Грэм Свифт

Свет дня

Посвящается Кэндейс

В любви и на войне все честно.

1997

1

«Что-то на тебя нашло».

Рита сказала это два с лишним года назад и теперь знает, что нашло всерьез и надолго.

Что-то с нами случается. Переступаем черту, открываем дверь, которой раньше не замечали. Этого вообще могло не случиться, мы могли так и остаться в неведении. Может, большая часть жизни — всего-навсего отбытый срок.

Утренний поток машин по уимблдонскому Бродвею.[1] Белые струйки выхлопов. Когда отпираю снаружи уличную дверь, дыхание вылетает облачками.

«Что-то на тебя нашло, Джордж».

Она поняла даже раньше, чем я. Не зря она на этой работе — чует, что носится в воздухе. Скоро уйдет от меня, я жду этого со дня на день. Я тоже чую, что в нем носится.

Она, конечно, уже на месте. Бывало ли иначе? Говорит, плохо спит эти дни. «Эти дни» уже длятся годы. Каждый раз просыпается ни свет ни заря, так почему нет? Занятие всегда найдется. А я попозже. Привилегия начальника. Хотя нет и половины девятого, а вчера я освободился только в третьем часу ночи. И сегодня особый день.

Дойдя до верха лестницы, слышу щелчок и шипение включаемого чайника, явно уже горячего. Компьютер в ее маленьком отсеке (мы называем его приемной, но это слишком лестное слово) работает. Кажется, что она провела здесь всю ночь.

— Холодно, — говорит она, ежась от воздуха, который я принес, и легонько кивая в сторону внешнего мира.

— Но красиво, — говорю я.

Она-то, похоже, явилась сюда еще в сумерки.

— Кофе, чаю? — спрашивает она, игнорируя и мою улыбку, и высказывание, точно настаивая, что мне наверняка тяжело было взять старт.

Но сонливости у меня сейчас нет, хотя, казалось бы, должна быть. Я умею урвать когда можно, взять свое, покемарить. Профессиональное. Ну а Ритины трудности со сном, если честно (порой она бывает на этот счет честна), не со сном связаны.

«Пустая постель, Джордж, в ней все дело. Был бы кто…»

— Чаю, Рит. Хорошего, крепкого.

На ней угольно-черная юбка и светло-розовая кофточка из мягкой шерсти. На шее простая серебряная цепочка. Маленькие блестящие сережки-гвоздики, легкий аромат духов. Кто-кто, а Рита всегда следит за собой. Приходится, ведь мы имеем дело с клиентами.

Но светло-розовый — это ее флаг, любимый цвет. Почти белый — белый с чуть заметным румянцем. Я видел его на ней много раз. Я видел на ней пушистый халат такого же нежного розового оттенка, неплотно запахнутый поверх голых грудей. В руках поднос с утренним чаем.

Вхожу в кабинет, дверь оставляю открытой. В мое окно на втором этаже льется свет, слепящий свет низкого солнца холодным ноябрьским утром. Свет, который попадает в Ритин отсек только сквозь лед полупрозрачного дверного стекла.

Она входит следом за мной с чаем для нас обоих и с бумагами под мышкой. Эти утренние совещания — ежедневный наш обычай, и она даже не ждет, пока я устроюсь, сниму куртку, включу свой компьютер, сяду. Солнце греет сквозь оконное стекло, хотя снаружи морозно.

Ставит передо мной чай, уже прихлебывая свой, глядя на меня поверх чашки. Кладет бумаги на стол, пододвигает себе другой стул — «клиентский». Пересекает слой яркого света.

Это очень напоминает брак. Мысль приходила в голову нам обоим. Мы знаем, что это лучше великого множества браков. Рита моя помощница, моя партнерша — ну, не совсем партнерша. Перечень ее служебных обязанностей никогда не был высечен на камне, но у меня язык бы не повернулся назвать ее секретаршей (хотя она, помимо прочего, и секретарша).

«Будь ангелом, Рит».

«А кто я, по-твоему, Джордж?»

Что бы я без нее делал?

Скоро уйдет от меня, со дня на день. Объявит утром — таким же, как сегодняшнее. Чай принесет только мне, бумаги не положит на стол, а будет крепко прижимать к себе на манер щита, сесть не сядет. Скажет «Джордж» таким тоном, что я вскину глаза, и через некоторое время мне придется сказать: «Да сядь же ты, Рита, ради всего святого», и она сядет напротив меня, как клиентка.

«Очень приятно было иметь с тобой дело, Джордж. Очень приятно было работать с тобой, но…»

Она знает, какой сегодня день. Четверг день особый, но сегодня не просто четверг, еще и дата. Двадцатое ноября. Два года — если считать с того дня. Два года, и это не выдохлось. А раз так, будет длиться еще годы, сколько бы их ни оказалось. Прошло то время, когда она могла спросить меня (и спросила однажды): «Как ты можешь, Джордж, — к ней?» Или когда сама себе могла сказать: да, он рехнулся, он не в своем уме, но это пройдет, он очухается, надо только набраться терпения. Образумится, никуда не денется. А пока лучшая гарантия, лучший сдерживающий фактор — место, где находится эта женщина.

Хоть и не сразу, она, думаю, смирилась с этим — даже стала уважать. Факт, особенность. Каждый второй четверг мистер Уэбб отлучается «по делам». Я даже видел в ее глазах грустное доброе понимание. Потому-то и думаю, что она уйдет.

— Это для миссис Лукас — сегодня во второй половине дня. В пять сорок пять. Раньше никак не может. — Быстрый взгляд. — Ты уже вернешься?

Мы оба знаем, что лежит в конверте. Фотографии. Мужчина и женщина в номере отеля. Увеличено до размера шесть на девять, чуть размыто, но лица вполне распознаваемы. На аппаратуру в наши дни можно положиться. Готовые снимки — особая печать, частный контракт — забирает Рита. Мужчина и женщина занимаются известно чем. Но такие изображения не удостаиваются даже вскинутой брови, Ритиной или моей. Бегло взглянуть, и только. Карточки спокойно лежат между нами на столе, как утренняя почта.

Наш хлеб. Видно там, кто есть кто? Самое важное.

— Да, я вернусь к пяти тридцати.

— И мне просто говорить, — она не делает особенного нажима, — что до этого времени тебя не будет?

— Но я не уйду раньше десяти. Утром еще смогу отвечать на звонки.

— Хорошо.

— Красиво там, — говорю опять. — Холодно, но красиво.

Еще один взгляд искоса, более долгий на этот раз. Как будто хочет сказать: несчастная ты дурья башка.

Глаза усталые. Подведены безупречно, но усталые. Солнце окатывает нас точно теплым душем, но к морщинкам вокруг ее глаз снисхождения не проявляет. Попав на струйку пара из ее чашки, заставляет волосы искриться. Она придвигается чуть ближе, желая обратить на что-то мое внимание. У кромки розового рукава — серебряный браслет.

Много прошло времени с последнего раза. Я пригласил ее попробовать кое-какую мою стряпню (Рита, конечно, ангел, но готовит отвратительно). Помнится, я даже прямо ей сказал: поужинать, и только. Но хорошая еда (вот и прихвастнул мимоходом) — штука коварная. Красное вино — тем более. Греет не только желудок, но и сердце. Разглаживает морщины. Растапливает защитные сооружения.

«Чем-то озабочена, Рит?»

Участливый начальник.

«Да нет, Джордж, ничего особенного. А ты? — Взяла бокал с вином обеими руками — ногти тоже были винно-красного цвета. — Просто то, что никого… Ну, ты понимаешь. Никого рядом».

2

Что-то случается. «Нашло», — так мы говорим.

«Скажите, миссис Нэш, а кто ваш муж по профессии?»

«Гинеколог».

Мысли, которые у меня возникли, конечно, остались при мне. Одна из них та, что это у меня впервые — гинекологи еще не попадались. По идее, должны быть верными мужьями. Своего рода гарантия. Только и делают, что осматривают женщин. Казалось бы, с них должно быть довольно. Но каково, интересно, быть замужем за гинекологом? За человеком, который каждый день осматривает других женщин?

«Понятно», — сказал я.

Но думаю, она прочла мои мысли. Женщины (взять, к примеру, Риту) читают мысли, лица быстрей мужчин. Гипотеза, урок моего ремесла. Может, женский закон такой есть. Гинекологический.

Я смотрел на ее лицо — карие глаза, — а она на меня, и была отчетливая мысль, что она читает мое лицо как книгу. И это не просто оборот речи. Я вот не читал лица как книги (я и книг-то не так уж много прочел), я читал их всего-навсего как лица.

Карие глаза. Необычный оттенок. Умная, подумал я, и не очень-то во мне уверена. Мои тупые «понятно, понятно». Сами эти мои каморки, узкая лестница, даром что окно на Бродвей. Впрочем, умная, но не слишком, и в себе уверена тоже не слишком — иначе не сидела бы здесь.

Потом, в один из моих четвергов, она сказала:

«Он не был гинекологом, когда мы познакомились, — остолоп. Он был просто… не очень прилежным студентом-медиком».

И засмеялась — правда засмеялась. Маленьким сухим смешочком. Оказалось, такое еще бывает. Я подумал: как в обычной жизни. Мы могли бы и не здесь находиться.

Еще позже она объяснила:

«Гинеколог — это из греческого. Буквально значит — бабник. Ха. Но он им не был. Кроме нее — никого. Я точно знаю».

По правде, она-то и научила меня выражать мысли, говорить обо всем этом, пользоваться словами. Чем не образование?

Он был гинеколог, она — преподаватель языков. Включая английский, разумеется.

«Понятно».

Солнце полого светило в окно моего кабинета, точь-в-точь как сегодня. Холод снаружи, слои нагретого воздуха внутри. Поверх стола между нами — солнечный барьер. Свет тронул ее колени, придавая им такой вид, словно им некуда спрятаться.

Не уверена во мне, подумал я, и может читать мои мысли — мои гинекологические.

Но если и правда могла, если читала, значит, прочла и ту, которая отдалась во мне маленьким сочувственным уколом. Что ей от этого еще хуже — больнее, стыднее. Все избитые шуточки и пошлые высказывания вылезли и теснятся вокруг, донимают ее. Каков гинеколог, а? Женский специалист…

Посмотрела на меня и почему-то улыбнулась. Улыбкой такой же беззащитной, как ее колени.

Переступаешь черту.

3

Цветочный только открылся. По полу цепочки серебристых блестящих капелек. Здесь, на другой стороне Бродвея, на первом этаже, солнце светит с тыла, через заднее окно, и молодая продавщица на мгновение становится силуэтом на световом полотне.

Если Рита смотрит (это предположение, не больше), если подошла к окну кабинета и глядит вниз, она приметила, как я перехожу улицу, и подтвердила себе: идет покупать цветы. Хотя именно Рита здесь постоянный покупатель, а не я. Сегодняшнюю продавщицу я раньше не видел. В первый раз это был явный, неприкрытый знак: цветы в новенькой вазе на моем рабочем столе.

Подарок, Джордж, — начни что-то сызнова. Еле заметно качнула бедрами.

Но она и себе купила — для «приемной» (ваза поменьше), — и я увидел запись в книге расходов, которую она начала вести как положено: «Цветы для офиса». Еженедельная статья. Уже, конечно, не в подарок — за мои деньги.

Одно из многих ее нововведений — часть обширного «плана переустройства», наряду с аккуратной бухгалтерией.

«Представительство, Джордж. Это имеет смысл. Когда видят вазу с цветами, чувствуют себя уверенней. Хорошо для бизнеса».

Истинная правда. И никаких неприятных запахов. И никаких сомнительных шуток. Ты мое представительство, Рита. Когда они видят тебя… Я не сказал этого ей. Истинная правда тем не менее.

Почему я сам об этом не подумал? Простенькая деталь. Ваза с цветами. Из «Джексона» — только улицу перейти. Помимо прочего, личный момент. Будьте к себе поласковей. Лучше питайтесь. Легче ко всему относитесь. Купите себе букет цветов.

Я раньше был полицейским. Не цветочная работа. Но у меня на памяти давний пример: фотоателье отца, а рядом — цветочный магазин. И папа был там постоянным покупателем.

Молодая продавщица вытирает руки о фартук. Ведра плотно набиты цветами. Кажется, что едва срезаны — как будто прямо тут, у них на задах, волшебный сад, которому нипочем ноябрьский мороз. Серый металл усеян холодными капельками.

Маленькие повседневные тайны. Как они оказываются в городе — все эти лилии посреди зимы? И более крупная тайна — впрочем, не такая уж тайна: почему цветочные магазины еще существуют? В наше-то время. Хотя бы этот, «Джексона»: я все жду и жду, что он исчезнет, как внезапно исчезают магазины, но он держится. И много таких по всему городу. Казалось бы, оно давно должно было отправиться на свалку — это дурацкое нежное побуждение пойти и купить цветы.

Между прочим, фамилия его была Роз — этого цветочника по соседству с моим отцом. Чарли Роз. Можно подумать, выбирать ему уже не приходилось: изволь соответствовать. Послушать его, вариантов и вправду не было: «Перебери все случаи, когда покупают цветы, и поймешь, что это самый ходовой товар». Чарли и Кэти Роз (а лучше бы ее звали, скажем, Гортензией).

«А сказать тебе, какой повод самый главный? Для чего они нужны прежде всего? Совесть. Вот для чего».

Почему, спрашивается, мы все не взялись торговать цветами? И, конечно, будь моя воля, я бы перевел «Джексона» не только на эту сторону улицы, но и прямо сюда, в это здание, на первый этаж. Вот было бы представительство! Они бы поднимались ко мне почти что через цветочный магазин.

Впрочем, и то, что есть, представляет интерес: «Центр загара». Прямо под моим кабинетом (хотя не скажу, что часто об этом думаю) лежат врастяжку голые женщины. Я сказал однажды Рите: «Слушай, попользуйся. Вниз на полчасика, потом обратно. За мой счет». Нет, не стала. Туда ходят молоденькие. Видимо, она думает, что в ее возрасте это только резче выделяет морщины.

«А ты-то сам?»

Цветы, зимний загар — услуги на все случаи жизни, без проблем.

Молодая продавщица опять пересекает полосу света, точно движется по экрану. Поверх фартука на ней пухлая куртка-безрукавка, внизу свитер с высоким горлом. Из прически выбилась прядь. Можно представить себе пар от ее дыхания, когда сейчас разгружала фургончик.

Выбором мне мучиться не надо. Что испытано, то и сгодится. И я покупаю не по прихоти, а по поручению. Показываю на красные розы, плотные, полураспустившиеся. Наружные лепестки в полумраке магазина кажутся черными.

— Дюжину, пожалуйста.

Девушка отсчитывает и поднимает повыше, чтобы я рассмотрел. Я киваю. Она улыбается. Невольно всплывает избитая мысль: сама как цветок. Улыбаюсь в ответ. Она опять превращается в силуэт, потом идет к столику в углу и раскладывает на нем лист оберточной бумаги.

Из глубины струя прохладного воздуха, и деловито входит женщина. Хозяйка. На ней теплая куртка, расстегнутая, с поднятым воротом, и сапоги с выглядывающим сверху краешком меховой подкладки. Мы знакомы. Она знает, кто я. Может ли быть, что она знает и то, какой сегодня день? Что она смекнула, что к чему?

Быстрый кивок-улыбка. Явно думает о другом. В руках ножницы. Скорее всего, когда я уйду, скажет девушке только: «Частный детектив — и покупает цветы». Или что-нибудь вроде.

Розы, кроваво-красные розы. Такие же, как в прошлом году. Что еще может быть?

Девушка протягивает мне букет, я лезу за бумажником. Пол-одиннадцатого. Ехать недалеко. Вдруг во рту черная горечь.

В фотоателье отца всегда стояла большая ваза со свежими цветами. Элемент декораций, если нужно, а то просто клиентам для настроения, чтобы лучше выглядеть на снимке. Так и слышу его присказку (одну из многих):

«На цветочки… Теперь в окошко… Но думаем о цветочках. Улыбочка!»

4

Два года с небольшим назад. Еще октябрь, но день как сегодня — голубой, ясный, холодный. Рита открыла мою дверь: «Миссис Нэш».

Я уже был на ногах и застегивал пиджак. Чаще всего это у них первый раз и сравнивать не с чем. Ощущение, наверно, как при визите к врачу. И ждут чего-то более убогого, сомнительного, постыдного. Приличная обстановка — Ритиных рук дело — и удивляет их, и успокаивает. Ваза с цветами.

Белые хризантемы, как мне помнится.

«Садитесь, пожалуйста, миссис Нэш».

Я мог бы сойти за респектабельного адвоката. Хорошая авторучка. Врач, адвокат — и консультант по семейным делам. Надо быть помаленьку и тем, и другим, и третьим.

Обычный вид собранной в кулак храбрости, проглоченных сомнений. Пришла туда, где ей быть не хочется.

«Мой муж встречается с другой женщиной».

Не так уж много способов об этом сказать — но ты должен выглядеть так, будто не слышал этого во всех мыслимых вариантах. Будто это редкая жалоба, уникальный случай в твоей медицинской практике.

«Понятно. Сочувствую вам. Может быть, кофе — или чаю?»

Врач-специалист. Уже приглядываешься к симптомам. В любой момент могут быть слезы, проклятия, взрывы, фонтаны. Все приходят с заготовленными и отрепетированными текстами, и все в какой-то момент о них забывают.

Вот уж не ожидал: самая трудная, увлекательная, вознаграждающая часть работы. То, чему не учат в полиции.

Отказалась и от кофе, и от чая. Но Рита, я знал, дежурила за дверью, как вышколенная медсестра с тележкой первой помощи, уши навострены, чайник только вскипел, готовая, чуть что, поспешить сюда с подносом.

И как последний резерв — бутылка шотландского виски в шкафчике в углу. Только для клиентов, строжайшим образом. Хотя поразительно, как часто они спрашивают: «А вы со мной не будете?»

«Вы знаете или предполагаете?»

«Знаю».

На этот счет никаких сомнений. Глаза переменчивые — то черные, то карие, зыбкие под налетом льда. Черепаховые. Волосы тоже. Черные, казалось бы, но когда на них упадет прямое солнце, вдруг темно-коричневые.

Еще одно, чего я не ожидал, — хотя, если подумать, это очевидно заранее. Большей частью женщины. Процентов шестьдесят.

Когда я сказал об этом своей дочери Элен, она спросила: «Это что, плохо?»

И некоторые приходят не просто с затверженным текстом, они приходят как на настоящую кинопробу, и кажется, что минимум два часа провели сегодня перед зеркалом (Рита, например). Одетые, чтобы сразить наповал. Волны аромата. Им не хочется, чтобы причиной считали небрежение по этой части. Они решились, но у них есть гордость.

Врач, адвокат, специалист по кастингу…

Но она, хоть и была недешево одета, не казалась одной из кандидаток в звезды. Черная куртка — чистый кашемир. Косметика есть, но, можно догадаться, наложена машинально, торопливой рукой, не так, как мажутся иные. Ей не требовалась боевая раскраска, хотя, возможно, именно в бой-то она и шла.

На ум, конечно, всякий раз приходит муж. Думаешь: что тут может быть? Ставишь себя на его место (и они заранее знают, что так будешь делать).

Сорок с небольшим — сорок два, сорок три — и в хорошей форме. Чуть подернутые льдом глаза. Умные, быстрые глаза — лед придает им суровости. Но кажется, что может и растаять.

Выясняется — преподавательница колледжа. Привыкла быть среди собравшихся главной.

Педагоги, даже на учебе от полиции, всегда нагоняли на меня страху.

Умная, и хорошо обеспечена: куртка. До сих пор жила, похоже, без особых забот. Суровость поэтому лежит тонким слоем. Из тех, в ком налет суховатой профессиональной жесткости не мешает увидеть женщину вдвое моложе. Даже девушку.

«Понятно. И вы знаете, кто эта особа?»

Куртку расстегнула, но не сняла, и у нее была черная сумочка из мягкой кожи, которой она дала соскользнуть с плеча на пол. Под курткой черная юбка из чего-то похожего на бархат и кофточка песочного цвета, надетая на белую блузку. В полосе солнца между нами ее колени искрились почти как мишура. Вид не такой, как у обычных женских колен, которые могут показываться из-под юбки под тем или другим углом, с тем или другим смыслом. Нет — просто освещенные солнцем колени.

Может, в них-то все и дело.

«Да. Ее зовут Кристина Лазич».

«Иностранка?»

«Она из Хорватии».

«Дайте запишу».

Я придвинул к себе блокнот. В какой-то момент полезна деловитость.

«И вы знаете, где ваш муж и мисс Лазич — если она мисс — встречаются?»

«Мисс. Да, я могу дать адрес. Это квартира в Фулеме. Второй этаж. Мы ей снимаем — я хотела сказать, мой муж снимает».

«Понятно».

«До этого — в смысле, до того, как переехала на квартиру, — она жила у нас».

«Понятно».

Я чувствовал, что она смотрит, как я вожу пером по бумаге, точно досадует на мою медлительность. Авторучку купила мне Рита, когда выведала мой день рождения. «Это стильно, Джордж, это выглядит как надо. Именно авторучка, а не какая-нибудь шариковая дрянь».

Авторучка. Черепаховая. Слово употребила опять-таки Рита.

«Понятно. И вы хотите, чтобы я… взял вашего мужа и мисс Лазич под наблюдение? Чтобы предоставил улики?»

«Нет».

«Нет?»

«Нет. Все это уже кончено. Кончено. Кристина возвращается в Хорватию — видимо, через три-четыре недели. Вы не следите за новостями? В общем, это дело решенное. Она летит домой. Я хочу, чтобы вы поехали за ними в аэропорт и посмотрели. Больше ничего».

«Правильно ли я вас понял? Все уже кончено — в смысле, между вашим мужем и мисс Лазич?»

«Да».

«Но вы сказали — за ними. За ними в аэропорт. Ваш муж будет провожать мисс Лазич?»

«Да. Провожать и прощаться. Это… последняя уступка. Его последние три недели».

«Но… если все позади, если она уезжает, почему вы хотите, чтобы я за ними следил?»

Первая настоящая пауза. Первое подрагивание губ. Вид такой, словно вот-вот в чем-то сознается.

«Хочу убедиться, что она действительно улетела. Что они действительно поехали в аэропорт. И если поехали, что она действительно села на самолет — в смысле, одна и на этот. Что они не улетели вдвоем. Куда-нибудь, каким-нибудь рейсом. Сделаете это для меня? Поехать, проследить за ними и рассказать мне, как все было».

Вдруг что-то умоляющее — как будто просит друга об одолжении.

«Конечно».

Я подумал: работа — легче легкого. Деньги за так. Можно Рите перепоручить.

Но я увидел блеск в ее глазах. Тающий лед. У иных — извержение, наводнение. А у иных просто в глазах стоит влага. Не факт, что этим все ограничится, но пока лучше притвориться, что ничего не вижу.

И все время держалась за ремешок сумочки, крутила между пальцев, как поводок собачки.

«Конечно, я все сделаю, миссис Нэш, никаких затруднений. Но нужны кое-какие сведения. Дата и время вылета — предполагаемого вылета. Номер рейса. Это будет Хитроу? Они поедут из квартиры, о которой вы сказали? В машине вашего мужа? Да? Какая у него машина?»

Слезы и не текли, и не высыхали.

«И хорошо бы фотографии их обоих, если сможете. Для идентификации. Кстати, а кто ваш муж по профессии?»

5

Перехожу Бродвей обратно и сворачиваю в переулок, где всегда ставлю машину. Если Рита смотрит, сейчас потеряет меня из виду. Впрочем, захочет — может запереть офис, выскользнуть наружу и следовать за мной хоть весь день. Сработает аккуратно — я и знать ничего не буду. Под надзором своих подчиненных — своего единственного. Вот оно как может обернуться. Учишь их…

Машина, которую по давнему соглашению, подкрепленному арендной платой, я оставляю у боковой стены склада Ли, за какие-нибудь два часа превратилась в холодильник. На крыше — овал нерастаявшего инея.

Кладу цветы на заднее сиденье. Обертка (серебристые и белые полосы) почти что и не нужна: все равно разверну и положу их так. Там можно брать специальные маленькие горшочки — не знаю, откуда их привозят. Может быть, из цветочных магазинов. И на кладбище наверняка есть водопроводные краны. Но сейчас ноябрь, холодно — все равно цветы долго не протянут. Они, честно говоря, тоже не очень-то и нужны. Мысли — вот все ради чего.

«Сделаешь это за меня, Джордж?»

«Конечно».

Не знаю, как она переживет этот день. Этот вечер. Двадцатое ноября. Второй год — легче ли он первого? Отбытое время — помогает? Лечит? Приближает к тому, чтобы ты мог сказать (хотя разве такое мыслимо?): это был другой человек, не я?

Как твоя детская фотография, которая смотрит на тебя из другого мира, с другой планеты. Неужели это и вправду я? А ребенок глазеет на тебя так, словно тоже знать тебя не знает, видит первый раз в жизни.

Время — на тебя ли оно работает?

Запускаю мотор. Опять во рту этот темный привкус. На стене блеклая старая надпись: «Сантехника Ли». Выруливаю из полутьмы на яркий свет переулка, забирая себе весь мрак с приборного щитка.

«Конечно сделаю. Съезжу и цветы положу».

И расскажу потом.

Сегодня впервые так вышло (хотя всего из двух раз), что этот день и мой визит совпали. Может, такого больше и не случится. Каждые две недели (и это не всегда четверг). Два года сегодня, и мы не знаем точно, сколько осталось. Восемь, если повезет. Может быть, девять. Пять до тех пор, пока мы будем знать наши шансы. К тому времени ее опять куда-нибудь переведут. Обойдет всё по кругу. Но за два года ей (нам) одно стало известно точно, и думать об этом больше не надо: я буду с ней до конца, буду приезжать сколько понадобится.

И где бы она ни оказалась…

Позади то время, когда она смотрела на меня холодно, чуть ли не с ненавистью. (Это было ей нужно, я знал, — обратить себя в лед.) Вы не выдержите, Джордж, отступитесь, вот увидите. Давно позади тот день, когда она в первый раз позволила взгляду измениться — пусть и без слов. Пожалуйста, придите еще. Пожалуйста, через две недели.

Теперь это уже опять другой взгляд. Всего лишь взгляд, обращенный ко мне, взгляд, который мог бы пройти сквозь стену.

Что бы я без тебя делала, Джордж?

В тюрьме бы сидела, что же еще.

Еще восемь лет. Может быть. Пять, пока мы получим хоть какое-то представление.

Фотография пятилетней Сары. Я хотел иметь ее детский снимок, сам не знаю зачем. Она сказала мне, где найти альбомы, отдельные карточки, всю коллекцию разных вещиц, памяток, которые сохранили ее родители. (Слава Богу, сказала она, что они оба умерли.) Сокровища из другой жизни.

«Сожги все это, Джордж. Сожги к чертям».

Но я не стал. Я теперь тайный хранитель этого музея (думаю, она знает).

И там — хотите верьте, хотите нет — в белом рельефном паспарту, за листком тонкой матовой бумаги обнаружилась ее фотография в возрасте примерно пяти лет. И сделана она была в ателье моего отца — его штамп на обороте — на Чизлхерст-Хай-стрит в пятьдесят каком-то году (она жила тогда совсем рядом — в Петтсвуде).

Надо же, что лежит и ждет своего часа.

Солнце ощутимо греет через ветровое стекло, но на улице все ежатся в куртках и пальто, кутают подбородки в шарфы. Я еду по Бродвею, миную железнодорожную станцию и попадаю на Уимблдон-хилл. Из моей части Уимблдона, из нижней, — в изысканную часть, в ту, что на холме. Проезжаю Уорпл-роуд, потом направо по Вудсайду, потом налево по Сент-Мэриз-роуд и оказываюсь в богатой деревьями, ухоженной, тихой зоне с далеко отстоящими от улицы домами, с лужайками, подъездными дорожками, живыми изгородями и сигнализацией против взломщиков. С осененными листвой крышами.

Я должен это сделать. Хотя ни я об этом не сказал, ни она. Но все равно должен. Сегодня. Бичем-клоуз, четырнадцать. Теперь там живут новые люди. Другой мир, другая планета. Я мог бы все про них узнать, проверить от и до. Мой хлеб, если на то пошло.

Здесь, на холме, — зона травянистых бордюров, двойных гаражей, железных оград, «лежачих полицейских», частных детских садов. Но не сбрасывайте ее со счета. Если вы зарабатываете тем же, что и я, зарабатывайте там, где людям есть чем платить и где они, несмотря на все, что имеют, способны (вы будете удивлены!) вытворять страннейшие вещи.

Повторяю: не сбрасывайте со счета эту зону обсаженных деревьями домов, этот обетованный край, где мало что, как считается, должно происходить. Все эти благополучные — на что иначе цивилизация? — Уимблдоны и Чизлхерсты.

6

Деньги за так. Можно было Рите перепоручить.

«Вот мои условия, миссис Нэш. — Я подал ей листок. — В таком деле я не прошу клиента ничего подписывать и не считаю, что нанят, пока не получу точных данных. Правило, по очевидным причинам, такое: не я связываюсь с вами, а вы со мной».

Тут они обычно хлопают глазами — легкое замешательство. Уже, значит, заговор, тайное соглашение.

Солнце лилось между нами потоком. Клейкость исчезла из ее глаз, и какое-то время она выглядела просто потерянной. Но так у них и бывает: пришли с решимостью, а теперь им кажется, что оказались здесь ненароком. Ошибка, не та дверь — хотели в «Центр загара». Пришли как обиженная сторона, а уходят в каком-то дурмане, с ощущением вины.

Вот почему я всем, кроме женщин определенного сорта, оставляю выход, лазейку. Возможность отменяющего звонка, скажем, на следующее утро или даже в тот же день. Всё заново взвесили и решили, что мои услуги не требуются. И хотя я вслух такого не говорю и не люблю терять заработок, случается, что думаю: и правильно, это самое для тебя лучшее.

Рита могла бы войти ко мне и небрежно сообщить: «Миссис Нэш — вчерашняя, утренняя. Можно вычеркнуть».

Я сказал:

«Фотографии либо пришлите, либо сами привезите».

Казалось, она приросла к стулу. И по-прежнему крепко, до белизны в костяшках, сжимала ремешок сумочки.

Может, когда-нибудь напишут книгу о дамских сумочках, ручных и наплечных. Если уже не написали. Про то, как они за них держатся, точно за лучших друзей. Когда все остальное рушится. И чего в них только нет. (Сколько я их обшарил — поди сочти.)

Там, где она сейчас, сумочки запрещены. Ремешки.

И теперь, конечно, эта сумочка у меня — наряду со всем прочим. На хранении. И впрямь как собачка. Я с ней разговариваю, глажу ее. Внутри то, что в ней было в определенный день — двадцатого ноября 1995 года. Два года назад. Бумажка с моими условиями, сложенная вчетверо.

Трактат о ручных сумочках.

«Пиши, Джордж, записывай все. Для меня».

Моя учительница.

Она так держала этот ремешок, словно ждала, что сумочка двинется первой.

«Ну что ж, — сказал я. — Если ничего больше…»

Больше — это весь рассказ, к примеру. Вся история. Но они не обязаны с тобой делиться. Можешь работать и не зная.

Я протянул ей руку сквозь солнечный барьер. Она смогла-таки подняться на ноги.

Чуть погодя я подошел к окну — может, увижу, как она переходит улицу. Словно простым взглядом рассчитывал уберечь от того, чтобы слепо сунуться под чьи-нибудь колеса. И вот она — стоит посреди улицы, застряла на островке безопасности. Солнце освещает голову. Перешла на ту сторону и двинулась налево, мимо цветочного магазина Джексона, крепко сжимая ремешок сумочки.

Рита вошла и увидела, куда я смотрю. Ей всякий раз есть что сказать о клиентке (в свое время побывала в их шкуре). Но никогда раньше я такого не делал — никогда не смотрел на них в окно. Она это отметила, голову даю на отсечение. Она хороший детектив, ничего не упустит. Потом, меньше недели спустя, сказала мне: «Что-то на тебя нашло, Джордж».

Когда она застала меня у окна, я повернулся к ней и сказал, точно оправдываясь: «Красиво. Хороший день».

«Для кого-то — может быть», — отозвалась она.

Принесла кофе. Поставила и невинно кивнула словно бы в сторону третьего лица, еще находящегося в комнате.

«Думаю, не для нее».

Солнце вспышками выхватывает замерзший огонь. Рябина, пираканта, плющ во всем их багрянце. Край, где кругом полная гарантия, где ничто не должно нарушать спокойствия.

Рита, тебе работенка.

А то и вовсе никакой работы. Я, может, никогда бы ее больше не увидел, никогда бы не узнал всю историю и не стал бы ее частью, если бы не маленькая моя персональная страсть (и вдруг открывшийся талант). Не только острый глаз и тонкий нюх — еще и разборчивый вкус. Я неплохо готовлю. Даже самому себе.

Супермаркет вечером следующего дня. В пятницу. Совпадения, конечно, бывают. Но я только наполовину в них верю. Я детектив. Мы видим то, что готовы видеть.

Она была там. Я огибал полки с продуктами. Она стояла в проходе. Я сделал шаг назад. Она держала банку и читала наклейку — казалось, бесцельно, точно задержалась у стеллажа в книжном магазине.

Взглянул и отступил за полки. Нужды в этом не было никакой, но что делать — привычка. Профессиональный рефлекс. И что-то к тому же в нем всегда есть — в этом моменте, который ты можешь продлить. Ты видишь, а тебя нет. Странное побуждение взять под охрану.

Ха! Магазинный детектив. (Кстати, мог в своё время им стать.) Как будто она способна была вдруг сунуть эту банку в карман. А что, почему нет? Женщины в кашемировых куртках иногда вытворяют страннейшие вещи. Бесцельно расхаживают как во сне, а потом хвать что-то с полки. А когда наступает неприятная минута, оправдываются тем, что муж, мол, меня больше не любит.

Мадам, пройдемте-ка.

Но мне кажется, я понял, глядя из-за угла, каково ей сейчас. Что ты делаешь, когда твой муж встречается с кем-то еще? Когда жизнь течет своим чередом, но омывает этот новый и не особенно даже скрытый факт. Ты идешь, останавливаешься у отдела деликатесов и смотришь на коробки и банки как на запретные плоды.

Мне кажется, я понял. Готовка. Для нее тоже это много значило — важное занятие, страсть. Раньше, может быть, ее жизнь была бесконечным пиршеством. Я понял это, хотя в моей жизни ничего такого не было. Званые обеды, хлопанье пробок. Яркий свет окон из-за ветвей.

Но что ты делаешь, когда все это рушится? Есть-то все равно надо. (И это хорошо известный заменитель.) Причем не только самой, но и его кормить. И ты продолжаешь готовить. Готовишь даже усердней прежнего, потому что — а вдруг? — цепляешься за слабенькую, жалкую надежду, что этим приманишь его обратно.

«Наверняка, — говорят они себе (но Рита не могла себя так утешать), — наверняка она не умеет так готовить…»

Я шагнул вперед (смотришь, ждешь, вмешиваешься). Решающее совпадение. Она приходила ко мне, но могла еще все отменить. А теперь уже не отменит.

К тому же ты чувствуешь момент, когда открывается дверь. Входишь в чью-то жизнь.

Я сказал: «Неплохая штука — тапенад[2] с красным перцем».

Она подскочила — не в последнюю очередь, думаю, из-за французского словечка. Тапенад. От меня-то. (Но я умею по-французски, как же: ресторан, рандеву, парле-ву.)

Мы все, считается, должны сидеть по особым клеточкам — пациент не сталкивается со своим врачом на улице. А я так и вообще должен быть мистером Невидимкой — смотреть в оба, но не показываться.

«Покупаю продукты, — сказал я. — Тоже кулинар».

Она пялилась на меня, все еще держа банку, — вид был отчасти такой, точно держит камень. Но у меня, наверно, было правильное выражение лица, я задел, похоже, какую-то струнку. Детектив-кулинар. Не такой уж зловещий тип. Может быть, и вся эта затея — не такой уж идиотизм?..

Я не соврал. За последние годы — много позже я рассказал ей всю историю — я научился готовить. Можно сказать, обнаружил в себе склонность. Я не ленюсь. Пускаю в ход мясорубку, миксер. Читаю рецепты. Разборчив по части ингредиентов. Даже если приехал за основными продуктами, заглядываю в отдел деликатесов.

Пища — она имеет значение, за это я ручаюсь. Когда приходится туго, кушай хорошо, не маши на еду рукой. Заботься о себе. Не питайся из микроволновки. Побольше любви и заботы. Именно потому, что никого рядом.

Тут можете на меня положиться — на себе испытал. Что вы хотите, бывший полицейский — двадцать четыре года пробавлялся столовской жратвой и тем, что перехватывал на ходу.

А сейчас даже во время ночной работы я не позволяю себе распуститься. Термос хорошего кофе — или моего супа с помидорами и базиликом (и чуточку перца чили). А что до сандвичей, итальянская булочка с ветчиной серрано и тонко нарезанным эмментальским сыром, плюс несколько листочков салата и немножко дижонской горчицы, куда лучше обычного хлеба с сыром и соленьями.

«Кроме шуток, — сказал я. — Я не худший повар».

Я не знал тогда про кухню с медными сковородами и вытяжным колпаком. Про кухню, за которую полжизни отдать не жалко. Я не догадывался, что даже в тот самый момент она думала про ужин, которым его встретит.

«Это я всего-навсего, — сказал я, — но я тоже готовлю».

«Ну и что сегодня?»

Ее лоб пересекла морщина — но не хмурая, а смеховая. Губы по-прежнему чуть раздвинуты. Слегка трунит — и только.

«Ризотто с белыми грибами и вермутом».

«С вермутом?»

«Конечно».

Сейчас — там, где она может есть только то, что дают, — мы по-прежнему говорим о еде. Я каждый раз описываю свой вчерашний ужин. Это был хороший момент, хороший знак, когда она, как привередливая постоялица отеля, сказала: «Здешняя еда, Джордж, — это ужас». И до сих пор спрашивает меня: «Ну, что сегодня?»

Кушай хорошо. И за себя, и за меня, пока я не выйду.

Все эти столы, по-прежнему накрываемые на двоих, хотя второй персоны уже нет как нет.

Но это имеет значение — можете мне поверить. Желудок совсем недалеко от сердца. Я знаю, видал в моргах, где вскрывают трупы, — а оттуда, случалось, вел напарника из молодых-зеленых в ближнюю забегаловку. Чтоб служба медом не казалась. Мутный чай, яичница с чипсами.

Я взял с полки и положил в свою тележку пакетик сушеных белых грибов.

Если бы мы не виделись накануне, она, думаю, приняла бы меня за одного из жалких типов, которые по долгу службы ошиваются в супермаркетах и смотрят, что люди берут и куда кладут. (В свое время я мог бы таким стать, не исключаю.)

Я сказал: «Насчет фотографий. Самое лучшее, чтобы вы сами их привезли — если найдете время. Я посмотрю, и всё, вам даже из рук не надо будет их выпускать».

Кажется, она оглянулась — точно кто-то за макаронными полками мог подслушивать.

«Что, раз посмотрите и запомните?»

«Работа научила. Архив в голове. Но нужна какая-то история — физиономия плюс история. Тогда запоминаешь физиономию».

Она отвела взгляд. Банку еще держала — внутри что-то темное с красноватым оттенком. Не встреть меня, положила бы обратно на полку.

«Вы правда это рекомендуете?»

Мимо шли люди, проталкивались тележки. Пятница, после рабочего дня. В супермаркете по лицам не поймешь, кому хорошо, кому хуже, кто уже совсем готов. Вынужденная общность выражения. Есть-то надо.

Я бросил взгляд в ее тележку.

«Уже почти всё? У меня тоже. Знаете что? Тут есть кафе „Рио“, новое, на той стороне улицы. Там не очень людно сейчас. Если у вас найдется — ну, минут десять. Да, тапенад очень даже ничего».

7

Солнце отсвечивает с дороги, где иней стал черной росой. Я подкатываю к углу Бичем-клоуз, как будто меня тянет магнитом. Я ей не говорил, что заеду, она меня не просила, и я ей не скажу. Хотя это даже, в общем, и не крюк. Это кратчайший путь от уимбддонского Бродвея до Патни-вейл. Уимблдон-виллидж остается чуть в стороне.

Но, почти уже у цели, я вынужден затормозить. Опять темный вкус — как нефтяная скважина в горле. Не могу. Даже смотреть глаза не хотят.

Два года — и все здесь спокойно. Заморожено. Простой поворот на тихую улочку. В тупичок с травянистыми бордюрами, цепными оградами и домами, проглядывающими сквозь осеннюю листву. Почти что частная дорога. Личное владение, чужим вход воспрещен.

Затормозил и стою у самого поворота — мотор работает. Два года — и как тут с этим справляются? Помнят дату? Или решили забыть? День выдался — красота.

В доме номер четырнадцать уже, наверно, устроились, обжились. Я даже знаю фамилию: Робинсоны. Хотя никогда, конечно, их не видел. Работа риэлтора, его проблема. Необычная в данном случае. Правда, дом к тому времени уже не один месяц пустовал.

К чертям все это, Джордж. Продавай. И как будто хотела добавить: деньги возьми себе.

Хорошо, что я частный детектив и имею опыт по части хитрых ситуаций.

Робинсоны, скорее всего, знали. Но с какой стати должны были беспокоиться? Что это им? Кухня — полжизни не жалко. По очень даже низкой цене. А теперь уже, может, опять продали, да с наваром, кому-нибудь, кто не знает. Пока сорока на хвосте не принесет. Дело Нэшей — не слыхали?

И что тогда? Снова потянет переезжать?

Отсюда, из-за угла, дома не видно. Ржаво-золотой лиственный камуфляж. Тишина, хрустальный свет.

Нет, не могу. Точно поперек натянута полосатая лента из тех, которые в былые годы я спокойно приподнимал, чтобы пройти. Полицейские дела, но я и был полицейским. Разумеется, тогда тут действительно висела лента, и был полицейский, который ее приподнимал и проходил, который вел дело. Детектив-инспектор Марш. Дело Нэшей.

Когда он узнал о моем прошлом, в его лице что-то сдвинулось. Комната для допросов, мои показания. Я, так или иначе, был главным свидетелем — и единственной загвоздкой в ясном вообще-то деле. Ясном как дважды два. Очень странно это — сидеть в комнате для допросов по ту сторону стола. По ту сторону закона.

Виды и звуки полицейского участка. Запашок из камер.

Когда он узнал о моем прошлом, мог хорошо на меня надавить. Почему не стал — объясняет маленькое признание, которое он сделал почти что в обмен, так мне показалось. Что через месяц уходит на пенсию, это последнее его настоящее дело. На которое его поставили потому, что тут все проще простого. Никаких осложнений — кроме меня, так выглядело. Он мог хорошо на меня надавить, и начал было. Серые уклончивые глаза. Но пока он держал меня там, по ту сторону стола, и вгонял в пот, он тоже словно бы находился на краю какой-то пугающей расселины, и не кто иной, как я, протягивал ему руку со словами: смелей, вы можете, прыгайте. Я подстрахую.

Я видел на его лице вопрос, которого он вслух так и не задал — и который от встречи со мной только усложнился.

Каково это, а? Каково это — не быть полицейским?

Дело Нэшей. Кто о нем помнит? Не всякое дело, отраженное в полицейских архивах, попадает еще и в газеты. Это чего-то требует. Но даже пусть и попало — все равно скоро забудут. Даже здесь, куда я приехал, могли забыть. Здесь в особенности.

Нет, не могу. Как будто сама машина не желает поворачивать. Тоже хочет забыть. Даю газ. Холодное тошнотворное чувство предательства. Как будто Сара по-прежнему в этом доме, заперта в нем — вот где ее настоящая тюрьма, — а я от нее уезжаю.

Но как я могу приблизиться к этому дому, не переживая заново то, как дважды побывал здесь два года назад? Когда первый раз уезжал, вдруг этот черный вкус. И я знал, что он означает. Иначе почему повернул и поехал обратно?

Я должен был понять раньше, ощутить этот вкус раньше. Должен был остановить ее мужа, обогнать и остановить — может быть, прямо здесь, у поворота на его улицу. Преградить ему путь. «Мистер Нэш? Мистер Роберт Нэш? Я из полиции…»

Или опередить его задолго до этого. Приехать туда первым. «Сара! Это не Боб, это я».

А я просто следовал за ним до угла, смотрел, потом уехал.

Он не был бы там, где сейчас. И она бы не была.

