю школу в Марс Хилл, теперь живут на юге штата и по возможности помогают друг другу. Полные женщины, на которых никто не смотрит, с оравой детей между ними, поют: «Путешествие, путешествие», как пара глупеньких чирлидерш. Сентябрьским утром в полдевятого, практически жара. Так и все и происходит. Так было всегда.

II

Два старых поэта, занимавшиеся однажды любовью в Париже, устраивают пикник возле туалетов

Филу Хенрейду уже семьдесят восемь, а Паулине Энслин семьдесят пять. Оба худощавы, оба носят очки. Их седые тонкие волосы развеваются на ветру. Они остановились в зоне отдыха на трассе I-95 у Фэрфилда, что примерно в двадцати милях от Огасты. В зоне отдыха находятся деревянные постройки со смежными кирпичными туалетами. Довольно приятные туалеты. Скромные туалеты. В них не чувствуешь запах. Фил, живущий в Мэне и неплохо знающий здешние места, никогда не предложил бы устроить тут пикник летом. Когда автомагистраль заполняется отдыхающими из других штатов, у дорожной заставы выстраивается такая очередь, что от приятной зеленой зоны воняет, как из преисподней под Новый год. Но в это время года зона отдыха весьма хороша.

Паулина стелет скатерть на столик для пикников под тенью старого дуба и кладет сверху плетеную корзину против легкого теплого ветра. Из нее она достает сэндвичи, картофельный салат, нарезанные ломтики дыни и два куска пирога с кокосовым кремом. Еще она прихватила большую стеклянную бутылку с черным чаем. Внутри весело звенят кубики льда.

— Если бы мы были в Париже, у нас было бы вино, — говорит Фил.

— В Париже мы бы не ехали шестьдесят миль по автомагистрали, — отвечает она. — Чай холодный и свежий. Так что придется тебе обойтись.

— Я не придираюсь, — говорит он и берет ее распухшие от артрита руки в свои, тоже распухшие, но немного меньше. — Это настоящий пир, дорогая.

Они улыбаются друг другу. Фил был трижды женат и имел пятерых детей. Паулина дважды была замужем, детей не имела, зато имела несколько дюжин любовников обоих полов. Тем не менее, в их сердцах есть место друг для друга. И это не просто искра. Фил одновременно удивлен и не удивлен. В его преклонном возрасте принимаешь все, что можешь, и радуешься этому. Они едут на фестиваль поэзии в университете штата Мэн. Пока цена того, что они вместе, себя сполна не оправдала, но она, в общем-то, достаточна. С тех пор, как у Фила появился счет для служебных расходов, он стал его быстро растрачивать и взял напрокат Кадиллак в «Герц» в аэропорту Портленда, где встречал самолет Паулины. Она высмеяла его, сказав, что он всегда был хиппи в душе, но сказала она это нежно. Он не был хиппи, но всегда был искренним, кем бы он ни был, и она знает об этом. Так же, как он знает, что она, с пораженными остеопорозом костьми, любит поездки.

Итак, пикник. Вечером им подадут горячее, секретное блюдо с соусом из кафетерия при одном из сообществ колледжа. Паулина называет это «бежевой пищей». Странствующие поэты всегда едят бежевую пищу, но в любом случае ее подадут не позднее восьми часов. С дешевым белым вином, видимо сделанным для того, чтобы навсегда покончить с постоянно жалующимися на алкоголь пожилыми людьми, такими же, как они сами. Еда для пикника лучше, а чай со льдом великолепен. Фил даже балует свое воображение, представив, как поведет ее под руку к высокой траве позади туалета после ужина, как в старой песне Ван Моррисона, и…

Но нет. Пожилые поэты, чьи сексуальные двигатели навечно застряли на первой передаче, имеют такие же шансы, как посетители смехотворного сайта знакомств. Особенно поэты, испытавшие богатые и разноообразные впечатления, знают, что каждый раз может стать большим огорчением, и каждый раз может стать последним. Фил подумал: «К тому же, у меня уже были два инфаркта. А кто знает, что с ней?».