8

Кафе «Рио». По всей стене фреска, сделанная по трафарету: гора Пан-ди-Асукар,[3] попугаи, пальмы, девушки на пляже. Самое оно для Уимблдона в дохлые последние дни октября. Мягкие, льнущие звуки самбы.

Наши машины дожидались на стоянке у супермаркета. Вначале надо было разобраться с покупками. Я сказал: «Моя вон там, — и показал на дальний угол площадки. — Я через минуту». Она могла запросто уехать.

Конец октября. Скоро переведут часы. Теперь больше всякой всячины может происходить в темноте.

Я подумал: нет, работа будет моя. Не отдам Рите.

Ей тоже кое-что обломилось, подумал я, и она об этом знает: не просто то-то и то-то за такие-то деньги. Не просто наемный глаз, наемное ухо. Я сходил за кофе. Всего этого могло и не быть, дело могло ограничиться отменяющим звонком.

Врачи и пациенты не должны, считается, встречаться случайно, но это происходит, и льются раскрепощающие, развязывающие язык латиноамериканские ритмы.

«Значит, хотите услышать историю?» — спросила она.

Я не сказал, что хочу. Если и кивнул, то еле заметно. Но когда тебе надо выговориться и нужен слушатель, очень кстати приходится незнакомый человек, нейтральная сторона — ты почти что обращаешься к стене.

И очень кстати, если вы не лицом к лицу сидите, а бок о бок за одной из этих узеньких стоек у окна, сидите и смотрите, как течет мимо остальная жизнь. Поток транспорта на Уорпл-роуд — люди торопятся по домам. Вот почему все помещения, специально оборудованные для этой цели — стол и два стула один напротив другого, — устроены неправильно. Все врачебные кабинеты. Не говоря уже о комнатах для допросов с включенными на запись магнитофонами на столах. Если хочешь, чтобы человек говорил, хуже и выдумать ничего нельзя.

Пялиться им в глаза — это никогда успеха не приносило. Встань, пройдись по комнате, пусть он лучше обращается к твоей спине. А еще лучше — две табуретки в баре и две порции чего-нибудь жидкого. Человек колется в два счета (хотя вряд ли это сгодится в юридическом смысле).

Марш, мне кажется, думал (и не ошибался), что я невысокого мнения о его технике допроса.

Комнаты для допросов. Серые обшарпанные стены. Пепельницы, которые никто не опорожняет.

Она прихлебывала капучино и смотрела прямо перед собой. Линия щеки, загибающаяся к глазнице. Я знаю, когда прикинуться, что меня нет.

«Я преподавательница языков, — начала она. — Работаю в Роугемптоне. Французский, испанский…»

На миг я представил ее себе стоящей в классе и рассказывающей им то, что собиралась рассказать мне. Сегодня у нас необычный урок. Я вообразил себя за партой в первом ряду.

Десять минут… Может, двадцать или чуть побольше. Я помалкивал. Преподавательница языков.

«Это я во всем виновата…» — сказала она.

Я, конечно, и теперь там бываю. Заведение работает, хотя новым его уже не назовешь. Сажусь, если свободно, где мы тогда сидели. Теперь ее очередь быть невидимой — настолько невидимой, что ее словно бы никогда здесь и не было.

Можно с воздухом поговорить. Сколько мы провели вместе на свободе? Часа два в общей сложности. А если бы я не сказал, что тоже готовлю…

Смотрю на стену — туда, где пальмы, девушки. Как будто кругом тюрьма и нам нужно выглянуть в другой мир. В Рио-де-Жанейро, может быть, есть кафе «Уимблдон», где мечтают о прохладных зеленых лужайках.

«Это я во всем виновата…»

О чем я тогда не знал, о чем она не сочла нужным говорить — что в ту самую минуту Боб и Кристина (мистер Нэш и мисс Лазич) были вдвоем в фулемской квартире. Так что миссис Нэш незачем было торопиться домой.

Потом мы пошли к нашим машинам. Люди торопятся по домам — хотя к ней (и к нему) это не относится. Супермаркет работает на всю катушку. Мы остановились у ее серебристого «пежо». У мужа — черный «сааб». Машина, за которой я должен буду следовать.

Она сказала: «Ладно. Фотографии я привезу».

Так что это было решено.

«Хорошо. Позвоните сначала».

Возбуждающий элемент подпольности, конспирации — встречи на автостоянках. Волнение, которым, вопреки всему, они заражаются. Азарт погони.

Она отперла машину. Потом, точно оправдываясь за нарушение правил хорошего тона — как будто мы случайно познакомились на каком-нибудь сборище, например, на съезде преподавателей языков (хотя что бы я на нем делал?), — сказала: «Я только о себе говорила. А про вас ничего не знаю».

В темноте ее лицо даже выглядело немного виноватым.

На стоянке все ходило ходуном. Неслись тележки, зияли открытые багажники — сцена разграбления.

«Ничего страшного, — сказал я. — Это не обязательно».

9

Еду быстро, забывая про «лежачих полицейских». Машину вскидывает. Цветы чуть не падают с заднего сиденья.

Она во всем виновата? Да, в том смысле, что если бы не пустила эту девушку под свою крышу… Если бы не пыталась быть для нее больше чем учительницей… Должна была думать, должна была предвидеть: вина жены, подсовывающей соблазн мужу под нос.

Но разве это первое, о чем ей следовало думать? И разве следовало ему выставить ладонь и все запретить на том основании, что вдруг — все бывает — он возьмет да и соблазнится?

К тому же раньше ничего такого не случалось. Он не был «бабником». Только профессионально. Не было никакой истории измен. Была только история счастливой семейной пары: хорошие карьеры у обоих, взрослый сын, который уже покинул гнездо, и (ее собственные горькие слова) «едва ли не все, чего мы могли пожелать…».

Она помешивала ложечкой свой капучино. За окном двигался транспорт.

«Помимо прочего, когда я ее первый раз увидела, она выглядела… ну, мягко говоря, не очень. Понимаете? Так, будто ей все равно, как она выглядит…»

Если у людей есть все, зачем они берут и ставят все под удар? Хорошую жизнь. Дом в благословенном краю деревьев и сигнализации. Зачем напрашиваются на неприятности? Она, она во всем виновата.

Зачем? Да просто из жалости. Из любви к ближнему. Разве нет? Если у тебя есть все, почему не поделиться? Почему не посмотреть иной раз из окна на большой мир? Почему люди тратят деньги на цветы?

«Вы не следите за новостями?..»

Это, в общем-то, не был вопрос, и я ничего не ответил. Пил помаленьку кофе. Я слежу за людьми, за запахами — это мой заработок. И как бы я жил, если бы обеспеченные люди не напрашивались время от времени на неприятности, размахивая перед лицом беды чековыми книжками?

Черный кашемир — в супермаркет. Сколько же зашибает этот гинеколог?

И подумала, что вермут не годится.

Преподавательница. Французский, испанский. Изредка еще переводы. И курсы английского.

Я пил помаленьку кофе. Ох уж эти мне всезнайки преподавательницы — всегда-то они нагоняли на меня тоску и злость. Но я этого, конечно, не сказал. К тому же что-то, видно, в них… Я ведь был на одной женат.

Она смотрела вперед, в окно, но я видел ее отражение в стекле.

Преподавательница. Педагог. Два раза в неделю, по вторникам и пятницам (значит, скорее всего, сейчас как раз оттуда) ведет курсы английского, открытые для всех, но главным образом предназначенные иностранным студентам. Подтянуться по этой части. И в один из вторников в ее класс вошла Кристина Лазич из хорватского города Дубровника.

Я посмотрел, где это, — так не помнил. Моя область деятельности — можно сказать, дела внутренние.

Теперь хорватского, а раньше (и по моему устарелому атласу) югославского. В «бывшей Югославии», так сейчас говорят.

«Дело в том, что они победили. Хорваты прогнали сербов».

Какое это имеет отношение к фулемской квартире?

А Дубровник, югославский Дубровник, раньше попадался мне в курортных брошюрах. Нагретые солнцем старые стены, синее море. Приманка для туристов. «Далматинское побережье». Так было до того, как она, эта Кристина, пять лет назад оттуда уехала.

Она заслужила студенческую стипендию и прилетела в Лондон всего за несколько месяцев до начала серьезных событий. Наверняка не обошлось без расчетов, долгих раздумий, разговоров со своей совестью. Восемнадцать лет — ее большой прорыв. А потом мир, который она оставила за спиной, разлетелся на куски.

Но не только это. Гораздо хуже.

«Такое трудно даже представить… Вы, может, слышали…»

Сначала ее брат, а потом отец и мать были убиты. Две страшные вести с очень маленьким промежутком. Брат взял в руки оружие — но провоевал недолго. Родителей ждала еще более злая судьба. Они поехали туда, где, думали, будет безопаснее. Ошибка. Не то место, не то время. И не для них одних.

«Представляете себе…»

Я кашлянул, как слушатель на лекции. Самба, покачиваясь, плыла дальше.

Разумеется, она перестала ходить на занятия. Какой теперь смысл? Но стипендию ей продлили, возможность консультироваться оставалась, и мало-помалу она начала склеивать себя по кусочкам, наверстывать упущенное время. Но даже в тот вторник, когда она вошла к Саре в класс, она была, казалось, «только наполовину здесь — как будто едва оправилась от болезни».

И Сара взяла ее под крыло.

Это было в конце девяносто третьего. Потом приблизилось лето, когда срок стипендии, как и визы, истекал, и единственным, что оставалось, было подать на политическое убежище.

«Понимаете, что это значит?»

Я кивнул. Работа много с кем меня сводила. Это значит самый-самый низ.

Итак, с одной стороны, Кристина Лазич, без пяти минут беженка, с другой — Сара и Боб Нэши вдвоем в отличном уимблдонском доме, где недавно — после того как сын уехал жить и работать в Штаты — из двух комнат были сооружены «гостевые апартаменты».

«Он в Сиэтле. Компьютеры. Зарабатывает кучу денег. Про это ничего не знает. В смысле, про Боба и Кристину. Надеюсь, и не узнает».

На миг повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

Кажется, я отвел взгляд.

Любовь к ближнему хороша, если у тебя есть деньги и помещение. Хороша для некоторых. Роскошь, можно сказать. И была ли это, если разобраться, такая уж бескорыстная благотворительность? А бесплатная помощь по дому? А удовлетворенность собственной добротой? Смотрите, у нас есть все — в том числе наша любимая обласканная хорватская сирота. Смотрите, какую образцовую жизнь мы ведем.

Да брось ты. Помилосердствуй. Неужели добрый поступок не может быть просто добрым поступком? И кто знает наперед, когда оно накатит — желание совершить что-нибудь в этом роде? Ничего нельзя предвидеть. Кто-то вдруг входит в твою жизнь, и ты относишься к этому человеку по-особенному, берешь его под защиту. Ты знаешь, что готов ради него на многое, сколько бы ни было кругом других случаев, пусть даже тысячи и тысячи. Этот случай — твой.

Несчастная девушка. Помилосердствуй.

Кристина. Не имя, а хрупкое стекло.

Девушка? Но ей было почти двадцать два — женщина, пусть даже от ее жизни откололся кусок. Несчастная? Но она приземлилась на обе ноги. Раненая душа, едва оправившаяся от болезни. Поврежденный цветок. Но, пересаженная в новую почву — я пока еще не видел фотографий, — она расцвела.

10

Выезжаю на Парксайд. По другую сторону — парк Уимблдон-коммон: море сияющей желтой листвы.

Ну, а о нем что думать? О муже, о Роберте — о Бобе? Почему и сейчас мне с моим грубым, неотесанным умом частного сыщика это кажется какой-то дурацкой шуткой? Гинеколог женился. Гинеколог крутит роман. Может ли женщина полюбить гинеколога? Но полюбила ведь. Правда, он им еще не был, когда они познакомились. Просто студент, и она была студентка, и летом он предложил ей попутешествовать с ним на его темно-красном «мини-купере» по югу Франции.

«У меня французский язык, у него машина…»

Такая поездка либо оборачивается бедствием — бедствием, заключенным в темно-красный пузырь на колесах, — либо дарит успех на долгие времена. В их случае — успех.

Если есть дипломатический иммунитет, то не должен ли быть и гинекологический? Своего рода защита. И как это действует на женщин? «Я гинеколог». Отвращение или возбуждение?

А я частный сыщик.

Ясно, что у него не было иммунитета. Девушка под его крышей. Хотя такое произошло у него впервые — тут Сара не сомневалась, она точно знала. И раз так, то когда это случилось — как бы оно ни случилось, — на него точно поезд налетел. Под своей собственной крышей, с беженкой, взятой из жалости. Разумеется, эта-то самая жалость…

Еще к тому же и гинеколог.

Да, наверняка это сшибло его с ног.

Переехала она к ним в одну сентябрьскую субботу три года назад. Вошла в номере четырнадцатом по Бичем-клоуз в число домочадцев. Конечно, она побывала там и раньше — посмотреть, познакомиться. Встретилась с мистером Нэшем. «Боб — Кристина».

Как, интересно, они с этим обходятся — с профессиональным ярлыком, который на них висит, — когда протягивают для знакомства руку? Не берут ли на вооружение специальную улыбку — чуть извиняющуюся, чуть детскую? Или предпочитают живость, открытость?

Я частный детектив. Можете звать меня Диком…

«Он работает в Фулеме, в больнице Чаринг-Кросс — плюс, конечно, частная практика. Один день в неделю в Парксайдской больнице. Только на холм подняться. Удобно».

Окна выходят на Уимблдон-коммон.

Все это, разумеется, в порядке пробы. Может быть, и ненадолго — «пока все как-нибудь не образуется». Она не имела права работать за вознаграждение, но получать благотворительную помощь закон не запрещает. И если ей было неловко, она могла считать себя их неоплачиваемой квартиранткой-помощницей. Своего рода шутка, конечно, но оказалось, что это именно так — по крайней мере поначалу. Она хотела что-то делать — это было не обязательно, но она делала. Чистила, убирала, ходила за покупками. Служанка из благодарности. Первоначальная вежливая, прохладная, послушная стадия.

И готовка. Я задумался: готовила она или нет? Вряд ли — наверно, это была Сарина прерогатива. Но, возможно, помогала — стала, так сказать, младшим поваром. И действительно (я правильно угадал) именно так они познакомились по-настоящему. За стряпней. Не худший способ. Вот как прохладная и неловкая фаза переросла в нечто другое. Своя, домашняя девушка. Кухонное тепло. Хорошая еда, зимние вечера. Добрые, щекочущие ноздри запахи.

Может быть, Сара даже узнала от нее что-нибудь новое? Что они там, в Хорватии, едят?

В те дни они вряд ли там особенно разъедались. Чем кормят беженцев в лагерях?

Кухонный «след», оказалось, все-таки был. Подле девушки, готовой исполнять роль служанки, у Сариной плиты стоял призрак. Всего призраков было три, но брат, провоевавший всего несколько недель, — звали его Милош — в свое время работал в ресторане, сначала на кухне, потом официантом. Слишком красивый, сказала Кристина, чтобы его долго держать на кухне. Это было летом, до всех событий, в разгар туристского сезона. Прибрежный ресторан в Дубровнике. Славное горячее времечко — богатейший урожай иностранных девиц.

Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Но та первая сентябрьская суббота — Сара потом мне рассказала — обернулась чуть ли не катастрофой. Она чуть ли не готова была сказать себе, что все это ужасная ошибка.

Что она сама во всем виновата.

Они заехали за Кристиной (на его «саабе») и погрузили в машину несколько ее коробок и сумок. Все было обсуждено, согласовано, устроено. Но, к их удивлению, она сидела в машине молча, даже не глядя на них, как будто не была с ними знакома, как будто находилась под арестом. Казалось, в любой момент, на любом светофоре может внезапно выскочить.

Когда приехали, она просто сидела, жестко выпрямившись, у их кухонного стола, а Боб молча носил в ее комнату коробки. Теперь это был ее дом, ее пристанище, но она словно бы старалась здесь не быть. Что-то произносила, бормотала про себя, но не по-английски и не на каком-либо другом из понятных Саре языков.

Просто сидела в доме на Бичем-клоуз как арестантка.

А потом — «слава Богу» — потекли слезы, ручьями, потоками, минута за минутой, и Сара просто обняла ее, рыдающую и стонущую, и знала при этом, что все будет хорошо, что, когда слезы прекратятся, можно будет что-то начать.

Она никогда раньше не видела Кристину в слезах. Видела студентку с хмурой складкой меж бровей, с темными глазами, где стояла какая-то еще другая темнота, — но в слезах никогда.

Я могу себе это представить. Помещаешь туда себя. Они вдвоем в этой кухне. Девушка рыдает, Сара держит ее в объятиях, как будто нет сомнений в том, кто из них нуждается в защите.

А он? Он-то что? Как ему быть, когда они слеплены воедино у кухонного стола? Он таскает наверх коробки — носильщик, и только. Снует между машиной и домом, хрустит гравием дорожки.

Он тоже это чувствовал. Облегчение. Что после рыданий станет лучше. Может быть, и в его горле взбух комок — хотя ему-то, с его профессией, к женским слезам было не привыкать. Не такая уж безумная затея, в конце концов. Они поступили правильно. Но сейчас, стоя с пустыми руками в дверях кухни, как ему быть?

Гинеколог. Но тут нужны женские руки.

Он, должно быть, благоразумно вышел, оставил их одних. Сентябрь, свежо. Но он ходит около дома, разогретый тасканием коробок, ходит туда-сюда, как человек, чья жена мучится родами. Старается, должно быть, думать о другом — например, об уехавшем в Сиэтл сыне, который и знать не знает (узнает ли вообще?), что в его кровати будет спать хорватская беженка.

Смотрит, должно быть, на свой сад, на соседские сады, на деревья, которыми окружены дома. Первые осенние ягоды. Отсвечивающие паутинки. Но даже туда, может быть, доносились рыдания, отдававшиеся у него в груди, и, расхаживая, он мог даже заглянуть в кухонное окно и встретиться глазами с женой (голова Кристины у нее на груди), ровно глядящей ему навстречу.

Я знаю, какая мысль должна была прийти ему в голову — новая для него мысль. Затылок Кристины, содрогающаяся шея. Что он не может этого, разве не так? Это ему возбраняется, верно ведь? То простое, очевидное и целительное, что сделала Сара. Обнять ее.

11

Фотографии она привезла во вторник. Так действительно лучше. Архив в голове. Чем меньше такое гуляет по почте, тем лучше. Предположим, все вышло, как она хотела, — а потом он узнал, что за ним была слежка.

Черта, которую они переступают, — не простая черта. Хоть и обиженная сторона, но шпионят за мужьями. Тоже кое-чего требует.

Своя маленькая сеть обмана.

Сказать по правде, мне не нужны были эти фотографии. Я должен был следовать за машиной, где едут мужчина и женщина. Но это добавляло скрупулезности. И означало, что она, может быть, опять ко мне придет.

Все это она теперь знает. Дни, когда не я ее посещал, а она меня.

Приехала довольно поздно, сразу после занятий. Вторники и пятницы — дни курсов английского. И не происходило ли опять что-нибудь тогда, в то самое время, в фулемской квартире?

Почти полшестого. Снаружи темень. Вторая, третья встреча — и люди меняются, как будто сам воздух вокруг них делается другой. Она, наверно, весь день носила с собой эти снимки — муж и его любовница, притиснутые друг к другу в сумочке.

Если бы я был идиотом, сказал бы Рите: «Знаешь что — поезжай уж, на сегодня все…»

У нее были не только фотографии — еще дата и номер рейса (так что работу я получил). Когда она мне их сообщала, в ее глазах что-то зажглось. Короткая вспышка, проблеск. Я понял, как она может выглядеть — в свое время такое, наверно, бывало нередко, — когда по ее лицу прокатывается настоящая радость. Ее взгляд у отдела деликатесов: «Ну, и что сегодня?»

Кажется, я подумал: она выглядит так, будто вот-вот выйдет на свободу.

Это должно было произойти вечером двадцатого ноября, в понедельник — то есть через три недели. Сначала в Женеву — официально зарегистрироваться как возвращающаяся беженка. Оттуда в Загреб.

Я задумался о процедуре. Зарегистрироваться. Что, все это было проделано открыто? Что, муж и билет ей показал — как доказательство, как обещание? Или просто сообщил на словах? Это не был, конечно, его билет. Но их могло быть и два — или ни одного.

Женева. Это могло означать любое место на свете.

Но все это она, должно быть, прокрутила в голове сама. Иначе почему здесь сидит? Будь тут что-нибудь наверняка, разве пришла бы ко мне опять?

Я спросил:

«Вы видели билет?»

«Она его купила».

Я посмотрел на нее. Да, есть способы проверить, включено ли то или иное лицо в список пассажиров.

«Такой рейс существует. В семь тридцать вечера. И я проверила — она в списке. Только она».

Тоже, значит, детектив. Сыщицкий огонь в глазах. Но он может купить себе билет в любое время. И если ты хочешь сбежать, скрыться, сделать ноги, ты можешь принять кое-какие конспиративные меры. Скажем, купить билет, которым не собираешься воспользоваться.

Все эти возможности она видела. И все равно чем-то таким светилась. Это происходило, происходило на самом деле. Освобождение? По крайней мере тот или иной вердикт. Вид способной, прилежной студентки в ожидании оценки за проделанную работу. На мгновение я почувствовал себя ее преподавателем.

Я вспомнил Элен в подростковые годы. Ее ненависть ко мне.

«А фотографии принесли?»

«Да».

Расстегнула сумочку. Домашнее задание, готовое к сдаче на проверку.

Вынула жесткий конверт, достала фотографии и положила на стол. Наклонилась над ними с таким же заботливым видом, как если бы показывала снимки своих детей.

«Для идентификации». Что она выбрала? Как мы выбираем? На одной карточке — Боб в вольготной позе. День явно нерабочий. Свободная рубашка с закатанными рукавами, в нагрудном кармане солнечные очки, на плечи накинут пуловер. Едва возникшая улыбка. Обаятельный мужчина лет сорока пяти. Как должен выглядеть гинеколог? Каковы характерные признаки? Он казался худощавым, ладным крикетистом: верный глаз, меткая бита. Лоб завешивает прядь темных волос. Можно вообразить, как он отводит их назад.

Что говорить в таких случаях? Какие-нибудь пустые слова? Одобрять их выбор мужа? Мне не надо было спрашивать: снимок был сделан позапрошлым летом — до появления Кристины.

Фотография Боба, которую дали потом в газетах, была, видимо, добыта по профессиональной линии. Предназначалась для какого-нибудь медицинского издания. Только лицо и плечи. Вид подтянутой, приятной надежности. Снято в фотоателье.

Кристина вышла хуже — снимок был даже чуть мутноват. (Не потому ли Сара его выбрала? Но много ли было, из чего выбирать?) Стройная девушка в джинсах, свитере и старой куртке — такое впечатление, что с чужого плеча. Кто ее раньше носил — Сара? Боб? Кристина была снята в саду дома номер четырнадцать за каким-то делом — может быть, сгребала листья. В руках черенок грабель или метлы. Вид при этом такой, словно фотоаппарат смутил ее, и она изобразила на лице нечто не вполне удавшееся, — выглядела бы лучше, если бы ее щелкнули исподтишка.

Та первая осень (догадался я, и был прав), когда ничего еще не началось.

Я снова увидел эти снимки, когда перебирал все, чего не захотел сжигать. Ее карточка — большая тайна из двух. Неважная фотография или что-то смазанное в ней самой? Кто снимал и зачем? (Боб снимал. Куртка была его.) Могла бы сойти за итальянку — кому придет в голову Хорватия?

Ей можно было дать и восемнадцать, и двадцать пять. Она не похожа была на женщину, которую я увидел три недели спустя — мельком, конечно, и самое близкое с расстояния в несколько шагов. Сначала садящуюся в черный «сааб», потом выходящую из него.

Но это уже было после того, как она расцвела.

И в любом случае (поверьте детективу) люди не всегда выглядят так, как они выглядят.

Я рассмотрел фотографию и кивнул. Что я, опять же, мог сказать? Что она выглядит как бедствие, как разрушительница браков? Или как потерянная душа, которую всякий захотел бы взять под опеку?

Но я знал (я так думаю), что на уме у нас обоих. Вот они на моем столе — как отобранная пара. А мы с ней арбитры. Подходят они друг другу? Чета? Так ли предопределено?

Поворачиваю и еду вдоль парка Уимблдон-коммон. Свет между деревьями как между спицами колеса.

Как люди выбирают? Как происходят такие вещи? Может быть, Рита теперь откроет брачное агентство? Моя фантазия всего-навсего. Та же работа, но в обратную сторону. Досконально все изучить и в один прекрасный день сказать клиенту: «Я нашла вашу другую половину».

В тот день я услышал, как Рита за дверью кашлянула. Ей не слышно, какие слова звучат у меня в кабинете, как и мне не слышно, что она говорит по телефону. Но она чувствует, когда тон становится разгоряченным, отчаянным, истерическим. Медсестра Рита. Или когда ничего не говорится вообще.

Я буднично положил одну фотографию на другую. Может быть, и сам кашлянул.

«Хорошо, — сказал я. — Теперь я их видел. И теперь у нас есть дата и время. — Может быть, она обратила внимание на это „у нас“. — Если вылет в семь тридцать, а регистрация за час… Из Фулема в аэропорт прямой путь — но в это время дня… Будет ли у вас возможность дать мне знать, когда мистер Нэш поедет за мисс Лазич?»

Поглядела на меня как на тупицу.

«Он за ней не поедет. Он там и будет».

«Понятно».

Взяла фотографии и бережно положила, как драгоценность, обратно в конверт. Потом в сумочку. Там им и место — в родном гнездышке.

«Да, теперь вы их видели».

Странный взгляд — будто совершился какой-то акт эксгибиционизма.

А я только и видел, что ее колени.

Застегнула сумочку. Я сказал:

«Я так и так сейчас кончаю рабочий день. — (Рита не только отпирает, но и запирает иногда. И пусть себе думает что угодно.) — Хотите чего-нибудь выпить?»

12

И еще одно, чего я не ожидал: они благодарят тебя за это, чуть ли не любить начинают, хотя должны, казалось бы, ненавидеть. Ведь от тебя они узнают о плохом, ты тот вестник, которого надо казнить.

Да, все обстоит примерно так, как вы думали, да, ваш брак, похоже, летит к черту…

И вдобавок ты мужчина. Из них, из подлецов.

Но хоть ты и начинаешь как ее враг, как враг за ее же деньги, мало-помалу ты становишься ее союзником, даже другом — бывает, по крайней мере, такое. Вместе в этом, это между вами двумя. Разве кто другой сказал бы ей эту болезненную, интимную правду?

Иные, само собой, до конца остаются настороже. С ними все время надо смотреть в оба.

Учишься делать скидки, говорить с ними как с больными (полицейский опыт тут мало помогает). Полуконсультант, полуутешитель. Им всем надо набираться решимости, они все считают себя неповторимыми, и не годится устраивать им холодный душ: сердце мое, хлеб мой, масло мое, не ты первая, не ты последняя…

«Не спешите… Своими словами…»

(Чьими же еще, интересно?)

Союзник, а бывает, и сообщник. Это превращается почти в приключение. И бывает, что в тот самый момент, когда она узнаёт худшее, между вами возникает дружба. Она благодарна тебе за это — даже платит тебе за это. Кто еще мог бы сказать ей обо всем так прямо? Ты видишь ее в унижении, в гневе, в первом запале мести. Она ищет компенсации. И ты глазом моргнуть не успел — хотя у тебя наготове бумажная салфеточка, бутылка виски, хорошо обкатанные слова, — как она, а не ты, протягивает руку (тебе, впрочем, это тоже было бы простительно, это даже лучшее, что ты мог бы сделать). Пришла нанять тебя в ищейки, поручить тебе разузнать то и это, но ты глазом моргнуть не успел, как она больше всего хочет, чтобы ты ее обнял.

«Большей частью женщины, Элен…»

Когда, давно уже, я пережил позор и впал в немилость — когда я ушел из полиции и Рейчел ушла от меня, — Элен, вот кто меня поддержал. Не то чтобы считала меня безгрешным — но поддержала, факт. Очень странно, после такой вражды. Скорей можно было подумать, что станет злорадствовать. По крайней мере возьмет сторону матери.

Но она взяла мою сторону.

Очень странно. Ей уже почти тридцать, мне за пятьдесят. Возрастной разрыв между нами не изменился, но когда мы сейчас видимся, кажется, что мы чуть ли не сверстники, просто двое взрослых. Совсем не то что, скажем, когда мне было под сорок, а ей пятнадцать. Она устраивала мне веселую жизнь — мало мне было полицейской работы, еще и дома ад кромешный.

Думаю, она меня ненавидела. Мать, может быть, тоже, но меня точно, особенно за то, что я полицейский. «Мой папа работает в полиции» — такое в те дни подростку нелегко было выговорить. Не модно, гниляк. Даже если я хожу в штатском, даже если это не так бросается в глаза. Мой папа работает в полиции и, значит, не на нашей стороне. Мой папа фараон, легавый, мусор.

Я иногда думал — слабое, впрочем, утешение, — что, родись у меня сын, было бы, может, еще хуже. С другой стороны, иногда жалел, что у меня нет, помимо дочери, еще и сына. Элен направляла бы на него часть своей злости.

Хандра, вспышки, заряженное гневом молчание. Откуда все это берется? И Рейчел, учительница в начальных классах, которой не привыкать к выходкам маленьких сволочей. Но между Рейчел и Элен была, чудилось, какая-то непонятная связь. Дочь полицейского, жена полицейского — что из этого выходит? Мне всегда казалось, что они союзницы.

Может, и не в профессии моей было дело. Может, это и не главное.

И не в том только, что ей на мне хотелось сорвать злость. Она и на себе ее срывала — так мне казалось. Срывала на себе, чтобы сорвать на мне. Носила эту жуткую одежду, волосы раз в месяц перекрашивала в другой цвет, заставляла их топорщиться на манер старой щетки. Как ее в школе терпели, не понимаю — правда, мы получали оттуда письма насчет приличий по части одежды и внешности. А я-то ведь был полицейский. Блюститель порядка. А Рейчел прочили в заместители директора. Что странно, училась Элен совсем даже неплохо.

Чего не скажешь обо мне в школьные годы. Оценки хуже некуда.

(Я, конечно, рассказал сейчас Элен большую часть, почти все рассказал.)

Потом воткнула себе сбоку в ноздрю украшение. Потом другое в другую ноздрю. Тогда это еще не стало чем-то вроде униформы.

Ее нос, ее дело. Но по выходным отправлялась гулять с какой-то девчоночьей компанией — кто они такие, мы не знали — и, случалось, не ночевала дома. Полицейская должность не избавляет от беспокойства — добавляет, если уж на то пошло. И я, случалось, думал, что рано или поздно мне придется вызволять ее из какой-нибудь каталажки. Я в полиции, она в каталажке. Наркотики, что хотите. И это будет для нее самое клевое, ее день. Наилучшее воздаяние.

Поэтому, когда оскандалился я, а не она, когда меня выгнали со службы, когда я оказался на поверку недобросовестным полицейским, плохим полицейским (хотя в чем-то плохим, а в чем-то и нет — ведь дослужился же до детектива-инспектора), от нее можно было ждать торжества, злорадства.

Но поди угадай, чем такое отзовется. Если полицейский — это плохо, то плохой полицейский… Минус на минус — что в итоге?

Мы оба знали, чем это отозвалось в ее матери. Почти мгновенно Рейчел решила, что я не просто плохой полицейский — что я еще и плохой муж, что я вообще плохой. Решила, что больше я ей не нужен, и пошла отдельным путем. Вот чем в ней отозвалось. И можно было подумать, что Элен от нее не отстанет.

Но к тому времени она кончила школу и перестала жить дома. Уже пошла своим особым путем (что, откровенно говоря, принесло некоторое облегчение). Училась теперь в колледже, в художественном колледже — не такая уж, значит, сорвиголова. Под вызывающим наружным слоем — прилежная ученица, которой особенно хорошо давались теория и история искусств.

Впрочем, даже это она превращала в палку, чтобы при случае меня ударить. Меня, безмозглого тупицу из полиции.

(Хотя я тоже в свое время учился в колледже — в полицейском, с освобождением от работы на учебные дни. Потел на полицейских экзаменах.)

В искусстве, каюсь, я мало что понимал и невысоко его ставил. В разглядывании картин большого смысла не видел. Как и в том, чтобы их малевать. Хотя, если бы дошло до такого разговора, я сказал бы Элен, что затем-то полицейские и нужны: чтобы законопослушные люди могли спокойно ходить в картинные галереи и разглядывать, что там висит. И всем остальным заниматься. Втыкать себе в носы булавки. На что иначе цивилизация?

Но ничего такого я, конечно, не сказал. Красная тряпка для быка. Я даже пробовал ради нее заинтересоваться искусством.

«Ты детектив, папа, но ты глядишь и не видишь. Глядишь и не замечаешь».

Я даже ходил в картинные галереи, смотрел — и зевал. Даже поднатаскал себя по части Караваджо, ее любимого художника (хотя, по мне, все это смахивает на восковые фигуры). Оказалось, он тоже немножко сорвиголова — беззаконник по совместительству. (Был тут для меня какой-нибудь знак или нет?) И немножко голубой вдобавок.

Потом она перестала жить дома. Потом — через два года — я перестал работать в полиции. Потом Рейчел перестала быть моей женой. Потом Элен вернулась домой. В смысле, пришла меня навестить, пришла показать, что взяла мою сторону против Рейчел, которая тем, что повернулась ко мне спиной, сделала себя в глазах Элен главным источником зла.

«Нельзя так говорить про мать, Элен».

«Какая она мне мать».

Рейчел она так и не простила — но, похоже, простила меня, причем довольно быстро, не успел я даже выставить руку и сказать, что сам во всем виноват, что не должен был так вести себя, что раскаиваюсь.

Я и сейчас вижу лицо Рейчел (оно сделалось, правда, смутным, странным и зыбким, лицом женщины, которую я, может, толком и не знал), когда она сказала мне: «Я не могу с тобой оставаться, Джордж. Ты понимаешь, что я говорю?»

В лице больше осуждения, чем у любого из судей, каких я видал на процессах.

«Я не могу оставаться твоей женой».

И ощущение помню — до той поры его ни разу у меня не было, хоть земля разверзнись у ног, — что я падаю. Просто падаю, как падаешь, когда знаешь, что приземляться некуда, бесконечно, будто в космосе.

Я и сейчас, бывает, падаю во сне, как тогда. Может быть, у всех случаются такие сны. А Саре что теперь снится?

Падаю. С обрыва, с утеса жизни. Но в этих падающих снах всякий раз вижу над собой точку, с которой упал, и чувствую наплыв тошноты от первого рывка. А там, на самом верху утеса, — Дайсон, стоит и глядит вниз и смеется надо мной. Хохочет до колик. Ржет, черт его раздери. Надо же, даже толкать не пришлось.

А иной раз там стоит не Дайсон, а Рейчел, которая никогда не смеется.

Но Элен — та пришла меня навестить, когда Рейчел уехала, когда я остался в доме один. В нашем доме до тех пор, пока мы не разобрались, что кому, и я не переместился в Уимблдон. Один и без работы. Элен пришла просто взглянуть, все ли со мной в порядке, убедиться, что я держу себя в руках. Посмотрела на меня, потом обвела все глазами, как будто искала трещины в стенах.

Очень странно. Эта отбившаяся от рук девчонка, которая раньше не упускала случая мне насолить, теперь превратилась в милую маленькую (впрочем, не такую уж маленькую) маму-дочку, которой никогда не была. Цвет волос даже приглушила, даже оделась поскромней. К тому времени она уже кончила колледж и работала где-то дизайнером. Двадцать лет, малюткой не назовешь.

Когда она уезжала после тех визитов, я стоял в дверях (соседи, конечно, знали: в доме номер три не все по-старому), смотрел, как она садится в старый «рено», который купила, как включает сцепление, как машет на прощанье рукой, — смотрел и думал простую, очевидную вещь: она взрослая женщина, у нее своя жизнь. Но моя ей не безразлична.

Смотрел, пока не исчезали ее задние огни, потом шел в дом. Осенние вечера, сырые и холодные. Дымный воздух. «Глядишь и не видишь». Соседи знали, что я был сыщиком (кто обрадуется такому соседству?), но уже не сыщик. Так что теперь они за мной шпионили.

Чувство, что ты опять один в доме. Точно вода льется в корабельный трюм.

Она даже мне готовила — и совсем неплохо готовила, — как будто я вдруг перестал есть. (Я пил — это она заметила.) Старая мудрость на случай беды: не забывай питаться. Элен, моя дочь. Вот как это началось. Моя кулинария, мое самообразование по этой части. (Изобразительное искусство тоже, но главным образом еда.) Этому тоже в полиции не учат.

Я освоил готовку. Сперва простые вещи, под присмотром Элен (а она-то где научилась?), потом уже сам, в долгие пустые часы, с помощью кулинарных книг, в их компании. Цветные соблазнительные фотографии блюд. Я почувствовал, что у меня есть жилка. Перешел к довольно сложным рецептам.

Хотя, если честно, все это для того только, чтобы жизнь не рассыпалась. Целый день можно нанизать на приготовление и прием пищи. И для того, чтобы порадовать Элен. Доказать, что и впрямь держу себя в руках.

Вот как у нас возник этот порядок. Элен приезжала вечером раз в неделю, и я готовил к ее приезду ужин. Из трех блюд, по полной программе. И стол накрывал не абы как: свечи, салфетки, винные бокалы. Она была моей единственной гостьей — и дегустатором, арбитром. Мои успехи, надо сказать, произвели на нее впечатление. Я превзошел свою наставницу. Она даже одеваться стала немножко по-праздничному. Едим, разговариваем, пьем вино.

Лучший день на неделе. Дни, нанизанные на ужины, недели, нанизанные на эти дни. Я мало спал тогда — такая была полоса. А когда спал, видел сны. Падал. Бодрствуешь день и ночь во все часы, готовый делать дело, от которого отлучили. Свое привычное дело.

Это не уходит. Я сказал потом Маршу. Не прекращается. Это и не работа даже, это что-то внутри, это как ты устроен. Лучше линялый сыщик, выслеживающий неверных мужей, чем совсем не быть сыщиком…

Элен, понятно, была не в восторге. Частный детектив — это, она считала, слишком скучный, слишком очевидный ход. Все равно что нацепить значок со словами: «Полицейский-неудачник». И грязноватенько (а в полиции что, стерильная работа?). Ее старый папаша.

А кем, по-твоему, мне быть, Элен? Художником? Шеф-поваром?

Марш по-прежнему, хоть и на пенсии, просыпается рано, как на дежурство. Он сам мне сказал, когда мы играли в гольф.

Я долго об этом думал: не предложить ли ему работать у меня? Или лучше не стоит, если сам не спросит? Ведь, помимо прочего, у меня есть Рита.

Дни, когда я ждал Элен, лучшие дни на неделе. Когда единственной пищей, какой хотел мой ум, в какой он нуждался и какую мог переварить, было — планировать ужин.

Конечно, мне приходила в голову простая мысль — и ей тоже: она стала моей женщиной. Женщиной в моей жизни.

Я готовился выйти на рынок, открыть частное агентство. Но это был один вопрос, и когда он разрешился — когда я опять начал ходить по следу, — остался другой. Думаю ли я найти себе кого-нибудь? Такое бывает. Так мужчина в моем положении обычно и делает.

Новая женщина. Не дочь. Мне было только сорок два. Только. И если я приобретал эти… навыки. Если я мог принимать, угощать… Приглашай их пробовать твою стряпню. Подливай им вина.

«Почти одни женщины, Элен…»

Но к тому времени, как я это произнес, к тому времени, как я сделал это не вполне точное замечание, Элен уже примирилась с моей работой частного детектива — ведь и сама она, если на то пошло, перекинулась с чистого искусства на интерьерный дизайн (эту тему, я чувствовал, мне не стоит очень часто затрагивать). И оказалось, что моя работа имеет одну особенность, неожиданную для нас обоих. Большие возможности для меня и источник интереса — забавы? — для нее. Ее старый папаша.

К тому времени, как я это сказал, она, думаю, знала, что я уже осваиваюсь.

«…Женщины большей частью».

«И чем это плохо?»

13

Еду мимо Парксайдской больницы. Аккуратная живая изгородь, опрятный передний двор, стеклянные двери. Можно принять за спокойный, неброский отель. Потом кольцевая развязка у Тиббетс-корнер. Выезжаю на шоссе A3 — справа Патни-хит, слева Уимблдон-коммон, чуть дальше Ричмонд-парк. Все эти куски прирученного ландшафта, бывшие пустоши и выгоны, обильно поросшие деревьями. И жесткая, громкая, безжалостная сквозная магистраль в шесть рядов.

Не знаю, думает ли обо мне Рейчел, любопытствует ли. Два года назад, очень может быть, прочла в газетах про дело Нэшей. В некоторых заметках я был упомянут. Частный детектив, нанятый миссис Нэш…

Господи, это же Джордж. Он, точно он.

Любопытствует? Но я же «ушел из ее жизни», как и она из моей. А когда кто-то ушел из твоей жизни, он для тебя все равно что умер.

И если бы она увидела меня сейчас — если бы увидела, что я сейчас делаю, — что, спрашивается, могла бы подумать? Что я совсем спятил, рехнулся окончательно?

Дорога идет вниз. Ехать осталось всего ничего. Солнце светит почти точно в лоб, поэтому все впереди металлически блещет и сияет, как гладь огромного ледяного желоба.

Уже, конечно, директор школы. С трибуны актового зала обращается в этот прекрасный день к маленьким прекрасным личикам.

Иногда мне думается, что она и вправду меня видит, следит за мной и что воображает в свой черед, будто я слежу за ней. Такая у нас обоих способность, такое право, потому что столько прожили вместе.

Смотрит, как я скольжу.

Чушь, конечно. Не может она меня видеть. Даже Сара не может. Хотя с ней все иначе: я стараюсь ее оттуда вызволить, стараюсь быть ее глазами.

Нет, Рейчел на меня не смотрит. С какой стати? Как мы выбираем? Просто встречаемся, расходимся, идем своими дорогами. Тут ни законов, ни правил. Мы не для того здесь, чтобы следить друг за другом, оберегать друг друга издалека.

14

Сворачиваю на кладбище. Это после универмага «Асда». Здесь есть подъездной путь, кольцевая развязка, ворота. На территории — узкая прямая аллея. Знак говорит — десять миль в час, как будто тебе может прийти в голову разогнаться. Как будто контраст с бешеной A3 не всем очевиден. Здесь все движется медленно. Если движется.

Патни-вейл. В этом слепящем свете могильные камни кажутся кусками свадебного торта. Но во рту у меня по-прежнему черный вкус. На траве поблескивает паутина тающего инея.

Я помню дорогу. По аллее; машину поставить у крематория, где работа уже спорится. Одна группа прощающихся выходит, другая собирается на площадке для парковки. Люди кивают друг другу. На меня, когда подъезжаю, смотрят так, словно я могу быть одним из них. Неизбежная фраза, одна из немногих, какие приходят им сейчас на ум: хороший день для этого. Красивый. Холодный, но красивый.

Крематорий не простаивает. Но Боб не хотел, чтобы после смерти его сожгли. Судя по всему, сам сказал или написал. Надо же — ученый человек, врач. Его кусочек суеверия.

Вылезаю. Беру с заднего сиденья куртку, шарф и розы, на секунду кладу розы на крышу машины. Выходящие из крематория движутся кто куда с оглушенным, неуверенным видом, как прибывшие наконец на место участники автобусной экскурсии по не известному заранее маршруту.

Иду с цветами к могиле. Идти недалеко, но дорожки под деревьями приводят меня туда, где, кроме меня, кажется, нет ни души. Живой души по крайней мере. Листья на деревьях как нарисованы краской — такие яркие. Тронутые морозом цветы на свежих могилах кажутся остатками праздничного убранства.

Памятник у него простой — полированная гранитная плита. По-прежнему выглядит так, словно ее поставили вчера. Имя, фамилия, даты. Прочтешь и подумаешь: не очень долгая жизнь. Никаких указаний на то, что здесь лежит жертва убийства.

Я подхожу ближе — медленно, точно здесь какая-то черта, край. Хочется быть по меньшей мере спокойным, по меньшей мере пристойно-почтительным. Но чувствую, как вздымается ненависть, та же внезапная сумасшедшая ненависть, что и год назад, — может быть, даже еще неистовей.

Где иней растаял, трава кажется чистой, промытой.

Помедлив, делаю шаг вперед, вынимаю цветы из обертки, комкаю ее, сую в карман и кладу розы по-быстрому — никакой заминки. Ни жестов, ни тихих слов. Что это могут быть за слова? Но просто повернуться теперь и уйти я не могу. Какое-то время надо постоять, посмотреть. Грудь ходит ходуном, хоть я и прирос к месту.