Паулина думает: «Только не после сэндвичей и картофельного салата, но, пожалуй, сегодня вечером. Даже не обсуждается». Она улыбается ему и достает последнюю вещь из корзины. Это Нью-Йорк Таймс, купленная в том же магазине в Огасте, где и все остальные продукты для пикника, включая скатерть и бутылку охлажденного чая. Как в старые времена, они сразу перелистывают на раздел, посвященный искусству. В старые времена Фил, получивший Национальную книжную премию за «Горящих слонов» в 1970 году, всегда выбирал решку и выигрывал гораздо чаще, чем это предполагала вероятность. Сейчас он выбирает орла… и снова выигрывает.

— Ах ты сморчок! — восклицает Паулина и передает ему газету.

Они едят, делят газету и принимаются читать. Она смотрит на него поверх вилки с картофелем и говорит:

— Я все еще люблю тебя, старый мошенник.

Фил улыбается. Ветер приносит на его волосы парашютики одуванчиков. Его лицо сияет. Он уже не молодой парень, приехавший из Бруклина, буйный и широкоплечий, как сквернословящий портовый грузчик, но Паулина все еще видит в нем тень мужчины, испытавшего гнев, отчаяние и бурную радость.

— Что ж, я тоже тебя люблю, Паулина. — отвечает Фил.

— Мы пара старых доходяг, — говорит она и смеется. Когда-то у нее был секс с королем и примерно тогда же с кинозвездой на балконе, пока из граммофона звучала «Maggie May» на французском языке в исполнении Рода Стюарта. Теперь женщина, которую однажды Нью-Йорк Таймс назвала величайшей из ныне живущих поэтесс, живет в окрестностях Квинси.

— Доходяг, которые читают поэзию в промышленных городках за постыдные гонорары и едят под открытым небом в зонах отдыха.

— Мы не старые, — возражает он. — Мы молоды, ma bébé.

— О чем это ты?

— Взгляни, — говорит он и передает ей первую страницу раздела об искусстве. Она берет газету и смотрит на фотографию. На ней изображен улыбающийся высохший мужчина в соломенной шляпе.

94-летний Вук публикует новую книгу

Автор: Мотоко Рич

Большинство писателей к 94 годам, если им и удается достигнуть этого возраста, уже долгое время находятся на заслуженном отдыхе. Но не Герман Вук, автор таких известных романов, как «Восстание на “Кейне”» (1951) и «Марджори Морнингстар» (1955). Большинство из тех, кто помнит телесериалы по его исчерпывающим романам, посвященным Второй мировой войне, «Ветры войны» (1971) и «Война и память» (1978), сейчас уже находятся на социальном обеспечении. Сам Вук достиг пенсионного возраста еще в 1980 году.

Тем не менее, на этом Вук не останавливается. Он написал неожиданно тепло принятый критиками роман «Дыра в Техасе» в возрасте 90 лет, и собирается опубликовать эссе книжного объема под названием «Язык Бога» в следующем году. Последнее ли это слово?

«В любом случае, я не готов говорить на эту тему, — говорит Вук с улыбкой. — Идеи не могут иссякнуть только из-за старости. Тело слабеет, но слова — никогда».

На вопрос о его…

Продолжение см. на стр. 19

Посмотрев на старое, морщинистое лицо под лихо наклоненной соломенной шляпой, Паулина внезапно ощущает желание всплакнуть.

— Тело слабеет, но слова — никогда, — говорит она. — Как мило.

— Ты когда-нибудь его читала? — спрашивает Фил.

— «Марджори Морнингстар», в молодости. Это раздражающий гимн девственности, но я тогда больше была озлоблена на саму себя. А ты?

— Пытался осилить «Янгблад Хоук», но не смог. Но все же… он хорош собой. И годится нам в отцы.

Фил сгибает газету и кладет ее в корзину. Под высоким сентябрьским небом с ясными облаками летят огоньки шоссе.

— Прежде, чем вернемся к дороге, хочешь, поиграем в менялки? Как в старые времена?

Она, немного подумав, кивает. Много лет прошло с тех пор, как ей читали ее собственные стихи, и это всегда было немного волнительно, словно оказаться в чужом теле. Но почему бы и нет? Зона отдыха в их распоряжении.

— В честь Германа Вука, который все еще хорош собой. Моя рабочая папка в переднем кармане моей сумки.

— Доверяешь мне копаться в твоих вещах?

Она лукаво улыбается ему, и, прикрыв глаза, тянется к солнцу, радуясь теплу. Скоро дни станут холодными, но сейчас еще жарко.

— Можешь копаться в них, сколько захочешь, Филипп. — Она приоткрывает один глаз и обольстительно подмигивает. — Изучи то, что наполняет твое сердце.

— Я подумаю над этим, — говорит он и возвращается к взятому напрокат Кадиллаку.

«Поэты в Кадиллаке, — думает она. — Полный абсурд». Мгновение она смотрит на проносящиеся машины. Она открывает раздел искусства и снова заглядывает в узкое улыбающееся лицо старого писаки. Еще жив. Быть может, прямо сейчас, он взирает в голубое сентябрьское небо, сидя за столом во внутреннем дворике, рядом с открытым блокнотом и бутылкой Перье или вина, если его желудок еще может справиться с ним.

«Если Бог существует, он иногда может проявлять большую щедрость», — думает Паулина Эслин.

Она ждет, пока Фил не возвращается с ее папкой и своим блокнотом, который любит использовать для сочинения. Они играют в менялки. Сегодня они смогут поиграть еще во многие игры. Однажды она снова скажет себе, что об этом не может быть и речи.

III

За рулем фургона Шевроле Бренде кажется, что она в кабине реактивного истребителя.

Вокруг сплошная цифровая техника. Спутниковое радио с GPS дисплеем. Когда она дает задний ход, на дисплее появляется изображение с камеры заднего вида. Все на приборной панели сверкает, запах новой машины заполняет все внутри. А почему бы и нет, если на одометре всего-навсего семьсот пятьдесят миль. Ей никогда не приходилось находиться за рулем автомобиля с таким маленьким пробегом. Можно нажать кнопку на переключателе, чтобы узнать среднюю скорость, расход топлива в милях на галлон и остаток топлива. Двигатель практически не производит никакого шума. Передние сидения обиты белым материалом, который выглядит как кожа. Все это приятно удивляет.

Сзади находится выдвижной экран с DVD-плеером. «Русалочка» не включилась, потому что Труз, трехлетняя дочь Жасмин, замазала диск арахисовым маслом, но они рады тому, что есть еще «Шрек», хотя все и его видели уже миллиард раз. Это действительно острое ощущение, когда смотришь его во время пути, да еще и сидя за рулем! Фридом спит в своем кресле между Фредди и Глори. Делайт, шестимесячная дочь Жасмин, спит у матери на коленях. Но остальные пятеро, втиснувшись в два задних сидения, с восхищением смотрят DVD. Их рты приоткрыты. Сын Жасмин Эдди ковыряет в носу, его старшая сестра Розелин пускает слюни на свой острый маленький подбородок. Но они, в конце концов, спокойны и перестали драться друг с другом. Будто загипнотизированы.

Бренда должна быть довольна, она это понимает. Дети спокойны, дорога простирается вперед, словно взлетно-посадочная полоса в аэропорту. Она находится за рулем абсолютно нового фургона. Движение не очень оживленное, особенно после того, как Портленд остался позади. Цифровой спидометр показывает 70, а эта малышка даже не напрягается. Но все-таки серость снова начинает подкрадываться к ней. К тому же, это не ее фургон. Ей придется его вернуть. Действительно, глупая трата денег. К тому же, неизвестно, что будет, когда они приедут в Марс Хилл. Они захватили еду в кафе «Раунд-ап», где она работала, когда училась в средней школе и еще хранила фигуру. Гамбургеры и картошка фри упакованы в пластиковые обертки. Детвора будет плескаться в бассейне. Как минимум один из них поранится и заревет. Может, и больше. И Глори будет жаловаться, что вода слишком холодная, даже если это не так. Глори всегда жалуется. Она будет жаловаться всю свою жизнь. Бренда ненавидит ее хныканье и любит говорить Глори, что сейчас придет ее отец… но правда в том, что для ребенка все будет так же и при обоих родителях. Бедный ребенок. Да все они, в общем-то. Все бедные дети, обреченные на бедные жизни.