Второй раз.

Пришел. Снова пришел. Здесь — вместо нее. Отметить годовщину.

Отдаю дань уважения (так, кажется, говорят?), хотя на самом-то деле сейчас виню его, ненавижу.

Вот что ты сделал, вот что ты с ней сделал. Позволил ей сделать это с тобой.

Солнце светит вовсю, а я черен от ненависти.

Может быть, через восемь лет, через девять — сколько их там окажется, — когда она отбудет срок, я приду сюда и не почувствую этого. Приду примиренный — или не приду вовсе. Мой срок тоже будет окончен.

Букет роз кажется тут недоразумением. Вспоминаю девушку в цветочном магазине. Ее улыбка.

«Перебери все случаи…»

Устроил все здесь Майкл, ее сын. Без малого два года назад. Прилетел из Сиэтла — взял «отпуск сочувствия», который продлился три месяца с лишним. Не знаю, сколько раз был у Сары. Знаю, что бывал, но думаю, что добра из этого не вышло, что сочувствия никакого не было. И знаю, что я ревновал: Сара все эти месяцы не хотела меня видеть, не черкнула мне ни строки. Впрочем, кто, собственно, я такой? Сыщик, нанятый на время. А он сын — разница.

Знаю, что он встречался с ее адвокатом. Что говорят адвокаты сыновьям в таких случаях? Знаю, что он встал на сторону отца. Ничего удивительного. Как Элен — на мою сторону.

Со мной, разумеется, встретиться не пожелал — хоть я и пытался. Но кто я такой? Наемный шпион его матери.

Ревность к сыну, который побыл и отправился восвояси, поехал к себе в Сиэтл и не стал делать того, что я делаю раз в две недели вот уже полтора года. Ничего больше от Майкла. Один я.

Второе наказание — как еще одна смерть: ты мне больше не мать. Она трудно это перенесла, знаю, догадываюсь. Скажем, если бы Элен не…

Но могла ли она, она его винить? И ему-то каково пришлось? Потерять разом и отца, и мать. Трудно — наверняка.

И стоять-то здесь ему наверняка было тяжело — здесь, на этом месте, две осени назад, среди потрясенных родственников отца. Тело лежало в морге почти три недели.

Сара, конечно, не могла прийти. Не была свободна.

Но я пришел. Я здесь стоял. Фокусник — возник ниоткуда, посмотрел и исчез. Потом дал отчет об увиденном.

Декабрьский день. Не такой, как сегодня. Сырой, хмурый, теплый. Мокрые комья земли, затоптанная трава.

Думаю о Рейчел, как будто ее глаза смотрят мне в спину.

Как можно ненавидеть мертвого? Нелепость. Такая же нелепость, как бояться, что после смерти будешь чувствовать огонь. Но я ненавижу — даже два года спустя. Вот что ты с ней сделал, вот куда ты ее отправил. Стою и ненавижу его. Сара не знает. «Съезжу и цветы положу». Был бы он жив, я, может, убил бы его. Нелепость — и тем не менее. Саре никогда не скажу. Убил бы — но мертвого не убьешь.

Да, я поехал. И положил цветы. Красивый день, сияющий, ясный. Деревья — как два ряда факелов.

Нет, он молчит.

А был бы у него дар речи, он, может, сказал бы: «Нет, ты не чувствуешь ко мне ненависти, какое там. Ты совсем другое чувствуешь. Ты доволен, разве не так? Я оказал тебе услугу. Ты доволен, что находишься там, а я здесь».

15

Как это началось? И когда? Даже Сара не могла сказать. Но она знала: началось. Почуяла, как мы всегда чуем первые веяния, носом, а видимые признаки появляются позже — следы, улики в подтверждение тому, о чем уже сказал тебе нос.

Какое-то время она была вроде меня — детектив, частный нюх, уловительница следов, запахов, — но не хотела этим быть, не хотела знать то, что уже знала.

Потом однажды бросила на него взгляд — на мужа, на Боба, — взгляд, сказала она, на который она не думала, что способна. И под этим взглядом он треснул, раскололся, вынужден был сознаться.

Что странно, вел себя так, будто он беспомощная жертва, будто его, а не кого другого, надо жалеть.

Старая уловка — очень может быть. Но не было ли такого отрезка по меньшей мере, такой начальной стадии, когда он чувствовал, что куда-то скользит, съезжает, и пытался сопротивляться? Хорошее время, время доброты — осень трехлетней давности соскальзывала в зиму, — когда для них для всех что-то переменилось. Новое существо в доме, новая мягкая атмосфера. Потребность взять под защиту. Ему, наверно, следовало быть пожестче, помозолистей — более медиком, что ли. Разве он не привык? Сочувствие и добросердечие заскользили, стали таять, превращаться во что-то другое.

Или это произошло в один миг? Могло быть и так. Один из моментов, когда все переворачивается вверх дном. Никаких предварительных петляний, никаких споров с самим собой, никаких ежедневных взглядов на нее — взглядов подставного отца и в то же время шпиона, скрывающегося в темноте. Момент, возможность. Они были в доме одни. Глухая зима. Шторы задернуты. Они метнулись друг к другу, как вспугнутые животные. Дверь осталась открытой. Их взгляд друг на друга был не двумя столкнувшимися и мгновенно отскочившими взглядами, а чем-то единым — скользящим затвором, который разом замкнулся, чем-то таким же недвусмысленным, как взгляд Сары на него несколько недель спустя.

«Я всего-навсего посмотрела на него, Джордж…»

Демонстрировать не стала, но думаю, я понял, что это был за взгляд. Как тот, которым она смотрела на меня в тюрьме во время первых свиданий. Нож, а не взгляд. Перестаньте играть со мной, Джордж. Не нужна мне ваша жалость.

Как быть, если жизнь ставит что-то на твоем пути? Отрицать? Зажмуриться, повернуться спиной? Сделать вид, что ошибся дверью? Это не мне, это кому-то еще…

Сочувствие, натолкнувшееся на что-то другое.

А потом — возможность свалить все на «приступ сумасшествия» (известный способ, избитая формулировочка) и вести себя, как будто ничего не случилось. Как будто для него (и для нее) это не инфекция, сидящая теперь внутри.

Как бы то ни было, в воздухе уже чуялось.

Началось как повод проявить добросердечие — для него, для Боба. И вдруг ударило невесть откуда. Внезапный пожар. А ведь он не хотел гореть.

А Кристина? Такая несчастная, такая беспомощная. Ей было двадцать два. Жизнь взяла и отбросила ее назад, в кратковременное новое детство (может быть) — или же заставила взрослеть быстрее других. Стать старше своих лет. А тут как раз — старший мужчина. И, так или иначе, она к тому времени расцвела. Выдернута и пересажена в комфорт и изобилие. Уимблдон.

Неудивительно, что вначале она по-детски разрыдалась. В этой кухне. Но какая ей разница сейчас, когда она так много потеряла? Что она должна окружающему миру? Лицо без государства, только наполовину защищаемое законом.

Все время, все эти месяцы, годы она, должно быть, крутила в голове мысль: я могла быть там, а не здесь. Я тоже могла бы погибнуть — хуже чем погибнуть. Я могла бы сначала увидеть, как убивают других — насилуют, потом убивают. Ей всегда теперь с этим жить. Но здесь, в Уимблдоне, у нее теплая постель. Лужайки, деревья. По каким теперь правилам играть? С ней тоже произошла перемена: чувство защищенности, скользя, превращалось во что-то другое.

Компенсация: была ограблена, теперь наверстываешь. И так ли уж мы в молодости ранимы? Так ли уж нежны? Взять Элен: она ведь знала, что делает мне больно. Молодость дается только раз, и в ней есть своя свирепость. Этот Кристинин брат. Погибший солдат, а до войны красивый официант. Застрелен. Но пока был жив, драл этих заграничных девиц одну за другой, как будто знал, что времени у него в обрез.

«Я спросила ее, Джордж, что она о нем думает — о брате, который так себя вел, который обращался с ними как с добычей. Знаешь, что она сказала? Что все было не так, как я вообразила, совсем не так. Сказала, не будь он ее братом, сама встала бы в очередь».

Я до сих пор обо всем этом думаю, до сих пор не закрыл дело. Работа, которая никогда не кончается. Иной раз мало смотреть и примечать. Надо поместить себя туда, влезть в их шкуру.

В шкуру того, кто лежит под этой плитой, под этим букетом роз. Я думаю о его скольжении, о его падении сквозь жизнь.

Как это началось? И как продолжалось? Когда Сара уже знала, но до того, как по молчаливому соглашению появилась квартира в Фулеме? Они — то есть она — не могли просто выставить ее за дверь. Она искала убежища и получила его у них. Правила гостеприимства. Но не нарушила ли она все мыслимые правила?

Простой вопрос. Где они — Кристина и Боб — этим занимались? Приходится им задаваться (Сара наверняка задавалась). В моем деле приходится вникать в эти простые, низменные, механические вещи. И помещать себя внутрь событий.

Под их семейной крышей? Вряд ли, после первого раза. Может быть, в его кабинете. В его гинекологической приемной. На Харли-стрит. Или в Парксайдской больнице. Записывалась как пациентка? Строжайшее уединение. Это всегда (знаю, видел) граничит с фарсом. Ученый медик со спущенными штанами.

В черном «саабе»? Боже мой, да где угодно. Хоть прямо в парке Уимбддон-коммон. Только на холм подняться. Удобно. Через дорогу от Парксайдской больницы. Места много, спрятаться есть где. Большие деревья. Своя прелесть даже, прелесть опасности — просто так, без укрытия. Добавочный восторг. Может быть, он ее брал, притиснув к стволу, как бродяга бродяжку. Отчасти она хочет именно этого, и он понимает. Сам этим упивается как сумасшедший.

Прямо в Уимблдон-коммон. А что, почему бы и нет? Тут всякое бывает — даже средь бела дня. Грабежи, изнасилования, убийства. А кто-то накачивается химикалиями. Куски ландшафта, не знаю уж, насколько прирученного.

От его могилы рукой подать — вон там, за кладбищенской оградой. Уимблдон-коммон соседствует с Патни-вейл. Эта мысль вызывает у него сейчас улыбку — моя мысль, он может их читать. Да, прямо там, как бешеные. В весеннем лесу. Что мне теперь твои цветочки.

Стою на кладбище и думаю про совокупляющуюся пару. Надо изобразить себе ситуацию. Даже после того как появилась квартира в Фулеме. Ради бешеного восторга. Даже той последней осенью, когда положение изменилось — когда хорваты победили. Последние лесные прогулки.

Они шуршат прошлогодними листьями. Сентябрь: листья этого года еще висят, еще дают укрытие. Он смахивает с ее спины веточки, кусочки коры. Уже ритуал своего рода. На ней все та же его старая куртка. Оба еще влажные и помятые от близости. И она уже знает, что скоро это может стать воспоминанием. Английский лес. Папоротник, куманика, береза. Для того, чтобы приехать в эту страну, у нее были причины. И она до сих пор учит английские слова — его очередь быть ее педагогом.

Она задевает что-то ногой, нагибается, смотрит. Волосы свисают справа и слева, оголяя шею. Она знает слово «гриб», но забыла, если вообще знала, другое слово. «Toadstool», — говорит он. Жабья табуретка. Он еще что-то объясняет, и оба на короткое время задумываются о тайне слов. Toadstool. А есть еще foxglove. Цветок такой. Лисья варежка…

Ну и что это за грибы? Съедобные или нет? Он не знает. Она срывает несколько штук и делает вид, что кладет в рот. Потом пятится, хватается за живот, закатывает глаза — притворяется, что ей плохо. Шутка: она смеется, потом видит его лицо и умолкает. Он думает (может быть, она читает его мысль, может быть, думает одновременно с ним то же самое): а вдруг она забеременеет? Что тогда?

16

«Что вам было до всего этого?» — спросил Марш.

Может быть, он тоже что-то уже почуял. Может быть, это шло от меня волнами, наряду с «явными признаками подавленности» (я видел эти слова в его рапорте).

«…свидетель обнаруживает явные признаки подавленности…»

Комната для допросов. Застарелый запах дыма. Из дальнего конца коридора — приглушенные телефонные звонки. Надо же — опять здесь оказаться. После стольких лет.

«Довольно странно получается. Только прибыли наши люди — и тут третья сторона, человек, к полиции отношения не имеющий, в возбужденном состоянии, требует, чтобы его пропустили. Мало того — говорит, что является одним из нас и поэтому, мол, имеет право. Выясняется — являлся когда-то, теперь нет».

Быстрый, жесткий взгляд.

Волосы песочного цвета, над ушами седина. Серые водянистые глаза, в которых спрятан кремень. Под пятьдесят. Из тех, что кажутся безвредными и мягкими, а потом вдруг показывают мускулы. Из тех, что хорошо подходят для этой должности, потому что не выглядят как детективы. Можно представить себе его школьным учителем. И домашнюю работу он, похоже, выполнил. Что-то припомнил, сообразил — или навел справки, зная, что я бывший сотрудник Департамента уголовного розыска.

Чуть отклонился назад. Простое, усталое выражение лица. Кончил уже с Сарой или нет? Он держался за свой галстук, как рефери на боксерском ринге за свисток.

«Наверно, это первый раз, когда два детектива-инспектора сидят друг против друга за этим столом. — Мягкость, от которой в любой момент жди укуса. — И последний — по крайней мере с моим участием. Через месяц на пенсию. Годы вышли».

Значит, последнее его существенное дело. И потому только ему поручено, что выглядит ясным как день. Признание и арест в течение нескольких минут после события. Тут и месяца-то много. И вдруг — я.

Твое последнее дело. Как это бывает? Хочешь уже расслабиться, хочешь легкой прогулки? Или хочешь сотворить из этого лакомое блюдо, смаковать каждую подробность?

И он знал про мое последнее дело. Я видел по глазам.

«Ну, а вы, сдается мне, — шутку сопровождает быстрая улыбка, — хотите обратно».

Кончил уже с Сарой или нет? Что ему до всего этого? Дело, одно из многих. Все близко к сердцу не примешь.

Но дело для него последнее. Он не обязан был мне это сообщать. Может быть, тщеславие. Последнее дело — и убийство, ни больше ни меньше. Не просто уйти, а с фанфарами.

«Вы ведь не по собственному желанию тогда ушли. Не тот случай, насколько я знаю».

Вот оно, вот. Опять проступил кремень. Он мог бы даже и больший интерес ко мне проявить — поскольку Сара была, считай, в кармане. Поиграть со мной в игры. Задаешь жару подозреваемому, который скорей всего ни при чем (помню, как же). Твое последнее дело. Смакуй, смакуй.

Серые усталые глаза. Мягкие, потом твердые, потом опять мягкие. Глянул как учитель — глянул как папаша. Семьянин. Жена, взрослые дети (догадка, но оказалась верной). Как он сам не подкачал — так и они. Дома в нем не видят полицейского — того, кто давит на подозреваемого, спокойно ходит около трупа. Умеет переключаться. Скоро ему уже домой насовсем.

Я мог бы быть на его месте. Два детектива-инспектора. Только у него служебный стаж побольше — а я все-таки бывший детектив-инспектор.

Если строго по правилам, он должен обращаться ко мне официально: «сэр». Должен, но…

Будь я на его месте, я бы дослужился уже до главного детектива-инспектора. Он добился того, чего добился, — не слишком многого, если честно, — большей частью за счет усердия. Я это видел. И он видел, что я это вижу. Если бы он был главным детективом-инспектором, он, может быть, разговаривал бы со мной иначе. Как высший с низшим. И не был бы настолько тактичен, чтобы сообщить о своей скорой отставке.

«В восемьдесят девятом, если не ошибаюсь».

Я мог бы сидеть на его месте. Ворошить старое дерьмо и думать о скорой пенсии — а над кем-то тем временем висит обвинение в убийстве.

Он оставил пока эту тему (снаряд, который может пригодиться позже).

«Ну, так что же вам было до всего этого?» — повторил он.

«Миссис Нэш была моей клиенткой».

«Но вы уже выполнили поручение. Даже перевыполнили. Ваша работа была кончена, когда вы увидели, как мисс Лазик пошла к выходу на посадку, и сказали об этом по телефону миссис Нэш».

«Лазич», — поправил я. Он раз за разом произносил неправильно.

«Лазич. Ни о чем другом миссис Нэш вас не просила».

«Она сказала: следите за ними».

Следите за ними, Джордж.

«Следите за ними? И вы продолжали следить теперь уже за ним одним, так? Вы ехали за мистером Нэшем всю дорогу из аэропорта — „чтобы убедиться“, так вы заявили, — до тех пор, пока он не повернул на Бичем-клоуз. После этого вы развернулись и отправились домой».

«Да».

«Но через несколько минут, еще не добравшись до дому, опять развернулись и поехали обратно».

«Все верно».

«Почему? Что вас к этому побудило?»

Опять глаза стали кремешками — можно подумать, он отрабатывал этот взгляд годы и годы. Словно на какое-то время я сделался главным подозреваемым.

А почему нет? Если бы это могло хоть вполовину уменьшить Сарину вину — почему нет? Все моя идея, мой сумасшедший смертельный план. Проводить Боба в ловушку, а самому смыться. Но потом я струхнул. Поехал обратно. И опоздал.

Это, наверно, шло от меня волнами.

«Интуиция», — сказал я.

«Интуиция?»

«Я подумал — я уже об этом говорил, — что может случиться что-то нехорошее».

«То есть вы подумали, что мистер Нэш может быть убит?»

(Предположим, я сказал бы — да.)

«Я подумал, что, может быть, сумею это предотвратить».

«Это? Но вы ничего не предотвратили».

«Как она?» — спросил я.

Я услышал трещину в своем голосе. С таким же успехом мог бы громко и ясно сказать ему: вот он, мой мотив, чего там.

«Не скажу, что счастлива. Она в шоке. — Он опустил глаза. — В рапорте констебля говорится, — он нашел пальцем нужное место, — что вы потребовали вас пропустить, потому что, цитирую, „знаете, что делаете“. Помните такое?»

«Да, было».

(Дайте пройти, я детектив.)

«И что, вы действительно знали, что делаете? — Он продолжил почти без паузы: — Мне вот думается — не знали вы, что делаете, совсем не знали. Потому что если бы вы знали, что делаете, то получалось бы, что вы знали о случившемся в точности».

Глаза опять на мне. Плохая тактика. Отслужил свое сполна — и до сих пор не понимает, что поменьше надо налегать на взгляд в упор. Посмотри в сторону, встань, пройдись, повернись спиной, помолчи. Глядишь, язык у типчика и развяжется.

Но это не были совсем уж убийственные глаза. Кремень — еще не сталь. Не похоже, что хочет крови. Твое последнее дело: как ты его ведешь? Агрессивно, сверхжестко — или милосердно?

«Вы не знали, что делаете» — как будто протянул мне что-то и держит, покачивая в воздухе.

От того, как он напишет свой рапорт, от его оценки, к примеру, поведения арестованной — мгновенное признание (сама позвонила в полицию), беспрекословное подчинение органам правопорядка — может зависеть приговор. Может, только и всего.

Уже, наверно, было далеко за полночь.

«Вы готовы подписать ваши показания? О том, что следовали за мистером Нэшем до Бичем-клоуз, потом уехали, потом вернулись. Таковы были ваши передвижения сегодня вечером?»

«Да».

«В прошлом у вас не все гладко по части способов получения показаний. Но с моей стороны никакого принуждения к самооговору не будет».

Вот. Не удержался. Снаряд. Но пролетел выше цели.

Я мог бы ему сказать: «Сфабрикованные показания бывают и верными — даже если свидетель ничего похожего не говорил». А он мог бы ответить: «Так оправдываются все недобросовестные полицейские».

Я ничего не сказал. Буду смирным, испуганным обывателем. С явными признаками подавленности.

Может быть, и он побывал в моей шкуре: на краю, на пределе. Раньше когда-нибудь. В комнате для допросов.

«Добавить что-нибудь хотите?»

«Нет».

«Скажем, насчет интуиции…»

«Нет».

«Значит, это исчерпывающий отчет о ваших передвижениях. Вы даже точное время указали».

«Профессиональная привычка».

«Да, конечно, — так сделал бы любой из нас. Строго говоря, вы совершили правонарушение, выдав себя за полицейского. Я не собираюсь давать этому ход».

(Но, назвавшись детективом, я не солгал.)

«Вы „подумали, что может случиться что-то нехорошее“. Так и оставим?»

«Да».

«Это можно истолковать в том смысле, что вы заранее знали…»

«Тогда почему я вдруг поехал назад?»

«Конечно. Разумеется. И еще один не вполне ясный момент. Из сказанного вами возникает ощущение, отчетливое ощущение: что то нехорошее, чего вы вдруг испугались, должно было произойти с миссис Нэш».

«Но так ведь и получилось».

Да, это, наверно, шло от меня волнами.

17

Угловой столик у «Гладсона». Оформление здесь — отовсюду понемножку — с намеком на что-то викторианское. На стенах — афиши мюзик-холлов. В Уимблдоне можно отправиться в Рио, а можно вообразить, что рядом рыщет Джек Потрошитель.

Она попросила белого вина. Себе я взял пива. Пил медленно-медленно, следя за уровнем в ее бокале, как смотрят на песочные часы.

Есть здоровое правило: хочешь многого — довольствуйся малым. Не жди ничего сверх. Это, может быть, все, что тебе отпущено.

Она сказала:

«Он, скорее всего, там, с ней сейчас».

Могла и не говорить. Легко догадаться: вторник, шесть вечера — а у нее есть время со мной рассиживать. Они, значит, там, а мы здесь. Так или иначе, могла этого не говорить. Кажется, я подумал, что у них — у него и девушки — тоже перед глазами песочные часы. Прямо сейчас, в эту минуту. Только двадцать дней осталось — если это все правда, конечно.

«По вторникам во второй половине дня он консультирует в больнице Чаринг-Кросс. До пяти. Удобно».

Кислая улыбка. Как будто хочет сказать: вот до чего я дошла. Или как будто мы чопорные родители, неодобрительно думающие о забавах детей.

Хотя, может, детьми были как раз мы — перешептывались в углу, пока взрослые делали свое взрослое дело.

Вид у нее был — как будто девушка в ней совсем близко, под самой кожей.

Как это бывает? Жизнь сорвало с петель — и ты поэтому возвращаешься к началу. Уже не взрослая, не сорока с чем-то лет. Точно Кристина, не по своей воле опять ставшая ребенком. Но теперь-то Кристина женщина — женщина Боба. Все перевернулось. Сара девушка — девушка давних времен, у которой еще нет своего Боба. Студентка, взятая в поездку по Франции. Мелькают деревья, шоссе ведет на юг. Не делай на это ставку. Довольствуйся малым. Это, может быть, все, что тебе отпущено.

Что, так оно и бывает? Мне следовало бы знать. Катастрофа в среднем возрасте снимает с тебя годы?

Или (еще одна скороспелая, на ощупь выдвинутая теория): она верит, что получит его обратно. Считает дни. Назад к началу с ним вместе, назад к тому, какими они были.

Мелькают деревья, стекла опущены.

Да, подумал я, — она все еще его любит. И я вижу то, что видел когда-то Боб.

Или это просто была она. Какая есть сейчас. Юная — и сорокатрехлетняя. Преподавательница, может быть. Разрыв между тобой и учениками с годами все больше, но что-то от них к тебе переходит. Связь. Как у нее с Кристиной.

Да, точно. Я это увидел. «Педагог»: по идее существо пожилое, сухое, строгое. Но во время занятия что-то может возникнуть. Что-то в ее лице — искра, воодушевление. Студентка, до сих пор живущая в преподавательнице. И какой-нибудь угрюмый восемнадцатилетний парень в среднем ряду вдруг удивится, вдруг поймает себя на чем-то. Посмотрит на ее бедра, на колени. Вот она стоит у окна. Изгиб подмышки в рукаве блузки — как две жилы витого каната. Скрытые слои в людях. А сверстницы — это сверстницы, и только.

Какой же олух этот Боб Нэш! Не видит, что у него под носом. Позарился на молоденькую. А еще гинеколог. Женский специалист.

Но теперь он возвращается — так она верила. Было видно, бросалось в глаза. Она все еще его любила.

Это не превратилось ни во что другое.

Я смотрел на вино в ее бокале.

«Домой приедет около девяти. Ужинать. — Еще одна помятая улыбочка. — Если не решит у нее заночевать. — Взгляд. — Как я могу ему помешать?»

Как будто ждала возражения. Другая бы не так себя повела, верно? Другая давно уже затеяла бы войну. Мне ли не знать — мой хлеб, моя работа.

Сижу, молчу.

«Это уступка, понимаете? Уступка. У него осталось столько-то дней — дней и ночей. И не больше. — Она хмуро разглядывала свой бокал. — Фактически — это все было и есть уступка. — Подняла глаза. — Когда уступка превращается в капитуляцию? — Она пригубила вино. — Уступаешь, потому что хочешь сохранить, правда? А можешь при этом, наоборот, все упустить».

Девушка исчезла из ее лица. Она держала бокал у самого подбородка, как будто ловя туда свои же слова.

«Вы женаты?»

«Был».

Слабая улыбка.

«Так я и подумала. — Тоже, значит, детектив. — Как бы то ни было — я знаю ваши мысли. Что обычно делают в таких случаях? Гонят ее поганой метлой, так? Велят сгинуть. А за ним — глаз да глаз».

Я, кажется, ничего лицом не выразил. Да, так делают многие — и «глаз да глаз» порой включает в себя мой глаз. Не говоря уже о тех, что не останавливаются на полдороге и гонят поганой метлой его тоже.

«Беженка, — сказала она. — Понимаете?»

Я кивнул. Да, я уже это понял, сообразил. И все равно — есть граница, за которой любые правила катятся к чертям.

«Я знаю, Джордж, что вы думаете. Если бы я ее не пригласила. Если бы не ввела бедное… создание в свой дом…»

Я разглядывал свое пиво. Назвала меня Джорджем. На ранней стадии я всегда предлагаю: «Можете называть меня Джордж». Одни этим пользуются, другие нет.

Я посмотрел на ее колени.

«Вы думаете: вот дура набитая».

А я думал, что Боб набитый дурак.

«Нет, я не думаю этого», — сказал я. Отпил глоток.

«У меня и сейчас нет к ней ненависти. Даже сейчас. — Посмотрела на меня в упор. — И я по-прежнему его люблю. Люблю и не хочу терять. Вот, — плечи еле заметно дрогнули, — вот что могу заявить».

Как будто на допросе.

«Чем она занимается? — спросил я, точно не слышал. — В смысле — если она все время в этой квартире».

«Вам интересно, на что она живет? Он и за это платит. Квартплата, все житейские нужды — плюс еще что-то. В марте поступила на курсы переводчиков. Она не тупица. Я тоже когда-то на таких курсах училась — выходит, копирует меня. Учеба тоже за его счет.

Знаю, что вы думаете. Куча наших денег на нее идет. Но Боб сейчас зарабатывает очень много. „Мы“ можем себе это позволить. Ха. Для этого и слово вроде бы есть. Что, по-прежнему отказываетесь считать меня дурой? Содержанка. Вот благотворительность куда вырулила».

Глотнула вина, как будто это горькое лекарство.

«Я не хочу войны, Джордж. Не хочу воевать. Хотя знаю… считается, что мы должны, да? Кусаться, царапаться».

Она смотрела в пространство. Джордж.

«Если уж нельзя быть счастливой, лучше несчастливый мир, чем несчастливая война. — Снова взгляд на меня в упор. — Ха! Это я себя с ней сравниваю. Мы ведь тут не такие уж прямо жертвы. Посиживаем, попиваем. Потом домой — вернуться есть куда. Мы не беженцы».

Я подумал: она забыла, кто я такой. Я ведь простая наемная ищейка.

«Так или иначе, — сказала она, — баста. Через три недели все будет кончено. Тем или иным образом. И я делаю свое маленькое телодвижение. Не война, но… разведка. Если у них какой-то другой план, я хочу знать, вот и все. Не хочу ждать как дура и потом получить сюрприз. Моя уступка самой себе».

Еще один глоток вина — самый большой пока что. Я подумал: осушит бокал и — на выход. Но она пристально смотрела на меня.

Потом, позже (там, где не очень-то разрешают целоваться) я сказал ей: я хотел целовать твои колени.

«По-вашему, это чушь, Джордж? Любовь — это готовность терять, разве нет? Это не значит — иметь, владеть. Это — ставить чье-то счастье выше своего. Разве не так должно быть? И если этот человек выбирает другой путь, что тут сделаешь?»

Она сморгнула. Увидела — можно ли было не увидеть? — что я не в глаза ей смотрю, а на них. Глаза и колени.

Говорят, такое может случиться разом, мгновенно, вспышкой — и ты думаешь, что это только разговоры, детские сказки. Но со мной, похоже, все так и было.

Может быть, это все время был я, это со мной что-то происходило, из-за чего я сумел увидеть, разглядеть в ней девушку. Может быть, это я почувствовал себя юным.

И — странные дела — чувствую до сих пор.

Что-то на тебя нашло, Джордж.

18

Рейчел сказала: «Всего хорошего. Всего хорошего». Как будто одного раза было мало.

Как будто я по ошибке мог принять это утро за обыкновенное, за одно из тех обыкновенных, но не очень частых утр, когда мне не надо было на службу и я мог позволить себе роскошь ленивого позднего завтрака, в то время как она спешила на занятия. «Нет, не вставай». Воздушный поцелуй. На секунду она, готовая к выходу, задержалась в дверях кухни, и я подумал, что через какие-нибудь полчаса она будет входить в класс — «До-оброе у-утро, миссис Уэбб», — и никому из них в голову не придет, что чуть раньше она стояла в других дверях, смотрела на мужчину в халате, намазывающего маслом тост, и прощалась с ним перед работой навсегда.

«Всего хорошего, Джордж».

Как будто двадцать лет были всего-навсего очередным школьным днем. Одной большой контрольной, с которой я не справился. Училки — ну разве это не прелесть?

Я не двинулся с места. Она не сказала: «Не вставай». И я скорее бы сдох, чем доставил ей этот последний кусочек удовлетворения. Увидеть, как я встал и принялся умолять. Так что она еще резче могла бы повернуться на свои сто восемьдесят.

Как бы то ни было — проклят. Вот оно, слово: проклят. Осужден — дважды осужден теперь. Хуже, чем просто брошен. Или заменен. Если бы действительно кто-то другой… (Был или нет? Мне никогда не узнать.) Но быть осужденным — проклятым — и только…

Застегнула пальто, крутанула головой и одновременно вскинула ее, чтобы волосы легли как надо. Да, она и вправду от меня уходит. Все решено. Но откуда, спрашивается, она пришла — эта женщина в дверях? Как это я раньше ее не видел, как это я не знал, кто со мной живет? Она явно загубила свое призвание. Ей не детишек учить — она из более жесткого материала.

Когда в прошлый раз посылала мне, завтракающему, воздушный поцелуй?

Она стояла там как некая персона, завершающая официальный визит, — словно была в моей жизни всего-навсего визитершей.

Ею даже можно было восхищаться. Твердость, решительность. Такое же невольное восхищение, какое вызывали в прошлом некоторые, что бы они там ни совершили: полное присутствие духа, даже мускул не дрогнет, когда объявляешь им, что они арестованы.

Надо же, куда загнул. Ведь это я был у нее под судом.

Так что я не шевельнулся, даже стулом не скрипнул. Кажется, даже откусил кусочек тоста. Кроха гордости, которую мы успеваем ухватить, сползая с утеса в расселину.

Так или иначе, в какой-то момент все стало зависеть от нее. У меня не было довода, не было опоры. Она даже могла сделать так, чтобы из нас двоих ушел я — ушел, не имея никакой опоры. Но ей больше хотелось уйти самой, хлопнуть дверью (этот звук я через несколько мгновений услышал), показать мне спину. Она не желала оставаться там, где был мой запах.

Весь свой запах я мог теперь забрать себе. Чтобы не примешивался ни к ее общению с рядами прекрасных маленьких лиц, ни к ее гладкому прямому пути от должности заместителя к должности директора.

Хотя двадцать лет мы худо-бедно с ним прожили — с запахом, который я приносил со службы, с этим медленно, но верно ползущим запахом. Замужем за полицией, есть такое присловье, — за полицией и всем, что с ней связано. Но ведь запах — это запах, это все-таки еще не я.

Начать с чистой доски. С чистой утренней школьной доски в этот солнечный понедельник. Свежий белый мелок и свежая отважная улыбка — а я тем временем как сидел, так и сижу на кухне. Не на службе и каменно неподвижный.

Навсегда теперь не на службе…

Странное это стало, печальное, далекое слово — служба. Служебный. Сара сейчас заставила меня задумываться о словах. А раньше это просто была часть воздуха. «В ходе несения службы», «служебный рапорт», «служебные обязанности».

Рейчел — вот кто исполнял тем утром служебные обязанности. «До-оброе у-утро, миссис Уэбб». От фамилии-то придется отказаться.

Может, я и хрустнул вызывающе тостом. Но смотрел при этом прямо на нее, прямо, как только мог, сознательно делая этот последний фотоснимок в рамке дверного проема. Нет, я видел эту женщину и раньше — конечно, видел. Узнаю эту решительность. Она уже проделала это однажды, уже кое-кого отвергла. Того, с кем мне и думать нечего было тягаться.

«Всего хорошего, Рейчел».

Что еще я мог сказать? Чего еще она ждала?

Повернулась и вышла. Светлая волна волос. Стала стуком шагов по полу прихожей, ударом хлопнувшей двери (хотя, может быть, она просто ее закрыла, может быть, я ее выдумал, эту хлопнувшую дверь). Я услышал шум отъезжающей машины. Потом почувствовал, что падаю, лечу вниз. Дважды присужден — и к двойному падению. Я падал, хотя сидел при этом за кухонным столом с застрявшим в горле куском тоста, сидел, не двигался — и падал.

19

Она еще не допила бокал. Осталось примерно на дюйм.

Я спросил:

«Вы думаете, он любит ее?»

Надо же, до каких вопросов доходишь. Каких даже близкий друг не задаст. Часть работы, о которой не подозревал.

Пригубила — едва ко рту поднесла.

«Думаю, что любит».

Вполне могла сказать: «Знаю, что любит».

«А она его?»

«Тут сложней. О, я знаю, что она могла бы. Ха! — Лицо просветлело, потом опять потемнело. — Ведь это она от него уезжает. Не может не вернуться. Так она говорит — Боб говорит, что она так говорит. Ее страна, ее родина. Может быть, она разрывается: страна и он. Знаете что? Я никогда так пристально не следила за новостями. Благословила день, когда хорваты начали наступать, теснить сербов, и стало похоже на то, что все скоро кончится. Я подумала, что это может решить и мою — нашу — проблему. Стала за них болеть. Не важно, что там идет убийство с обеих сторон, не важно, что они так же зверски обращаются с сербами, как сербы с ними. Я была на их стороне! Решение нашей маленькой проблемы — как бы они там ни решали свою большую, международную. Безумие, да? Желать победы одной стороне из личных интересов. А Боб… Я думаю, он молился за противоположное — за то, чтобы хорваты проиграли, за то, чтобы бойня длилась и длилась, лишь бы у Кристины не было этого выхода, этого пути. Лишь бы она всегда оставалась беженкой — его беженкой.

Страшновато, да? И ведь так и произошло. В смысле — как я хотела. Конечно, должна была улечься пыль, она должна была убедиться. Хорваты победили в августе — теперь уже почти ноябрь. Но поставьте себя на ее место. Здесь беженка — там свободная гражданка. В своей собственной стране. Назад туда, где ее место. Ужас, правда?»

У «Гладсона». Угловой столик. Конечно, я по-прежнему туда хожу. Если столик занят — это для меня удар. И еще был удар, когда заменили обивку. Вместо красного плюша — дымчатая голубизна.

«Конечно, это дает ей шанс выглядеть доброй, выглядеть так, будто делает это для нас. Будто она сожалеет. Вот она отдает Боба, уходит из наших жизней. Позволяет всему вернуться в прежнее состояние. — Сухой смешок. — Ее жертва. Ее уступка. Она не хочет продолжения этой… смуты. Не знаю. Одна из возможностей. По словам Боба, говорит она именно это. Сама я этого с ней не обсуждала. За круглый стол мы не усаживались. Другая возможность — что она видит, где теперь ее жизнь, где ее будущее, и готова ради этого распрощаться с Бобом. Этого Боб мне бы не сказал, правда? Может быть, он и сам хочет ее отъезда. И ради нее, и ради нас. Его жертва. Он — миротворец. Это он тоже мне говорит. Еще одна возможность».

Посмотрела на меня долгим ровным взглядом — взглядом женщины, которая больше не доверяет мужу, но не перестала его любить. Этот взгляд для меня не новость, я отмечаю его у клиенток как симптом.

«Вы не слыхали про императрицу Евгению?»

Я уставился на нее. Вид у меня, наверно, был, растерянный.

«Я не только преподаю, но еще и перевожу. Мне дали для перевода эту книгу. С французского. Биография императрицы Евгении, жены императора Наполеона III».

Вид у меня, наверно, был совсем глупый.

«Необычный факт состоит в том, что Евгения была императрицей двадцать лет, но после смерти императора прожила еще почти пятьдесят лет. Умерла в девяносто четыре года. Как будто у нее было две жизни — императорская и еще одна».

«Я знаю об императрице Евгении», — сказал я.

«Да? Откуда?»

Иной раз, похоже, в игру вступает судьба.

«Она жила в Чизлхерсте. Они с Наполеоном III жили в Чизлхерсте. Они были…»

«Богатые беженцы».

Ее глаза внезапно зажглись. Иной раз судьба вступает в игру ради тебя лично. Сидишь в классе, в первом ряду, и единственное, о чем имеешь представление, — как раз то самое, что спросил учитель.

«Там Наполеон и умер, — сказал я. — В тысяча восемьсот… семьдесят каком-то. Единственный из Наполеонов, кто окончил жизнь в Чизлхерсте».

Не только, значит, сыщик, не только собачий нюх.

«Я жил в Чизлхерсте — вырос там. Вот откуда я знаю. Иначе понятия бы не имел».

«Джордж, я тоже в детстве жила в Чизлхерсте, ну, в Петтс-вуде, если совсем точно».

Иной раз судьба подойдет и похлопает тебя по спине.

«Они жили там, где сейчас играют в гольф, — сказал я. — Чизлхерстский гольф-клуб. Их дом стал клубным зданием. Мой отец там играл. Император и императрица, которые жили на поле для гольфа».

Она засмеялась по-настоящему. Все лицо осветилось. Смеющаяся женщина с бокалом вина в руке. На мгновение почудилось, что ничего другого и нет. Сидим в уимбддонском ресторане во вторник вечерком и обмениваемся шуточками насчет императора и императрицы, которые жили сто с лишним лет назад. Вот как могло бы у нас быть.

На мгновение в голове у меня возникла картинка их с Бобом прежней жизни. Конец дня, кухня. Он откупорил бутылку вина, отвернул манжеты рубашки. От плиты тянет чем-то вкусным. Она рассказывает ему про книжку, которую взялась переводить. Биография императрицы Евгении. Знает этот гинеколог об императрице Евгении или нет?

Вот какой ей полагалось быть — их жизни.

Я увидел, как ее глаза возвращаются в нынешнее.

«И другая возможность… или просто мое воображение. Что это их общий выход. Их дорога к избавлению, их план. Все остальное — прикрытие. Они уедут или улетят куда-нибудь вместе, и домой он больше не вернется. Я не знаю, я правда не знаю — иначе не сидела бы здесь с вами».

Улыбнулась так, словно знает меня давно. Допила остатки вина.

«Значит, вы родились в Чизлхерсте?»

«Не родился, но жил мальчиком. Там на стене гольф-клуба есть табличка. Я думал, что Наполеон был только один и что это он и есть».

Поставила пустой бокал. Я быстро его взял и наклонил к ней. Она, не колеблясь, кивнула, но ее глаза удерживали меня на месте. Рядом с ней, на красном плюше сиденья, — черная кожаная сумочка. В сумочке он и она.

«И еще одна возможность — что они ничего про себя не знают. Сами не знают, что делают и что будут делать. Поймут только в аэропорту. Так что даже если он и вправду с ней распрощается, если они действительно будут там прощаться, я хочу знать, как он это сделает. Как они это сделают. Для этого мне надо там быть — но невидимо. Понимаете?»

Наверно, я кивнул.

«Следите за ними, Джордж. Глаз с него не спускайте».

20

Как это бывает? Как мы выбираем? Кто-то входит в нашу жизнь, и мы уже не можем жить без. Но жили же раньше…

Императрица Евгения. Полсотни лет впереди.

Как будто мы, сами того не зная, были собой только наполовину. И, может быть, лучше нам не знать. Не об этом ли думала Рейчел, стоя в дверях кухни перед тем как уйти из моей жизни? Что я только наполовину тот, кем она меня считала.

И вот я опять только наполовину я. Или меньше.

Но как это бывает? Мы говорим: созданы друг для друга, предназначены друг для друга. Когда я был мальчиком, еще до того как мы переехали в Чизлхерст, моя бабушка Нора часто говорила: «Для каждого мальчонки есть своя девчонка». Может быть, это обычное присловье бабушек. Но разве ее собственный мальчонка — мой отец — не доказал это? Не только женитьбой на моей маме, но и тем, как он зарабатывал. Его хлеб, его масло: свадебные фотографии.

Мой дедушка Тед умер давно. Я его не знал. Бабушкина вторая половина: Нора и Тед. Бабушка не прожила столько, чтобы узнать о своем мальчонке — моем отце — то, что узнал о нем я.

Супружество. Я постоянно гляжу на него с другого конца, с плохого.

По воскресеньям я с утра ходил с ним в гольф-клуб. Это продлилось у меня недолго — каких-нибудь три месяца. Я не очень усердствовал, но основы понял. Мне было только тринадцать. Главным образом носил его и чужие клюшки и разыскивал мячи — был «кэдди». До той поры это слово означало для меня банку, где держат чайную заварку. Ходил я большей частью для того, чтобы сделать отцу приятное. Потому что членство в гольф-клубе — это была его высшая точка, его триумф. Я уже тогда это понимал. Играл он так себе — научился как посетитель, как гость, приходивший с членами клуба. Но теперь получил все права, клуб его принял. И он хотел, чтобы я оценил его успех.

Теперь мне понятно, что я не был бунтарем, какими даже в тринадцать лет могут быть мальчики и девочки. Какой на свой лад была Рейчел. И Элен, разумеется. Мне не нужно было отцовской крови.

Разве что в школе бунтовал. Да и там в меру. Просто лодырничал — лодырничал из принципа. Просто ненавидел учителей, классную работу, домашнюю работу, вообще всякую работу за письменным столом. Человек действия. Мама пыталась на меня повлиять: «Джорджи, у тебя же есть голова на плечах». Но папа-то, я знал, сам себя вывел в люди, начал с нуля. Чем ему школа помогла? И ведь маме он понравился — так или нет? Она не послала его подальше.

Гольф — не такое уж действие, конечно, но это и не сидеть сиднем. И я взаправду был рад за него, я был на его стороне.

Фотограф на главной улице. Чизлхерст-Хайстрит. Фрэнк Уэбб. Скромный, но столп местного сообщества (к тому времени), не хуже любого юриста или управляющего банком. А теперь ему позволили вступить в гольф-клуб.

Но я знал, что раньше, когда меня еще не было на свете, он был пляжным фотографом. 1946 год, Бродстэрс, после армии. Все лето прожил в дешевой задней комнатушке со старым чуланом, где оборудовал себе темную комнату. Днем трудился на пляже, ночью в чулане. Как белка в колесе — зато быстро освоил ремесло. Залихватски щелкнуть, заставить их улыбнуться. Аппарат плюс чуток армейской смекалки. К тому же именно так он познакомился с моей мамой.

Я привык думать, что для этого все и делалось. Что он поселился в Бродстэрсе, уже имея этот план в голове. Что он тщательно выбрал ее из многих. Но вначале собрал свой каталог — девушки на пляже, сотни снимков. И каждая побывала с ним в темноте, в его чуланчике. Вот как он сделал свой выбор.

Мама ни разу не сказала, что было иначе. Ведь это, как ни поверни, был ее успех. «Я оказалась той самой», — говорила она. Тем летом, тем первым настоящим послевоенным летом было множество других, в летних платьях и купальных костюмах, но ее он предпочел всем.

Время от времени то он, то она с какой-то особой искрой в глазах поминали «комнату у миссис Баррет в Бродстэрсе». Можно подумать, миссис Баррет была сторожевой собакой, мимо которой они не раз и не два прокрадывались на цыпочках.