Она поворачивается направо в надежде, что Жас скажет что-нибудь смешное, чтобы ее развеселить, но пугается тем, что подруга плакала. Слезы бесшумно льются из ее глаз и блестят на щеках. На коленях у нее спит малютка Делайт, держа пальчик во рту. Это ее успокоительный палец. Однажды Жас шлепнула ее, когда увидела, как Ди сует палец в рот. Но что толку ругать полугодовалое дитя? С тем же успехом можно бить по дверям. Но иногда ты все равно это делаешь. Иногда не можешь устоять. И не хочешь. Бренда знала по себе.

— В чем дело, подруга? — спрашивает Бренда.

— Ничего. Не обращай внимания, следи лучше за дорогой.

Сзади Осел говорит что-то смешное Шреку, и дети смеются. Но не Глори: она дремлет.

— Давай, Жас. Скажи мне. Я же твоя подруга.

— Ничего, говорю. — Жас наклоняется над спящим младенцем. Детское кресло Делайт валяется на полу. Они отдыхают, сидя на груде подгузников с бутылкой «Алленс» в Южном Портленде, где остановились перед выездом на автостраду. Жас делает пару больших глотков и закрывает крышкой бутылку. Слезы все еще блестят на ее щеках.

— Чего… Ничего… Все получается так, как ты говоришь. Вот что я думаю.

— Это из-за Томми? Из-за твоего брата?

Жас сердито смеется:

— Они не дадут мне ни цента, кого я обманываю? Мама будет винить отца, потому что ей от этого легче, но чувствовать будет то же самое. Все равно так и будет. А ты как? Твои родные тебе что-нибудь дадут?

— Конечно. Думаю да.

Ну да. Наверняка. Около сорока долларов. Полторы сумки всякой бакалеи. Или две, если она использует талоны в «Сделке дядюшки Генри, или Гиде по продажам». Стоит лишь подумать о листании дешевого шершавого журнала, этой Библии бедняков, или о том, как пачкаются пальцы от чернил, серость вокруг нее становится сильнее. Послеобеденное время прекрасно, напоминает скорее лето, чем сентябрь, но сер тот мир, где ты зависишь от лавкидядюшки Генри. Бренда думает: «Как же мы справимся со всей детворой? Не я ли позволила Майку Хиггинсу вчера лапать меня прямо за магазином?»

— Да ну тебя, — говорит Жасмин и вытирает слезы. — У моих в палисаднике скоро появится новая игрушка на горючем. И они еще будут жаловаться на бедность. И знаешь, что мой отец скажет на счет детей? «Не позволяй им ни к чему прикасаться». Вот и все, что он скажет.

— Может, он изменится, — говорит Бренда. — К лучшему.

— Он всегда был таким, — отвечает Жасмин. — Таким и останется.

Розелин сползает с заднего сидения. Она пытается положить голову на плечо своего брата Эдди, но он бьет ее по руке. Она хватается за нее и начинает хныкать, но довольно скоро они снова смотрят «Шрека». Слюна еще висит на ее подбородке. Бренда думает, что так она похожа на слабоумную, что не очень далеко от действительности.

— Не знаю, что и сказать, — говорит Бренда. — В любом случае, мы повеселимся. «Ред-Руф», подруга! Бассейн!

— Ага, и какой-нибудь парень, стучащий по стене с утра, будет мне указывать, чтобы я заткнула детей. Будто я сама разбудила Ди среди ночи, потому что все эти рты открываются в один миг.

Жасмин делает из бутылки кофе-бренди очередной глоток и отдает ее Бренде. Бренда хорошо знает, что взять бутылку значит рискнуть правами… но поблизости не было копов, и если бы она действительно потеряла права, чем бы это ей грозило? Машина принадлежала Тиму, но осталась у нее с тех пор, как он ушел. Все равно это  еле живая развалюха, держащаяся на особой проволоке. В любом случае, невелика потеря. К тому же, эта серость. Она берет бутылку и отпивает из нее. Всего маленький глоток, но бренди такое хорошее и теплое, что она делает еще один.

— В конце месяца закрывают «Ролл-Эраунд», — говорит Жасмин, забирая обратно бутылку.

— Нет, Жасси!