«Я оказалась той самой», — повторяла она.

Поженились они в конце 1946 года. Я появился на свет год спустя. Так мой отец, имея маму подле себя, начал свой путь в люди — от пляжного фотографа до фотографа на главной улице, и в 1952 году мы переехали из Луишема в Чизлхерст. На сколько-то делений вверх и к более состоятельной клиентуре. Опять-таки, как и в Бродстэрсе, он хорошо выбрал точку.

Столп местного сообщества. Даже больше: его архивариус, его музейный хранитель. Свадьбы, крещения, победы спортивных команд, ежегодные обеды, целые школы, расположившиеся в три ряда. Не говоря уже о бесчисленных портретах, сделанных по бесчисленным гордым и любовным поводам. «Давай Уэббу закажем».

И даже больше. Была у него одна способность — пусть даже настроение напрочь этому противоречило, пусть даже ребенка притащили в слезах или пожелавшая сняться пара сегодня разругалась. Добивался он этого по-разному, но главным было что-то в нем самом, в лице, в глазах, как будто стоило ему сказать слово — и результат обеспечен. Как будто дело и сейчас происходит в выходной день на пляже, где у всех это и так получается.

«Улыбочка!»

И на каждой карточке стояла его фамилия — либо штамп на обороте, либо тиснение на полях, смотря по тому, что заказано. «Уэбб, Чизлхерст». Его мета на всех этих памятках.

Странно было иной раз видеть эти снимки в совсем не праздничных ситуациях. Когда по полицейской надобности требовалось фото, довольно часто давали фирменную карточку, давнюю, но высококачественную, и в голосе звучало маленькое гордое эхо ее прежнего назначения: «Правда же, хорошая фотография?»

(Я смотрел, что на обороте. Если оказывалась отцовская, никогда этого не говорил.)

Исчезнувшие люди… Тиражировались копии — человека нет, а снимок множился. И каков бы ни был итог — труп, арест, неизвестность, — улыбка на карточке оставалась прежней.

Или местные газеты. Репортеры задавали тот же вопрос: нет ли фотографии? Та же странная гордость. Из-за несчастного случая погиб мальчик — и вот он позирует в новенькой школьной форме с ангельской улыбкой (хотя час назад бился в истерике). Насильник, который в свое время успешно окончил колледж…

Снимок Боба чуть пониже заголовка.

В моем деле (еще один вид бизнеса на главной улице) то же самое. Нет ли у вас фотографии?..

Иной раз есть, кажется, только одна. Та, где они сняты вдвоем, сияющие, неразлучные.

Мы грузили клюшки в машину. Воскресное утро в Чизлхерсте. Я знал, что оно для него означает: гольф-клуб. Я не хотел шутить на этот счет, не хотел издеваться. Отчасти я даже считал его «мистером Волшебником», который явился ниоткуда с фотоаппаратом вместо волшебной палочки. И нашел мою маму.

Я трусил за ним от лунки к лунке. Там были, конечно, его дружки, его партнеры по гольфу. Я слушал их треп. Даже тогда ушки на макушке. Примерно на полпути, под соснами, стояла скамейка — как раз передохнуть, сделать паузу. Бурый игольник под ногами был весь усыпан окурками — так гильзы усеивают землю вокруг огневой точки.

Этого, кажется, звали Дональд — фамилию забыл, хотя он до сих пор у меня перед глазами, курчавый, самоуверенный. Тоже, наверно, кто-то на главной улице, или, может быть, у него был какой-то бизнес на территории фабрики у Сидкап-байпасс.

Его фамилии не помню, зато помню фамилию, которую он назвал, — Фримен, Кэрол Фримен, и я сразу понял, кто это.

Полина Фримен училась со мной в одной школе. Правду сказать, я был к ней неравнодушен по-детски, по-одиннадцатилетнему (тогда это еще была начальная школа), и мне казалось, что это у нас пусть капельку, но взаимное, а потом ни с того ни с сего она перестала со мной знаться. Вот они вам, девчонки. (Хотя теперь, может быть, мне и ясно стало почему.) Но пока это у нас длилось, я узнал, что маму ее зовут Кэрол, а отца — Рой. Я даже увидел как-то мать Полины у школьных ворот. Она выглядела как женщина — мама, но женщина. Улыбнулась мне, помахала. Я даже узнал, где Полина живет: на Гиффорд-роуд.

Наверно, они думали, что я далеко и не слышу. Я искал мяч, который этот Дональд запульнул в высокую траву.

Он спросил: «Что, все еще встречаешься с Кэрол Фримен? Все еще делаешь ее фотки?» Папа поднял голову посмотреть, услышал я или нет, — не следовало ему этого делать, — и я как следует притворился, будто продолжаю прочесывать траву. Он быстренько заговорил о другом. И все стало как оно было — но не вполне. Яркий голубой майский день, в какой гольфисту нужна кепка с козырьком. Но теперь солнце зашло за тучу.

А до той поры я думал, что все у него в ажуре, что он знал, чего хочет и как это получить. Он, мама, я — и только, потому что этого достаточно. Счастливый треугольник.

Кэдди. И немножко ученик. Уроки гольфа. Теперь я знал — продолжая тем временем шарить в траве, — что притворяться надо будет и дальше.

Уроки гольфа. Глаза на мяч, широкое винтовое движение. Но в первый наш приход, несколько недель назад, еще и маленький урок истории плюс даже урок французского. Табличка на стене гольф-клуба. Надпись по-французски, так что папа мог прикинуться, будто переводит. Скрытый талант. «Здесь умер Наполеон III, император Франции».

Наполеон? А разве он не на южном острове умер?

«Другой Наполеон, Джордж». (Их что, было несколько?)

Все это вернулось ко мне там, у «Гладстона», единым махом.

Не просто какой-то старый гольф-клуб, не просто какая-то ступенька в этом мире. Я чуть ли не глазами видел, как эта сумасшедшая мысль крутится у него в голове: ну и фотография бы вышла! Жить бы в эпоху, когда была такая клиентура!

Вот был бы вызов, вот была бы проверка! Император и императрица в изгнании, нашедшие убежище в Чизлхерсте. Он лишился империи и скоро умрет, она (сама того не зная) имеет еще полвека в запасе.

«Готовы? Смотрите в окошко. Улыбочка!»

Как мы выбираем? Наполеон и Евгения. Она была резвая испанская красотка — это сказала мне Сара, — а он, может быть, был угрюмый старый хрыч.

Нора и Тед.

А мама, даже после смерти отца, часто говорила: «Сколько их через него прошло, сколько фотографий сделал… Но главное, меня умел заставить улыбнуться. Видит Бог, умел, и еще как».

21

Листья на деревьях по сторонам кладбищенских дорожек желтые, как лимонная кожура. Замерли, не шелохнутся, как будто висят только чудом. Первый же ветерок, первое же движение воздуха даст им всем свободу.

Что даст здесь свободу мне — не знаю. Стою, смотрю. Ногам холодно. Сколько еще? Минуту? Пять? Я сказал себе: сделай это — и все, цветы положи — и пошел. Но не так это просто. Сколько будет правильно, сколько будет честно, если приходишь всего раз в год?

Положил цветы — и иди, пока не поднялась ненависть или еще что-нибудь. Кипение в горле. Но, как бы то ни было, я тут не решаю. Я здесь вместо нее, по ее поручению. Ее агент, представитель. Сколько бы она простояла, окажись она здесь? Вечность? Перед тем как повернуться спиной, закрыть глаза, уйти. Предположим, ее выпустили бы ради этого, на один этот день. Вкус свободы. Лимонный свет. Холодный воздух во рту. Свобода кладбища, откуда вообще не выпускают.

Но я должен сделать это за нее, почувствовать вкус вместо нее. Вкус жизни, за которую мы цепляемся. Точно она стоит рядом со мной, опирается на мою руку. Оба смотрим вниз. Своя наглость здесь, свое нахальство.

Я должен тут стоять вместо нее. Чтобы уловить знак, если он будет. А знака, вполне возможно, придется ждать долго — может быть, и века. Пока что-то поднимется из холодной жесткой земли.

Ни слова. Сегодня уж точно.

Я тут не решаю. И пока стою здесь, не зная, как уйти, не зная, когда уйти, у меня то же самое ощущение, что и в прошлый раз. Он решает. Я сейчас в его власти. Это его единственный шанс. Я попался в его капкан.

Радуешься ведь, да? Радуешься, что жив. Улыбается мне оттуда холодной улыбкой. Милые цветы. Красивый день.

Он не даст мне убежать, не даст легко отделаться. Вот чужак, которого он не знал, который повадился теперь ходить как фальшивый друг, как ложный доброжелатель. Чужак, который следовал за ним, сидел у него на хвосте без его ведома, когда он был жив. Шпионил за ним в его боли, в его несчастье. А теперь шпионит и в смерти.

22

Рейчел сама меня выбрала, так я теперь думаю. Сама выбрала — сама потом и отвергла. Хотя я-то считал, что весь выбор был мой: ведь это я сделал движение, оценил ситуацию и вмешался — грамотный, знающий свое дело полицейский.

Хотя я уже был и чем-то большим: сотрудник уголовного розыска, пусть и совсем недавно. Детектив-констебль. В штатском. Так что она ничего не знала — одежда сработала. И это был первый и самый красивый случай, когда я использовал должность к собственной выгоде. Волшебная маска, невидимый бронежилет.

Я спросил:

«В чем тут у вас дело?..»

Полицейская выучка. Немножко весомости и властности. Можешь разнимать драчунов (даст сдачи — заплатит штраф), останавливать машины, действовать как маленький бог — если на тебе форма.

Но она не догадалась — думала, это я, и только.

Вот как я в молодости познакомился с твоей мамой, Элен. Я был детектив-констебль Джордж Уэбб — но не просто Джордж. Георгий — уж не знаю, насколько святой. Поскакал избавлять девушку от дракона.

Я сказал: «Эта дама хочет выпить чашечку кофе». («Эта дама», надо же!) И уселся за тот же столик. По-наглому.

Заведение называлось «У Марко». Новое и недалеко от здания суда Лондонского графства. Я вполне мог отправиться в забегаловку на Нью-стрит, куда заходили в свободную минуту все полицейские, занятые на процессах. Мог в какой-нибудь паб. Но я по случаю был рядом, с неба закапало, и я нырнул к этому «Марко».

Одиннадцать тридцать утра, пятница, впереди два выходных, и судья вдруг отложил заседание. Моя маленькая удача. Сержант, когда я позвонил, сказал: «Ну и ладно, отдыхай давай. До понедельничка».

Да, судьба иной раз играет тебе на руку.

Запашок чуешь с ходу — если что не так, сразу понятно. Не при исполнении? Кто знает, кто знает. Я сел за столик у окна. На улице полило как из ведра. Официантка странного, затравленного вида обрадовалась мне, казалось, как сыну родному. За три столика от меня стоял крупный мужчина (Марко? Не знаю и никогда уже не узнаю.) Девушка, над которой он возвышался, сидела лицом ко мне, но на меня не смотрела — она пристально разглядывала свои пальцы. В них дымилась только что зажженная сигарета. Мужчина что-то говорил сквозь зубы — видно было, что в любой момент может взреветь, — а она на него ноль внимания. Он тыкал пальцем в сторону двери. Она была в плаще — расстегнутом, сухом, — но, судя по всему, не собиралась двигаться с места. На нем была грязноватая футболка, за пояс заткнуто чайное полотенце.

Она затянулась сигаретой и выпустила дым быстро и прямо вверх, задрав подбородок.

Я понял все с налета. Работа детектива в чистом виде. (Плюс то, что иногда в нее входит. Интуиция.) Тоже официантка. Но ей сейчас было велено катиться куда подальше. За что-то, что она сделала, на кухне или еще где-нибудь, чуть раньше, минуту назад, — или за то, чего она не сделала. Он чего-то от нее хотел (подробности выяснились позже), а она не согласилась. Надо поместить себя туда.

С одного из крючков у входа на кухню неряшливо свисал передник официантки — его, похоже, кинули туда на ходу. Итак, готова была метнуться прочь. Послать эту работу к чертям. Но тут полил дождь, и ей пришла в голову другая мысль — злей, храбрей, интересней. Она села за столик.

Если она здесь больше не работает, она может быть посетительницей, не так ли? Может и кофе заказать. А он как миленький должен принести.

Отважная, злая девушка. Смотрела теперь на меня, но не видела. Отважная, злая блондинка.

Он навис над ней, повысил голос. Лапы ухватились за край стола — казалось, вот-вот перевернет. Я не помню своего решения, не помню, как встал, но в какую-то секунду я еще сидел на своем стуле, а в следующую стоял около нее. «В чем тут у вас дело?» И еще секунду спустя я сидел напротив нее, но глядел на него и говорил ему: «Мне думается, эта дама хочет выпить чашечку кофе…»

По-наглому. Но кто знает, как бы я поступил, не будь у меня этого резерва, этого невидимого щита? Удостоверение в нагрудном кармане и магическое слово, которое в данном случае мне не понадобилось: «Полиция».

«…и я бы не прочь ее этим кофе угостить».

Она смотрела на меня. Я почти слышал, как она думает: это еще что такое? Откуда взялся этот тип?

Он свирепо уставился. На секунду — мертвая точка. Потом повернулся (моя заслуга!), выдернул из-за пояса полотенце и потопал на кухню. По пути что-то еще цедил сквозь зубы.

Во мне внезапная уверенность.

Она смотрела на меня. Изучала как что-то упавшее с небес. За окнами вовсю шпарил дождь. Апрель, скоро Пасха. Мой ход — и моя кинопроба, вроде того. Она опять затянулась и опять пустила дым вверх.

Я сказал:

«Самое лучшее, когда он принесет, не пить. Оставить как есть и уйти».

«Так я и собиралась сделать».

Кофе он принес, но без особой любезности. Половина уже была на блюдце, а когда он брякнул его на стол, выплеснулось еще больше.

Мы встали разом, стулья под нами скрипнули. «Шиллинг», — сказал он и скрестил руки. Она погасила окурок. Я вынул из кармана монету, хлопнул ею по столу. Мы протиснулись мимо него — он врос в пол как дерево. Как вышли на улицу, дождь вдруг кончился, точно наверху повернули кран. В небе просветлело. Можно подумать, это тоже входило в план.

Я все помню — все, Элен. Как она сразу схватила меня под руку. Блеск мокрого тротуара. Пленки бензина на воде в желобах — маленькие извивающиеся радуги. Лужи, которые она обходила, веснушки у нее на запястьях.

Ты, папа, глядишь и не видишь.

Позже я сказал ей:

«Только женщины так курят — дым прямо над собой. Сердитые женщины. Как чайник на огне».

Она посмотрела на меня:

«А ты наблюдательный».

«Работа такая. — Рано или поздно это должно было выйти наружу. — Я полицейский».

Но она не отступилась, не передумала.

А сама была педагогом-стажером. (А я же ненавидел училок!) Но я еще этого не знал.

«В штатском», — уточнил я.

«А то и голышом», — сказала она.

Снаружи опять льет. Шипение дождя. Чайник на огне. Наблюдательный — гляжу и вижу.

Она жила на втором этаже, и в ее комнате к двери шкафа был приклеен плакат. Фотография: мужчина в майке, из широкого рта торчит сигарета, руку поднял, в ней пистолет дулом вверх. Эдакий красавчик-негодяй. Каждый вечер смотрел, как она раздевается.

«Кто это?» — спросил я.

«Жан-Поль Бельмондо».

«Кто он такой?»

Я остался на оба выходных. Еще до того как я ушел, она сняла плакат.

Вот как я познакомился с твоей мамой, Элен. Как тебе мой шоколадный рулет? В комнате с нами был еще один мужчина — француз с пистолетом.

Педагог-стажер. Вот уж не думал — не гадал. Нагота — хороший камуфляж. Последний год учебы. В пасхальные каникулы решила подработать официанткой. Но теперь уже не работает. Пройдет время, и станет директрисой, целой школой будет руководить. Ну а сейчас держит в руке, сложив ее чашечкой, мое мужское хозяйство.

Да, не думал — не гадал. Но не только этого я в ней не увидел. Не увидел и девушку, которая три года назад ушла от родителей. Да, Элен, именно так она поступила — и они отреклись от нее.

Прошли месяцы, прежде чем она мне это рассказала. Может, боялась, что я от нее отступлюсь. Дело в том, что они, вся семья, были религиозные — строгие-престрогие, чудаки такие. В спальне у нее висело изображение Христа.

А она взяла и восстала (тоже мятежница, мама твоя). В семнадцать лет объявила им, что больше в это не верит.

Наглость, отвага. Даже теперь, спустя годы после того как она ушла от меня, я пытаюсь себе это представить. Отважная, своенравная девка. Я и теперь представляю ее себе семнадцатилетней, такой, какой я ее никогда не знал, совершающей свой первый отважный поступок. Как будто стоит наверху, впереди проволока, и она вот-вот на эту проволоку шагнет. А Бог — тот еще выше, гневно смотрит на нее вниз.

Великая специалистка по уходам.

Но я что, действительно этого не знал? Разве я не увидел этого там, «У Марко»? Ушла от Бога. Дальше — компенсация, долгая медленная компенсация. Сначала Жан-Поль Бельмондо, потом я.

Как мы выбираем? Мне полагалось быть в суде. Если бы судья, а за ним сержант не отпустили меня гулять…

В те давние времена мне даже нравилось выступать свидетелем на процессах. Странно — ведь в словах я не был силен. Действие — дело другое. Ведь стоишь там иной раз как дурак и слушаешь, как твои показания разносят в пух и прах. Видишь, как люди выходят сухими из воды. И все же я считал это подспорьем чему-то. Тому, ради чего, собственно, мы стараемся. Казалось бы, всего-навсего слова — но и часть какой-то ткани, системы: право, закон.

Шестьдесят восьмой год. Поженились мы в начале следующего. Мне тогда светила должность детектива-сержанта, она была дипломированной учительницей. Образцовые граждане. Тем не менее ее родители не пришли (я, помнится, был этому рад). Мои, конечно, дело другое.

Джорджи берет в жены учительницу! Он, который так ненавидел школу!

Они стояли бок о бок, взяв друг друга под руку, и, наверно, вспоминали свою свадьбу.

Бюро записей. Гражданская процедура — что еще могло быть? Но с конфетти и цветами. И с фотографиями, конечно. Кто их делал? Известно кто.

На минутку ему пришлось отделиться.

«Улыбочка!»

Как мы выбираем? Мой отец подошел к делу со всей серьезностью — так, во всяком случае, гласит легенда. С серьезностью полицейского. Шел с фотоаппаратом и прочесывал пляж.

Но в той однокомнатной квартирке в тот дождливый день мне вспомнилось другое — беглая фраза, которую сопровождало подталкивание локтем:

«Комната у миссис Баррет. Комната у миссис Баррет в Бродстэрсе».

Дождь, по-моему, шел весь тот уикенд. Апрельские ливни. Мокрый, брызжущий шум машин. Мимо проезжали автобусы — вторые этажи наравне с нашим окном. То ли субботним, то ли воскресным утром, совсем голая, она встала, чуть отвела штору и выглянула. Как раз ехал автобус, и просто ради остроты ощущения она раздернула шторы совсем, выставилась перед ними и задернула обратно. Им — вид спереди, мне — вид сзади.

Вот как, Элен, мы познакомились. Еще рулета?

А теперь, когда я про это думаю, мне кажется, что Рейчел так и не отказалась по-настоящему от своего бога. Отказалась, но что-то связанное с ним, как его понимали в ее семье, осталось. Правильность — вот, наверно, самое подходящее слово. Представление о том, что хорошо, а что нет. Полицейский. Она тоже ведь не думала — не гадала. Полицейский. Рыцарь-избавитель оказался всего-навсего легавым — но это ничего, с этим был порядок.

Она меня выбрала — и с тех пор я всегда был в зале суда.

Мне следовало бы это увидеть уже там, у «Марко». Хладнокровие, неуступчивость. Нет, не просто храбрая девушка, которая велела поганцу убрать свои грязные лапищи. Двадцать лет спустя, когда она опять ушла — на этот раз от меня, — я не должен был удивляться. Уже мои лапищи сделались грязными. Сама выбрала — сама и отвергла. Отцепила руку от моей, как отвязывают причальный канат. И поплыла дальше.

Что хорошо, а что нет. Я поступил нехорошо.

Как бы ни поступил Дайсон.

23

Наконец поворачиваюсь и иду. Не смог бы, если бы не густой вкус ненависти. Как будто надо отойти и сблевать.

Посмотри, что ты с ней сделал, на что ты ее толкнул.

Иду — и чувствую, как меня тянет обратно, дергает сзади за одежду.

Но не будь дураком. Всего-навсего могила. Не оборачивайся, не бросай последний взгляд, как на беззащитную покинутую жертву. Розы — точно кровавое пятно.

Не будь дураком, не верь, что и вправду слышишь эти слова, этот ледяной шепот:

«Иди себе, иди. Можешь, конечно. Ты свободен, доволен. Но разве ты ее уже получил? Не спеши, восемь лет еще, если тебе повезет…»

Не останавливаться, заткнуть уши.

И как бы то ни было, разве он там? Разве он под этим камнем у тебя за спиной? Разве там пребывают мертвые, разве они заперты в могилах, как она в своей камере? Разве они не свободней всех? Может быть, глядят на нас, как детективы-невидимки, куда бы мы ни пошли, — а мы-то думаем, что сами к ним приходим, сами на них смотрим?

«Так что не можешь ты от меня уйти, так-то, друг. И ее ты пока что не получил. Восемь лет еще… Несчастная ты жалкота».

Но дойдя до деревьев, чувствую себя в безопасности. В укрытии, вне досягаемости. Всего-навсего могила, всего-навсего каменная плита.

Со стороны крематория — хлопанье автомобильных дверей. Одна группа уезжает, другая приезжает — и все за то время, пока я там стоял.

По существу, тот же самый старый-престарый вопрос. Сколько нам осталось? Какой у нас срок? Восемь лет, девять…

Господи, было время, когда год тянулся вечно — трать из него сколько хочешь. Теперь палка о двух концах: всего восемь лет.

«Когда я выйду, Джордж, я тебе буду не нужна. Я буду еще намного старше, зачем я тебе».

«Нет, тут все не так, тут по-другому».

(Иначе вышло бы по-его.)

Дышу глубоко, и черный вкус уходит — спасибо холодному, ясному воздуху. Теперь, когда уже близко полдень, можно, если поднимешь лицо к солнцу, даже почувствовать намек на тепло — как подогретая вода в холодном стакане.

Иду дальше. Без двадцати двенадцать. Время в запасе есть, даже с учетом предстоящей езды. Вижу урну и выбрасываю комок оберточной бумаги. Кладбище — густая сеть дорожек и участков, которые кто-то когда-то, видимо, распланировал, как планируют город. А около крематория разбит настоящий сад. По его северному краю идет стена, глядящая на солнце, а под ней площадка со скамейками. Наверно, летом вся эта стена скрыта под листвой ползучих растений. Даже сегодня кажется, что у нее краткий полуденный сеанс блаженного тепла.

В «Центре загара» женщины облучаются и спереди, и сзади. В моем пустом кабинете солнце легло на письменный стол.

Сижу на одной из скамеек, спрятав руки в карманы. Кладбищенский бродяга. За цветочными клумбами, за рядами деревьев — шеренги могил. Но на таком расстоянии, когда видишь их вместе, в них нет ничего страшного: безобидные плиты греются на солнышке. Их вид чуть ли не успокаивает. Учтивые гости, которым мир живых выделил здесь подобающее место.

Кто они все такие, а?

24

Но Элен — та не бросила меня. Что хорошо, а что нет. Раз в неделю была тут как тут: моя дочь, моя гостья к ужину, моя дегустаторша.

«Что сегодня?»

«Увидишь».

Курица «марсала» (хотя я использую херес). Секрет — в том, что соскабливается со сковороды.

«Позволь налить тебе вина».

Горящие свечи. Вазочка с цветами. На мне хорошая рубашка. Не просто стряпня — еще и обстановка.

Когда у нас с Рейчел в последний раз такое было? Когда мы находили на это время?

Торжественно вношу сервировочное блюдо. «Вуаля!» (Я и по-французски умею.)

«Папа! Это очень-очень вкусно».

Но если Элен стала женщиной в моей жизни (хоть и невысказанный, но факт) — то кто был мужчиной в ее жизни? Законный вопрос. Еще один невысказанный факт.

«Послушай-ка… Если когда-нибудь ты захочешь… привести кого-нибудь. Думаю, я и на троих смогу приготовить».

Неуклюже, наверно. У Элен своя жизнь, при чем тут я? И зачем, спрашивается, мне вносить расстройство в драгоценный еженедельный распорядок? Для меня — как спасательный круг: ее визиты держат меня на плаву. Благодать, чудо: после всего мы с ней подружились.

«Если, конечно… у тебя есть сейчас кто-нибудь».

Но она как будто ждала, что я затрону эту тему.

Положила нож и вилку. Быстрый, резкий вдох. Подбородок чуть дрогнул.

«Да, кое-кто есть. Кое-кто есть. Ее зовут Клэр. Мы живем вместе уже больше года».

Что полагается говорить, когда слышишь такое? Если по правде, то когда она это сказала — она очень отчетливо это произнесла, — я мало что почувствовал. Ни толчка, ни шока, ни мгновенной вспышки, неожиданной для меня самого. Может быть, я в то время был весь какой-то онемелый. Но вообще-то — разве меня такое может шокировать? Слава богу, полицейский. Бывший полицейский. Видел всякое.

Мне кажется, что я почувствовал — это величину моего неведения. Моей слепоты. Огромная зияющая пропасть. «Глядишь и не видишь». Это твоя дочь Элен, которую ты очень мало знаешь.

А потом, внезапно и стремительно начав прокручивать назад годы, я подумал вот что: это не имеет значения (я не упал со стула) — и в то же время имеет. Потому что Элен все это время не решалась мне признаться, таилась от меня из страха перед моей реакцией. И если я теперь не отреагирую, это будет для нее разочарованием, унижением, будет означать, что все годы враждебности ко мне были потрачены впустую.

Она бы хотела видеть меня бушующим, гневно ораторствующим отцом.

Мне кажется, я подумал вот что: моя родная дочь большую часть жизни меня боялась.

А теперь я потерпел крах, теперь не представляю угрозы… Я уже не детектив-инспектор и даже не муж.

Если только она не Рейчел боялась.

Не знаю, как долго я просто на нее смотрел.

«Сердце мое», — сказал я.

Чтобы я подыскивал слова — не помню. Просто слетело птицей с губ: «Сердце мое». Слова, которых Элен никогда от меня не слышала.

У нее навернулись слезы — блеснуло в глазах, и только. Как блестит у моих клиенток.

Я, наверно, ей улыбнулся — по ее лицу пошла ответная улыбка. А подбородок дрожал. Нешуточная храбрость.

«А я и не знал», — сказал я.

«Теперь знаешь», — сказала она.

Я не взял бы ее за руку — не знал бы, стоит ли, следует ли, — если бы она первая не подвинула ее ко мне через стол.

И тогда (тогда и потом) мне в голову пришли все мысли, какие приходят в таких случаях. Когда она сама поняла? Если это так происходит. Если есть момент, когда ты понимаешь. Может быть — долгий ужасный промежуток непонимания. Незнания, по какую сторону черты находишься.

«Что ж, — сказал я наконец. — Это не отменяет моего предложения. Приводи ее».

Она серьезно, задумчиво на меня смотрела.

«Может быть, не стоит. Не сейчас».

«Расскажи мне о ней хотя бы».

Вдруг сделалась взволнованной, неловкой — точно мальчик, которому задала вопрос мать.

«Она… Она… дока по части интерьерного дизайна. — Невольно обвела взглядом комнату, как нередко делала. — Мы думаем затеять совместный бизнес… в смысле, дизайнерский. Стать партнершами…»

Ей самой сделалось смешно. Я тоже засмеялся.

Я подумал: все довольно просто. Твоя великая любовь — Искусство. Большие картины в рамах. Но ты готова согласиться на интерьерный дизайн: вот теперь какая она, твоя великая любовь.

Может быть, она прочла мои мысли. Опустила глаза в тарелку.

Все эти годы, думал я, все эти годы скрывала. А теперь пара секунд — и сказано. Не в том, значит, дело, что я был полицейским, — хотя она, конечно, не была от этого в восторге.

А потом я с каким-то вороватым, виноватым возбуждением подумал про Элен и ту, другую в постели. Клэр. Примерно так же, видимо, Элен думала в свое время про меня и Рейчел, как мы лежим вместе.

«Объедение», — сказала она. В смысле, моя курица «марсала».

Я должен ей рассказать, подумал я, должен ей рассказать про нас с Рейчел.

Но, может быть, она перестанет теперь ко мне ездить. Теперь, когда я узнал. Может быть, вокруг этого все и крутилось — все ее приходы. Не в готовке моей было дело и не в том, как я справляюсь один.

Но нет, не перестала. Со временем я даже с Клэр познакомился.

Правда, с того вечера она стала более прямо и настырно, бесцеремонно как-то даже, чтоб ее, закидывать удочку насчет кого-нибудь еще, кого-нибудь помимо нее.

Курсы кулинарии по выходным. Это она меня подбила. У меня настоящий талант, неужели я не понимаю? Погребенный под двадцатью четырьмя годами в полиции. Пора выпустить его на волю.

Впрочем, меня не надо было особенно подбивать, я сам хотел. Новое мое «я», неожиданное, кухонное.

«Как оно там было?» — спросила она.

«Замечательно. Куча рецептов».

«Больше ничего замечательного?»

Я не стал разыгрывать дурачка.

«Я был там как петух в курятнике, если ты об этом… Они все пришли в восторг от моей выпечки».

Но только после того, как я подался в частные детективы (на что она не подбивала меня вовсе), жизнь оставила позади ее поддразнивающие мыслишки.

Думаю, она была за меня рада. И думаю даже — как все повернулось! — кто из нас кого шокировал? Надо же, каков папочка. Нашел не просто другую «женщину в своей жизни», а неиссякаемый кладезь. Так, по крайней мере, могло показаться. Но моя жизнь — моя жизнь, как ее — ее. Баш на баш, и если начистоту (а она бы почувствовала, если бы папа стал пудрить ей мозги), я спал с клиентками. Да, случилось пару-тройку раз. Трудно было без этого обойтись. Спал, нарушая все профессиональные нормы. Но разве я только теперь стал нарушителем? Горбатого…

Испорчен, насквозь испорчен.

Думаю, она не знала, как к этому отнестись, и ей было немножко за меня стыдно. А помнишь, Элен, как ты была мятежницей? Как с тобой не было сладу? Но еще ей, думаю, было занятно. Она, оказывается, не знала раньше (как и я) этого человека, этого… бабника, так выходит. Была, наверно, слегка огорошена, но в целом, думаю, нашла поворот комичным. Таким он, наверно, в целом и был.

Может быть, и вообще жизнь, по большому счету, комедия. Вопреки всему этому их подростковому трагизму. Вопреки всему мраку, которым полны полицейские архивы.

«Это просто объедение».

Грациозно поднося вилку ко рту. Снова как женщина на свидании, как женщина, приглашенная мужчиной. Милые завлекающие слова, проба почвы. Но и не сказать, что лукавила, хваля. А я припомнил тяжкие месяцы, когда в свободное от полицейской службы время таскался по картинным галереям и пялился на полотна в поисках ключа, путеводной нити к собственной дочери.

Курица «марсала», а на десерт лимонный пирог. Бутылка вина. Мужчина и женщина за столом, освещенным свечами. Интерьерный дизайн. Не сбрасывайте это со счета — на что иначе цивилизация?

Окно выходит в темный сад, упрятанный позади дома. Мои последние дни в старом жилище. Рейчел, Элен, я. Я повернулся и показал на стекло: два наши лица в световом пятне.

«Караваджо», — сказал я.

25

Я так и не нашел этот угодивший в высокую траву мяч для гольфа. И вдобавок теперь еще кое-чему суждено было оставаться невидимым — маленькому шальному черному мячику услышанного, который, срезавшись с клюшки, прилетел ко мне со свистом. Я поймал его и сунул в карман — там ему теперь и лежать.

Мне жаль того пропавшего мяча — белого, правильного. Можно подумать, отыскал бы, подал бы его с улыбкой — и все вернулось бы на свои места.

Но всегда знаешь, когда переступил черту.

«Ничего страшного. Подумаешь, мячик…»

Они встали со скамейки. Мы перешли к следующей лунке — я чуть позади, с их клюшками на тележке. Еще не добравшись до отметки для мяча, принял решение: буду притворяться, чтобы мама не узнала. Беречь мать. Вот какая у меня теперь задача.

Раньше со мной никогда такого не бывало. Чтобы слова — казалось бы, воздух, и только — становились пугающими, черными, твердыми. Например, слово «нехорошо». В детей оно летит то и дело — в школе хотя бы. Но раньше я никогда не клал это «нехорошо» в карман, не ощущал его веса.

Мы подошли к отметке. Он бил первым, и я подал ему клюшку. Я рукой почувствовал вес этого слова — «клюшка».

Притворяться, молчать. Я не мог даже сказать Полине Фримен, которая, должно быть, уже знала — потому-то и дала мне отставку. Сказать ей, что тоже знаю. Хотя это могло бы стать способом снова завязать отношения. Совладельцы тайны. Как ее мать и мой отец…

Я думал о маленьком черном мячике знания, который Полина носила с собой уже не один месяц. Который ей еще носить и носить. Потому что нельзя знать и потом перестать.

И еще одно решение, которое я принял уже тогда, следуя за отцом к очередной лунке: что я должен следовать за ним и по-другому. Следить, наблюдать, шпионить. Потому что если ты знаешь что-то, ты должен это знать. Иметь доказательство. Иначе есть искушение свалить все на ошибку, считать, что ничего не изменилось.

Но за ним я следовать не стал — как я мог? Он бы повернулся и тут же меня узнал. Следовать, так за ней, за миссис Фримен. Хотя она тоже могла меня узнать. Ведь улыбнулась тогда, помахала мне у школьных ворот. (Было уже между ними что-то или нет?) И однажды, позже, я проходил мимо агентства по недвижимости Мейнарда на Хай-стрит, где она работала неполную неделю (так Полина мне сказала), и я заглянул в их окно, где были выставлены снимки домов, и увидел ее, миссис Фримен, одетую как секретарша, и она тоже увидела меня, только увидела, но не помахала и не улыбнулась. Я решил — потому, что мы с Полиной разругались.

Вот как это ко мне пришло, вот как меня захлестнул этот поток. Неполную неделю в агентстве по недвижимости — так Полина мне сказала. А папино ателье от агентства всего шагах в пятидесяти, через улицу. Так что эти три дня каждый из них знает, что другой на той стороне улицы, и близко и далеко. Не так ли у них началось? С того, что он пригласил ее в ателье. «Делать фотки». Что за фотки? Бывший пляжный фотограф. Может быть, после рабочего дня. Но долго так продолжаться не могло (если уж надо было этому продолжаться).

Значит… За вычетом трех дней у Мейнарда остается два дня в неделю, когда она просто домохозяйка. Может уходить и приходить когда хочет. Мистер Фримен весь день на службе. Папа, конечно, большей частью работает в ателье, но по-прежнему нередко ездит исполнять заказы, хоть у него и есть ассистенты. Вот и прикрытие. Правда, он вряд ли может отправиться к ней домой, на Гиффорд-роуд.

Но она ведь работает у Мейнарда, в агентстве по недвижимости, и наверняка знает дома, которые временно пустуют в ожидании покупателей или съемщиков. Может, наверно, и ключ взять или дубликат…

Всегда есть простые технические вопросы. Где? Когда? Как? Часто в этом — половина дела. И для них, и для тебя.

«Супружеские проблемы, Элен. Вот какое у меня поле деятельности».

Я заглянул в его ежедневник. Дело нехитрое. Один лежал на столе у него в ателье, другой, карманный, он носил с собой и часто, чтобы в случае чего был под рукой, оставлял у телефона в прихожей. Ничего подозрительного вроде бы — но, поскольку у тебя есть в голове теория, ты замечаешь дырки в два ближайших понедельника с часу до четырех. И один раз во вторник.

Вот она, работа детектива. Большей частью нудятина и пот, но иной раз в голове точно свет вспыхивает.

Ему на хвост не сядешь — он на машине. Я сел на хвост ей. У нее машины не было, и я был уверен, что они добираются до места по отдельности. Подвозить он ее не станет — рискованно. Гиффорд-роуд ответвляется от Уайт-Хорс-хилла, там автобус, поэтому я стал ее ждать у автобусной остановки, рассчитав, что если свидание в начале второго, то я должен встать на дежурство примерно в четверть первого.

Лето, каникулы: я тоже был свободен. Лето, но дождливый день. Впрочем, это было очень даже кстати. Я мог поднять капюшон куртки. Мог стоять, как будто пережидал дождь, под навесом газетного киоска шагах в двадцати от остановки. И когда она показалась из-за угла Гиффорд-роуд, она была под зонтиком — тоже колпак, тоже помеха для обзора, облегчающая скрытное наблюдение. Дождь — друг детектива.

Она могла перейти улицу и сесть на автобус в другую сторону. Я бы тоже тогда перешел. Но она осталась на моей стороне. Подъехал автобус. Я выждал, бросился и вскочил в последний момент. Потом весь фокус был в том, чтобы сидеть и большую часть времени смотреть в окно. А если бы даже она меня и увидела — мало ли, бывает, случайная встреча. Мне пришлось бы довольствоваться изучением ее лица.

Нет, не увидела. Сошла у паба «Герб Спенсеров». Я аккуратно выдержал паузу — не выходил, пока она не двинулась по тротуару. Потом за ней — один поворот, другой, — запоминая названия улиц.

В любой момент, конечно, мог подъехать папа и засечь меня, несмотря на капюшон. Но мне и в этом повезло. Она здорово его опередила.

Коллингвуд-роуд. Повернула к дому номер двадцать. Да, на нем висел плакат, что дом продается. Да, у нее был ключ. Я быстро пересек улицу и немного прошел по ней, приглядываясь к каждой стоящей машине. Это был непростой момент. Одни жилые дома — где спрятаться? Но впереди был небольшой парк с детской площадкой, безлюдный из-за дождя. Я пристроился у ворот под каштаном.

Оттуда-то я и увидел папин «вулзли». Машина остановилась поодаль от двадцатого дома, хотя к нему можно было подъехать, и я увидел отца, не совсем отчетливо из-за дождя и тоже наполовину закрытого зонтом, — но это несомненно был он. Торопливо пошел к дому. Долго ждать, чтобы открыли, ему не пришлось.

Я стоял под деревом и не двигался. Всегда знаешь, когда ввязался, когда нет дороги назад.

Кажется, подумал: теперь можно нанести удар. Пойти к двадцатому дому и забарабанить в дверь. Откройте немедленно! Он — они — были у меня в руках. Может быть, так и нужно было сделать.

Но я не двигался, как будто стоял на часах. Таинственное побуждение оберегать. Взять кого-то под охрану. Ноги у меня были мокрые, по шее текло. Я представил себе шум дождя, как он слышится изнутри. Журчание воды в желобах и трубах, запах чужого жилья. Особое чувство убежища, какое испытываешь, когда укрываешься где можешь.

Было ли это убежище, на Коллингвуд-роуд, у них единственным? Не обзавелись ли они, действуя согласно своей стратегии, пользуясь состоянием рынка жилья, целой сетью временных убежищ в Чизлхерсте, в Петтс-вуде, в Бромли и других пригородах?

Кажется, я вот что почувствовал, стоя под каштаном: что у меня нет больше убежища, настоящего убежища. Почувствовал себя бесприютным. С листьев капало.

Я мог теперь отправиться домой, но у меня больше не было настоящего дома, только поддельный, и мне надо было очень стараться — в одиночку и столько времени, сколько потребуется, — чтобы поддельные стены и поддельная крыша не рухнули.

Пока тому, что делается в доме номер двадцать, не придет конец. Когда бы он ни пришел. Но даже тогда — потому что я всю жизнь буду знать — мне надо будет притворяться, даже после того, как этому придет конец.

26

А Кристина? Чего она хотела? Любила ли она его — этого человека под плитой, под розами? И действительно ли это была ее жертва? Уехать. Не губить его — его и Сару. Исчезнуть из их жизни.

Уже, впрочем, погубив.

Все это мне пришлось складывать из кусочков постепенно, от свидания к свиданию. В зависимости от ее желания говорить, рассказывать. Для разговоров там специальное помещение, похожее на комнату для допросов, на несколько таких комнат, соединенных вместе. Не бог весть что, не отгородишься, но что есть, то есть. Ты пока что ее не получил.

И еще мы пишем. Я ей пишу. Мои «уроки английского». А началось все с Кристининых уроков. Не вошла бы она тогда к Саре в класс…

Вначале, когда она не хотела меня видеть, не хотела со мной говорить (нет заявки заключенного на свидание — нет свидания), к этому вдруг все свелось. К писанию писем. Раньше я никогда этого не делал, никогда не выводил такое на бумаге.

Прошу Вас, позвоните мне… Прошу Вас, давайте встретимся… Прошу Вас, ответьте на это письмо…

Как будто я, а не она, ждал решения своего дела.

Много ли я мог тогда узнать — в кафе «Рио», у «Гладстона»? Наши считанные разговоры вне тюрьмы. Ты еще ее не получил. Но хочешь многого — довольствуйся малым. Главное правило в этом мире.

Может быть, Боб тоже им руководствовался. Тоже ждал решения своего дела. Это не может продолжаться долго, кончится бедой — но со мной навсегда останется память об этом безумии.

И даже тогда, у «Гладстона», пытаясь растянуть стакан пива на веки вечные, я думал скорее о другом, не о том, что она мне рассказывала. Профессиональная собранность дала осечку. Я думал: я, может быть, не увижу ее больше, не увижу вот так. Эта работа — эта легкая работенка, — а потом?

Я желал, чтобы все получилось, — в смысле, чтобы все получилось как она хотела. Желал увидеть, как она получает мужа обратно, желал быть этому свидетелем. Тогда я, по крайней мере, увидел бы ее счастливой.

Уплатила бы по счету, сказала бы мне спасибо. Точно какому-нибудь доброму дядюшке.

А потом? Я запросто мог никогда больше с ней не встретиться. Разве что постоянно торчал бы в отделе деликатесов. Разве что — смешные, сумасшедшие мысли — она пригласила бы меня поужинать, попробовать ее стряпню, познакомиться с мужем. «Боб, это Джордж, тот самый, кого я наняла проследить за тобой. За тобой и Кристиной, на всякий случай. Джордж, это Боб, он очень хотел с вами познакомиться…»

Сумасшедшие мысли.

Но я же как-никак детектив. Всегда могу, если мне надо, выследить человека, оказаться поблизости, понаблюдать за ним. Я мог шпионить за ней, как за Бобом и Кристиной. Примерно так же годы тому назад во время наших с Рейчел бракоразводных дел я думал о слежке за ней, о том, чтобы увидеть немыслимое — Рейчел в другой жизни, в своей собственной, без меня. Рейчел, какой она, наверно, была раньше, до нашего знакомства. Рейчел с кем-то другим.

Как мы выбираем?

У нее, скорее всего, кто-то есть — был, по крайней мере. Так что вся эта ее судейская надменность…

Я мог даже вмешаться — понаблюдать и потом вмешаться.

Детектив как-никак. Был и остался.

«Это мой выбор, Элен, так я решил…»

Выбор? Да нет, это в крови. То, что я делаю, то, чем являюсь.

Я даже думаю, мы все это делаем, каждый по-своему. Что-то в крови, в обонянии. Клейкое дыхание летнего дождя под каштаном. Мы охотники, вот мы кто, вечно выслеживаем, высматриваем недостающее. Недостающую часть нашей жизни.

Я мог никогда больше не увидеть Сару по-человечески. Только следил бы, наблюдал, шпионил. Правда, это не значило бы вести себя как детектив. Это значило бы другое.

27

А Кристина? Исчезла, конечно, ушла со сцены. Стала отсутствующей свидетельницей. Марш не собирался ее искать. Хлопоты, расходы. Нет смысла в ясном как день деле. (Разве что несколько облачков на ясном небе.) Нет смысла в оставшееся ему время. До пенсии рукой подать. Так или иначе, если особенно не умствовать, при чем здесь она? В момент преступления она была в воздухе — или в швейцарском аэропорту. На нейтральной территории.

Пытаюсь представить ее себе в тот вечер в самолете. Слезы всю дорогу, платок, сочувствие соседа? Или сухие глаза, спокойные, безжалостные? Сидит и потягивает бесплатное питье?

Думает о том, что оставлено, или о том, что ждет впереди?

Сходит в Женеве, предъявляет все документы, объясняющие, кто она такая. Паспорт страны, которой больше нет.

И не знает — откуда ей знать? — что Боба тоже больше нет. Ни для нее, ни для другой. Огни аэропорта, звуковые объявления, людской поток. Не знает (цель была — положить конец разрушению), какие разрушения оставила за спиной.

Впрочем, ей уже приходилось оставлять за спиной разрушения. История ее жизни. Пять лет в Англии — а тем временем все, что она знала, превращалось в руины. Теперь ехала обратно посмотреть, что осталось.

Ожесточившаяся, с безжалостными глазами? Но и расцветшая, женственная, красивая. Объятия чужого мужа еще при ней, как прикосновение призрака.

Швейцария. Магазины в аэропорту полны часов и шоколада.

Раз за разом ко мне возвращалась мысль: она могла так и не узнать, она и сейчас, может быть, не знает. Заглядывала ли в английские газеты? А если даже заглядывала — увидела ли небольшую заметку (всего-навсего убийство, простое убийство) далеко не на первой странице? С какой стати стала бы интересоваться? Прочь из их жизни — не так ли было условлено? А значит, никаких постскриптумов, взглядов назад, звонков и тому подобного. Мертвы друг для друга.

В Швейцарии, в Хорватии — кто там будет думать об улице, о доме в Уимблдоне? Точно так же, как в Уимблдоне не будут задумываться об улице, о доме (о разрушенной улице, о сгоревшем доме) в бывшей Югославии.

Есть вещи, которых лучше не знать. И если все-таки она знает, если поинтересовалась и выяснила, то решила не заявлять о себе. Живет — где бы она ни жила — как изгнанница с грузом знания.

И ни разу не появилась здесь, на этом кладбище, не сочла нужным приехать, потратить время, деньги — ради того, чтобы постоять. Может быть, поплакать. Положить цветы.

Хотя откуда я знаю? Никто не держит могилу под постоянным надзором.

Солнце здесь, у этой стены, греет, но слой тепла тонок, как бумага. Небо синее-синее, как летнее море. Курортные проспекты. Дубровник…

Вижу ее тоже сидящей, в кафе на открытом воздухе. Женева? Загреб? Дубровник? Зимнее солнце. Дымящийся кофе, блестящие столешницы. Глаз не видно — солнечные очки. Проследить за ее взглядом невозможно. Посмотришь и подумаешь: не ребенок. Кое-где побывала, кое-что повидала.

Чего она хотела? Очень легко сказать, что получила желаемое. Как будто это вопрос арифметики — убыток и прибыль. Девушка с блестящими глазами, приехавшая в Лондон учиться, жить. Что ж, она не осталась без компенсации. Беженка? Но как-никак с крышей над головой. Пожила и в комфортабельном Уимблдоне, и в комфортабельном Фулеме. О да, сумела перевернуть там все вверх дном. Компенсация? Более чем. Ведь она, может быть, все эти годы шла через войну. Жестокость с обеих сторон. Честно в своем роде.

А когда наконец у нее появилась своя страна, куда можно вернуться, она вернулась с добычей, с послужным списком — ветеран лондонских пригородов.

Как такое могло случиться? Тепло его последнего объятия еще было при ней.

Она тоже была охотницей — там, в Уимблдоне. Недостающая часть нашей жизни. Она смотрела на него, он на нее. Чей взгляд сработал? Настал, должно быть, некий момент. И когда он настал, уж она-то знала — по крайней мере одна из двоих, — что правил нет. Жизнь совершается за чертой закона.

Любила ли она его — как бы у них ни началось? А он ее? Здесь нет рецепта, это не кулинария. Может длиться всю жизнь, может выгореть дотла за месяцы. Он, конечно, не хотел дотла.

Они гуляют среди деревьев в парке Уимблдон-коммон. Он берет ее, притиснув к стволу. Но она по-прежнему учит английский, учит слова.

Лучшее время, сказала Сара, было, когда они начали обучать одна другую: английский в обмен на сербохорватский. Учительница стала ученицей, начальный уровень — нулевой. На кухне (как будет «мускатный орех», как будет «тыква»?) или у Сары в кабинете с окном, выходящим в сад. Лучшее время: каждая учит другую своему языку. Пусть даже чувствовалось, что Кристина ей завидует. Что в этом странного? Ее кабинет, спокойное место, безопасное. Перевод текстов. Снаружи сад, зимний, усыпанный сухими листьями. Чувствовалось — Сара была тем, чем хотела быть Кристина.

Что ж — это желание сбылось. Насколько могло сбыться. Английский она выучила в совершенстве. Получила диплом. Тоже переводчица. Квалификация приобретена и удостоверена.

И даже мужчина у них был общий.

«Toadstool. Жабья табуретка», — говорит она. Сумасшедшее слово.

Нагибается (так я себе это представляю — детектив, наблюдаю за ними из-за деревьев), делает вид, что кладет в рот и ест, притворяется, что ей плохо. Чем все кончится? Вдруг она забеременеет — у них у обоих это на уме. Но не только это. Чем все кончится? Может, к примеру, чем-нибудь в подобном роде. Ядом, смертью.

Смотрят друг на друга так, словно оба взаправду что-то съели.

Любовь — это готовность терять, это не значит — иметь, владеть.

Выходит — она принесла жертву? Опять оказалась той, кто теряет все? Снова обездоленная — в нейтральной Швейцарии.

Что с ней было дальше? Куда она отправилась? Я мог бы ее найти, выследить. Командировать себя за границу. Выяснить — знает ли она.

Но это не моя забота, я тут ни при чем. Это его забота — того, кто здесь лежит. Боба.

28

Дайсон это сделал. Дайсон. И если бы в мире была хоть какая-то справедливость…

Я до сих пор потрясен — большей частью, правда, не тем, чем другие, не тем, чем была потрясена Рейчел. Скорее противоположным — тем, что эта история вдруг стала моей, стала историей недобросовестного полицейского, которого надо было примерно наказать. Чуть ли не преступление стало моим — преступление Ли Дайсона, который трижды пырнул ножом Ранджита Пателя в его магазинчике на Дэвис-роуд. Только что не убил человека (не впервой ему было убивать), но никак за это не поплатился.

Но я и своим поведением потрясен, не отрицаю.

Воскресный вечер. Экстренный вызов. Сентябрь восемьдесят девятого. Элен дома не было, так что я не могу свалить все на нее. На ее шпильки, на выводящие из себя замечания. «Глядишь и не видишь».

Да о чем это я? Как могла Элен быть виновата?

Три свидетеля — или не одного, как суд посмотрит, если дойдет, конечно, до суда. Но Дайсон это, его работа, его почерк, и он сидел теперь у меня в участке. Шанс сделать все ясным как дважды два.

Ранджит Патель. Но он через несколько секунд вырубился и двое суток потом не мог говорить. Чудом остался жив. А двое суток — это немало… Любой адвокат защиты убедит суд, что на память потерпевшего нельзя положиться. К тому же Дайсон есть Дайсон, и значит, Патель запросто может испугаться и сказать, что ничего не помнит.

Мира Патель, его жена. Но она выскочила из заднего помещения магазина чуть поздновато и не успела увидеть Дайсона (если это был он). Увидела только мужа, лежащего в страшной луже крови, и, смутно, чью-то фигуру (Дайсона, Дайсона), метнувшуюся за дверь. Первым делом кинулась, конечно, к мужу, а не оглядывать улицу, которая, судя по всему, была на удивление безлюдна, и проулок, ведущий к жилому массиву Каллаган-эстейт. Но теперь готова была заявить под присягой, что Дайсон — она знала это имя — до покушения на убийство несколько раз грубо угрожал и мужу, и ей. Однажды даже — правда, в ее отсутствие — показал мужу нож. Она была так же решительно, как я, настроена упечь Дайсона за решетку, и она полагалась на меня.

Помимо этого — Кенни Миллс, и только. Вещественных доказательств никаких. Нож (не маленький, лезвие — четыре дюйма минимум) найти не удалось, Дайсон (если это был он) очень ловко его потерял и за те минуты, что к месту преступления ехали полиция и «скорая помощь», успел (предположительно) вернуться в Каллаган-эстейт к себе на квартиру, снять всю одежду, сунуть в стиральную машину («Ну и что? День стирки»), избавиться каким-то образом от окровавленных кроссовок, одеться в чистое и отправиться в другой конец жилого массива к Мику Уоррену, у которого, по словам Уоррена, они сидели с семи часов и смотрели футбол.

И все это, спросил бы адвокат защиты, все это за те минуты, что к месту преступления ехали полиция и «скорая»?..

Да. Если это был Дайсон — да.

И еще только Кенни Миллс в комнате номер один. Которому приходилось сейчас несладко. Который сказал, что пошел в магазин Пателя за пивом и сигаретами. Да, по проулку из жилого массива, и по дороге не встретил ни души, а в магазине увидел миссис Патель и ее мужа, лежащего без сознания в луже крови.

Я сказал, что он лжет, а он сказал, что нет. Так или иначе, выглядел испуганным.

Не из отпетых, не из непрошибаемых. Не из узкого кружка Дайсона. С периферии — возможно, хотел, чтобы впустили. Теперь, скорее всего, расхотел.

За пивом и сигаретами, которых он так и не купил. И этот невинный маленький поход обернулся для него — хотя Мира Патель показала, что он вошел после ее звонка в полицию, спустя примерно минуту после того, как она сама появилась из заднего помещения, — тем, что его сцапали и обыскали с раздеванием, как будто четырехдюймовый нож мог быть спрятан у него в прямой кишке. Потом долгий поздний допрос, в том числе и детективом-инспектором Уэббом, который приехал из магазина Пателя в девять пятнадцать.

Бросил взгляд на Миллса и велел арестовать еще и Дайсона.

Хорошо известная игра. Двое по разным комнатам, и ты в надежде на быстрый результат пытаешься настроить их друг против друга. Особенно в те драгоценные минуты, пока рядом с ними еще не сидят адвокаты и не подсказывают им, что пора заткнуться.

Не столько допрос, сколько цирковой номер с вращающимися тарелочками. Пока одна из двух не разобьется. Но иногда тебе самому изменяет выдержка. Горячишься, можешь сорваться. Ноздри щекочет запах близкой добычи.

Я знал, что это сделал Дайсон, не Миллс. Но я не обязан был докладывать об этом Кенни. Я даже верил насчет пива и сигарет. Я одному не верил — что он, идя по проулку в то самое время, не встретил Дайсона.

У него была не одна причина выглядеть испуганным.

«Когда ты шел в магазин, тебе никто не попался навстречу?»

«Никто».

«Ли Дайсон, к примеру».

«Нет».

«Жаль-жаль».

«А что?»

«А то, что, если ты не видел Дайсона, ты главный подозреваемый».

«Я пришел после. Та женщина…»

«Миссис Патель? Да, так она сказала. Но, может, она спутала. Она ведь думала, что муж умирает. Еще неизвестно, выживет ли. А может быть, она тебя испугалась?»

«Меня?»

«Тебя. Разве не так было задумано? Пугнуть их. Старый прием. Посмотреть, как далеко можно зайти. Ты, Дайсон и вся компания. Решили: пугнем слегка — и будут как шелковые. А сейчас, Кенни, у тебя у самого что-то испуганный вид».

«Иди в задницу».

«Нет, сам бы ты Ранджиту Пателю кровь пускать не стал. В одиночку — вряд ли. Но ты был там, когда это сделал Дайсон. Очень даже допускаю. И ты вляпался. Ушел. Но потом вернулся обратно. Хитро — да не слишком. Думал замести следы: вот он я, только явился, знать ничего не знаю…»

«Не так было…»

«А как? Как было, Кенни? Что ты хочешь сказать? Что сам это сделал?»

«А ну тебя к дьяволу».

«Кто же тогда? Если не ты — почему вид такой испуганный?»

«А ну тебя».

Комнаты для допросов. Серые коробки. Но бывает, что превращаются в лесные прогалины. И тогда в ход идут когти, зубы. Магнитофон включен на запись, сидит детектив-констебль, но это дела не меняет.

«К твоему сведению, у нас здесь и Дайсон. Только что взяли. Прихватили по дороге».

Пристально смотришь им в глаза.

«Но… держать вас будем раздельно».

«Иди в задницу».

«Боишься Дайсона? Правильно делаешь. Страшный он человек. Я и сам бы боялся, не будь я полицейским. У тебя есть шанс, Кенни. Пока вы тут оба. Ты его или он тебя. Одному гулять, другому сидеть».

Вот что я ему сказал. При магнитофоне.

«Ведь он, он это сделал. А ты там был и видел».

«Нет».

«Ты был с ним».

«Иди в задницу».

«Ладно, хорошо. Тебя с ним не было. Допустим. Но вот тебе другая версия — скажешь, лучше она или хуже. Да, ты пошел за пивом и сигаретами. Ничего плохого не хотел сделать и не сделал. Просто решил купить пива и сигарет. Но повстречал в этом проулке Дайсона. Несчастливая случайность — или счастливая, как посмотреть. Он был здорово на взводе, и деться тебе от него было некуда, верно? А ему — от тебя. Вы двое, больше никого. Он тебя останавливает и рассказывает, что сделал. Из него через край бьет. Могу поспорить даже, что он помахал перед тобой ножом. Он же псих — правда, Кенни? Совсем чокнутый, гад. И говорит тебе, что ты его не видел. Не видел и знать ничего не знаешь. Сказал — и пошел, и нет его.

И теперь у тебя был выбор — так, Кенни? Серьезный выбор. Самое простое — самому исчезнуть. Но ты сообразил, умно сообразил, что если повернуть назад и про это узнают, то ты сообщник. И ты двинул дальше. Двинул, чтобы себя обезопасить, но не только для этого — будем надеяться. Хорошо, Дайсона закладывать ты не хотел, но ты пошел туда по другой причине. В двух шагах — истекающий кровью человек. Может быть, еще живой. Ты правильно поступил, Кенни. Не смылся. Ты не из таких. Повел себя как сознательный гражданин. Это тебе зачтется. Не жди юриста, Кенни. Юристы иногда приходят очень нескоро…»

Я смотрел ему в глаза. Понятно бывает. Знаешь с вероятностью девяносто пять процентов. Иной раз это совсем не похоже на допрос. Это — поместить себя туда, в ситуацию. Как будто я стоял там все время, в этом проулке, стоял и наблюдал.

«Неплохо звучит? Ты ничего пока не сказал. Хочешь — так и оформим. Будут твои показания, подпишешь. И могу поспорить. Если не надумаешь ничего лучшего и Дайсон узнает, что ты был в магазине, он тобой прикроется, будь уверен».

Комнаты для допросов. Бывает, становятся как другой мир. Я встал, повернулся спиной, руки в карманах, разглядываю стену. Как учитель, когда класс пишет контрольную. Но сердце, помню, стучало, мерило тишину. Первые часы после задержания. Дайсон — наконец-то.

Если смотришь в сторону, они скорей колются. Но тишина тянулась. Кенни усиленно мозговал.

Наконец я сказал:

«Ладно, я пошел к Дайсону».

«Погодите», — сказал Кенни.

29

Сижу на скамейке. Еще нет и двенадцати. Надо убить время. Впрочем, если не спеша, можно и поехать… Я всегда приезжаю с запасом, никогда не опаздываю. Как будто сам рассчитываю чего-то добиться хорошим поведением.

Каждый раз одно и то же: оставляю машину на боковой улочке, иду сначала в другую сторону. Нет, не потому, что стыжусь, не потому, что скрываю, куда мне надо. Не первое мое посещение, слава богу.

Так или иначе — самые драгоценные минуты моей жизни.

Два раза в месяц меня тут видят. Завсегдатай. Второй дом, считай, у него здесь. Женская тюрьма. Что-то его заставляет сюда мотаться. Только одно и может быть, если подумать…

И при этом не муж он ей никакой.

Они называют меня Джордж. Или Джорджи-Порджи. А иногда еще — из-за «домашних работ», которые я сдаю и принимаю, — Ученичок или Училкин Любимчик. И все до одной, что тут дежурят и меня обыскивают (они не во всех местах могут тебя трогать, для этого нужен был бы надзиратель-мужчина), знают, что я раньше был полицейским, детективом-инспектором. Теперь у него частная лавочка.

Завсегдатай. Раз в две недели как штык.

Поначалу я страшно волновался, что опоздаю. Вдруг она подумает… Что подумает? Что я ее обманул, предал? Впрочем, она не очень много думала тогда — хотела быть как лед.

Из-за этой нервозности я давно уже завел привычку приезжать рано. Успеваю подкрепиться. Для этого иду в другую сторону, к большой улице. Там есть закусочная «Ланчетерий» — вывеска непритязательная, а готовят прилично.

«С чем сегодня был сандвич, Джордж? С овощами и сыром моццарелла? Или с острой ветчиной?»

Она хочет знать такие вещи. До мелочей, до последней крошки. Жизнь снаружи — как будто я могу и за себя, и за нее. Блаженная повседневность. Запах хорошего кофе. Час ланча с его суетой. Толково приготовленный сандвич.

Это был хороший знак, когда она начала спрашивать (немножко в духе Элен): что я себе готовлю, что ем? Хороший знак, когда она сказала: «Здешняя еда — дерьмо».

Тут тоже, между прочим, неплохое место, чтобы сидеть и жевать сандвич. Скамейка у нагретой солнцем стены. Для этого, собственно, скамейки и существуют: присесть, перекусить. Но можно ли на кладбище, разрешено ли? Крошки — мертвецам.

Чего им больше всего не хватает — если они смотрят сюда? Ноябрьского солнца на опущенных веках, невесомого тепла? Вкуса свежего хлеба?

Боб мог бы сказать. Но как спросишь?

Пателю повезло. Тяжелые раны, долгое выздоровление, шрамы — но он выжил. Вот кто, считай, воскрес из мертвых.

Повезло? И да, и нет. Выжил, и поэтому в сторону отошло другое: никто не понес наказания. Закон предал Пателя. И в конце концов им с женой пришлось продать магазин — отчасти магазин, отчасти форт, факторию и форт на вражеской земле.

А он готов был заявить, что это точно был Дайсон. Успел увидеть.

Я допрашивал его, мистер Патель, он был у нас — но пришлось отпустить. Полицейская промашка. Нарушение норм. Неправомерные действия…

Я пошел его навестить. С большим букетом. Не удивился бы, если бы он в меня плюнул.

Полицейскому — расчет, Дайсону — свобода, Пателю — шрамы и ночные кошмары.

Так уж получилось, мистер Патель, что моя жизнь тоже пошла наперекосяк. Не знаю, утешит ли это вас.

Но я не мог ему этого сказать. Не мог сказать и другого: был момент, мистер Патель, сумасшедший кровожадный момент, когда я хотел — чтобы хуже было Дайсону — вашей смерти.

30

Я пошел к Дайсону. Комната номер два. Ему полагалось бы мандражировать, но Дайсон не из тех. Лицо каменное. Мягкий камень.

С ним уже сидел дежурный адвокат. Что за фрукт, интересно?

Я сказал: «У нас тут и Кенни Миллс».

И бровью не ведет.

«А, мудак этот».

«Да, пришлось его забрать. Дело в том, что он там был. Пришел в магазин сразу после того, как это случилось».

Я не спускал с Дайсона глаз.

«И вы взяли этого мудака».

«Я с ним только что беседовал. Говорит, встретил Дайсона по дороге туда. Говорит, Дайсон шел из магазина Пателя».

И опять на лице ничего. Только что-то переключилось внутри глаз, как будто смотрит теперь не на меня, а на Кенни.

«Как он мог меня встретить, если я был у Мика Уоррена и смотрел футбол?»

В квартире Уоррена еще шел обыск. Как будто у него в диване мог быть спрятан окровавленный нож.

Адвокат отреагировал быстро: «Я правильно вас понял? Свидетель дал такие показания? Официально?»

«Да».

Маленькое словечко, но магнитофон записал.

«Мы с клиентом должны посовещаться».

Я вернулся в первую комнату. Иногда, если повезет, ловля может начаться и кончиться в четырех стенах. Но бывает, что пойман оказываешься ты.

Там уже юрист. Мне он не понравился.

Я включил магнитофон.

«Ну что ж, Кенни, ты свое дело сделал хорошо…»

Адвокат сказал: «Мистер Миллс хочет изменить свои показания».

Я перевел взгляд на Кенни. Кенни смотрел на стол. Все-таки больше боится Дайсона, чем меня. Может, и прав.

«Мистер Миллс сообщил мне, что дал эти показания под вашим давлением».

Я посмотрел на юриста. Ах ты сука.

«Они не добровольно были даны. Мистер Миллс заявляет, что вы принудили его к этому запугиваниями и обманом».

И не возразишь. Послушать запись — так и получится.

«Кенни…» — сказал я.

Он бросил на меня быстрый взгляд. Храбрый взгляд в своем роде. Храбро-трусливый.

Я и сейчас голову отдам на отсечение. Все так и произошло. С вероятностью девяносто пять процентов. Ручаюсь даже за окровавленный нож, которым Дайсон перед ним помахал.

Как бы то ни было, взглядов лента не фиксирует.

Я не мог ему сказать при адвокате и магнитофоне: он все равно тебе припомнит, Кенни.

Нет, не припомнит. Потому что Кенни отмажет Дайсона. Вдвоем они будут ржать насчет того, как доконали меня. Кенни войдет теперь в кружок больших ребят.

Юрист, думаю, увидел. И детектив-констебль Росс, думаю, тоже. Что я на грани, вот-вот сорвусь. Лента таких вещей тоже не фиксирует.

И все-таки надежда — безнадежная надежда, — что Дайсон как-нибудь даст слабину.

Комнаты для допросов. Запах — как в заразных изоляторах.

Я пошел с Россом во вторую. О чем говорили Дайсон и юрист, пока меня не было? Суть я знал. Легавый блефует — не поддаваться, стоять на своем.

А теперь он даже мог заявить — и заявил, — что стал жертвой незаконных действий полиции.

Но Дайсон никакая не жертва — поверьте видавшему виды детективу-инспектору. Не жертва, а палач из палачей. Побоку все эти душещипательные байки, какими палачей перекрашивают в жертв: трудное детство и так далее и тому подобное. Он пустил Пателю кровь, потому что так хотел. Хотел и сделал.

Он молчал. Заговорил юрист. «Мой клиент не может ничего добавить к сказанному…»

Дайсон глядел на меня, и только. Теперь, когда я это вспоминаю, мне кажется, что он уже тогда там стоял, наверху, стоял и смотрел, как я падаю.

Потом Гиббс, новый суперинтендант, сказал, что ничем не может мне помочь. Никакого прикрытия не будет. Обстоятельства не позволяют. Полицию сейчас костерят все кому не лень. «Злостный нарушитель» — вот как он меня припечатал. Ему тоже понадобилось столкнуть меня вниз. Он не меньше моего хотел упрятать Дайсона, но вместо этого решил столкнуть меня вниз, в глубокую расселину.

Запах полицейских участков — даже в кабинете суперинтенданта. Кому захочется работать в таком месте?

А я надеялся — было, было, — что Патель не выкарабкается.

Юрист говорил. Дайсон глядел на меня. Глядел так, словно и передо мной помахал в проулке этим ножом. Попробуй выхвати, если сможешь. Я опять пошел в первую.

Адвокат Кенни сказал: «Мистер Миллс подтверждает свои первоначальные показания».

Пиво и сигареты.

Я сказал: «Подумай еще, Кенни».

Он смотрел на стол.

«Мистер Миллс…»

Иной раз говорят: света невзвидел. Да, что-то в этом роде. Что-то на меня нашло. Я видел только свои руки на горле у Кенни.

Я набросился на него при свидетелях — при адвокате и Россе, — так что адвокату пришлось вмешаться. На Кенни, на невиновного. Не на Дайсона даже.

31

Этому пришел-таки конец — так, по крайней мере, я считал. В том самом шестьдесят пятом, когда я поступил в полицию, Фримены переехали в Бристоль, и я подумал, что, если даже это не прекратилось раньше, теперь уж черта подведена. Хотя факт, секрет никуда не исчез. Тайно присутствовал.

Я искал на его лице признаки — сам не знаю чего. Грусти, тоски. Того, что могла бы заметить мама. Что с тобой, Фрэнк? Теперь-то я, конечно, понимаю, что препятствия, расстояния (Лондон — Бристоль) не обязательно означают конец того, что было.

Так или иначе, он всегда улыбался, всегда был весел. «Всех прошу улыбнуться». Так что как по нему поймешь?

В прошлом время от времени, большей частью по понедельникам, встречался с Кэрол Фримен. Ничего особенно серьезного. Лучше от этого или хуже?

А потом — двадцать один год спустя — он умер. Двадцать один год секрет тайно присутствовал, не выходя на поверхность, а за это время я стал сначала простым полицейским, а потом и детективом, женился, у меня родилась Элен, и я регулярно бывал у родителей по воскресеньям (родители Рейчел — случай особый). Я даже нет-нет да находил время сыграть с отцом в гольф, даже сидел с ним на той самой скамейке, под которой было много окурков. Тайное прибежище курильщиков. Мужей, которые вроде бы подвели черту, живущих с женами, которые никогда не узнают.

Он умер в восемьдесят шестом. Ему было лишь немного за шестьдесят. Но мне казалось, что они уже достигли точки, когда в них реально поселилась мысль: кому-то из нас уходить первым. И мама, видимо, понимала, как понимают, исходя из статистики, многие женщины, что вдовство, скорее всего, предстоит ей. Но не думала, что так скоро.

Апрель восемьдесят шестого. Я невольно, помимо всего прочего, думал вот о чем: по крайней мере они теперь будут в безопасности, и я тоже — мой секрет будет в безопасности. Ее воспоминания будут чистыми, без рубцов. Единственный рубец — кровать и он на ней, а казалось, будет жив-здоров еще лет двадцать, если не больше. Кровать и его смертные труды.

Мы дежурили по очереди, его грудь вздымалась и опадала, он то отплывал далеко, то возвращался — знал ли он, что мы рядом, понять было невозможно. Иногда что-то бормотал, иногда просто стонал и хрипел.

А потом он сказал (жить оставалось всего несколько часов): «Кэрол…» Глаза были закрыты, и бог знает, где он в этот момент находился, но сказал он это отчетливо и повторил еще и еще раз: «Кэрол… Кэрол…»

Просто блаженство здесь, на этой скамейке. Поднять лицо, прикрыть глаза, почувствовать на веках ласковое солнце и думать, что весна.

Не расслышать, принять за что-то другое было невозможно. «Кэрол…» Смысл был очевиден.

Я подумал: теперь опять надо будет притворяться, но уже по-другому. Ради нее — притворяться ошеломленным, шокированным, как она.

Но без разбитого сердца. Это ей одной.

Ошибиться было невозможно. Мы находились там оба. Я — свидетель. А не будь нас там — или умри он раньше, без этой долгой и трудной агонии, без бреда, не успей он прийти в это состояние…

«Кэрол…»

Разумеется, я сказал, обязан был: это бред, бессмысленный бред. Но в ее лице читалось: нет, Джордж, черта с два.

Бред, бессмысленный бред. Каштан у ворот парка. Отец торопится сквозь дождь, исчезает за дверью, как птица, впархивающая в гнездо.

Несколько часов всего-навсего. Подвели несколько последних часов.

Я думаю, она настроила себя так: могла и не узнать. Запросто могла остаться в неведении. Если бы можно было отыграть все назад — не факт отыграть, а только знание, необходимость знать, — она бы согласилась. Я ведь словом не обмолвился за долгие годы.

Теперь ей тоже надо было притворяться. Мужественная вдова, стойко переносящая горе, хранящая драгоценную память. Все эти фотографии.

Но такое ли уж это было притворство?

«Он умел заставить меня улыбнуться — видит Бог, умел, и еще как».

Она сказала это несколько недель спустя. За время, прошедшее после похорон, что-то в ней сдвинулось — какое-то решение, компромисс. Мы уже перестали не только говорить на скользкую тему, но и обходить ее стороной.

«У меня возникла мысль, Джордж. Поможешь мне?»

Ей захотелось купить и поставить деревянную скамейку с надписью или табличкой. Подобные скамейки можно увидеть повсюду: «В память такого-то». Ей захотелось поставить скамейку в его память в парке Чизлхерст-коммон, поблизости от Хай-стрит. Ведь он, так или иначе, был в некотором роде общественным лицом. Местным фотографом.

Это будет жест. Скамейка в общественном месте, для всех. Разумеется, когда она захочет, она и сама сможет посидеть — если скамейка будет свободна. «Здравствуй, Фрэнк».

Она, как и я, не знала, куда по этому поводу обратиться. Должна быть какая-то процедура. Конечно, я пообещал заняться.

«Спасибо, Джордж. Я тебя еще кое о чем хочу попросить», — сказала она.

Смотрела на меня некоторое время. «Когда я… уйду, сделаешь так, чтобы и мое имя там было? Фрэнк и Джейн».

Само собой, я сказал, что сделаю.

Я сдержал слово. Обращаться надо в Управление паркового хозяйства. Солидного вида деревянная скамейка из отличного тика, тогда темно-коричневая с шелковистым блеском, теперь посеревшая от времени. Помню простой, будничный момент, когда ее установили в нужном месте и мама села на нее первая.

Я до сих пор время от времени там бываю, когда накатывает настроение. Просто сижу. Уимблдон — Чизлхерст. Точки на твоей карте, полюсы твоего мира.

Там хорошо сидится. Это хороший был поступок, верный.

На дальней стороне Чизлхерст-коммон — церковь Сент-Мэри, где первое время лежал Наполеон III, умерший в 1873 году. Его жена Евгения пережила его почти на пятьдесят лет.

А вот моей маме не суждено было долгое вдовство. Никакой второй жизни. Это меня удивило: я думал, она с ее покорной, терпеливой надежностью продержится еще немало лет. К тому же теория вероятностей: отец умер рано… Но она умерла всего три года спустя, за несколько месяцев до того, как меня выгнали из полиции.

Прожила бы она дольше, если бы не услышала имя Кэрол? Стало ли оно для нее приговором к тюремному сроку, который стремишься сократить? Не знаю. Не разбираюсь в таких вещах.

Но она не узнала, что я проник в отцовский секрет. Могу гордиться. И, разумеется, я исполнил ее желание в точности.

«Фрэнк и Джейн».

Если кто-то на ней уже сидит, я поначалу досадую, чуть ли не обижаюсь. Но потом это проходит, и мне почему-то даже приятно. Они не знают, кто я, — откуда им знать? Я смотрю на них, не знающих, кто я. Брожу вокруг, жду своей очереди.

Тут хорошо сидится. Я правильно делаю, что приезжаю. Несмотря на все, что происходит с общественными скамейками. Псы их метят, да и люди используют их по-разному. Общественные скамейки, поля для гольфа. На что иначе цивилизация?

И, сидя тут, я ничего не могу с собой поделать: радуюсь, что они умерли. Радуюсь, что они умерли именно тогда. И не узнали, ни он, ни она, про мое бесчестье, про мое скандальное поведение. Их мальчик служит в полиции — хорошая работа, сколько бы грязи ни швыряли сейчас в полицейских. Сколько бы ни говорили о коррупции, о злоупотреблениях.

Не узнали и не узнают. И про нас с Рейчел тоже. Про то, что Рейчел и я — это уже не Рейчел и я. Про то, что моя жизнь развалилась.

Не говоря уже о теперешнем. Этот… посетитель, присевший на скамейку по дороге в тюрьму, — их сын? Как бы они могли это объяснить?

32

Я поехал в Фулем. Пробный выстрел — посмотреть, что там и как с этой квартирой. Парковка, обзор.

Квартира на втором этаже с эркером. Внизу полуподвал, крыльцо с аркой, ступеньки к нему.

Могла ли она у себя в Дубровнике предвидеть такое? Точки на твоей карте.

Перед домом — маленький садик. Увядшие розы. Куст лавра, живая изгородь. Калитка, дорожка, небольшой увитый плющом отсек для мусорных бачков. На калитке номер дома: 41.

Двадцатого ноября, в понедельник, я приехал туда в четыре часа. Отправиться они должны были самое раннее около пяти. Но надо занять позицию, приготовиться. Работа детектива — на пятьдесят процентов ожидание.

Около дома уже стоял черный «сааб».

Сырой промозглый денек. Четыре, а уже почти темно. На втором этаже, за шторами, горит свет.

Уступка, сказала Сара, и, похоже, сейчас, в ноябрьских сумерках, срок уступки истекает.

Что ж, пусть пользуются последними, нелегко доставшимися минутами, пусть добирают уступку до конца. А потом расстанутся навсегда. Если расстанутся.

Или исчезнут вдвоем, растворятся в ночи.

Как понять по освещенному окну, что у них на уме? Ряды ничего не говорящих окон, свет включается, выключается. Ряды домов, глядящих друг на друга через улицу. Попробуй угадай по моему фасаду, что у меня внутри.

Уличные фонари изменили цвет — был красноватый, стал янтарный.

В пять пятнадцать (я всегда точно записываю) дверь дома открылась и появился Боб Нэш. Он нес два чемодана, один большой, другой поменьше, и вид у него был сосредоточенный. Вид человека, исполняющего какое-то опасное задание, — можно подумать, в чемоданах лежала взрывчатка. Мне вспомнился рассказ Сары о том, как он носил в дом коробки, а Кристина сидела на кухне и силилась не разреветься.

Он был в костюме, но без галстука. На лоб упала темная прядь, которую он не мог отвести — обе руки были заняты. Чемоданы выглядели новыми. Он захлопнул за собой дверь и понес их к машине. Откуда я смотрел, не видно было, есть ли там уже какой-нибудь багаж (его собственный). Он запер багажник и двинулся обратно. На крыльце приостановился и глубоко вздохнул — но он же тащил чемоданы. Открыл дверь ключом и закрыл за собой.

Прошло минут пять — может, чуть больше.

Оглядываешь все, запоминаешь. Мысленно в последний раз фотографируешь. Родные стены — и в то же время не родные.

Свет наверху погас. Потом оба вышли. Он уже при галстуке. А она — можно подумать, предстояла ответственная встреча и надо было произвести впечатление, выступить в какой-то роли — была в строгом элегантном темном костюме. Под ним — светлая блузка с круглым вырезом.

Я видел ее первый раз, если не считать той фотографии. Совсем другая женщина, ничего общего. Полное превращение.

Первый мой взгляд. Мне достался только краткий промежуток, когда на них падал свет из открытой двери, и лица ее я не мог хорошо рассмотреть. Я ждал чего-то ошеломительного, потрясающего — того, что сразу бы все объяснило.

Но разве я не знал уже, что не угадаешь, как оно в тебя войдет?

С плеч свободно свисает темно-красный шарф. Блестящие черные волосы. Что-то иностранное, да. И насыщенное, интенсивное. Первое, что приходит на ум, — итальянка.

У обоих пальто через руку: до машины несколько шагов. У нее компактная сумка ящичком, какие разрешают брать в салон, и маленькая сумочка на плече.

Дверь за ними закрылась. Никакой значимой паузы.

Пара образованных, целеустремленных людей — пара в том или ином смысле. Впереди какие-то дела, время распланировано. Может быть, муж и жена, может быть, нет, может быть, связаны только профессионально. Два человека, отправляющиеся в деловую поездку с целями то ли совершенно законными, то ли совершенно незаконными, то ли смешанными.

Попробуй пойми.

Спустились с крыльца. Из двоих она выглядела уверенней, двигалась быстрей. Бывают такие отношения между мужчиной и женщиной, в которых он — своего рода якорь, а она физически лидирует.

Костюм, думаю, купил ей он. Прощальный подарок? Она закрыла подбородок шарфом — что-то вроде маски. Режущие, энергичные шаги знающей, что почем, женщины. Беженка?

Он открыл перед ней дверь машины, взял у нее пальто и сумку, положил на заднее сиденье. Быстрый перемах ее ног в кабину — и она пропала из виду. Ноги что надо. Через четыре часа он будет лежать мертвый, а она и знать не будет. Он обошел машину и, прежде чем сесть за руль, странно, коротко крутанул головой: посмотрел вверх, вокруг и назад.

33

Первый час. Хватит. Встаю со скамейки. Я ждал достаточно. Вполне достаточно, чтобы уважить, чтобы не скомкать. Вполне достаточно, чтобы получить все депеши из мира мертвых, какие могут прийти.

Нет, сердце мое, ничего. (Я не стану ей лгать.) Мертвые ничего не говорят. Они не умеют прощать.

На этой скамейке только одно имя: «Джон Уинтерс. 1911–1989». Но она из добротного, долговечного тика.

Моя жизнь снова составляется, берет свое.

Иду к машине. Теперь, когда я на ногах, чувствую легкую дрожь. В ноябре не рассиживайся. Джон Уинтерс. День по-прежнему ярче яркого, небо просто полыхает голубизной, но уже сейчас, чуть после полудня, есть ощущение спешки и скоротечности, какое бывает в ноябре даже в ясную и безветренную погоду. Уже выдыхается, уже идет на убыль.

34

Марш спросил: «С миссис Нэш? Это с ней произошло что-то нехорошее?»

Она была дальше по коридору. Ничто теперь не останется для нее прежним.

Он смотрел на меня, вчитывался в мое лицо.

«Разве не наоборот? По-моему, с ней произошло что-то хорошее. Муж вернулся, девушка уехала. Все как она хотела».

«Да».

«И что же?»

«Это не мое дело».

«Не ваше? — Он смотрел на меня. — Я мог бы сказать, что и не мое тоже. Когда миссис Нэш пришла вас нанимать, не показалось ли вам, что она хочет отомстить?»

«Нет. Точно нет. Она хотела вернуть мужа».

«Вы уверены?»

«У меня было много клиенток, которые хотели отомстить. Понятно бывает».

Иной раз едва она переступит порог.

«И все-таки это объяснение. Суд его примет. Почему именно сейчас? Потому что все время имела это в виду. Ждала, пока он вернется, пока вообразит, что теперь можно начать с чистого листа…»

«Она приготовила ему ужин. Его любимое блюдо. Накрыла стол. Вы же видели…»

«Вот-вот. Мщение. Театральный элемент. Люди вытворяют и более странные вещи. А вам не кажется, что она не в своем уме?»

Он сам не верил тому, что говорил, — мне это ясно было. Турусы на колесах. Он проверял меня, испытывал.

«Суд не будет разбираться», — сказал я.

«Может, и не будет. Как повернется. А откуда вы знаете, какое у него любимое блюдо? Она вам сказала?»

Он смотрел на меня.

«Вы же видели ее, — сказал я. — Не так она выглядела, как если бы замышляла убийство. Не так, как если бы спланировала все заранее».

(Выглядела она — хоть и повторяла раз за разом: «Я это сделала, сделала» — так, словно совершенно не понимала, что сделала.)

Он смотрел на меня. Выдержал паузу.

Мог бы сказать: не так, как если бы она спланировала все заранее.

Твое последнее дело. Как ты его ведешь? Пускаешься во все тяжкие, гонишься неизвестно за какими химерами, нарушаешь все правила?

Если бы можно было подогнать самооговор к фактам, я, может быть, сказал бы сейчас: так, ладно, я это спланировал. Сговорился с миссис Нэш насчет убийства ее мужа. Подбил ее на это. Поехал за ним в аэропорт, сообщил ей по телефону, что и как. Потом для верности следовал за ним всю обратную дорогу…

Фальшивые показания (подлинные лежали на столе и ждали моей подписи): я это сделал, я.

Турусы на колесах. Но люди порой вытворяют невероятные вещи. Приходят в полицию (в каждом участке помнят такие истории) и признаются в преступлениях, которых не совершали.

Он теребил галстук. Может быть, думал: если она чокнутая, то запросто и он…

Но человека не сажают за то, что у него в голове.

«Да, я ее видел», — сказал он.

Комнаты для допросов. Два детектива-инспектора. Странно оказаться по ту сторону закона.

Не потому ли мы оба в юные годы — в те давние простые, определенные годы — выбрали эту, правильную сторону?

(Да, сказал он мне позднее во время гольфа.)

Хороший поступок, верный. Своего рода страховка: на нужной стороне с самого начала. В любом случае — не худший выбор для таких, как мы. Для крепко стоящих на ногах парней, которые в школе не питали особой любви к блюстителям порядка (и дома не без проблем).

Трудные школьники (и Марш, догадываюсь). По бумагам не ахти, но внутри доброкачественные. Годные для того, чтобы служить закону.

А теперь поглядеть на Марша перед пенсией — вылитый учитель, усталый учитель (в глазах временами строгий кремень). А что до меня… Из-за училки опять сижу в полиции. Потому что даже училкам случается иметь неприятности с законом.

Насколько проще было в те давние годы, когда полицейские еще не были для всех и каждого дерьмом, мусорами.

Он, похоже, прочел мои мысли.

«Можно с ней повидаться? Очень вас прошу».

Одно это «очень прошу» стоило признания.

Он строго на меня посмотрел. Усталый учитель — такой, который, если повезет, спустит тебе твои шалости. Но даже усталый учитель может поставить тебя на место. Даже дружелюбный на вид полицейский может напомнить тебе, что с властью не шутят.

С той поры я вижу ее только так — с разрешения.

«Этого я вам позволить не могу», — сказал он.

Должность не дает ему такого права — должность, с которой он скоро расстанется. Дома ждет жена, скоро получит его навсегда.

«Это невозможно, вы же знаете порядок».

А Боб Нэш лежит на стальной кровати. Знаю я порядок, знаю.

Его последнее дело. Я мог выбить его из седла, толкнуть в расселину.

Это был я — моя вина. Берите меня вместо нее.

На что иначе любовь?

35

Запускаю мотор. Окончились еще одни похороны, многолюдные, все большими группами идут к машинам, рассаживаются, и я в своей, затесавшись в их вереницу, чувствую легкую неловкость. Нет, я не с вами. Просто приезжал побыть у могилы. В другой компании.

Маленькая стрелка с надписью «Выход». Даже здесь нужна организация транспортных потоков, чтобы отбывающие не мешали прибывающим, не нарушали их медленного равномерного движения за катафалком. Чтобы и в загруженный день — такой, как сегодня, — каждая группа получила свой, пусть недолгий, промежуток времени, когда можно вообразить, будто только твое сегодня и значимо, только ты здесь по серьезному делу.

Как приходящие ко мне клиентки.

Только ты что-то для меня значишь, только ты.

Как мы такое решаем?

«Выход». Странное, если подумать, слово для кладбища. Должно быть последним словом перед тем, как ты сюда попадаешь. Здесь все навыворот.

А там, где сейчас Сара, «выход» — слово малоупотребительное. И никаких услужливых стрелок. Все крутится внутри.

Пока Сара не стала моей учительницей, я не слишком много думал о словах. Никогда не разглядывал их на свет.

«Ты это можешь, Джордж. Записывай все».

Не просто письма. Курс заочного обучения, домашняя работа. Уже не умоляющие послания в темноту. Прошу Вас, давайте встретимся…

Частные уроки по особой программе.

«Каждый раз хоть что-нибудь мне приноси».

А раньше не был мастером излагать что-либо на бумаге. Теперь я ее глаза, ее агент в мире, ее посланник. Нужен стимул, мотив. То же самое с преступлением. Не знаешь, что у тебя внутри.

Помню, как она мне однажды сказала про мою последнюю писанину (я всякий раз ждал вердикта, как от Элен насчет стряпни): «У тебя получается, Джордж. Ты можешь, в тебе это есть. Я тебе больше не нужна».

«Тут ты ошибаешься», — сказал я.

Из тюрьмы в тот день выходил — плыл по воздуху.

Смотри, запоминай, записывай. Ношу с собой блокнот, как добросовестный полицейский. Можно подумать, веду особое дело, требующее полной загрузки. Единственное дело — единственное, которое что-то для меня значит.

Вереница машин, в которой я еду, ползет среди кипарисов и других хвойных, потом среди лиственного золота, потом вдруг останавливается. По обеим сторонам блестят могильные камни. Там и сям яркие цветы.

Вспоминаю девушку в цветочном магазине. Как она переходила со света в тень и обратно. Чья-нибудь дочь. Цветут (Элен, правда, отрастила шипы). А что такое мы с Сарой? Поздние цветы, вроде хризантем. Ноябрьские — неизвестно откуда. Тепличные. Тюремные.

Солнце сквозь ветровое стекло, как будто я растение в оранжерее.

Патни-вейл. Долина Патни. Звучит так, словно это какой-то потерянный рай. Здесь и правда тишь да гладь. Для полиции забот немного. Разве что мелкие транспортные заминки. Никаких нарушений общественного порядка. Единственный спокойный пятачок на свете. Чего же тогда мы выстроились в очередь на выход?