— Да, Жасси. — Она смотрит на дорогу. — Джек наконец разорился. Он забросил дела с прошлого года. Так что те девяносто в неделю пропадают.

Она делает глоток. Делайт на ее колене шевелится, но тут же возвращается в сон, не вынимая свой успокоительный палец изо рта. Бренда думает: «Кому парни вроде Майка Хиггинса будут хотеть вставить через несколько лет? И она наверняка даст ему. Я давала. И Жас тоже. Так все и случается».

Позади них что-то смешное говорит принцесса Фиона, но никто из детей не смеется. Они начинают засыпать, даже старшие Эдди и Фредди с именами, как у героев ситкома.

— Серый мир, — говорит Бренда. Она и не думала говорить это вслух, пока не услышала, как слова слетают с губ.

Жасмин удивленно на нее смотрит.

— Это точно, — говорит она. — По полной программе.

Бренда говорит:

— Подай бутылку.

Жасмин передает. Бренда отпивает еще и возвращает бутылку.

— Ладно, хватит.

Жасмин усмехается, искоса глядя на подругу. Бренда помнит эту усмешку из учебных аудиторий по пятницам. Это выглядит странно на ее лице с влажными щеками и красными глазами.

— Уверена?

Бренда не отвечает, а сильнее давит ногой на газ. Теперь цифровой спидометр высвечивает 80.

IV

«Сначала ты», — говорит Паулина.

Она смущается, боясь услышать свои слова из уст Фила. Она уверена, что они прозвучат чересчур притворно, как сухой гром. Но она забыла о разнице между своим публичным голосом, декламаторским и слегка слащавым, как у киношного адвоката в заключительной сцене перед судом присяжных, и обычным голосом, которым общается с одним-двумя друзьями прежде, чем немного выпьет. Ей приятно слышать, как Фил начал читать ее стихи более мягким и добрым голосом. Даже более чем приятно. Она благодарна. В его прочтении стихи кажутся лучше, чем есть на самом деле.

Тени печатаются на дороге

Черными следами поцелуев.

Тающий снег на сельском лугу

Блестит, словно отложенное свадебное платье.

Возникающий туман превращается в золотую пыль.

В небе кипят облака, и призрачный диск

Словно мчится за ними.

И он врывается!

На пять секунд могло вернуться лето

Со мной, семнадцатилетней, с цветами

На подоле платья.

Он кладет лист. Она, слегка улыбаясь, взволнованно смотрит на него. Он кивает ей.

— Это замечательно, дорогая, — говорит он. — Просто замечательно. Твоя очередь.

Она открывает блокнот, находит его последнее стихотворение и пролистывает четыре или пять исписанных страниц черновика. Она знает его метод работы и продолжает листать его неразборчивые рукописные записи, пока не доходит до аккуратного печатного текста. Она показывает ему. Фил кивает, потом поворачивается в сторону шоссе. Все это прекрасно, но им скоро пора идти. Они не хотят опоздать.

Он видит приближающийся ярко-красный грузовик. Он двигается быстро.

Она начинает.

V

Бренда видит рог изобилия, из которого сочатся гнилые фрукты.

«Да, — думает она. — Так и есть. День благодарения для идиотов.»

Фредди станет солдатом и будет воевать в далеких странах, как брат Жасмин Томми. Эдди и Труза, мальчиков Жасмин, ждет то же самое. У них будут крутые машины, если они вернутся домой и бензин не иссякнет через двадцать лет. А девчонки? Они пойдут за парнями. Они лишатся девственности, пока по телевизору будут идти игровые передачи. У них будут дети, жареное мясо на сковородках и лишний вес, — все, как у Жасмин. Они будут курить легкие наркотики и есть много дешевого мороженого из «Уолмарт». Хотя, может быть, Розелин это не ждет. Иногда с ней что-то не так. Ей придется ходить в специальную школу. Она даже в восьмом классе будет пускать слюни на свой острый подбородок так же, как сейчас. Семеро детей родят семнадцать, семнадцать родят семьдесят, семьдесят родят двести. Она могла видеть парад будущего. Идиоты маршируют в рваных одеждах. Некоторые одеты в джинсы, через которые видно нижнее белье на заднице, другие — в футболках с группами, играющими хэви-метал, третьи — в униформах официанток, заляпанных соусом, четвертые — в обтягивающих брюках из «Кмарт» с маленькими ярлычками «Made in Paraguay», пришитыми к подкладкам. Она видит гору игрушек Фишер Прайс, которые им еще предстояло купить и которые потом будут проданы на дворовых распродажах, проходящих там же, где большинство из них были куплены сначала. Они купят товары, которые увидят по телевизору и задолжают кредитным компаниям, как она… и задолжают снова, потому что «ПИК 4» — это счастливая случайность, и ей это известно. Даже хуже, чем случайность, скорее издевательство. Жизнь, по существу, это ржавая покрышка, лежащая в канаве у дороги, и эта жизнь продолжается. Она больше никогда не почувствует себя в кабине реактивного истребителя. Это хорошо только когда оно есть. Ее корабль не придет. Здесь нет никаких лодок, и камера не снимает ее жизнь. Это реальная жизнь, а не реалити-шоу.