Опять медленно двинулись к воротам, за которыми все изменит скорость. Надгробия смотрят на нас, провожают, выстроившись в безмолвный и неподвижный почетный караул. Все навыворот. Отдают почести уходящим живым — приговоренные часовые.

Кроме Боба, если он смотрит. Он-то никаких почестей мне не отдает.

Едет, подлюга. Замешался среди других. Прикидывается, мошенник, таким же, как все, прикидывается, будто горюет.

Странное последнее-движение головой перед тем как сесть в «сааб».

Вот он, гад. Едет. Цветы положил, совесть чиста.

36

Злостный — вот какое слово было пущено в ход.

Что-то в этом слове телесное, физическое. Поднимающийся в горле черный вкус, распухший больной язык. Как будто в тебе нашли какую-то порчу, злокачественную опухоль, и это теперь ты, это теперь твое навсегда.

Злостный нарушитель. Лицо, причастное к полицейским злоупотреблениям. В другое время дело, скорее всего, ограничилось бы служебным взысканием, выговором, временным отстранением. Уже изрядный позор. Но тогда все кому не лень говорили о злоупотреблениях, и сверху оказывалось давление, и люди потеряли доверие к полиции — поэтому нужны были примеры, нужны были козлы отпущения. И вот я уволен, а Дайсон гуляет на свободе.

Справедливость: еще одно слово.

А если бы (как мне почти удалось) я припаял ему хороший срок, я получил бы благодарность, и только.

Я сказал: посмотрите, чего я не сделал. Не использовал полицейскую власть в личных интересах. Не закрыл ни на что глаза. Не закатал невиновного для раскрываемости.

Без толку. Ты вот как на это дело взгляни, говорили мне (или я читал в их глазах): мы жертвуем тобой ради блага полиции, ради чего-то большего, чем ты, ради нашей общей репутации, ради отбеливания нашей чумазой рожи.

А ты, между прочим, еще легко отделался, ты же схватил за горло свидетеля…

Злостный. Слово нешуточное: болезнь, порча. Брошен в одну кучу с подонками. Как преступник: пусть даже он только раз нарушил закон, клеймо на нем навсегда.

Не просто превысил полномочия. Согрешил.

Надгробия блестят на солнце. Это место, если подумать, должно быть пронизано порчей… Не такое уж милое уютное сообщество.

Всегда, конечно, был этот налет — этот ежедневный, будничный налет. Грязная порой работа. Всякое приходилось вычищать. Скверная порой работа. А полиция порой — сама скверна. И ты порой приносил это на себе домой (когда тебя наконец отпускали домой): какой-то запах в одежде, в волосах. Домой к жене и дочери.

Спустя какое-то время это перестает смываться. И ты лишаешься даже благопристойного служебного запаха формы. Дух проникает в твою гражданскую одежду — в ту, что позволяет тебе смешиваться с врагами. Несешь этот дух домой.

Значит, это у Рейчел вызревало долго? И то, что со мной случилось, стало просто последней каплей? Или иначе: ей сделалось тошно от моего запаха. А я-то думал, что более-менее это освоил, этот трудный фокус под названием «работа-дом», этот переход границы всякий раз, как открываешь дверь своего жилища.

По крайней мере в одном направлении. Домой. На работу — часто в синяках по милости Элен.

Но хотя бы с Рейчел. Ладно, допустим, иногда со мной было тяжело, очень тяжело. Синяки, синяки…

Но теперь она получила возможность обвинить во всем меня. Налет — это я сам. Не суженый — подсудимый. Не жена — судья.

Вереница автомобилей медленно тянется из ворот, едет по кольцевой развязке, все еще похожая на чинную процессию, потом поворачивает, набирая скорость, на подъездную дорогу к шоссе A3. Машина за машиной возвращаемся в мир.

Мне кажется, Рейчел так по-настоящему и не отказалась от своей религии. Я имею в виду бога как большого строгого отца.

У меня такого бога не было никогда, меня, слава богу, воспитывали иначе. Хотя в церкви мой папаша бывал частенько — снимал счастливые пары.

Я часто задумывался, каково приходилось Рейчел в детстве. Бог смотрел на нее с высоты, она возводила к нему глаза, послушная, испуганная. Потом однажды, когда стала старше, решила: да нет там наверху никого, только я внизу, и все.

Меня иначе воспитывали. Но все равно где-то что-то улавливаешь насчет Бога. Запах его какой-то чуешь, точно церковный. Я запомнил прочитанное где-то вслух: нет, мол, такого грешника, которому Бог не подставит страховочную сеть своей любви.

Рейчел так полностью от него и не отказалась, вот что я думаю.

Есть он там наверху или нет, я не знаю, и насчет сети тоже не знаю. Но думаю, что так должно быть здесь, у нас. Хоть один человек должен найтись, который подставит тебе сеть. Что бы ты ни сделал, как бы ни напакостил. Это не вопрос правильного и неправильного, что хорошо, а что нет. Это не вопрос справедливости.

Даже для Дайсона кто-то должен найтись. Не знаю кто. Знаю только, что не я.

Сворачиваю на подъездную дорогу и жму на газ. Еду, наконец-то еду. Вылетаю на A3.

Что бы ты ни сделал, как бы дурно ни поступил. Даже если ты злостный нарушитель. Даже если ты совершил худший проступок на свете, такой, на который никогда в жизни не считал себя способным, и убил другого человека. Даже если этот другой — тот самый, кому ты в прошлом подставлял сеть.

37

Марш посмотрел на меня долгим взглядом. Лицо суровое, твердое, как будто он решает, казнить меня или миловать.

Даже усталый учитель может показать тебе где раки зимуют. Даже дружелюбный на вид полицейский может вогнать тебя в холодный пот. Работа в полиции — это власть (многие поэтому и идут). Власть, которая уходит от них, когда они уходят на пенсию.

Твое последнее дело. Можешь вести его так, можешь этак. Все равно скоро вольная птица.

Потом его лицо смягчилось. Стало лицом человека, которому требуется помощь, которому нужно сделать прыжок.

Было около часа ночи. Мои показания лежали на столе под его рукой. Он пододвинул листки ко мне.

«Ну ладно, — сказал он. — Я думаю, достаточно. Подписывайте».

38

Останавливаюсь где обычно. Еще нет и четверти второго. Два часа с лишним в запасе. Но это долгая процедура, никто там не старается ничего тебе облегчить. Учишься приезжать загодя. Сначала передача, всегда волокитное дело, потом само свидание. Заявляешь о себе у входа и ждешь. Это добрый час. А если проголодался…

Учишься класть на это целый день. Следующий раз — только через две недели. Очень часто я приезжаю даже раньше сегодняшнего (сразу сюда, без кладбища) и только рад этому. Побыть близко.

И всегда, запирая машину, думаю: настанет день, когда это произойдет в последний раз. Настанет день, когда я отойду от машины один, а вернусь не один.

Столько всего привычного, что становится частью тебя, как рукав, как кожа. Поездка на работу, дверь, лестница. Рита со вскипяченным заранее чайником.

Наблюдаешь за кем-то — изучаешь его привычки, ежедневные маршруты, чтобы знать, когда он от них отступит.

Хотя этот маршрут у меня не первый. Девять месяцев она пробыла в Эссексе — поездка в Саутенд занимала целый день. Потом, по счастливой случайности, обратно сюда. И в любой момент могут опять куда-нибудь перевести — мы оба это знаем. Ни с того ни с сего.

Но если это случится, я готов. Буду ездить. Я узнал, где они все расположены — тюрьмы, куда берут женщин с пожизненным на второй, на третьей стадии.[4] Точки на твоей карте.

Отстегиваю ремень и лезу в бардачок. Большой незапечатанный коричневый конверт. Пролежал там весь день. Мое очередное приношение, двухнедельная работа — разумеется, вынут и просмотрят, прежде чем передавать. Мне без разницы. Привык. Пусть читают каждое слово, если им надо. Это не любовные письма, немножко другое. Репортажи из внешнего мира с двухнедельным интервалом.

Пусть себе хихикают, пусть думают что хотят. Надзиралки. Надзорки.

Джорджи-Порджи наш. Ездит и ездит, все ему мало.

А другой конверт обычно лежит у них, дожидается меня. Что-то отдаю, что-то забираю. Мое предыдущее с ответом учительницы. Сарины репортажи, впрочем, невелики. Тюремная рутина — что о ней писать.

Есть кое-что другое, про что она пишет. Императрица Евгения.

(Особой проблемы это не составило. Дали, конечно, отсрочку — ввиду тяжелых обстоятельств. Был договор с издательством, она уже начала — и отказалась от дальнейших выплат. Работа не ради денег. И кому, собственно, какое дело? Можно и не писать, что переводчица этой книги отбывает наказание за убийство.)

Переводчики так и так теневые люди, промежуточные люди.

По крайней мере, это держит ее на плаву. Этакий плот на троих. Она, я и императрица Евгения. На четверых: еще старый муж-император. Мы с Сарой разговариваем о них как о знакомых.

«Как поживает императрица?»

Надеваю куртку. В конверте, кроме моей писанины, чистая бумага. Она тратит всю, какую может получить.

Сую конверт под мышку, запираю машину. Потом иду не к тюрьме, а в другую сторону. Есть время перекусить. Большая улица в пяти минутах. Если не сандвич на скамейке, если не крошки мертвым — ладно, пусть тогда «Ланчетерий».

Улица застроена жилыми домами (а тюрьма — вот она, рядом). До конца, налево, потом направо. И сразу магазины, транспорт, люди. «Сейфуэй», «Аргос», «Маркс энд Спенсер». Вспышки солнца на стеклах машин. У света медно-красный оттенок. Лица прохожих — как трассирующие снаряды.

Закусочная полна народу. Входишь точно в машинное отделение. Шипит и фырчит кофейный автомат, повторяются скороговоркой заказы. Время ланча. Шаркающая очередь — передо мной шестеро или семеро, но я не досадую.

Это новое во мне сейчас: не досадую на задержки. Могу ждать. Нетерпеливостью больше не страдаю. Проволочки, очереди, пробки, отсрочки — ничего страшного. Побывал на кладбище, купил сандвич…

Стоишь в очереди — можешь наблюдать, приглядываться. Стоишь в очереди — думаешь обо всех других очередях, в которых мог бы оказаться, обо всех ужасных шаркающих очередях.

Так или иначе, бывает ли жизнь, которая наполовину не состояла бы из ожидания? Жизнь, не продырявленная тут и там пустотами? «Время терпит». «Не суетись». Быстро хорошо не будет — ни в готовке, ни в остальном. Хотя за этим прилавком они ох как шустрят.

Помимо прочего — детективу без этого никуда. Если не умеешь дождаться, выждать…

Здесь меня уже, конечно, знают. Завсегдатай. Раз в две недели как штык. Иногда еще заезжаю просто оставить передачу. Одежда, одно, другое, что они там разрешают. Служба доставки.

Вот и прилавок. Мне кивают, узнали. Способны ли догадаться, зачем я тут бываю, — другой вопрос.

Этот? С конвертом под мышкой? Он только-только с кладбища, там стоял у могилы убитого человека. Теперь хочет увидеться с женщиной, которая его убила. В промежутке ест сандвич и пьет капучино.

Сандвич с курицей, зеленью и обжаренным красным перцем. Хозяева — испанцы. Сара умеет по-ихнему. «Ланчетерий». Старое доброе испанское словцо.

Есть свободное место — табуретка у окна. Кафе «Рио». Интернациональный мир.

Как она переживет этот день? Полвторого. Представляю себе надгробие — красноватый свет, искрящийся гранит. Могила, к которой год теперь никто не придет.

Минут через двадцать двинусь обратно и встану в другую очередь.

39

«Сааб» тронулся с места. Я за ним ярдах в тридцати. Когда он повернул на оживленную Фулем-роуд, я уменьшил дистанцию и чуть не врезался ему в бампер — так боялся упустить.

В темное время суток непросто следовать за машиной. Отстанешь — видишь только задние огни, а они у всех одинаковые.

С другой стороны — трудней, конечно, понять, что тебе пристроились в хвост. Приходило ли им вообще такое в голову?

Лилли-роуд… Потом по Фулем-Пэлис-роуд до Хаммерсмита. Потом шоссе А4 и автострада М4 — обычный путь в аэропорт Хитроу. Пять тридцать: густой и медленный поток машин в сторону Хаммерсмита, и, значит, я могу держаться близко. Часто так близко, что вижу их затылки.

А как насчет чтения их мыслей? Если они решили вместе дать дёру — наверняка это скажется, наверняка будет какой-то пульс, какая-то вибрация в них обоих, заметная даже по положению голов. Если же намерены распрощаться…

Фулем-Пэлис-роуд. Мимо больницы Чаринг-Кросс, где он работает. Где осматривает женщин.

И будет работать дальше? Повернул ли он в ту сторону голову, невольно, пусть даже на секунду, или заставил себя смотреть только вперед?

Когда следуешь за кем-то, а он не знает, трудно не почувствовать трепет власти. Как будто можешь решать их судьбу. Твоя подошва над семенящим жуком.

Таинственное побуждение оберегать.

Кольцевая развязка у Хаммерсмита. Они свернули налево на А4. Там поток убыстрился, и держаться близко стало труднее. Но он не торопился, ехал в медленном ряду — два ровных красных огня. Ехал не так, как если бы ему не терпелось оказаться далеко.

Думаю, я знал уже тогда. Она улетала. Она улетала от него. Есть вещи, которые выводишь, высчитываешь головой, есть — которые знаешь нутром. Он сказал Саре правду. У него щелкают последние безвозвратные минуты.

А4, потом М4.

И все же, и все же. Он сидел за рулем, машина была в его власти, все было в его власти. Приближался поворот на Хитроу, и тут-то он мог выкинуть какой-нибудь сумасшедший номер. Мог внезапно газануть. Выжать педаль до отказа, выйти за все границы, лишь бы не дать ей улететь.

Последняя безумная надежда. Его надежда? Или моя? Он про это думал, я про это думал — бывший полицейский, который в свое время полгода проработал на угонах. Ладно, сынок, если любишь с ветерком… Не слежка — погоня (не потому ли в полиции, на самом-то деле?). Под конец — просто охота, беззаконие охоты.

Лицо Дайсона, когда мне пришлось ему сказать, что я превысил полномочия.

А Кристина возвращается — если возвращается — туда, где идет игра без всяких правил.

Три съезда с автострады перед Хитроу, не считая поворота к четвертому терминалу. Возможности стремительно тают, минуты щелкают. Потом громадный аэропорт всосет тебя и охватит, как сеть.

Он держался медленного ряда — того, с которого можно повернуть к первым трем терминалам.

И все же, и все же. Что-то еще может произойти, в последний момент они могут развернуться. Нельзя забывать и про план «Б»: что пройдут регистрацию вместе, как намеревались с самого начала. Предъявят посадочные талоны, и привет. Потому-то он и едет так ровно, так спокойно.

Съехали с автострады, движемся к аэропорту. Рев низко летящего лайнера.

Я знал нутром, что они расстанутся. По туннелю под взлетно-посадочными полосами черный «сааб» ехал мрачно и торжественно, точно катафалк. Точно назад пути уже не было.

Умом я, должно быть, радовался. Но нутро жаждало одного — оказаться неправым.

40

Приходя на свидание в тюрьму, словно бы репетируешь посадку. Пробуешь на вкус, что такое наказание. За тобой захлопываются двери. Система и ее запах поглощают тебя. Тебя обыскивают, отсчитывают и отмечают. Краем сознания начинаешь сомневаться, что тебя выпустят. Потом, когда твое время заканчивается, происходит маленькое чудо. Можешь, оказывается, выйти на волю. Делаешь тот простой шаг, что для живущих здесь совсем не прост, а то и немыслим.

Может быть, через это всем надо пройти. Опыт, привилегия. Знать, что это такое — покинуть мир и вернуться.

Встаю в очередь у входа. Через дорогу — новенький «центр посещений», но он еще не открылся, так что мы ежимся на улице, как бездомные.

Знакомые лица. Всякий раз есть и дети, дети без мам, под присмотром кого-то еще. Кивки, мимолетные улыбки. В целом, если не считать детей, мы народ неразговорчивый. Мы не друг с другом пришли повидаться, и если создается впечатление, что мы какая-то особая группа избранных, то это впечатление обманчиво.

Над нами высится кирпичная стена. Кто-то горбится, кто-то переминается с ноги на ногу — невтерпеж оказаться в тюрьме. Но пока мы дрожим в тени, кирпичная кладка наверху румяно сияет, как корка свежеиспеченного хлеба. Солнцу это тоже трудности не составляет — этот простой шаг, который вовсе не прост. Оно легко может перемахнуть через тюремную стену.

Привилегия избранных. Все шаркающие очереди.

Для меня это привилегия в самом что ни на есть прямом смысле. Драгоценнейшие минуты жизни. Так и хочется сказать, когда выпускают отсюда: «А можно остаться? Это обязательно — уходить? Я бы с удовольствием тут поселился, был бы предлог. Нельзя ли что-нибудь на меня навесить?»

Есть, правда, закавыка: тюрьма женская. Как ни старайся, ничего не получится.

Пять минут четвертого. Пора. Отпирают. Медленно продвигаемся вперед, и хотя они высматривают новые, незнакомые лица, мой желудок, как всегда, перекручивает узлом. Как будто меня могут остановить, как будто меня ждут хмурый взгляд, выставленный палец, отгоняющий взмах. Нет, не вы. Вам сегодня нельзя.

Желудок схватило и не отпускает. Но, как всегда, не забываю наполнить легкие. Это превратилось в ритуал, в суеверие, в необходимое условие. Как ныряльщик. Порция свободного воздуха.

Как будто я могу удерживать этот воздух, пока миную все двери, пока прохожу все проверки и обыски, пока в помещении для свиданий наши губы не соединятся.

Как будто нам разрешено целовать друг друга в губы…

Надзирательницы здороваются: «Привет, Джордж». Вещи надо оставить в шкафчике. Карманы вывернуть. Похоже на старые времена, на полицейский участок. Никаких бумажников, ключей, бумажных денег, сигарет. Заглядывают в рот, в ботинки. Иногда приводят собак.

Меня обыскивают быстро, скорей ради проформы, не дотрагиваясь до определенных мест. Шутки про эротический массаж — для нас пройденный этап, но могу точно сказать, что запах секса — секса без секса — примешивается к запаху любой тюрьмы.

Хотя здесь он не бывает таким сильным, как в мужских тюрьмах. Здесь — парфюмерное амбре в дни свиданий. Принарядиться и все такое. В меру возможностей.

Вроде моих клиенток — по крайней мере некоторых. Сигнальные волны аромата. Рита сперва оценивает женщин обонянием, потом взглядом, потом впускает ко мне. И никуда не деться от вопросов, которых вслух не задаешь, но (они это знают) задаешь мысленно и порой — порой на удивление быстро — получаешь ответы.

Вы по-прежнему спите с мужем? Когда последний раз?.. Значит, до сих пор близки с ним сексуально, но знаете по тому, как он…

То же самое, когда тебя здесь щупают надзирательницы: бесшумная стайка молчаливых вопросов.

Последний раз? Не было и первого.

Они смотрят на тебя. Что ж, у кого как.

А ты все еще не выдохнул.

Мою сегодняшнюю зовут Бриджет (я знаю некоторых по именам). Лет сорок, крепко сбитая, похожа на опытную дзюдоистку. Наверняка есть мужчины, падкие на тюремщиц. Как есть мужчины (я знавал кое-кого), падкие на женщин-полицейских. Женщины в форме, надзорки. Дисциплинирующий момент.

Я-то? Я последнее время больше по училкам.

Бриджет говорит:

— Привет, Джордж. Как дела?

Охлопывает меня, я поднимаю руки. Мы уже прошли стадию молчаливых вопросов. Сейчас она смотрит на меня с каким-то даже уважением.

— Денек-то какой красивый, — говорит она.

На секунду задумываюсь: знает или нет? Может, все тут знают, может, ведут особый журнальчик дат?

— Но холодно, — отвечаю.

Шаг всего. Но уже другая страна, другой мир. И если тебе тут жить, стараешься выжить. Есть разные способы, и один из них — принимать это, изо всех сил этого желать: где еще тебе место? Ты сделала нехорошее дело (худшее из нехороших дел) и должна понести наказание. Раньше — не так уж давно — тебя даже не оставили бы в живых.

Желание быть запертой. Желание забыть, что раньше ты разгуливала в том мире, другом, далеком, по ту сторону стены. Его никогда не было, ты никогда в нем не жила.

Вначале она меня ненавидела. Я это видел — это было ужасно — по глазам. Незваный гость, живое напоминание, пришелец, вторгшийся в ее пространство. Первые три месяца вообще отказывалась от свиданий и не звонила, хотя они могут звонить. Заключенный решает, приглашать или нет, в этом одном он властен. Прошу, дескать, к моему шалашу.

И конечно же я боялся. Такое преступление — тебя возьмут под пристальный надзор.

Боялся и сомневался? Хотел на попятный? «Не в своем уме», — так Марш сказал. Боялся и не мог поверить. А она — могла? Что это с ней происходит. Я, старый полицейский, думал, как будто не знал закона: ей — пожизненное? Нет, не дадут. Быть этого не может.

Только письма, мои безответные письма. Письма в немоту. Потом вдруг ответ. Я вытаращился на него. Потом однажды чудо. Уступка. Ее заявка на свидание. Но даже когда мы свиделись, когда она мне позволила, — ее глаза! Как будто и я для нее мертв, и она для меня.

Он перестанет, сдастся, я его заставлю. Потом буду одна, потом совсем окаменею.

Я сказал себе: продолжать, держаться. Чего ты ждал? Что тебя примут как родного, вознаградят, обласкают?

Мне не нужна твоя жалость, Джордж, мне не нужна твоя благотворительность, черт тебя подери.

Я тебе этого и не предлагаю, черт тебя подери.

Входил с полными легкими воздуха, входил чуть не лопаясь. Входил с единственным сообщением, которого она не хотела слышать: что бы ни произошло, что бы ни происходило, ты — все равно ты.

Продолжай, держись.

И я не был слепым. Я знал, что делает с человеком тюрьма. Превращает его в то, чем он и вообразить себя не мог. Получив приговор, он отправляется в тюремную больницу. Оцепенелость в ее глазах: отчасти — шок в чистом виде. Сердце мое. Я не был наивным. Раньше это была моя работа, обязанность — отправлять людей в тюрьму. А теперь полюбуйтесь на меня: сам стучусь в тюремную дверь.

Я вспоминал, как навещал Пателя в больнице. Жизнь его была уже вне опасности. Мне нужно было прощение. Словно я сам пырнул его ножом.

Не сдавайся. Это пройдет, пройдет. Это вполне естественно. Что может быть естественней: убить человека, которого любишь (любишь? любила?), а потом желать смерти себе.

Не тюрьма — могила. Как будто она лежала с ним в одном гробу. Я не мог ее вытащить. Я не мог тайком выносить наружу землю — мог только вносить воздух. Сколько его надо было внести — целую камеру? — прежде чем ненависть начала отступать? Прежде чем Сара вернулась ко мне. И к себе.

Прежде чем ты стала опять ты.

Бывают часы, дни — и всегда будут, — когда тебе по-прежнему хочется, чтобы ты не была ты. Никогда не была, с самого рождения. Или хочется верить, что это сделал кто-то другой, — как это могла быть я? Что кто-то другой совершил поступок, который приписали тебе.

Но в этот день, в особый, в годовщину дня, когда ты его совершила, ты знаешь, что поверить такому нельзя.

41

«Сааб» выехал из туннеля. Боб выбрал ряд, ведущий ко второму терминалу. Между нами было три машины. Перестраиваясь в тот же ряд, я уменьшил интервал до двух машин. Пять минут седьмого. Аэропорт с его внезапной спешкой.

«Сааб» повернул к автостоянке краткого пребывания второго терминала. Краткого? Небольшое замедление, потом мы оба въехали в здание многоэтажной стоянки и начали подъем по спирали. На четвертом этаже были свободные места, и когда «сааб» занял одно из них, я проехал мимо до конца, развернулся и встал там, откуда мог наблюдать.

Почти минуту никто из «сааба» не выходил. Последняя возможность изменить план? Принять сердцем другое решение? Ключ зажигания по-прежнему торчал в замке. Кристина по-прежнему сидела рядом с Бобом.

Хотя каким он, собственно, был — первоначальный план? «Краткое пребывание» может растянуться надолго. Машина может стоять там и стоять, пока кто-нибудь не заинтересуется, пока Саре не придется с ней разбираться — с ней тоже. Отвод глаз, недешевая бутафория, «сааб» самой лучшей модели, если план именно такой, — но все равно лишь малая часть того, что он готов бросить.

Делаешь шаг, переступаешь черту.

Но люди вытворяют и более странные вещи. А некоторым, мог он подумать, как, например, той, что пока еще была рядом с ним, выбора не остается. Отворачиваются на секунду — и жизнь за спиной взрывается.

Его самооправдание? Он взял с нее пример? Зачем избегать риска — мир не избегает.

Она сидела рядом с ним в машине и, похоже, ждала. Смотрела, как он колеблется, как он психует. Все зависело от него.

Отблески и тени мешали мне их разглядеть. «Сааб» стоял ко мне задом. Можно было бы вообразить, что машина пуста, но (колеблясь, психуя?) он еще не выключил фары.

Исчезнувшие люди… Это часто начинается с брошенной машины. На многоэтажной стоянке, к примеру. Пункт отбытия. Пункт, где по той или иной причине человек пытается стать кем-то другим, выйти из собственной жизни.

Исчезнувшие люди: тоже мой хлеб сейчас. Исчезнувшие люди и супружеские проблемы. Порой одно сводится к другому.

Он выключил наконец фары. Она вышла первой. Его дверь открылась медленней. Да, из двоих она была лидером. Она терпеливо вела его через все это, как спотыкающегося инвалида. Она из тех, что в критической ситуации берут командование на себя.

И правда: пока она шла впереди него к багажнику, я успел разглядеть в ней что-то такое, из-за чего склонный подчиняться мужчина, оказавшийся с ней рядом, вполне мог превратиться в бессловесного, послушного пса. Темные омуты глаз. Кожа словно бы бескровная под жестким светом.

Он открыл багажник, действуя точно по молчаливому приказу. Вынул два чемодана — опять два, все те же два. Он мог бы показаться ее шофером, помогающим ей с багажом в расчете на чаевые, если бы, когда он опустил чемоданы, его руки не двинулись, как к чему-то, гораздо больше в них нуждающемуся, к ее щекам. Будто ставил на полку дорогую вазу.

Я открыл дверь машины. Струя холодного воздуха. Рев самолетов и запах, резкий и слегка тошнотворный, авиационного топлива, смешанный с запахом холодного бензина от стоящих машин. Запах экстренности (он у нее есть).

Она отвела его ладони от своего лица. Нежно-твердо. В нескольких шагах от них, около лифта, стояли багажные тележки, и она решительно двинулась туда.

Нищая студентка. В этом элегантном черном костюме, бросающемся в глаза на фоне грязного цемента? Невероятно.

Она прикатила тележку. Он ждал с ее пальто. Поставил на тележку чемоданы и ее ручную кладь. Закрыл багажник, запер машину, взялся за ручку тележки и начал толкать.

Я схватил куртку. Они направлялись к лифту, повернувшись ко мне спиной, и я пошел следом.

Соблазн, конечно, был большой. Постоять рядом, дожидаясь лифта, и войти с ними вместе. Как бы они узнали? Нет, нельзя. Нарушение правил. Никогда не рискуй оказаться замеченным. Проведи границу и не переступай.

Но теперь я жалею. Вошел бы, на короткое время спуска, в их пространство. Засек бы все сигналы вблизи, под ярким светом лифта. Уловил бы запахи. Может, даже изобразил бы на лице ничего не значащую мимолетную улыбку незнакомца. Словно понятия ни о чем не имею.

Посмотрел бы на нее, на него. Он бы — на меня. И потом я всегда бы знал, что мы взглянули друг другу в глаза.

Я прошел мимо них и спустился пешком. Профессиональная осторожность плюс человеческий такт? Пусть наедине проведут эти несколько секунд спуска в зал отправления. Может быть, каждая из этих секунд…

Одно из слов, которые я узнал от Сары, слово, имеющее отношение к человеческой близости: аура. То ли латинское, то ли греческое — как «гинеколог». Означает — дыхание, дуновение, свечение.

Вошел бы в лифт — побывал бы в их ауре. Какая аура у Кристины?

А у Сары?

Спускался я медленно. Когда я оказался в переходе, ведущем к терминалу, они уже вышли из лифта и были на несколько шагов впереди.

Аэропорт похож на конвейер: желоба, рукава, фильтры. Громадная перемалывающая система, которая уничтожает ауру, — но она же порой выявляет ее. Столько отправлений, столько прибытий; попробуй отличи простое прощание от агонии, друзей от любовников. Людей охватывает волнение, они обнимаются, смотрят друг на друга, целуются. Что означают эти мокрые глаза? Жду тебя в субботу? Прощай навсегда?

Все эти нежности в общественном месте. Но здесь это обычное явление, здесь это в порядке вещей.

Помимо прочего — мечта детектива. Ты часть толпы. На тебя не обратят внимания, пусть даже ты заденешь их плечом.

Но можно и не быть детективом. Что-то в крови. Кто этого не делал — не стоял, не сидел, вглядываясь, на краю большой толчеи? Кто при этом просто так, любопытства ради, не выхватывал взглядом, точно шпион, какую-нибудь одинокую фигуру или пару, не следил за каждым их движением, не пытался читать по губам? Не задумывался, что они собой представляют?

Взять, например, вот этих двоих: редкой красоты девушка (итальянка?) и приятный на вид, но чем-то озабоченный мужчина средних лет.

Зал отправления, зал прибытия. Регистрация этажом ниже — они упустили из виду знак. Я последовал за ними вниз, увидел, как они встали в очередь. Рейс 837 в Женеву. Очередь довольно длинная.

Времени у них осталось совсем мало (если, конечно, все обстояло именно так): пока движется очередь. Кристина играла роль стабилизатора. Боб то и дело смотрел на часы. Нервозность приговоренного? Или беглеца? Он беспрерывно ее трогал — то талию, то руку, то плечо, то проводил ладонью по ее волосам от затылка до шеи.

Шаркая, они продвигались вперед. Может быть, это было ужасней, чем оба предполагали. Она была стабилизатором, жестким, почти жестоким. Может быть, думала: хоть одному из двоих надо проявить твердость. Он сказал, что выдержит, но теперь, у барьера, начал оползать, отставать, рассыпаться.

Если все обстояло именно так.

Разве гинеколог не должен уметь сохранять спокойствие?

Два билета или один? Я все еще не был уверен. Для отвода глаз они могли ограничиться ее чемоданами. Люди иногда уходят в другую жизнь ни с чем, кроме одежды, которая на них. Его ладонь у нее на шее.

Теряешь, чтобы не разлучаться с любимым человеком. Любовь — это не значит иметь, владеть.

Я все еще не знал.

42

Ее глаза сегодня глядят сквозь меня, точно на кого-то другого, дальнего.

Спрашивает:

— Ты был?

— Конечно. И цветы положил. Розы. Роскошный день выдался.

И это, конечно, кажется ошибкой. Вдвойне: и сказать такое, и сам факт. Роскошный день, как по заказу.

Как она его переживет?

На лбу желвачок, тугой, как вопросительный знак. Она всматривается в мое лицо. При этом в глазах какая-то стеснительность, уголок рта стыдливо поджат, как будто она хочет сказать: знаю, Джордж, что это нелепость, знаю, что я дура, но…

И, может быть, она думает то же, что и я: примерно так было и два года назад. Она дала мне поручение и хотела знать, как я его выполнил.

Что мне сказать? Депеши от него нет, я пришел не как его посланник. Просто пришел к тебе на свидание, как в обычный день.

— Выглядело все… нормально. Выглядело… так же.

Что мне сказать? Что он остался на месте? Что он никуда оттуда не собирается? Что он заверил меня: мол, буду тоже вечно ждать?

И я знаю, что она не верит в призраков. По крайней мере в обычные дни.

Однажды сказала: «Преследует? Одержима? Нет, это слишком простые слова. Что-то другое со мной…»

Но она бывает с ним в сновидениях — я знаю, она мне говорила. С Бобом, хотя он мертв, хотя она сама же его и убила. Это, пока она не проснулась, кажется несущественным обстоятельством.

А я бываю в сновидениях с Сарой — в моих сновидениях и в ее (она мне говорила), — хотя она здесь, в тюрьме, что тоже кажется несущественным. Здесь мы едва можем коснуться друг друга.

В сновидениях нет запертых дверей.

Говорю:

— Я там стоял, сердце мое. Я не могу за него ничего сказать. И сам он не может.

Это чуть ли не жестоко — как объяснять что-то страшное ребенку. Обычно, наоборот, она моя учительница, а я ребенок, мальчик, посещающий эту специальную школу.

— Я довольно долго там простоял.

(Дал ему время, дал ему шанс.)

Я очень хорошо знаю, какое слово она хочет услышать — или что-то похожее, близкое, хоть обещание, хоть намек. И она знает, очень хорошо знает, что ничего не услышит.

И видит Бог, хотя кое-кто может заявить, что она полностью исключила такую возможность (да и какое, собственно, преступление он совершил?), она его простила.

Но я не могу сказать это за него. Могу только сказать, и сказал, что сам ее простил. Тысячи людей не простили бы, а я простил. Тысячу раз.

И видит Бог, жертвы убийств всегда вызывали у меня мысль (а я немало их повидал): с какой стати, если оживет, должен когда-либо прощать? И оставшиеся в живых, покалеченные, но способные говорить: с какой стати должны когда-либо прощать?

С какой стати Патель должен простить Дайсона или меня?

— Это всего-навсего могила, сердце мое. Я там постоял.

Уголок рта поджимается сильнее. Чего она ожидала?

Ни решетки, ни барьера. Голый стол, привинченные к полу стулья. Можно коснуться друг друга, можно обняться. Раз в две недели — объятие. Разумеется, не наедине, в той же комнате все остальные, и за вами наблюдают. Надзорки могут видеть каждое твое движение, слышать, если захотят, каждое слово. Работает видеокамера. Но через какое-то время это перестает мешать. В общем-то похоже на посещение кого-то в больнице. Можно попросить чашку чаю. У некоторых коек оживленные разговоры, у других не знают, что сказать.

Игровая зона для детишек. Плач младенцев. Некоторые прямо здесь и живут. Больница, ясли… Можно и обознаться.

Она не сдается. Спрашивает:

— Но как по-твоему?

Что мне сказать — что, по-моему, надгробие выглядело не таким твердым, не таким каменным, не таким неумолимым?

Или сказать: «Я его ненавидел. Немножко. И даже больше чем немножко. У меня был этот… дрянной вкус во рту». Знает, что я думаю именно это. И как ей меня винить — ей, которая его убила, — за то, что я всего-навсего молча его ненавижу?

— Я подумал: жаль, что тебя тут нет. Тут, около меня.

Уголок рта расслабляется. Еле заметная улыбка. Призрак улыбки.

— Я там была. Ты это знаешь.

Вот как мы сейчас про все разговариваем. Соглашение своего рода.

— Было очень… ясно и тихо. Деревья, листва…

Сущая нелепость — верить в призраков в такой солнечный, ясный день. Но я чуть ли не желал, чтобы они существовали, — тогда он мог бы явиться и сказать, как всякий уважающий себя мертвый муж, которому позволили выйти из могилы: «Все нормально, любите друг друга. Я вам не помеха».

Она может улыбаться — даже сегодня. Похоже, я унаследовал папашин талант. Кто бы мог подумать.

Не всегда, конечно, улыбалась. Место не слишком располагает. Сотри улыбку с лица. Улыбка у нее вернулась, как пульс у тяжелобольного. Однажды, вдруг, в один ошеломляющий день.

Спрашивает:

— А ты сказал что-нибудь, Джордж? Ему.

— Сказал: «Эти цветы от Сары. С любовью».

Я действительно это сказал (наряду со всем остальным, что произнес про себя).

Опять смотрит сквозь меня.

Но если бы он и вправду ожил — вот посмеялся бы! Все нормально, она твоя, действуй! Обхохочешься.

Или просто молчал бы и знал свое место. Призрак, тень, идеальный детектив. Наблюдал бы, а мы и понятия бы не имели.

Надзорки стоят вокруг, свистки наготове, как будто присматривают за детьми на детской площадке. Но это не игра. Эти свидания — эти улыбки — как щели в стене, сквозь которые просвечивает мир. Тюрьма — она ведь тоже уничтожает ауру. Мои глотки воздуха, запах холодного ослепительного ноябрьского дня от моей одежды, от моих волос. Хочешь многого — довольствуйся малым.

— Я не сразу ушел. У меня было много времени. Посидел там на скамейке на солнце. Сидел и думал…

Я никогда не рассказывал Саре про своих родителей, про отца и миссис Фримен. Ведь это ничем таким не кончилось, никто не получил ножом в сердце. Только моя мать — именем.

И сейчас я не делюсь с ней своими мыслями о супружеских парах. О том, что когда один из двоих умирает, все слова об упокоении по меньшей мере сомнительны…

— Я сидел там и… делал то же, что и ты, сердце мое. То же, что и ты сегодня с самого утра.

Она не спрашивает, понимает. Я прокручивал его во всех мелочах, этот день два года назад. Дотошно его разбирал, как на допросе. Каждый шаг, каждое движение. Просматривал его заново, как фильм.

Полчетвертого. Солнце начинает садиться, полоса пылающего кирпича на наружной стене будет делаться все уже. В это время два года назад я еще даже не подъехал к фулемскому дому.

В мои дни рождения мама обычно дразнила меня: «Рано, рано, ты еще не родился», потому что я появился на свет в одиннадцать вечера. Как будто у меня вообще не будет праздника — ведь спать придется лечь раньше одиннадцати. Потом она смягчалась и улыбалась.

Но Сара, я знаю, будет переживать все с буквальной точностью. Каждый час, каждую минуту, каждую подробность.

И я тоже, хотя не был тогда с ней, хотя явился только когда все было кончено. И сегодня не смогу быть с ней в восемь сорок вечера и держать ее за руку. Удержать ее руку.

Еще все впереди, еще ничего не случилось. Но я не рассказываю ей, что сегодня утром, при дневном свете, подъезжал к Бичем-клоуз. Задолго до всего. Но не смог.

Как будто я был Бобом, который возвращался средь бела дня.

Каждую мелочь, каждую деталь. Заново. Она была у себя на кухне. Я был в зале отправления. Его ладонь у Кристины на шее. Каждый поворот. Пытаясь найти точку, где цепь событий могла отклониться, где все могло изменить направление. Чтобы на этот раз наконец, с третьей попытки, ей удалось не сделать того, что она сделала.

Но я не смогу быть с ней в эту секунду. И держать ее за руку.

43

Только один билет, только один посадочный талон.

Значит, решено. Расстаются.

Паспорт тоже только один — ее необычного вида паспорт с ворохом сопровождающих документов. Мини-вечность, пока все это просматривали. На что он надеялся — что ее не пустят в самолет?

Мне, наверно, полагалось бы оползать и рассыпаться, как он: товарищи по несчастью. Но, вопреки всему, я чувствовал жар, летящий жар успеха. Как будто это моя заслуга, результат моих хитроумных действий. Все, порядок.

Рассчитывал ли я по-настоящему на другой телефонный разговор? Они улетели оба. Остались только мы с вами, Сара.

Задание исполнено. Будь доволен, что ты герой дня, что тебя от души поблагодарят. Любить — значит служить, на что иначе любовь?

Жар мужественной добродетели. Святой Георгий.

Чуть погодя позвоню по сотовому. Она летит, они расстаются. Порядок. Потом растворюсь в ночи. Завтра новая работа.

Но пока что прилив радости — словно я чувствовал, по крайней мере сейчас, только то, что вот-вот почувствует Сара.

Она повернулась у стола регистрации, держа посадочный талон, как приз. И теперь это было видно: радостное сияние, которого она сама, может быть, не ожидала в себе именно тогда и такого сильного. И жестокость по отношению к нему: никогда еще она не была такой красивой.

Сара сказала — уступка. Но это была беда для него, мука. Хуже всего, что он мог вообразить. Было яснее ясного: она улетала, чтобы найти себя. Никаких сомнений. А он терял себя. Уже был похож на одну из этих потерянных душ — на транзитного пассажира, каких встречаешь в аэропортах. Нет своего угла.

Уже я думал: совсем скоро буду ей звонить и придется врать.

После регистрации они прошли ближе от меня (фальшивого пассажира, путешествующего налегке), чем когда-либо. Так близко, что я мог протянуть руку и дотронуться до ее плеча или волос.

Свечение, аура.

Без двадцати семь. До вылета пятьдесят минут. Еще примерно полчаса — и она отправится на посадку. Как быть, если у тебя полчаса? Что они могут изменить? Двинулись к кофейной стойке, у которой было, как всегда в таких местах, шумно и нечисто: на столиках пустые чашки и обертки, пол заставлен багажом.

Кофе пить не стали, за чашками никто из них не пошел. В какой-то момент показалось, что сейчас произойдет ссора. Он схватил ее за локоть и потянул к себе, хотя она собиралась сесть. Они неуклюже обнялись, но она отстранилась, как будто они договорились этого не делать. Не сейчас, только в самом конце. Он же обещал. Они сели. Посмотрели друг на друга. Скорее противники, взявшие паузу, чем любовники.

Я сидел за столиком шагах в десяти и вертел оставленную кем-то пластмассовую ложечку. Он все отдал бы сейчас за один-единственный знак от нее о том, что ее боль тоже велика, что ей тоже трудно. Хотя бы это, хотя бы такой… подарок.

Кто знает, что она чувствовала? Было видно: она считала, что ей нельзя распускаться. Хоть одной из двоих быть сильной. Сесть в самолет без сцен.

Может быть, то, что он дал волю рукам, заставило ее решиться. Сократить агонию, сделать дело поскорей — как хотите. Сантименты можно отложить до самолета. А сейчас быть жестокой, или милосердной, или просто покончить с этим так или иначе. Отправиться на посадку сейчас. Так надо. Взяла свою ручную кладь. Встала. Он, казалось, лишился всяких сил.

Они тронулись с места, напоминая оглушенных людей, бредущих через обломки. Аэропорты — как поля сражений. Но она знала дорогу. Не первый раз здесь. Он плелся за ней точно на расстрел.

Они остановились в том месте, дальше которого их втянуло бы в поток отправляющихся. Здесь в их движениях возникла какая-то осознанность, церемонность. Он стиснул ее в объятиях, она — его, словно каждый хотел пригвоздить другого к месту навечно. Равные, страстные, честные объятия.

Так или иначе, это кончилось, так или иначе, она повернулась и пошла. Вдруг во всем этом даже почудилось какое-то величие. Она пошла, точно вызванная по имени, персонально. Показала сотруднику, стоявшему у барьера, посадочный талон — тот улыбнулся, жестом пригласил пройти (что он мог знать?), бросил на нее мимолетный взгляд. Пародия на неотрывный взгляд Боба.

Она двинулась за барьер, точно выходя на какую-то тайную сцену. Не оглянулась. Может быть, так было условлено: не оглядываться. Все, ушла.

И моя работа была, по всей совести, кончена. Даже вторая, неофициальная часть. Быть ее глазами. Как они попрощаются?

Шесть сорок восемь.

Он все стоял там и стоял. Спиной ко мне. Стоял и смотрел туда, где она только что была. Да, пригвожденный к месту. Так что даже когда я отошел в сторону и достал телефон, даже когда набирал номер, он все еще был там. Даже когда я услышал голос Сары.

«Все нормально, порядок, — сказал я странным голосом. Можно подумать, звонил сообщить о несчастном случае. По идее, должен был говорить голосом доброго волшебника. — Она улетела одна. Женевским рейсом. Все хорошо».

Он по-прежнему там стоял, даже когда раздался голос Сары — и облегченный, и радостный, и благодарный, да:

«Спасибо вам, Джордж, ой, спасибо огромное…»

Полное ощущение, что говорит сквозь слезы.

Все это я сказал Маршу.

Боб стоял и стоял. Вот человек — мне пришлось признать это про себя, — которого она любит.

Стоял и смотрел, как будто взглядом мог добиться, чтобы она вернулась. Не отправление, а прибытие. Ошибка вышла. И он ее ждет. Мир наизнанку.

«А Боб? — прозвучал в трубке голос Сары. — А Боб?..»

Наконец он повернулся, похожий на человека, забывшего, кто он такой.

«Он едет домой, едет к вам», — соврал я.