«Шрек» закончился, и все дети спят, включая Эдди. Голова Розелин снова лежит на плече Эдди. Она храпит, как старушка. На руках у нее красные пятна от того, что она постоянно их чешет.

Жасмин закручивает крышку бутылки «Алленс» и бросает ее назад в кресло малыша. Низким голосом она говорит:

— Когда мне было пять, я верила в единорогов.

— Я тоже, — говорит Бренда и глядит на Жасмин. — Интересно, на какую скорость эта штука способна.

Жасмин смотрит вперед на дорогу. Сверкает синяя табличка с надписью «ЗОНА ОТДЫХА 1 МИЛЯ». Она не видит никакого движения по северному направлению, обе полосы в их распоряжении.

— Давай это выясним, — говорит Жасмин.

Число на спидометре возрастает с 80 до 85. Затем до 87. Между педалью газа и полом все еще остается какое-то расстояние. Все дети спят.

Зона отдыха быстро приближается. Бренда видит на парковке только одну машину. Выглядит она чудно, Линкольн или, возможно, Кадиллак. «Я могла бы взять такую же, — думает она. — У меня было достаточно денег, но слишком много детей. Я бы не вместила в нее всех». В этом вся история ее жизни.

Она отворачивается от дороги, смотрит на старую подругу из средней школы, жившую теперь в соседнем городке. Жасмин сзади смотрит на нее. Фургон, выдающий почти сотню миль в час, начинает заносить.

Жасмин слегка наклоняется и качает Ди в колыбели возле своей крупной груди. Ди все еще держит успокоительный палец во рту.

Бренда облокачивается назад, сильнее наживает ногой, пытаясь достать до покрытого ковриком пола фургона. Вот он, и она мягко опускает на него педаль газа.

VI

«Стой, Поли, стой».

Он дотягивается до ее плеча и хватается за него костлявой рукой, всполошив ее. Она отрывается от его стихов и видит, что он смотрит на магистраль. Его рот открыт, а глаза за очками, казалось, выпучены настолько, что едва не достают до стекол. Она следит за его взглядом в то мгновение, когда красный фургон гладко соскальзывает с полосы движения на край проезжей части, а оттуда двигается к наклонному въезду в зону отдыха. Он не смог бы вывернуть. Он двигается слишком быстро, чтобы успеть вывернуть. Он влетает со скоростью, по меньшей мере, девяносто миль в час, вспахивает склон прямо под ними, и врезается в дерево. Она слышит громкий, невыразительный удар и звук бьющегося стекла. Ветровое стекло разлетается вдребезги, осколки мгновение искрятся в свете солнца, и она кощунственно думает: «как красиво».

Дерево разрезает фургон на два рваных ошметка. Что-то взлетает в воздух и приземляется на землю. Фил Хенрейд с трудом может поверить, что это ребенок. Бак с горючим начинает гореть, и Паулина кричит.

Он вскакивает на ноги и бежит по склону, перепрыгивает через забор, как молодой парень, которым он когда-то был. В эти дни его слабое сердце часто напоминает о себе, но к горящему фургону он бежит так, как сам не смог бы и представить.

Облака плывут над полем, потом добираются до леса. Полевые цветы кивают головками.

Он останавливается в двадцати ярдах от похоронного костра. Жар обжигает его лицо. Он видит то, что ожидал увидеть: выживших нет. Но он и представить не мог, что погибших будет так много. Его взгляд падает на кровь на траве. Словно россыпи земляники, рядом валяются осколки задней фары. На кусте висит оторванная рука. В огне плавится кресло для малышей. Он видит туфли.

Паулина подходит к нему. Она задыхается. Безумнее ее растрепанных волос выглядят только ее глаза.

— Не смотри, — говорит он.

— Чем пахнет? Фил, чем это пахнет?

— Горящий бензин и резина, — отвечает он, хотя это, наверное, не о том запахе, о котором она спросила. — Не смотри. Возвращайся и… У тебя мобильный с собой?

— Конечно, есть.

— Возвращайся и звони 911. Не смотри на это. Ты не захочешь этого видеть.

Он тоже не хочет этого видеть, но отвернуться он не может. Сколько их? Он может разглядеть тела, как минимум, троих детей и одного взрослого, скорее всего, женщины, но он не уверен. Столько обуви… и одежды… Он видит упаковку от DVD-диска.

— Что, если я не смогу? — спрашивает она.

Он указывает на дым. К тому времени подъезжают три или четыре машины.

— Неважно, — отвечает он. — Но ты попытайся.

Она начинает идти, но тут же останавливается. Она плачет.

— Фил… Сколько их было?

— Не знаю. Много. Иди, Поли. Некоторые еще могут быть живы.

— Тебе лучше знать, — говорит она сквозь рыдания. — Чертова машина летела так быстро.

Она плетется вверх по холму. На полпути к парковке, где уже прибавилось машин, к ней в голову закрадывается кошмарная мысль. Она оборачивается, ожидая увидеть своего старого друга лежащим в траве, возможно, сжимающим шею или без сознания. Но он на ногах, мечется по кругу рядом с пламенем на левой половине фургона. Она видит, как он снимает свою опрятную спортивную куртку с заплатками на локтях, опускается на колени и что-то ей накрывает. Человека или чью-то часть тела. Затем он продолжает дальше.

Взобравшись на холм, она думает, что все попытки сделать красоту из слов — это иллюзия. Или шутка над эгоистичными детьми, которые не хотят вырастать. Да, наверное, так и есть. «Такие дети, — думает она, — заслуживают того, чтобы над ними подшучивали».

Все еще задыхаясь, она доходит до парковки и видит страницу из раздела об искусстве из Таймс, лениво шуршащую, как трава от дыхания легкого бриза. Она думает: «Ничего страшного. Герман Вук еще жив и пишет книгу о языке Бога. Герман Вук верит, что тело слабеет, но слова — никогда. Значит, все в порядке, не так ли?»

Мужчина и женщина торопятся к ней. Женщина поднимает свой мобильный и делает фото. Паулина Энслин смотрит на это, нисколько не удивляясь. Наверное, позже женщина покажет это своим друзьям. Потом они будут пить и есть и болтать о божьей милости. Божья милость так прекрасна всякий раз, когда с тобой ничего не случается.

— Что случилось? — мужчина кричит ей прямо в лицо.

Случился тощий старый поэт у подножия холма. Он уже раздет до пояса. Он снял футболку, чтобы укрыть одно из тел. Его ребра выпирают на белой коже. Он сидит на коленях и стелет футболку. Он возводит руки к небу, опускает их и охватывает голову.

Паулина тоже поэтесса и находит для мужчины ответ на языке, на котором говорит Бог:

— А на что это, блядь, похоже? — говорит она.

Оуэну Кингу

Content

Стивен Кинг
ГЕРМАН ВУК ЕЩЕ ЖИВ

I Бренда выигрывает в лотерею «ПИК 4» $2700 и сопротивляется первичному порыву

II Два старых поэта, занимавшиеся однажды любовью в Париже, устраивают пикник возле туалетов

III За рулем фургона Шевроле Бренде кажется, что она в кабине реактивного истребителя.

IV «Сначала ты», — говорит Паулина.

V Бренда видит рог изобилия, из которого сочатся гнилые фрукты.

VI «Стой, Поли, стой».