44

«Дело Нэшей». Не только дело, но и сюжет для газетчиков. Не сенсация, промелькнуло и забыто, но все же история, не лишенная остроты. Хотя, наверно, «острота» — не самое удачное слово.

Из большинства убийств газетных новостей не сделаешь. Они происходят постоянно и, как правило (говорю как бывший полицейский), всего-навсего удручающе мрачны и уродливы. Случаются они там, где им и положено случаться, там, куда нам незачем ходить. Где-то, далеко от нас, какая-то война. Разборки. Труп, недели пролежавший на пустыре. И несчастный полицейский, который занимается этим, а потом едет в свое чистенькое жилище к жене и дочке.

Но когда такое происходит прямо в чистеньком жилище, и не просто в чистеньком жилище, а в дорогом доме, расположенном в самой зеленой, самой зажиточной части Уимблдона…

Чем-то они радуют нас, невзгоды обеспеченных людей. Гляньте-ка, даже они могут все изгадить, даже у них не все розами усыпано. Так что не стоит особенно им завидовать, и уж точно не стоит особенно их жалеть. Значит, он ее драл, эту иностранку (откуда она, еще раз?), а жене это не нравилось? Бедная ты моя. Бедная ты моя с твоей роскошной кухней. Нам бы твои заботы.

Кто ее вообще заставлял? Кто ее заставлял брать девицу к себе в дом? Вот дурища-то.

А муж — гинеколог. Деньги лопатой греб. Волей-неволей думаешь: а ведь до этого он сам вовсю орудовал ножом. Женский врач — от женщины и получил.

Сюжет. Жена зарезала мужа. Хорошо для газет, выигрышно. Нож к тому же кухонный. Преподавательница колледжа и переводчица: слова — вот ее епархия. А она хватает кухонный нож и…

Сверх всего этого — одна странность, таинственный факт (было ли здесь еще что-нибудь таинственное?): жена сделала это в тот самый вечер, когда он распрощался с девицей (откуда она, вы говорите?). Проводил ее на самолет и вернулся домой к жене. Все должно было стать как раньше.

А она, боже ты мой, в ожидании вырядилась невесть как. Вертится на языке: хотела сразить наповал. Но лучше не стоит.

И в этот самый момент…

Тайна? Да подстроено все было. План. Сгоряча, в пылу, в приступе бешенства? Да бросьте. Он заслужил, конечно, наказание — но не такое. Подождала, пока он решил, что все в порядке, мир, спокойствие. И тут — раз! Кровожадная сука.

Дело Нэшей. Все ингредиенты налицо: «Высококлассный гинеколог убит собственной женой». Хотя, наверно, «ингредиенты» — не самое удачное слово.

Потому что она в это время готовила ужин — вот откуда кухонный нож. И не тут ли самая большая странность? Его любимое блюдо — так она заявила, показала. Блюдо так и не отведанное, не поданное. Все время, пока она ждала мужа, пока шли последние минуты его жизни (хотя он этого не знал), она стряпала его любимое блюдо. Coq au vin.[5]

(И как же это вяжется с планом?)

В пылу? В кухонном уж точно. Очень хорошо готовила. Любила это дело. Кухня — сказка. Полжизни не жалко. Хозяйку частенько можно было встретить в отделе деликатесов супермаркета.

Этот последний ужин был, можно не сомневаться, приготовлен любовно, тщательно.

Coq au vin. Тут нужно время, много времени. Строго говоря, для наилучших результатов его нужно больше, чем потратила Сара (зато — элемент неожиданности). Самое лучшее — начинать накануне, чтобы булькало, потом стояло, потом опять булькало.

(Я немножко разбираюсь в таких вещах.)

Но она начала днем двадцатого ноября, когда Роберт Нэш отправился в фулемскую квартиру, где его ждала Кристина Лазич.

Пока они (допустим) лежали в постели в последний раз — или готовились к бегству, — Сара Нэш разделила на куски небольшую курицу хорошего качества (настоящего петуха в Уимблдоне не раздобыть). Выложила лук-шалот, чеснок, шампиньоны, бекон с прослойками жира. Мелко нарезала бекон.

Ужин на двоих. Она, конечно, знала: есть вероятность, и не очень уж маленькая (так и вышло, но по-другому, чем она думала), что это блюдо так и не будет съедено, труд пропадет зря. Но сама стряпня, само намерение словно бы повышали шансы на благоприятный исход (и я это понимаю). Тщательное, любовное приготовление пищи само по себе оказывает (я тоже в это верю) целительное действие.

Его любимое блюдо. И, следовательно, ее. Теперь я знаю, что в первый раз они вместе отведали петуха в вине во Франции во время своей первой долгой автомобильной поездки вдвоем на темно-красном «мини-купере». Поездки, которая вполне могла обернуться иначе, пройти неудачно (жалею я или нет, что тогда у них все оказалось удачно?). В первый же день во время летнего ливня на окраине незнакомого городка их ветровое стекло разбилось. И вот они ползут с улиточьей скоростью сквозь грозу, вдруг насквозь мокрые и дрожащие. В довершение всего, воскресенье и, значит, никакой надежды на скорый ремонт.

Счастье под видом несчастья. Так в жизни и бывает, так все и решается. Владелец задрипанного гаража, который они в конце концов разыскали, оказался святым. Можно было подумать — они его родные дети, потерянные и теперь найденные. Нет, он не мог заменить им стекло до второй половины понедельника. И по-английски не говорил (правда, Сара хорошо умела по-французски). Но он отвез их к свояченице (ее звали Анн-Мари), хозяйке маленькой гостиницы с рестораном, где она сама готовила, и та подала им coq au vin. Лучше всего было бы, конечно, холодным зимним вечером, но неплохо и в летнюю грозу, когда на тебе сухой нитки не осталось. Чудотворный coq au vin.

Они полюбили друг друга, действительно полюбили (так она сама мне сказала) за этим блюдом. А наутро за окном уже сияло солнце и вовсю кукарекали живые петухи. Боб и Сара запросто могли проскочить этот зеленый, цветущий, скрытый уголок Франции. Они остались там почти на неделю, хотя ветровое стекло давно уже было вставлено. Шут с ним, с Лазурным Берегом. Вот где Сара впервые захотела научиться готовке.

Об этом-то она всегда и мечтала — о зеленом уголке Франции, о гостинице с рестораном, — как о чем-то, что только в мечтах и существует.

И скорее всего, думала об этом тогда, в те ноябрьские сумерки, когда пустила в ход другой важный ингредиент — вино. Бутылка бонского. Потому что хоть вино и для стряпни, не всякое пойло сгодится. На вине не экономьте! Чем оно лучше, тем лучше будет coq au vin. Половина успеха.

Чуть позже она поставила бутылку такого же вина — другое нельзя — на стол в уютном углу кухни, отделенном невысокой перегородкой с разделочным столиком (внизу — шкафчики и полка-другая книг). Бутылка, бокалы, салфетки, цветы (фрезии) в вазе, свеча.

Предполагаю, что вскоре после моего звонка она откупорила бутылку, чтобы вино дышало. Немного погодя зажгла свечу.

А начинался классический, проверенный временем ритуал приготовления знаменитого блюда несколькими часами раньше. Она обжарила кусочки курицы. Старалась на этой ранней стадии не думать, не надеяться, не гадать. Еще одна явная польза от стряпни — если только не торопиться: она успокаивает нервы. Занимает ум и не дает ему блуждать без толку.

И готовка, похоже, делала свое дело, умиротворяла как могла, пока не наступил вечер, когда все вот-вот должно было решиться (я уже миновал вслед за черным «саабом» въездной туннель в Хитроу), когда она не могла больше удерживаться от взглядов на часы, на телефон, когда живот схватывало, скручивало. Бывает иногда такое: стряпать стряпаешь, а аппетита нет.

Но потом, без десяти семь по моим часам и по часам второго терминала, я позвонил, и ей, должно быть, показалось, что ритуал все же принес плоды. Откупорила вино, чтобы дышало, и с облегчением вздохнула сама, вернулась к простому цивилизованному занятию, к приготовлению пищи, и в этом уже была некая величественность, некое торжество.

Хотя делать, в общем-то, было почти нечего. Только время и слабый огонь. Может быть, она к тому моменту уже вынула куски курицы, чтобы загустить жидкость (для этого ее сбивают, добавив муки и масла), потом положила куски обратно и опять поставила кастрюлю на медленный огонь.

Приготовила гарнир. Хотя к петуху в вине не так уж много и нужно. Несколько небольших картофелин, фасоль. Хлеб с хрустящей корочкой. На десерт — вареные груши (уже стоят, остывают). Кусочек рокфора, гроздь красного винограда. Все так и останется нетронутым. Накрыла стол — теперь это уж точно можно было сделать, — тот самый, у которого некогда она обнимала рыдающую Кристину и думала: теперь у тебя все будет хорошо.

Кристина в это время, наверно, садилась на самолет.

Чуть позже, прибрав на кухне и быстро её оглядев, Сара, можно предположить, пошла наверх переодеться. Внезапная прохлада даже хорошо отапливаемых комнат, когда переходишь в них из жаркой кухни. За окнами ноябрьский мрак. Она надела (полицейские сразу обратили на это внимание) простое, но невероятно красивое черное бархатное платье с глубоким круглым вырезом — платье выходное, хотя она никуда выходить не собиралась, — и взяла из шкатулки на туалетном столике жемчужное ожерелье (можно было догадаться, а теперь я знаю точно, что его подарок).

Простой вопрос: одеваются так, если имеют намерение?..

Теперь для меня, когда я прокручиваю события в уме, словно был там (в их доме, в их спальне), этот момент — чуть ли не самый невыносимый. Сама того не зная, она делала это в последний раз. Готовилась. Привычные, почти автоматические, а с некоторых пор чисто формальные движения она опять совершала осознанно, даже с примесью торжества. Все то, что могла предложить Кристина. Могла — а теперь не может.

Провела расческой по волосам, чуть подкрасилась. Губная помада. Духи. В последний раз она это делала, больше уже такого не будет. В последний раз — даже незамысловатое удовольствие от спальни, туалетного столика, вечернего платья.

Газеты (и Марш) потом отметили, что миссис Нэш — женщина разящей красоты. Хотя, наверно, «разящей» — не самое удачное слово.

Почему я не был в этой спальне, не застегивал ожерелье, не застегивал платье?

Было уже, наверно, почти восемь. Она сошла вниз. Вся ее мука теперь сосредоточилась в одной мелочи, в одном маловажном вопросе: когда наконец она услышит его машину, шаги? Ключ в двери. Понятно, что может пройти еще какое-то время. Дорожные задержки. Будний вечер. Из Хитроу в Уимблдон — это может оказаться дольше, чем кажется. Она понимала: возможно, придется пустить в ход последние крохи выдержки.

Подойдя к окну прихожей, проверила, горят ли лампа на веранде, фонарь над гаражом и фонарики на низких столбиках у въезда на дорожку. Горят, разумеется. С удивлением увидела себя в зеркале, словно впервые за долгое время.

А с Бобом — задумалась ли она? Будет ли это как впервые?

Вернулась на кухню. О фартуке нельзя было забывать ни в коем случае. Повязала его — пристойный запахивающийся кухонный фартук, темно-синий в белую полоску, который полицейские потом увидели небрежно скомканным на разделочном столике, куда она поспешно бросила его, услышав машину Боба.

Один из полицейских (безвкусная шутка): зря она его сняла.

Надо было сделать еще кое-что. Заключительные штрихи. Последний раз попробовать, последний раз помешать, последний раз отрегулировать горелку. Нарезать зелень. Может быть, именно тогда, не дожидаясь машины, она зажгла свечу.

Так что полицейские, явившись, в первый момент — пока не увидели очевидное — оказались в обстановке, совершенно не вязавшейся с убийством. Наоборот. Обстановка щедрого радушия. Теплый, приветливый дом холодным ноябрьским вечером. И пахло в этом доме, дышал он — вот что уж точно разило наповал — чем-то готовящимся и необычайно вкусным. Едва вошел — что бы ни было причиной твоего прихода — сразу этот запах. Дух доброй стряпни, который через ноздри идет прямо в желудок, из желудка — в сердце.

А кастрюля, гляньте-ка, еще там, стоит на крохотном огне, к ней даже не притрагивались.

Кто-то взял на себя труд выключить горелку. И кто-то (не сам ли Марш?), когда миссис Нэш уже увезли, но тело ее мужа еще там лежало, может быть, поднял крышку, посмотрел, понюхал.

Деревянная ложка была под рукой. Неужели они осмелились?

А чуть поодаль, в углу — свеча, цветы, салфетки, неразлитое вино.

Даже на орудии убийства, которым стал кухонный нож, нож хорошего качества и недавно наточенный, помимо крови Боба Нэша виднелись кусочки зелени.

Частный детектив, безумно ворвавшийся в дом, тоже все это заметил.

Дело Нэшей. Разве это похоже на хладнокровную месть? Но если не месть — что тогда? В этот-то вечер, в этот-то момент?

Она не порывалась потом никуда бежать. Наоборот — сама позвонила, сама все сказала. А потом сидела, повторяя и повторяя без конца: «Я это сделала, сделала, сделала». Будто учила новый язык, будто кому-то следовало бы переводить ее слова на английский.

Нож положила. Положила на разделочную доску.

Месть? Он заслужил наказание? Но кто из двоих на поверку оказался чудовищем? Настоящим чудовищем? Он был гинекологом, который переступил черту и воспользовался (хотя еще неизвестно, кто кем воспользовался) бедной беспомощной беженкой. Нет, он, конечно, вел себя не слишком красиво. Но кто из двоих чудовище?

Вернемся, вернемся на эту кухню, какой она была до убийства. До дела Нэшей, до сюжета для газетчиков. Переведем часы. Переживем все заново (хотя как это получится у мертвого?). Может быть, на этот раз все будет иначе?

Восемь часов. Восемь пятнадцать. Она начинает волноваться. Обычным волнением ожидания, когда то и дело смотришь на часы. Транспорт. Ну и, конечно, — она не наивная девочка — ему, может быть, нужно время прийти в себя. Собраться с мыслями.

Тем больше пользы от этого ужина, от всех этих кропотливых приготовлений. Чтобы, войдя в дом, он мгновенно получил поддержку. Мгновенное «добро пожаловать» запаха, говорящего яснее любых слов.

Можно и подождать, ничего страшного. Одно из достоинств этого блюда: чем дольше готовится, тем вкуснее.

И вот наконец чуть поздней половины девятого она слышит звук, который для нее как подтверждение, как объятие. Привычный звук, на который редко обращаешь внимание, который еще недавно ничего для нее не значил. Но теперь это самая настоящая музыка. Скворчащий, цивилизованный шорох шин по гравийной дорожке.

45

— Знаешь, Джордж, что он однажды сказал? Он сказал: «Я не могу без нее жить».

Мы сидели за тюремным столом. Она никогда мне этого не говорила.

— Перед тем как она переехала — туда, на квартиру. Как на такое реагировать? Твой муж заявляет, что не может жить без другой женщины. Такое нельзя говорить — и никто его не тянул за его чертов язык, — но если уж сказано, что об этом думать? Что он не всерьез?

Думаю про стол, накрытый на двоих.

— И что по этому поводу чувствовать? Что это неправда? Что такого не бывает? Это без меня тебе жизнь должна быть не в жизнь. Но разве это правильно, разве так надо — требовать, чтобы кто-то не мог без тебя жить?

Смотрю на нее и стараюсь не думать так напряженно.

— И раньше он ведь жил без нее, правда? Жил, пока ее черт не принес. Жил со мной. Так всерьез он это сказал или нет?

Можно подумать, Боб здесь и она его допрашивает. Во всем он виноват, черт бы его драл.

Или меня за неимением Боба.

Мне, может, стоило бы пожать плечами и сказать, что это просто такое выражение, просто слова. Но я сейчас отношусь к словам серьезно.

Лицо стало угрюмым и холодным. Каким было в первые наши свидания.

— Конечно, мы можем жить без, — говорит она. — Мы можем жить без кого угодно. Приходится жить, и живем.

Смотрю на нее не мигая. Это как испытание.

— Взять хотя бы Кристину. Разве она не жила без? Считай, без всего. А это заведение — о господи! — разве оно не учит жить без? Разве оно этому не учит?

Пытаюсь улыбнуться.

— Не знаю, сердце мое.

Опять эта еле заметная улыбка.

— Это ведь роскошь, разве нет? Чтобы у тебя был кто-то, без кого ты не можешь жить.

— Нет, сердце мое, это не роскошь.

Надзорки стоят вокруг, смотрят. Это не детская площадка, хотя тут есть дети, — но это вроде школы. Тут учатся. И тут — она говорила мне это не раз, хотя и так любому дураку ясно, — дело не столько в том, без чего ты живешь, сколько в том, с чем. Например, со словами, которые приходится теперь принимать всерьез, с большими словарными словами — они существовали и раньше, но как будто в чужом языке. А теперь (я тоже чувствую их вес) они реальны, как камни.

Например, «раскаяние».

В этот день, в особый, они уж точно реальны.

— И для него это не была роскошь. Жаль, что не была. Лучше уж — ну, ты понимаешь — мужчина заводит себе любовницу как предмет роскоши. Она — его предмет роскоши. Значит, когда-нибудь надоест.

Улыбка погасла.

— Знаешь, что я тогда подумала? Ха! Что это он теперь беженец. Беженец, черт бы его драл. Человек, который не знает, где теперь его дом. А я даю ему убежище. Убежище собственному мужу.

Как будто это происходит сейчас. День такой. Все пережить заново.

Иногда мне хочется сказать — но потом кажется нелепостью: перестань себя казнить. В этот день, в особый, уж точно кажется нелепостью.

На стене комнаты для свиданий висят часы с красной секундной стрелкой. Она перемещается короткими рывками, по крошке отщипывая от времени, которое нам осталось. Это всегда отдает глупой шуткой. Тридцать минут… Восемь лет…

Если бы только они могли ее выпустить — на один этот день. Чтобы поехала к могиле, постояла и посмотрела. Если бы только ей предоставили эту… роскошь. Я был бы с ней, взял бы ее на поруки, вернул бы потом. Не удрал бы с ней, можете быть спокойны. Дежурил бы в сторонке, как охранник (ведь это, в конце концов, моя работа — сопровождать людей), пока она стояла бы там.

Пытка для нее была бы смотреть на это. И пытка не иметь такой возможности.

Просто увидеть могилу.

— Знаешь, что я еще тогда подумала? Что мне нельзя больше быть жадной. Не жадничай, не можешь без него — будь пайщицей. Но только не переставай любить, только не переставай — без любви надежды вообще никакой.

Думаю про себя: хочется мне такое слышать? Хочется или нет?

А что мне хочется слышать? Что Боб был ошибкой, одной долгой ошибкой? Разбитое ветровое стекло, coq au vin. Как я стал ошибкой для Рейчел. «Всего хорошего, Джордж».

Не знаю, что Сара сказала бы сейчас — через два года, — если бы ее выпустили, если бы она могла постоять у могилы. Не знаю, как это бывает.

А я дежурил бы в сторонке и прислушивался.

Всего хорошего, Боб.

Секундная стрелка знай себе дергается. Почти без четверти четыре. Два года назад они в последний раз были вместе в Фулеме.

Послушай меня, Боб, — я тебя убила, послушай меня теперь — я не люблю тебя больше.

Глаза усталые, как будто не спала ночь. На лбу желвачок. Косметики никакой.

Не казни себя.

— Она не была для него предметом роскоши — ведь не была? Иначе он бы ни за что этого не сказал, не посмел бы мне сказать, что не может без нее жить.

Опускает взгляд на свои руки.

— И, что ни говори, так и вышло. Вышло по его словам.

46

«Он едет домой».

Я сказал это — и моя работа была кончена.

Мог и сам ехать домой, а дома готовить себе ужин на одного. Трубочки из теста со шпинатом и овечьим сыром. Почти все уже было сделано (я всегда думаю загодя), только на двадцать минут поставить в духовку. Салат из помидоров с базиликом. Стаканчик кьянти. Если ты один, это не значит, что можно питаться абы как. Позволь себе маленькую роскошь.

Но я увидел его лицо — эту пустоту вместо лица, — когда он повернулся и слепо, нетвердым шагом двинулся в мою сторону. На секунду показалось, что он сейчас на меня натолкнется, и если бы он смотрел, если бы лицо было не пустотой, а нормальным лицом с глазами, он увидел бы меня в каких-нибудь трех шагах. Я прижимал к уху телефон. Он увидел бы совершенно незнакомого человека, который, однако, разговаривал в этот момент с его женой. Я же, наоборот, видел человека, которого знал по фотографии (рубашка с закатанными рукавами) и который вдруг превратился в незнакомца. Так что ощущение в ту секунду было такое, словно смотришься в зеркало. Это — я? Эта потерянная душа?

Потом он свернул, шатнулся в сторону. Я положил телефон в карман. Нет, работа не кончена. Какое там.

Вот откуда начались вопросы Марша. Вы не обязаны были это делать, не обязаны были следовать за ним дальше.

Да, я мог сидеть дома и есть трубочки из теста.

Но кто, как не я, должен был все обеспечить? Вернуть его домой, точно взятого на поруки. Голос у нее прыгнул — «ой, спасибо огромное» — и сердце у меня прыгнуло, хотя, по идее, должно было упасть. Почему я не стал как Боб?

Счастье другого человека, не твое.

Он побрел к автостоянке. Что я бы сделал в его положении? Нашел бы место, откуда видны взлетно-посадочные полосы? Прижался бы носом к холодному стеклу? Огни выруливающих самолетов. Тяжелые лайнеры, люди в иллюминаторах как теоретические возможности. В темноте попробуй разгляди…

Я следовал за ним по переходу. Правда, «следовал» — не то слово. Я не мог объяснить этого Маршу. Лучше сказать — пихал его взглядом. Понукал. Напрочь отбросил обычную осторожность: видеть, но быть невидимым. Хотелось поравняться с ним — он шел тяжело, медленно, ноги как из свинца, — схватить его за локоть, дернуть вперед. А ну пошел!

Как он отыскал этаж, машину — не понимаю. И в нормальном-то состоянии тут можно заблудиться, забыть, где ее оставил. Но тогда, меньше часа назад, он ведь знал, пусть и не хотел думать, каково ему будет, — знал, что придется возвращаться сюда, возвращаться одному.

Безжалостность многоэтажной автостоянки. Холодный бетон, пятна бензина. Рев лайнеров. Она сейчас улетит. Он нашел «сааб», сел в него. Машина может быть бункером, ямой, гробницей. Через несколько секунд свет в салоне погас, а он все еще ничего не включил. Мне не видно было, опустил ли он голову на руки.

Прошло минут пять. Машина вновь стала похожа на черную твердую раковину. Есть кто внутри или нет?

Слушай, бога ради, запускай свой долбаный мотор!

47

Я думаю: он прожил без нее всего пару часов.

Ничего ей не говорю.

А тут — уже два года.

Иногда она ближе дыхания, хоть нас и разделяет стол. Иногда стол растягивается на милю.

Не первый раз думаю: если я хороший посетитель, аккуратный, надежный, если я отбываю свой срок (уже два года!) без нареканий, может быть, мне позволят взять ее домой?

В порядке исключения. А? Я буду за ней смотреть, обещаю. Никаких больше убийств. Можете не опасаться. Беру на поруки. Бессрочно.

Я вежлив с надзорками, я всегда с ними вежлив.

Одной проблемой, одной заботой им будет меньше. Одним ртом меньше, одна койка освободится. Хоть маленькое, но облегчение для бюджета. Частная благотворительная инициатива. Я сам буду держать ее под замком.

В сущности, то же самое, что она сделала три года назад, взяв Кристину. Какие правила она нарушила? Ну какие?

Надзорки стоят с таким видом, точно в любой момент могут сделать выбор. Так, вы двое — да-да, вы и вы, — мы за вами наблюдали. Считайте, что вытянули счастливый билет. Нет, не надо нас благодарить.

Но они просто смотрят. Такая у них работа. Ни во что не ввязываться. У них тоже проведена черта. У каждого она есть.

Почти четыре. Они все еще в фулемской квартире, шторы задернуты. Еще чуть-чуть — и я подъеду к дому, стану ждать, смотреть. Смеркается. Так, вы двое — да-да, вы и вы, — на выход, время истекло.

Смотрит на меня так, словно ищет что-то позади меня, что-то более важное, чем я. Мне из-за этого больно. Как будто сегодня я должен был прийти не один, захватить кого-то по дороге (я пытался). Гляди, кто здесь. Кого я привел…

И, было бы возможно, я бы сделал это. И это тоже. Надо — значит, надо.

Гляди: это Боб. Глядите все: Боб Нэш. Ошибка вышла!

Скажу: так, вы двое — считайте, что вам повезло. А я отойду, не буду мешать, моя работа наконец кончена.

Но мне больно.

Надо же — оказывается, мне сегодня должно быть больно. Нелепейшая штука: ревную ее к человеку, которого она убила. Хочу, чтобы он ушел из ее жизни. И он ушел, ушел. Но сегодня имеет право на свидание. Его день, я не могу против этого возражать.

Четыре часа дня…

Но он по-прежнему с женщиной, без которой, сказал, не может жить.

— На работе был утром? — спрашивает она.

Разговор ни о чем. Пустой разговор, не касающийся главного. Сидишь у больничной койки и беседуешь о погоде. Вокруг — может быть, двадцать таких же разговоров. Вопрос, которого тут лучше не задавать: как ты сегодня?

— Всего на час какой-нибудь заскочил. Потом на кладбище.

— Рита сейчас там?

— В офисе? Еще бы.

— Она знает, куда ты поехал?

— Перед тем как сюда? Конечно. Она знает, какой сегодня день, она не забыла.

Во взгляде появляется что-то испытующее. Иногда мне кажется, что Сара не прочь получить через меня весточку от Риты, пусть на словах. От другой женщины, из ее мира. И я бы передал, если бы мог, если бы было что.

Рита шлет тебе привет. И еще, чуть не забыл, она просит передать, что прощает тебя.

Я не все рассказал Саре про Риту — умолчал, например, про светло-розовый пушистый халат. Но она знает. Я знаю, что она знает, она умеет догадываться. Что-то вроде игры у нас. Нелепейшая штука. Игра в ревность. Как будто Саре можно ревновать, как будто она имеет право. И как будто я даю повод.

Но она смотрит на меня пристально, улыбка лишь угадывается. Как будто допрашивает меня. Еще одна игра. Из нас двоих — я под подозрением, даже чуть ли не признан виновным. Сара ловит меня, вгоняет в пот, сидя за своим пустым столом. Из нас двоих я живу в том мире, где человек может сбиться с пути. Как можно сбиться с пути в тюрьме?

— И что она думает?

— Рита? Насчет…

— Насчет.

— По-моему, Рита думает, что я спятил.

Опять опускает взгляд на свои руки. Она часто теперь на них смотрит, точно удивляется, что ей еще позволено их иметь.

— А ты так не думаешь?

— Я не спятил, сердце мое. И ты это знаешь. Я ей сказал, что даю ей выходной. Потому что сегодня… особый день. Потому что меня большую часть времени не будет. Но чтобы Рита взяла выходной? Она на месте и вкалывает вдвое против обычного.

— А ты лодырничаешь.

— Да. Не спятил, просто лодырничаю.

Улыбка становится шире. Между нами пустой стол. Случается, что мы забываем, кто из нас где. Я пришел к ней на свидание или она ко мне?

Еще одна наша игра, большая долгая игра. Не тебе дали срок, сердце мое, а мне.

— Она преданная женщина, Джордж. Тебе повезло, что она у тебя есть.

— Еще бы.

Хотя я мог бы сказать ей, смело мог бы сказать ей прямо сейчас: я думаю, Рита хочет уволиться. Это положит конец нашей игре, нашей маленькой игре в ревность. Это будет означать, что Сара выиграла. Рита собирается от меня уйти, я улавливаю сигналы.

(Рита их тоже улавливает.)

Но я знаю, что сейчас говорить об этом Саре не надо. Не те слова, что она хотела бы услышать. Мол, Рита решила, что с нее хватит, она сдается, уходит.

— Да, — говорю я. Смотрю ей прямо в глаза. — Мне очень повезло.

Странно, сколько всего можно сказать здесь, где уединиться невозможно. Как будто под словами, которые произносишь, кроются другие, шифрованные.

Странно, какие признания можно тут сделать.

Но я не сказал Саре всего. Говорит кто-нибудь кому-нибудь все? Есть вещи, которых я не могу пока Саре сказать и не скажу. Может быть, никогда не скажу.

48

Он запустил мотор и выехал с автостоянки. Я — за ним, к его дому.

К дому? Что это означало в тот вечер для Боба Нэша?

Мы оставили позади переплетение дорог на территории аэропорта, где можно проплутать целую вечность, и выехали через туннель под взлетно-посадочной полосой.

Можно ли, следуя за машиной, понять по ее движению, что на уме у водителя? Можно ли читать в машинах, как в лицах? Вряд ли. Он не гнал — наоборот. Опять выбрал медленный ряд. Я мог бы подумать: это хорошо, он понимает, что должен в таком состоянии быть осторожным. Хочет добраться без приключений.

Когда мы свернули с автострады и не спеша поехали по эстакаде, я рискнул пристроиться прямо за ним.

Что, хотел дать о себе знать — понукая его, чуть не толкая?

Если бы он не думал только о своем, мог бы обратить внимание на зеркальце. Что это за тип за мной едет? Дистанцию не может держать.

Понедельник, вечер. В этом направлении машин мало. До Бичем-клоуз можно доехать за полчаса. Но вместо того чтобы свернуть на Норт-Серкьюлар-роуд — первая возможность, через мост Кью-бридж, попасть в Уимблдон, — он поехал прямо, а когда повернул на Хаммерсмит, не воспользовался второй возможностью — через мост Хаммерсмит-бридж, — а двинулся дальше по Хаммерсмитской кольцевой развязке и выбрал поворот на Фулем.

Все же оставалась возможность добраться до Уимблдона через Патни. Но он не заглядывал мысленно дальше Фулема — я уже догадался. Он проделывал обратно тот же путь, что и двумя часами раньше, как будто хотел заставить время идти назад.

Я не рассказывал этого Саре — что на обратном пути он заехал в Фулем. Не потому задержался, что попал в пробку, не потому, что взял медленный темп и даже останавливался прийти в себя. Нет, он отправился на ту квартиру.

И я не рассказывал Саре о том, что случилось на Фулем-Пэлис-роуд вскоре после поворота на Хаммерсмит.

Зажегся красный свет; между Бобом и светофором не было ни одной машины, только ярдов пятьдесят дороги. Но он не притормозил, наоборот — в первый раз внезапно ускорился. В первый раз понесся как лихач.

Это не был оживленный перекресток, вправо и влево шли второстепенные улицы, но перед нами как раз показался длинный, высоченный, медленно движущийся автофургон. Боб нажал на акселератор, потому что увидел возможность. Голову даю на отсечение. Потому что увидел: автофургон вот-вот перегородит улицу точно стеной.

Ошибка? Не заметил красного света, думал о другом? Нет. Я тренированный наблюдатель. Наблюдать — моя специальность. Он нарочно ускорился, он знал, на что идет.

И нажал на тормоз только в такой момент, что, будь у него шины похуже или не будь дорога сухой, дело все равно могло бы кончиться плохо.

Фулем-Пэлис-роуд. Вправо Уинслоу-роуд, влево Сент-Данстанс-роуд.

Опять полицейский. В голове рапорт о не-случившемся дорожном происшествии. Стандартные фразы. Расстояние, направление, скорость. Профессия есть профессия — делаешь свое дело. Только когда он затормозил и автофургон прополз, освободив наконец дорогу, я увидел, где мы находимся. Больница Чаринг-Кросс. Чуть южнее Хаммерсмита. На левой стороне, впереди, за светофором — больница Чаринг-Кросс.

Я не говорил этого Саре. Маршу тоже.

Необходимая встряска? Момент истины? Устроить самому себе шок? Жизнь, которая была его жизнью, — вон она, там, совсем близко.

Его могли внести на носилках. Удобно. Рукой подать. Отделение скорой помощи. Кто-то мог вдруг его узнать. Господи, это же Боб Нэш!

Но он остановился.

Могло случиться так, что ей пришлось бы к нему ездить. Самой быть посетительницей, не догадываясь, какое это невероятное везение, какое счастье под видом несчастья. Это могло спасти их обоих. Состояние крайне тяжелое, потом лучше, лучше. Это могло соединить их прочней, чем срастались бы его переломанные кости.

«Чудом остался жив». Да нет, лучше! Вдвое лучше.

А меня и не видно было бы, и не слышно.

Или он умер бы. Тоже вариант. Она бы так и не узнала, на что способна. Понятия бы не имела. Думала бы, что случилось самое жестокое из возможного (и к кому могла бы обратиться в поисках утешения?). «Трагическое происшествие» — в этой точке. Думала бы даже — ведь это была ее «уступка», — что сама во всем виновата.

Но она не была бы сейчас здесь. Время посещений, как в больнице. И я не был бы.

Скрежет резкой остановки. Пешеходы замерли. Повернулись, взглянули, пошли дальше. Но водитель автофургона, скорее всего, ничего не заметил из своей высокой кабины.

Больница Чаринг-Кросс — вот она, прямо перед глазами.

На светофоре все еще горел красный. Боб снова запустил заглушённый мотор. Зажегся зеленый. И теперь — если шок сработал, если он опять стал самим собой — он мог поехать прямо: Фулем-Пэлис-роуд, Патни-бридж, Патни, Патни-хилл, Уимблдон-коммон… дома.

Но он повернул налево на Лилли-роуд, я за ним — к той квартире.

Да, мне повезло. Ему нет.

Улица точно такая же. Улицы не меняются, молчат, ни единого слова. Он остановился, вышел, двинулся ко входной двери и, как множество раз до этого (считал или нет?), отпер ее.

Без десяти восемь. Я нашел местечко на дальней стороне улицы, не доезжая ярдов двадцать. Теперь было меньше шансов, чем когда-либо, что он заподозрит слежку.

Но, может, мне надо было прекратить пассивное наблюдение? Вмешаться? Выйти из машины, пересечь улицу, прикоснуться к его плечу?

Мистер Нэш? Роберт Нэш? Полиция. Пройдемте со мной.

Он закрыл за собой уличную дверь. На втором этаже зажегся свет. Все-таки это могло ничего особенного не значить: он же был съемщиком этой квартиры. Мало ли, забыл что-нибудь. Какое-нибудь простое, не слишком существенное дело. (После того как чуть не врезался в автофургон?)

Так или иначе, можно ли его винить, если он не сумел воспротивиться? Последний взгляд по пути домой. Последний взгляд, пока комната, постель еще хранят еле уловимый остаток тепла. Пока не развеялся ее аромат.

Почти восемь. Она уже была в воздухе.

Может быть, здесь он мог по-настоящему с ней распрощаться. Подвести баланс своей жизни. Снова стать мужем собственной жены.

Не думаю, что Сара поставила бы задержку ему в вину, если бы к этому все сводилось.

Но сколько на это нужно времени? Распрощаться. Только ли с квартирой и с тем, что она для него значила? Я же видел его лицо в зале вылета — не лицо, а само отбытие. Я видел, как он погнал на красный свет.

И все-таки я сидел неподвижно, я не выскочил из машины, пока не прошло по меньшей мере минут десять. Да, сидел и сидел. Минуту за минутой. Может быть, подводил баланс своей собственной жизни. Я не принял немедленных и решительных мер, основанных на разумном подозрении, я не взял на себя должную инициативу — можно было в крайнем случае и соседей потревожить, чтобы войти в дом. Полиция! Откройте, полиция!

Да, Марш. Я просто сидел. Уже не полицейский. Ничего общего с самим собой. Кажется, даже вцепился изо всех сил в руль, точно в скалу.

Пять минут… Десять… Пятнадцать. Ужин стоял на плите. Вино дышало. Сара тоже считала минуты.

Переступаешь черту.

Я открыл дверцу, метнулся через улицу. Тогда-то он, может быть, и увидел меня — увидел не видя — второй раз за вечер. Не знаю и не узнаю. Он открыл уличную дверь в тот самый момент, как я подбежал к калитке. Мне пришлось резко остановиться — как он тогда встал перед автофургоном. Превратиться в случайного прохожего — пусть и немножко странного, запыхавшегося. Но он двинулся к калитке, ничего не видя, миновал меня, едва не задев, и сел в машину. Казалось, мог пройти и сквозь меня.

Полное впечатление, что уже не человек, а призрак.

49

Спрашиваю:

— Как императрица?

— Отлично. Она на юге Франции. Купила яхту.

— Здорово.

— За шестьдесят, но еще в хорошей форме.

— Молодец старушонка.

Разговор о чем угодно, лишь бы не о главном. Тратишь драгоценное время на игру в карты.

Почти четверть пятого. Через пару минут — свисток. Добавочного времени, как в футболе, тут не дают. Придется уйти до всех событий. Она будет переживать их заново одна.

Настанет ли такой год, когда этот день пройдет незамеченным, как чей-нибудь забытый день рождения, а потом вдруг вспомнится? Внезапная боль, как от удара ножом.

Нет, не думаю.

Почти четверть пятого. Два года назад я ждал у фулемской квартиры — в первый раз. Она точила кухонный нож. Даже и в мыслях не имея.

Я говорю то, что говорил на свиданиях перед уходом множество раз:

— Я с тобой, сердце мое. Я буду с тобой.

Хотя сегодня, в особый день, это не может быть правдой. Потому что она будет с Бобом. Его день. А призраки — они не похожи на обычных посетителей. Могут являться в любое время, могут проходить сквозь стены.

Кто станет его винить? Сегодня-то. Но во рту вздымается черный вкус.

Нет, он сегодня не может, просил передать свои извинения. По причинам, от него не зависящим. Вместо него — я.

Как будто я должен заместить его от и до: полноценный повтор. Его двойник. Она занесет нож и увидит, что это я. И на этот раз удержится.

Ревность — к трупу. Она может читать мои мысли. Ее глаза видят, что творится у меня в голове.

— Я буду с тобой.

— Я знаю.

Но ревность и к живому Бобу. Это она тоже знает. Ревность ко всем тем годам, к хорошим долгим годам — двадцать четыре их было, — которые кончились так, как они кончились. А могло быть с самого начала — она и я. Мы с Сарой. Нелепость, да? А Боб нашел бы себе кого-нибудь еще. И мы все были бы счастливы, все были бы живы. Нелепость.

И я, может быть, стал бы гинекологом, а Боб — полицейским.

Играешь в карты — тасуешь колоду.

Двадцать четыре года. Но время действует по-другому. Оно не так раскрывает свой смысл. Свидания, моменты, дни. Этот день, этот ясный холодный день, алмазный режущий воздух.

Две минуты. Что можно сказать за две минуты?

Близость как между лежачим больным и посетителем. Больничная тишина. Можно подумать — когда я уйду, ее отправят на операцию. То ли выживет, то ли нет. Под нож, ха-ха.

Хотя нож — он действительно есть, я знаю, торчит у нее в сердце, мучит, ржавеет.

Когда-нибудь я его вытащу.

Я с тобой, я буду с тобой. Я всегда ей это говорил, даже в самом начале — когда она ничего не хотела слышать. Бросьте, что за чепуха. Это долго не продлится.

Но однажды она сказала (улыбка — как солнечный свет на камне): «Нет, Джордж, все наоборот. Могу я быть с тобой?»

Говорю сейчас:

— Я хотел, чтобы ты была со мной, там, сегодня. Сегодня такой… красивый день. Я хотел, чтобы мы вместе стояли у могилы. Понимаешь, сердце мое, — в какой-то момент надо уйти, повернуться и уйти. Я не знал, когда это сделать. Сколько времени стоять? Если бы ты была со мной, ты сказала бы когда. Понимаешь меня? Ты бы знала. Я хотел, чтобы ты была рядом и в какой-то момент сказала: «Пойдем, Джордж. Пора».

И когда бы ты это ни сказала, сердце мое, когда бы ты ни решила, что хватит, он бы нас не остановил.

50

Марш спросил:

«Разве мистер Нэш не доехал бы до дому без вас?»

«Я хотел убедиться».

Он посмотрел на меня взглядом острым, но терпеливым. Тактичный старший полицейский чин разбирается с не в меру рьяным подчиненным. Как будто он мой начальник. Внутренние дела. Полицейский с полицейским. Дальше это не пойдет.

«Что, по-вашему, он мог сделать?»

Но я не собирался ему говорить. Что Боб сначала поехал на квартиру, что я второй раз за день ждал снаружи — может быть, минут пятнадцать. Ждал, хотя ждать, наверно, не стоило, не следовало. Ждал, хотя что-то во мне качалось и колебалось.

А там, наверху (надо поместить себя в ситуацию) он, наверно, думал: где еще я могу быть, куда еще могу податься?

Раньше, в другие времена, в других странах случалось иной раз такое, что офицер высокого ранга позорил себя, поступал как не следовало. Его оставляли в комнате с пистолетом, дверь запирали. Сослуживцы снаружи ждали выстрела.

В другом мире, в другую эпоху. Безупречная военная форма, суровые правила. В эпоху, скажем, Наполеона и Евгении.

Я ждал.

Ведь он же был не из таких, правда? Надежный, уравновешенный человек, медик, профессионал. Низвести себя до этого? Комната в Фулеме, четыре обступающие, теснящие стены.

Я смотрел. Свет за шторами. Мы все немножко полицейские, ничто не относится к ведению одной полиции.

Не воображайте, Марш, что оставите все это позади. Не воображайте, что вот-вот станете вольной птицей.

Он потер подбородок. Первый час ночи. Боб уже четыре часа как мертв.

«Вы как-то уж слишком за него переживали».

Я не собирался ему говорить. Саре тоже. Но она и так знала: было написано у Боба на лице. Все ее терпение, вся ее уступчивость, все ее схемы и варианты, все ее ожидание, все ее надежды кончились тем, что она встретила на пороге призрака.

И теперь ее черед быть там, откуда нет выхода. Запертая камера дальше по коридору. Четыре холодные липкие стены. Как она могла, как ее угораздило?

Спертый воздух комнат для допросов. Рутина полицейских участков. Запах дезинфекции.

«Я хотел убедиться. Ради Са… ради миссис Нэш. Для пользы моей клиентки».

Я увидел, какое лицо стало у Марша.

«Разве она просила вас доставить его домой?»

«Нет. Я и не доставил».

«Ясно. Жаль, между прочим. Вы всегда так стараетесь ради клиентов?»

«Когда как. Я сам за себя решаю».

«Будучи нанятым Сарой Нэш. Вы хотите сказать, что не обязаны были действовать просто как детектив, исполняющий задание?»

Или не действовать, не шевелиться.

Он подразумевает: как хороший, надежный полицейский.

Но я действовал, разве нет? Я выскочил из машины. Побежал через улицу. Со всех ног побежал.

А Боб нашел-таки выход, спасся из четырех стен: лестница, уличная дверь. Не было никакого выстрела. Мы чуть не столкнулись между калиткой и домом. Не помню, обрадовался я или нет. Он прошел мимо меня, я отступил. Выпустил его.

Выпустите ее, Марш, слышите? Слова стучались в стенки моего черепа, как будто и они хотели вырваться из маленькой жестокой комнаты. Возьмите меня, наденьте на меня наручники. Но ее — выпустите.

Я должен был его остановить. Должен был, правда? Арестовать — мало ли за что. За то, что жив? Арест гражданским лицом.

Улица в Фулеме. Викторианский красный кирпич. Кругом живут спокойные законопослушные люди. Благополучный район.

Я должен был пощадить его. И его, и Сару. Я должен был принять меры ради общественного спокойствия.

Я должен был сказать: «Не спешите ехать домой, подождите. Мы с вами не знакомы, но…» Я должен был задержать его, допросить, задать наводящие вопросы.

«Не торопитесь. Давайте найдем какое-нибудь место, где можно сесть и потолковать».

51

Время вышло. Вдруг все заторопились. Как перед отплытием судна. Провожающие — на берег! Куда, интересно, плывут заключенные?

— До свидания, сердце мое, до скорого.

Это всегда кажется дезертирством. А сегодня — самым настоящим предательством. Как она переживет эти часы? Пока иду обратно вместе с остальными через все двери и посты, нет даже обычного облегчения, обычного ощущения отсрочки. Повезло — выпускают. Репетиция, предупреждение.

Надзорки отсчитывают выходящих с таким видом, будто все-таки способны на подвох. Или это будет уступка? Ладонь на плече: нет, вы, пожалуйста, задержитесь.

Знают они или нет, что сегодня годовщина? Вот он, явился, тут как тут, а сегодня ровно два года. Это что-нибудь да значит.

Бриджет машет мне на прощание. Взгляд особенный или обычный?

— Пока, Бриджет.

— Пока, Джордж. Всего хорошего.

— Всего.

А мир никуда не делся. Это всегда немного удивляет: с ним ничего не произошло. И всегда еле заметный сладкий прилив благодарности, виноватой благодарности.

А потом это бьет по тебе, встает новой стеной: две недели.

Выхожу вместе с другими. Холодина. В первую секунду кажется, будто мы — какой-то диковинный класс, выпущенный из школы после уроков (хотя, думаю, я единственный, кто сдает домашнюю работу). Быстро, молча расходимся, словно хотим как можно скорей слиться с окружающим и превратиться в невинных прохожих.

Суеверное правило: никогда не оглядываюсь. На случай, если магия сработает вдруг так: заноет спина. На случай, если Сара позади меня и ладонь на плече будет ее.

Джордж, это я. Не уезжай один.

Двадцать минут пятого. Солнце опустилось за крыши. По небосклону разлилась краснота. Выше она переходит в розовый цвет, еще выше — в голубизну газового огня. Ломтик луны. След самолета, тонкий и серебристый, как игла. Впереди еще одна морозная ночь, воздух тверже стекла.

Записывай для меня, Джордж, что там, снаружи, делается. Приноси сюда внешний мир. Но не как полицейский рапорт, понимаешь?

Ничего себе заданьице. Весь мир. Но я стараюсь.

«Ты заслужила весь мир, сердце мое».

«Нет, я заслужила то, что имею».

Клочок мира на клочке бумаги. Раньше я никогда этого себе так не представлял. Приносить мир по кусочку, как заключенные могли бы откалывать по кусочку от стены.

Но она домашнюю работу сегодня не сдает. Не такой день.

Пересекаю большую улицу и иду к машине. Фонари уже горят. Полчаса — и будет совсем темно. Думаю о его могиле: днем гладкий гранит блещет как лед. Бобу тоже надо будет пройти через это заново. Ей — значит, и ему. Если только это возможно — пройти заново.

Что делают служители на кладбищах с наступлением темноты? Закрывают ворота, запирают замки? Никаких посетителей. Никаких похорон.

Деревья вдоль тротуара превращаются в силуэты. Кроны ясно вырисовываются на фоне неба до последней веточки, до мельчайшего сухого листика. Машины низводятся до плывущих фар.

Закат. Сумерки. Она научила меня прислушиваться к словам. Так же, думаю, как в свое время научила Кристину. Странные английские слова. Их очертания, их след, их запах. Су-мер-ки. Почему они так завораживают — зимние сумерки? Опускается занавес, проводится граница. Словно мы все уже должны быть дома, за надежными дверьми. Но мы не дома, еще нет и половины пятого, и все превращается в приключение, в тайну. Что бы мы теперь ни делали, мы будем делать это во тьме.

Поворачиваю в переулок, где оставил машину. Когда-нибудь приеду сюда в последний раз.

Отпираю машину. Она как холодильник. Как кровать в нежилой комнате.

Это и мое наказание — хотя я такого не говорю. Никогда не говорю. Моя женщина и не моя. Можно, впрочем, сказать — железно моя. Никуда отсюда не денется.

Мое наказание и моя награда.

И мое раскаяние. Ноющая спина.

Если бы я исполнил свою работу до конца — доставил его домой, к самой двери, как подарок… «Супружеские проблемы и розыск исчезнувших людей». Вот он вам, получите, распишитесь. По дороге не обошлось без трудностей, но вот он вам. Как будто поймал беглого арестанта.

Могло ли такое быть? И она была бы счастлива. Могло ли?

Включаю зажигание. Обогрев — на полную. Струя воздуха как изо рта на морозе.

Счастливая пришла бы ко мне в последний раз — и расплатиться, и поблагодарить. Вместо долгих лет этого — несколько минут в моем кабинете. Выписать чек и сказать спасибо («Да что вы, это работа моя, полноте…»), а потом, может быть, вдруг обняла бы меня и даже поцеловала бы в щеку.

Вышла бы свободная и счастливая. Могло ли такое быть? Я смотрел бы на задники ее туфель, на ее подколенные впадины. Как провожающий в аэропорту. Смотрел бы из окна, как она переходит Бродвей, возвращается в свою жизнь. И это могло и должно было стать достаточной наградой для меня.

52

Они благодарят тебя, и еще как. Странные дела — я и думать не думал, — благодарят даже за плохие новости.

«Дело не только в том, что женщины, Элен…»

«Не только? — Вдруг вся превратилась в слух. — Что ты замолчал? Начал, так договаривай».

Курица «марсала», рыба «вероника»… Вся эта кулинария — но не она одна. Отец, которого она никогда не знала.

Рита спросила:

«А вы сами женаты, мистер Уэбб?»

«Был».

Вопросительно вскинула светловолосую голову.

«Долгая история».

(Не такая уж долгая: быстренько попрощалась — и в школу.)

«Не рассказывайте, если не хотите».

Оглядела мой кабинет — примерно так же, как Элен мой дом. Еле уловимое неодобрение.

Мотивы у них бывают всякие: подозрение, уточнение, отчаяние… Иной раз это самая настоящая война. Свирепая, жестокая. И всегда элемент компенсации. Я давно это понял.

Еле уловимый вздох.

Я уже ей все сообщил: с кем, где. Она и без меня догадывалась. Из серьезных — из тех, у кого ни слезинки. Работала на фабрике картонной тары помощницей управляющего. Я подумал: наверно, может делать за него всю работу, да притом с закрытыми глазами — но приходится знать свое место.

Теперь она сидела у меня в кабинете — нога на ногу, глаза чистые, черный острый носок туфли время от времени выстреливает вверх.

А я как-никак детектив. Не дурак. Сигналы распознавать умею. Можно было бы повесить табличку: «Джон Уэбб, частные расследования и помощь нуждающимся в компенсации».

А я-то сам разве в ней не нуждался? Долгая история. Долгая, медленная компенсация.

Оказалось — она далеко не сломлена. Попросила меня сделать еще один шаг. Маленькая добавочная работа. Чтобы я, когда муж будет у любовницы, отвез ее туда. Отвез и подождал у дома в машине, а она подойдет и постучит. Вот и все, ничего сложного. Минутное дело.

«Сможете или нет? Я заплачу».

Острие туфли дернулось вверх, будто нацеливаясь на что-то. Устремила взгляд уже не на меня, а вдоль прямой линии — колено, щиколотка, носок.

Мы поехали. Новый дом в новом микрорайоне. Девять вечера. Они благодарят тебя и берут в союзники.

Я остановился около дома. Холодный январский вечер. Она мрачно, глухо молчала, но прежде чем выйти, потянулась к моей руке, которая лежала на руле, и коснулась пальцами моего запястья. Сказала: «Пожелайте мне удачи» — так, словно особого ответа не требовалось. Потом отвела пальцы, наклонилась дальше, взяла мое лицо обеими руками и чмокнула меня в щеку. «Пожелайте мне удачи». Я пожелал.

Вышла, расправила юбку. Вид был такой, словно могла сказать: «Прикроешь меня». Что она собиралась сделать? Вытащить пистолет? (Откуда?) Нож, склянку с кислотой? Пока я сижу и барабаню пальцами по рулевому колесу.

Пошла по дорожке. Это вдохновляющее, величественное зрелище: бедра шагающей женщины, которой нечего терять и которая настроена серьезно.

Я ждал. Дверь дома открылась — полоса света. Ее впустили. Я готов был услышать вопли, ругань, звон бьющегося стекла. Вспоминал полицейские инструкции. Прежде всего позвони. Оказалось не такое уж минутное дело. Прошло минут десять. Потом она вышла.

Я не знаю и никогда не узнаю, что она там сказала или сделала, но она вышла с видом не менее величественным, хотя и по-другому. Высоко держала голову, дышала полной грудью. Кажется, даже отряхнула ладонь о ладонь. Ее краткий триумф, наигранное торжество, пустопорожняя месть. Я подумал о Рейчел: где она сейчас?

Но месть еще не совершилась до конца.

Она села в машину. Ничего не сказала. Секунду-другую сидела неподвижная и жесткая как статуя — а потом вдруг водопад слёз, вдруг вся перешла в жидкое состояние. Я положил руку ей на плечо. Скинула. У меня возникло ощущение, что я не должен здесь находиться. Потом немного успокоилась, полезла в сумочку за платком и велела мне: «Поехали! Поехали! Увезите меня отсюда». Я поехал. Она мне: «Да быстрее же!» — как будто мы ограбили банк.

Я рванул куда глаза глядят. Понесся как «скорая помощь», как полицейский с опытом работы на угонах.

Через некоторое время приказала: «Стоп! Стойте!» Темный безлюдный переулок, слабо освещенный травянистый бордюр. «Здесь, Джордж, здесь остановите!» Я подумал — ей плохо, сейчас распахнет дверь и ее вырвет. Остановил машину.

Тут она наклонилась и сунула руку мне между ног.

Утром, в ее спальне: опять слезы. Промокла насквозь. «Прости меня. Ради бога прости». Как будто затащила меня силой. Прижала руку к лицу. «В каком я виде, господи, — повеситься хочется. Тебе лучше уйти».

Но было воскресное январское утро, пасмурное, мрачное и холодное, и немного погодя она встала и вышла из комнаты примерно на полчаса. В двери помедлила, оглянулась. «Яичницу будешь?»

Вернулась с подносом. Чай, тосты, мармелад. Приняла душ, сотворила что-то с лицом, с волосами, мазнулась духами. И на ней был светло-розовый пушистый халат, под которым жались одна к другой груди.

Пустая постель, Джордж.

Дока по части компенсации.

По правде говоря, она не была первой. К кому другому им прильнуть, у кого другого искать утешения? И, видит Бог, надо иметь к ним жалость. Иной раз в тот самый момент, когда кажется, что она сейчас рухнет, полностью развалится, она странным образом оживает, распушает перья, загорается новым огнем. Друг в беде. Мистер Мгновенная Месть.

Вот уж не думал — не гадал. Казалось — работа для одиночки, для неудачника. Убогая, тусклая, тупиковая работа. Супружеские дрязги.

И уж точно не думал, что во мне сидит другой человек — бабник, женский специалист. Что буду спать с клиентками. У каждой — та же самая жалоба: что ее больше не любят. Одна из услуг. Ваш агент, ваше доверенное лицо, ваш сердечный отогреватель.

Хотя, разумеется, не с каждой. Одна-две всего-навсего… Ну хорошо, три. Иным и дотронуться до меня противно.

Я сказал Элен. Может быть, она и раньше догадалась — поняла по моему лицу. Это было после того, как она сказала мне про Клэр. Моя очередь. Что странно, она поразилась сильней, чем я, — или оказалась хорошей притворщицей. Впрочем, потом расхохоталась. Кто бы мог подумать? Ее папаша, ее строгий папка-полицейский.

Но разве это не старое, проверенное средство? На которое она к тому же сама намекала, которое, можно сказать, рекомендовала, сидя у меня при свечах с бокалом вина, пробуя мою стряпню. Смываешь одно другим. Память об одной — плотью разных.

(Может быть, и с ее стороны это была месть — матери?)

«Ну вот, Элен, — теперь и ты знаешь».

Что мне сказать? Что я позволял себя использовать, позволял за себя цепляться? Но ведь и сам был не прочь. Особо не противился. Все включено, никакой добавочной платы. Когда в первый раз переспал с клиенткой, подумал: ну и что теперь с деньгами — не брать? Но кто она будет после этого? Так что взял чек. И кто я после этого?

Необходимая стадия? Лечение? Пустопорожняя месть? Уже другой пес, который ловит другие запахи.

Пока не почувствовал себя опустошенным, выпотрошенным, даже потасканным. Пока взгляд Элен не перестал быть заинтригованным, смешливым, заговорщическим — пока он не сделался просто немного печальным.

Вот, значит, как дело обстоит? Я сбился с пути, распустился? За собой слежу (питаюсь хорошо), но потакаю своим слабостям. Трахаю клиенток. Время от времени наливаю себе в кабинете из бутылки, предназначенной якобы только для них.

Как был злостным нарушителем, так и остался.

Мне пришло в голову, что в любой момент может заявиться ее муж (его звали Терри). Банальная сцена. Воскресное утро. Врывается. Месть, помноженная на месть. Но она заверила меня — нет, после вчерашнего можно не беспокоиться.

Что она там сказала или сделала?

Так что я ушел только в четыре. Можно сказать — уполз под покровом сумерек.

Яичницу она приготовила плохо (надо снимать с огня, когда еще не совсем готова). Позже я выяснил, что она вообще никуда не годная стряпуха. Не ее сильная сторона. Ее сильная сторона — войти в кабинет, спокойно оглядеться и мигом понять, как придать помещению сносный вид. Но не только. У нее, как выяснилось, талант к детективной работе. Раньше она об этом знать не знала.

С ними, помимо прочего, бывает и такое: входят во вкус, в азарт. Тайная слежка. Подпольщики. Я и в таком ключе, оказывается, могу на них действовать.

Но у Риты это не просто воображение, это на самом деле. Оказалось — есть задатки, дар. Может, по-настоящему может! Жила себе и не подозревала, что в ней затаился детектив. Неожиданные люди внутри нас. А она зря тратила время на фабрике, где делают пустые коробки.

«Тебе нужен кто-то в помощь, Джордж. — Взяла поднос с остатками завтрака. — Твой кабинет — это тоска. Надо привести его в порядок. Ты не справляешься один».

В конце концов я ее нанял. Перешла ко мне. На чисто профессиональной основе, конечно. И стал давать ей не только кабинетные задания. Поначалу ничего особенно хитрого. Но есть вещи, которые лучше делать женщине — или мужчине в паре с женщиной. И оказалось, может, отлично может, не подвела меня ни разу. Настоящая находка! Из тех женщин, которых надо ценить на вес золота.

«На вес золота? Что тогда будет с моей фигурой, Джордж?»

Провела руками по бедрам.

Она, конечно, сейчас там. Стережет цитадель.

Как же я буду без тебя, Рита? Боюсь, очень скоро придется узнать.

А ведь я чуть было не поручил ей дело Нэшей. Чуть было.

53

Марш сказал:

«Но на обратном пути ничего не случилось, так? Мистер Нэш добрался домой благополучно».

«Да, — подтвердил я. — Благополучно».

Хотя, наверно, «благополучно» — не самое удачное слово.

«В восемь тридцать пять вы увидели, как он повернул на Бичем-клоуз. Вы всегда так точно отмечаете время?»

«Старая привычка».

«Даже когда работа уже кончена?»

«Она не совсем была кончена».

«Хотели убедиться, что он вернулся».

«Да. Я сказал миссис Нэш, что он едет домой, — а вдруг он не приехал бы?»

«Куда еще он мог деться?»

«Не знаю».

Он опустил взгляд на мои неподписанные показания.

«Он повернул на Бичем-клоуз в восемь тридцать пять. А из аэропорта выехал в начале восьмого. Довольно долго получается…»

Но говорить ему я не собирался. Есть вещи, о которых лучше не говорить. А посадить человека за то, что у него в голове и больше нигде, нельзя.

«Пробки», — сказал я.

Ему очень легко было проверить. Позвонить в транспортный отдел. М4 и А4 в восточном направлении между семью и восемью вечера.

«Пробки?.. Да, понятно. Восемь тридцать пять. Миссис Нэш позвонила нам в восемь сорок шесть. Одиннадцать минут. Вы увидели, как он повернул на Бичем-клоуз. Потом вы уехали. Потом, через десять-пятнадцать минут, из-за вашей „интуиции“, из-за какого-то дурного предчувствия повернули обратно».

«Да».

«Почему так поздно? Почему вы не вошли в дом одновременно с мистером Нэшем? Почему все-таки вначале уехали? Если собирались… вмешаться, то чего вы ждали?»

«Я не думал…»

«Но через десять минут уже что-то подумали. Сказали констеблю: „Я знаю, что делаю“. Если уж вы сочли нужным принять участие…»

Взгляд старшего по должности. Полицейский всегда и везде должен быть полицейским. Выходит, я его подвел, Марша?

«Я должен был вмешаться раньше», — сказал я.

«Вы о нем беспокоились — о мистере Нэше — или о ней?»

Я должен был вмешаться в Фулеме, после той квартиры, но я дал ему пройти. Решил, что с ним обошлось. С ним и с Сарой. С нами всеми.

«Вы относились к ней… к миссис Нэш так же, как к другим вашим клиентам?»

«Можно с ней повидаться? — повторил я. — Хотя бы на минуту».

Он посмотрел на меня так, словно в рот ему попало что-то нехорошее. Кремень в глазах то появлялся, то пропадал.

«Вы знаете, что я этого не могу», — сказал он. Его руки по-прежнему лежали на моих показаниях.

Он довольно долго на меня смотрел — казалось, стоял на краю какой-то расселины и, может быть, даже нуждался в моей помощи.

Пододвинул ко мне мои показания.

«Ну ладно, — сказал он. — Я думаю, достаточно. Подписывайте».

Потом добавил:

«Между прочим, мы добрались-таки до Дайсона. Теперь не выкрутится. Сядет надолго».

54

Включаю сцепление и еду. Почти полпятого. В офис надо вернуться самое позднее в пять сорок пять. Встреча с миссис Лукас. Но я знаю, куда мне нужно сначала. Теперь, в темноте.

Он сел в «сааб», посидел, потом поехал. Я проскользнул в свою машину, увидел, как он тронулся с места, и последовал за ним, как будто мы — одна команда.

Я думаю, он проделал три мили до Уимблдона, понимая, что это в последний раз (но не зная, что вообще в последний раз сидит за рулем). От Кристины всегда возвращался точно крадучись, нехотя, но уступая. Каждый приезд домой был маленькой пантомимой. Можно было не спрашивать, где он был, и нелепо было спрашивать, как у него прошел день. Фарс, мучительный фарс. Но лучше несчастливый мир… — так она мне сказала. Говорила ли ему?

В камерах, наверно, уже зажгли свет. В определенный час его всюду разом выключают.

Чем это могло кончиться? Он хотел, чтобы война — там, у них — длилась вечно. Или чтобы хорваты проиграли, были разбиты, поруганы — так что ей пришлось бы распрощаться с мыслью о возвращении на родину. Плевать ему было на убитых, на искалеченных. А ведь медик. Человечная профессия. Ревность к ее стране, к Хорватии, как ревнуют к другому мужчине.

Выходит, лучше несчастливая война…

Но хорваты победили — он проиграл.

Чем это могло кончиться? Что ж, теперь он знал — или почти знал. Квартирой в Фулеме, похожей на опустевшую клетку. Он мог остаться там насовсем. Но каким-то образом вырвался.

Значит — свободен?

У него брезжила надежда: если уж этому суждено кончиться, не станет ли он тогда снова «собой», настоящим Бобом Нэшем? И только тот, другой человек будет страдать. Но не был ли тот, другой (и в этом вся суть), подлинным Бобом?

Всякое возвращение — мучительный фарс. Но так ли уж велика была боль, так ли уж велика плата? Ничего похожего на это, теперешнее. И боль, так или иначе, действовала только в одном направлении. Она утихала, едва он отправлялся в Фулем. Настоящую боль, он знал, терпела Сара. Так почему же она продолжала его пускать, почему не выставила вон?

Только по одной причине, по одной невыносимой причине.

Так что если этому суждено было кончиться, он, казалось, мог бы даже испытать облегчение, мог бы вздохнуть полной грудью. Казалось, мог бы даже почувствовать себя спасенным.

В те последние дни он выглядел — Сара потом мне сказала — странно спокойным. (Хотя его спокойствие могло означать и то, что у него есть тайный план.)

Но теперь он знал. Он и вышел из той квартиры, и остался в ней. Он был где-то высоко в ночном небе и понятия не имел, домой он движется или нет. Он и был настоящим Бобом Нэшем, и не был.

Из Фулема — в Уимблдон. Я за ним. Расчухал он наконец? Все время одна и та же машина сзади.

Доехав до Фулем-Пэлис-роуд, он повернул налево, в сторону Патни, и я, как дурак, кажется, даже издал радостный возглас. Вдруг, как дурак, возликовал — обрадовался за Сару, которая совсем скоро услышит его машину. И мы все будем спасены.

Мост Патни-бридж. Черная, невидимая река внизу. Патни-Хай-стрит: сияние магазинов. «Супердраг», «Боди шоп», «Маркс энд Спенсер». Безопасный, знакомый мир.

Мимо вокзала, мимо светофора, вверх по Патни-хилл. Кольцевая развязка у Тиббетс-корнер, поворот на Уимблдон.

Меньше мили от кладбища Патни-вейл.

Да, он возвращался. Длинный прямой отрезок по Уимблдон-Парксайду. Слева — Парксайдская больница. Никаких сумасшедших выходок — хотя опять знакомое место, куда могли бы ввезти на каталке. И все-таки я, сам того не зная, наблюдал за ним в последние минуты его жизни.

Справа парк Уимблдон-коммон, темный как лес. Потом поворот на тихие, ухоженные улицы, где окошки домов светятся среди деревьев точно фонарики.

Теперь я сам еду в Уимблдон и знаю зачем. Новая попытка. В темноте, как тогда.

55

Расскажу я ей когда-нибудь или нет? Что он сначала поехал на ту квартиру. Не прямо домой. Что я ждал снаружи. Ждал, смотрел.

Первое правило полицейской работы: не ввязывайся. Не допускай случившееся до себя. Тут есть своя красота: дело принадлежит к ведению полиции и, значит, имеет к тебе прямое отношение — и в то же время тебя не касается. Осматриваешь место, ведешь расследование — и только. Иначе как ты будешь работать? Своя красота: ты не затронут, защищен. Твой пожизненный мандат: я полицейский. Я из полиции, пропустите.

То же самое у Боба — в его мире. Необходимая отрешенность, необходимая сталь. Я всего-навсего ваш гинеколог. И, разумеется, они ему доверяли — его женщины. Профессионал. Надежные руки. Они рассказывали ему интимные вещи. Иной раз даже, когда ситуация этому способствовала, могло возникнуть — ему ли не знать — нечто большее, чем доверие.

Но не ввязывайся, не ввязывайся.

Они, наверно, тоже благодарили его даже за плохие новости. Сидел перед ними с рентгеновским снимком в руках, с результатами анализов. Но у него не было в запасе оговорки, какая есть у бывшего полицейского, у недобросовестного полицейского. Не обязательно давать этому ход, это может остаться здесь, у меня. Мы можем даже все уничтожить.

Есть вещи, которых лучше не знать.

Я так и не сказал маме, что мне давно все известно. Этого по крайней мере ей узнать не довелось. Она услышала только последние слова отца. Последние хрипы. Мой родной отец умирал, но был момент, когда я готов был его придушить.

Как я расскажу Саре? Что даже после того, как мысль пришла мне в голову, я продолжал сидеть в машине. Как будто на плечо легла чья-то рука, чужая рука: оставайся на месте.

Тебя не касается. И ты теперь даже не полицейский. И о том, что ты здесь был, никому знать не обязательно. За тобой никто не наблюдает.

И даже добросовестные полицейские иногда опаздывают.

Как я ей расскажу? Что я выскочил из машины, увидел его — и сердце у меня прыгнуло. «Сердце прыгнуло»: слова. Что меньше чем за час до того, как она его убила, я обрадовался ему, возликовал от мысли, что он скоро будет ее.

И, конечно, новости — рентгеновский снимок, анализы, результаты осмотра — иногда бывают и хорошими. Власть, которую тогда чувствуешь. Свет, которым озаряются их лица. Все нормально, порядок, можно не волноваться.

Чего еще я мог желать, кроме как посмотреть до конца, убедиться? Потом исчезнуть, как Кристина, улетевшая в Швейцарию.

Чему я обрадовался? Своему собственному освобождению?

56

Еду по Бичем-клоуз. Как будто я — это он, Боб Нэш два года назад.

Ничто на этот раз меня не останавливает, никакой невидимый барьер. И его ничто не остановило, хотя надо было остановить. Полосатую ленту протягивают после события.

Темень, тишь. Десять минут шестого — а кажется, что глубокая ночь. Освещенные окна за живыми изгородями и калитками точно пятятся от меня.

Знает ли улица, помнит ли? Этот вечер, этот самый вечер два года назад. Дом четырнадцать. Давайте-ка двери на замки, никого не впускать — на всякий случай.

Но тогда все, конечно, было по-другому, все было наоборот. Она ждала его — она ждала и ужин ждал на этой их замечательной кухне. Нельзя запереться от того, что внутри.

Или забыто? Сознательно изъято из памяти, из архива? Пропавшее досье. Нет, это не здесь. Вы обознались.

Улицы в Дубровнике. Улицы хорватских деревень. Стены, дворы, площади. Да, это произошло здесь.

Так или иначе, за два года улица меняется. Люди въезжают, выезжают. Память тускнеет. В какой-то момент, не сразу, новоприбывшему, может быть, говорят: «А вы не знали?..» Но жизнь идет своим чередом.

Даже сам четырнадцатый номер. Он ведь не стоит пустой, как заклейменный дом, как дом, на котором проклятие. Его даже довольно быстро удалось продать. Я знаю. Низкая цена ради ускорения. Нормальная практика. Соблазнительное предложение — такая улица, такое престижное место. Работа риэлтора, его проблема. Правда, прошел уже не один месяц. И как бы то ни было, покупаешь — смотри, на то и глаза.

Но сначала дом надо было освободить — сделать, официально выражаясь, «пустым домовладением». Необычная работа для меня, не детективная (и бесплатная). Однако мало ли чем приходится заниматься. Правил нет. Мало ли о чем тебя могут попросить…

Я действовал как ее доверенное лицо. Она была осуждена за убийство, но это дела не меняло. Я был ее агентом — личным агентом, не агентом по недвижимости. Был, и остался, и всегда буду. Получил инструкцию — взять ключи от дома.

Из родни — только сын. В Америке, в Сиэтле. Приезжал на похороны отца и на суд, на котором матери дали пожизненное. Потом улетел обратно. Умыл руки, как говорится. А что ему было делать? Если мать…

Узнать, что отец взял в любовницы хорватскую беженку, — уже приятного мало. Мог, впрочем, так и не узнать…

Но теперь это был его дом — ему и пришлось от него избавляться. С материнским имуществом. Он дал ей разрешение (письмо адвоката), я получил от нее соответствующие инструкции. Его имени не называл — знал, что не надо. Майкл…

Итак, я был теперь с ключами. Еще был Николс — агент по недвижимости. Но он не стремился вникнуть в подробности. Не то что Марш. И еще был Хейвуд, юрист — а юристы и частные детективы, как известно, между собой ладят.

Не детективная работа? Как сказать, как сказать. Ключи или не ключи, а опыт по части входа в пустые помещения у меня имеется. Тайная слежка. Воровские навыки. Домушник на полузаконных основаниях.

Ее дом. Еще недавно она здесь обитала. Я расхаживал по комнатам как жилец. Встречаться, ввиду особых обстоятельств, мы должны были в другом месте, но ненадолго я стал в ее доме гостем. Я плавал по нему, как водолаз по отсекам затонувшего судна. До этого побывал только на кухне.

Теперь, если не знаешь, ни за что не догадаешься. На полу ни пятнышка. Между прочим, на всякой кухне можно, если подумать, насчитать десятки видов смертельного оружия. Что-то в ящиках, что-то на крючках. Вот здесь в луже крови лежал Боб. Вот здесь сидела, вся дрожа, арестованная Сара, а вот здесь, за столом в углу, плакала Кристина…

Невинный вид комнат, домов. Их осторожность, их молчание. Чудесная, великолепно оборудованная кухня. Зимнее солнце на медных сковородках. В гостиной, в столовой ощущение любовно устроенного, обжитого уюта — или роскоши даже, смотря по тому, на какой ступени ты сам находишься. Хорошая жизнь, приятная жизнь. Люди окружают себя вещами, обзаводятся всем необходимым. Невинный вид ковров, подушек, зеркал, ваз. Кто — если посмотреть на все это — здесь жил?

Я чувствовал себя здесь примерно так же, как в картинных галереях, куда в свое время ходил из-за Элен. Точно вторгся куда-то, вошел не в ту дверь. Скрип ботинок. Нет, руками трогать нельзя.

Здесь тоже были вещи не моего уровня — хотя почему не моего, когда у меня в кармане ключи? Картины в том числе. Как будто пустая стена — слишком печальная штука. Может, так оно и есть.

И книги, масса книг. На втором этаже (та самая лестница, по которой Боб носил наверх жалкие пожитки Кристины) была комната, выходящая в сад и сплошь уставленная книгами. Сарина, конечно, — ее кабинет. Здесь она работала, переводила. Ее стол. Ее кресло.

Я сел в него, положил руки на стол, провел по гладкой поверхности пальцами. Передо мной окно, за окном сад. Голые ветви. Лужайка — та самая, где сделали снимок. Старая куртка Боба. А вокруг, по всем стенам — книги. Великое множество. И на английском, и на других языках.

Я повернулся на крутящемся кресле. Чуть закружилась голова. Глядя на книги, я глубоко вздохнул. Смешно — как будто можно обойтись без чтения, просто втянуть в себя всю премудрость с воздухом. Нет, книги — это не мое, я человек действия. Легавый, ищейка, ловец злоумышленников. Тот волк, которого ноги кормят.

Хотя, если разобраться, наполовину это смотреть и думать. Наполовину это у тебя в голове.

И неужели та, которая работала в этой комнате, за этим столом, среди всех этих книг, — та, чья жизнь, ясное дело, большей частью шла у нее в голове, — могла совершить такой поступок? Схватить нож и…

Детективная работа. Интуиция.

Я вдыхал ее книги. Взял одну. Слова расплывались. Ныряльщик, не рассчитавший глубину. Но как знать, как знать, что у тебя внутри…

Я, считай, ничего еще о себе не знал — понял только, что могу готовить. Но вдруг оказалось, что бывший блюститель порядка может учиться у убийцы. Что ж, это еще не самое странное, что бывает на свете.

Я двинулся по коридору. Марш, наверно, тоже тут побывал, тоже прошелся по всему дому. Не ради улик — все и так было ясно. Просто ради себя, ради дотошности, ради любопытства. Такой дом, такое гнездо — какого рожна им еще было надо?

Вот, наверно, ее комната, Кристины — до определенного момента. После того как Майкл уехал в Штаты — «гостевая». Они тогда позвали мастеров, сделали там еще одну ванную. Новая стадия их жизни — когда можно приглашать гостей надолго.

Вот и пригласили гостью.

Здесь, наверно, Кристина принимала душ. Здесь спала. Однажды — три с лишним года назад, — отплакавшись, сидела на этой кровати, точно в какой-то хорошо обставленной камере. Уехала из Хорватии — и вот где оказалась, вот где нашла пристанище. В Уимблдоне.

А вот, в другом конце коридора, наверно, спальня Сары. Сары и Боба.

Но о нем я тогда не думал, совсем не думал. Сидел на кровати и дышал.

Пустой дом, зима. Холодно. Я не снимал куртки. Не детективная работа? Но я еще не нашел, что искал…

Я получил от нее инструкции, ясные инструкции. Разобраться с тем, что находится в доме. Немалый труд.

«Продавай все, Джордж. Продавай к чертям. Найди покупателя на все сразу, за любую цену».

Как будто сама себя хотела перечеркнуть.

«Даже личные вещи, памятные?»

«Сожги все, сожги к дьяволу».

Но я не послушался. Не все инструкции исполнил. Как она могла проверить? Может быть, настанет день, когда она скажет мне спасибо. За сохранившееся. Именно это я искал: личные вещи. В моем деле они очень часто представляют интерес. Улики. Свидетельства. Я искал не только то, что относилось к недавней жизни, перечеркнутой убийством, но и памятки более отдаленного времени. Жизни задолго до нашего знакомства.

И нашел. Альбомы, фотографии, разные разности — то, что откладывают, убирают, не выбрасывают. Свидетельства? Нет, больше. Зримые, бесценные доказательства. В том числе снимок пятилетней Сары, сделанный в Чизлхерсте.

Кто может знать, что нас ждет?

Несколько посещений. Немалый труд, но я справился. Пришлось договариваться с перевозчиками, оценщиками, аукционистами (я никому не обязан был докладывать, чье это было имущество). Но кое-какие коробки я вынес сам, прижимая к груди, — картонные коробки со специально отобранными вещами. На одном старом складе в Саутфилдсе я снял угол, где храню все ее книги и несколько коробок с бумагами и разной мелочью.

«Пустое домовладение». Странно звучит — если уж прислушиваться к словам. Напоминает мое владение без владения. Владение, от которого нет никакого проку. Хотя я так не думаю.

И напоминает ее, какой она была, каким было ее лицо в те недели, месяцы, когда она еще не понимала, что я не отступлюсь. Ее лицо, но в лице пустота. Лицо без лица. Пока однажды…

Несколько посещений. Я чуть ли не обосновался здесь, в четырнадцатом номере: моя база. Мой второй дом. Соседи пялились. Мне не было до них дела. Агент, доверенное лицо с соответствующими инструкциями.

Потом настал день, когда я запер дверь в последний раз. Все, больше мне туда нельзя.

Еду медленно, как будто патрулирую улицу. Или задумал недоброе. Если кто выглянет сейчас и увидит меня, вспомнит или нет? Догадается?

Десятый, двенадцатый… Вот он. В нем живут, конечно. В окнах свет. Ну, и что они сегодня чувствуют? Дрожь, морозец? Или пожимают плечами? А может быть, и не знают даже? Вполне возможно, тут уже другие, не те, которым продал Николс. Их фамилия была Робинсоны. Может, их уже тут и нет. И вся улица дружно молчит. Есть вещи, которых лучше не знать. Взять, к примеру, Кристину, сходящую с самолета в Женеве…

Тс-с, не надо про это говорить. Пусть сами поинтересуются. Их проблема (если это проблема). Зачем ворошить старое? Пусть все идет своим чередом, как будто этого не было. Вот-вот, не было. Хорошая, благополучная улица — такого здесь и быть не может.

Когда мы с Рейчел купили дом, наш первый приличный дом (на Фэрэйкр-роуд), я примечал, помню, эти взгляды, мимолетные взгляды соседей. Среди улыбок и избитых шуток. Напрашивается, казалось бы, мысль, что так будет безопаснее — свой блюститель порядка под боком. Плюс я уже был детективом-инспектором. Гражданская одежда, костюм, галстук — в точности как они. Не знаешь — не догадаешься. Но шел семьдесят восьмой год. Кто тогда любил полицейских? Конечно, дело было не во мне лично, не в Джордже Уэббе, не в Джордже и Рейчел Уэбб с дочерью Элен, поселившихся в доме двадцать девять, а в том, к чему я прикасался на службе. Что приносил с собой, на себе. Вот этого нам не надо! Здесь как-никак Фэрэйкр-роуд!

Отсюда до Каллаган-эстейт по меньшей мере миллион миль. На самом деле и десяти нет. Но миллион! В этом вся штука.

А эту… беженку мы тоже не хотели тут видеть. И разве не были правы?

Останавливаюсь напротив. Может, они и знать ничего не знают. Не рассказать ли? Стук в дверь. Я должен вам сообщить… В полиции приходилось такое делать. Кому-то приходится. Никто этому особенно не учит. Вестники беды.

Кстати, в тот вечер так могло случиться. Не ключ в замке. Машина, но не его, а полицейская. И не ключ, а стук.

Выключаю мотор, фары, сижу. Знакомая ситуация. Как будто работаю, высматриваю кого-то — всегда готовый, если что, скользнуть вниз, под приборный щиток. Комфорта никакого, достоинства никакого, но что делать — работа.

Хотя сейчас, конечно, высматривать некого и нечего. Можно подумать, что-то должно случиться только потому, что сегодня годовщина.

Но сижу, дежурю.

Я видел, как он повернул к дому. За ним не поехал, но смотрел на него с конца улицы. Он повернул в разрыв живой изгороди, между двумя квадратными кирпичными столбиками. В каждый вделан маленький фонарь, похожий на стеклышко, которое надо разбить при пожаре. Как и сейчас, тогда они горели. Приглашали его. Я видел, как его красные задние фары скользнули между двумя белыми огоньками. Потом я развернулся и уехал.

Сижу в темноте. Черный вкус. Я знал, что он явится.

Точно могу сказать, о чем никто на этой улице сегодня не думает. Где сейчас Сара Нэш?

Под фонарем на травяном бордюре — начатки инея, от которого к утру окоченеет вся зелень. Подернется жестким белым налетом.

В ночные дежурства, топая по своему маршруту или медленно курсируя в патрульной машине, я воображал, грезил, будто один на свете несу вахту. Можно подумать, я лично уложил весь мир спать и, если не я, он не увидит нового дня. Нелепость.

Бесчисленные дома, караваны домов, с трудом бредущих сквозь ночь. И надо же — утром все они на месте. Только благодаря мне.

Дома, дома. Ночной сторож — вот я кто. Поднять все эти крыши, точно крышки, — и что увидишь? В целом? Больше беды и ненависти, чем ты мог вообразить? Или больше тайного счастья, больше доброты и милосердия, чем можно себе представить?

Однако же этого нельзя сделать. Поэтому как узнать? И впрямь поднять крышу и заглянуть внутрь. Если ты не в полиции, другого способа нет.

Если в ней — «Откройте, полиция!»

57

Я, я во всем виноват. Я мог его остановить, мог вмешаться, у меня были для этого все возможности. В аэропорту, на автостоянке. Около дома в Фулеме.

«Мистер Нэш? На два слова».

А я, идиот, еще радовался.

Не думал… Посмотрел, как он повернул на Бичем-клоуз. Восемь тридцать пять. Мои труды окончены.

Хотя — не совсем. Всякая работа завершается отчетом. Об этой мне отчитываться не пришлось. Она хотела знать, как они попрощались (если попрощались): я должен был стать ее глазами. Как будто она сама, своими глазами сейчас не увидит.

Нет, не думал.

Он въехал в ворота четырнадцатого номера. Я развернулся и отправился домой. Как будто инструкция была такая: вернуть мужа, живым или мертвым. Как будто я стоял уже у его могилы и чувствовал, как рот наполняется чернотой.

Нет, Марш, я ничего такого не думал, я вообще не думал. Пока ехал оттуда, те десять-пятнадцать минут, — не думал ни о чем, как будто сам был уже мертвец.

Я почти доехал. Еще один мужчина на пути домой. И вдруг тормознул. Визг, скрежет. Без всякого перекрестка, без всякого красного света. Дорога и дорога. Стоп. Интуиция, Марш, — хотите, так называйте. Будто в грудь что-то ударило. Машина с новым визгом и скрежетом развернулась словно сама собой. Можно подумать, Сара мне позвонила, а не им. Мне бы еще сирену и мигалку, хоть и не полицейский.

Но и так выло и мигало: две полицейские машины (подъедут еще) и «скорая помощь». Уже в пути.

Я вернулся на Бичем-клоуз. Мог быть и большим идиотом. И вновь возрадоваться, да? Или сидеть здесь — прямо здесь, — опустив голову на руки? Интуиция? Все будет спокойно. Укромнейший Уимблдон. Мог опять остановиться с колотящимся сердцем. Идиот! Идиот!

Но есть вещи, которые знаешь. Это не глаз детектива. И даже не интуиция. Знаешь — и все.

Две полицейские машины и «скорая помощь» уже были на месте — как повторение чего-то виденного (в прошлом это была моя работа, мой хлеб). Появись я на пять минут раньше — был бы первым.

Я должен был вступить в игру, вмешаться.

«Мистер Нэш? Мы с вами не знакомы, но… я знаком с вашей женой».

Или — еще лучше, в тысячу раз лучше, — если бы я увидел, как они улетают вместе. Позвонил бы ей — сообщить. «Миссис Нэш?» Хуже и лучше. Что — мы никогда не узнаем.

Конечно, было бы лучше. Он не лежал бы в луже крови. Она не сидела бы рядом, дрожа. И пришел бы к ней в тот вечер, позвонил бы в дверь, вступил бы в игру — сколько раз я это воображал, репетировал! — всего-навсего я.

Туда, в аромат петуха в вине.

Я резко затормозил. Выскочил. Пробежал мимо констебля, только что поставленного у дома. Ничего ему не объяснял, он меня не остановил. Я крикнул: «Полиция! Полиция!» Вроде бы сказал еще: «Я детектив, я знаю, что делаю». Уличная дверь была открыта, я в нее. Внутри — обстановка совершённого преступления. Я много раз такое видел. Обычно кажется, что все погрузилось в глубокую заморозку.

Но сейчас было иначе. Совсем иначе. Тепло. Запах стряпни, восхитительной стряпни, обволакивающий тебя, как объятия. Боб — на полу в луже крови. В углу стол со свечой. Сара сидит на стуле и дрожит. Прическа, косметика — для праздника, для торжества. Жемчужное ожерелье, узкое черное платье. Я никогда ее такой не видел. Готовой для любви. Посмотрела на меня в изумлении, как будто не могла поверить, что это я. Но у нее и без того был изумленный вид, словно все теперь только и могло что изумлять, словно ей ничего не осталось, кроме изумления.

58

А он и правда улетел вместе с ней. Все равно что улетел. Был не здесь, а там, с ней, наверху (Сара, думаю, тоже это увидела). В спасительной вышине. Здесь, внизу — только его безжизненное тело.

А она, улетевшая, — что она знала? Что почувствовала? Внезапный трепет, холодок, тепло, ауру? Много ли призраков наблюдалось в салонах самолетов? Но самое лучшее — не знать. Самое лучшее — быть в таком месте, где ты не узнаешь. Как погиб брат, как погибли родители. Возвращалась выяснить? Детективная работа? Все бесчисленные лужи крови. Что там Уимблдон, что там Бичем-клоуз.

Самолет уже приближался к Швейцарии. Огоньки домов, окошки разбросанных по склонам игрушечных шале. Лунные отсветы на снегу, мерцание озера.

Узнала ли она потом? Случайно, намеренно? Или сурово распрощалась с этой частью своей жизни? Не в этом ли был весь смысл? Жесткое лицо. И каменное сердце? Прошла на самолет, хотя могла побыть с Бобом еще.

И действительно вернулась в Хорватию? Она сейчас там?

Внизу огни большого заграничного города — приветствуют ее, плывут навстречу. Хорошая жизнь, яркая жизнь. Квалифицированная переводчица. Гражданка мира.

Мне представляется, что она до сих пор в Женеве. Мне представляется (воображение, и только), что она работает в ООН. Да, приехала на родину — в новую страну, — но с какой-то международной миссией, в составе делегации. Переводчица из ООН, наблюдательница. Официальный статус — но личные неформальные связи. Послевоенное восстановление, помощь в ликвидации последствий. Расследование военных преступлений. Работа, которая никогда не будет кончена.

Неуклюжие, неумелые миротворцы из ООН. Вечно опаздывающая международная полиция.

59

Сара скоро доделает свой перевод. Я этого не хочу. Она тоже. Спасательный трос. Отчасти — моя идея. Иной раз во время свиданий мы только про книгу и говорим.

Два года назад столик у «Гладстона», теперь комната для свиданий в тюрьме. Вот уж не думал тогда, что такое возможно: встречаемся обменяться записями о том, что произошло давным-давно. Ничего более настоятельного в нашей жизни вроде как и нет.

Катастрофой для них стала битва при Седане. 1870 год. Евгения в свои сорок с лишним лет была, считай, еще девочкой. Наполеона III наголову разбили пруссаки.

Беда, крушение. Жизнь изгнанника в Чизлхерсте.

В отличие от своего дяди — того самого Наполеона, — он не был великим полководцем, но все-таки он сам вел армии в бой и в более ранней войне, с австрийцами в Италии (что, спрашивается, они там делали?), выиграл два крупных сражения — при Мадженте и Сольферино. Он мог выгнать австрийцев из Италии совсем, но после Сольферино заключил перемирие. Одна из причин, утверждают, состояла в том, что он просто-напросто устал от кровопролития.

Я сам все это смотрел по справочникам. Домашняя работа. Маджента, Сольферино, Седан. Как в свое время читал про Дубровник. И вот на какую историю я теперь наткнулся.

Жил-был один швейцарский бизнесмен с большими планами в голове. В поисках влиятельных покровителей он решил дойти до самого верха — до императора. Поскольку Наполеон воевал в Италии, бизнесмен отправился туда. Но вместо императора увидел последствия битвы при Сольферино, и это изменило его планы и всю его жизнь.

На месте он сделал, что можно было, для раненых и умирающих. Вернувшись в Швейцарию, он посвятил себя уменьшению бедствий любых войн. Он основал Красный Крест, и много лет спустя это повело к принятию Женевских конвенций, к созданию Лиги Наций, а затем и ООН.

Красный Крест. Всем известно, что он не становится ни на чью сторону, — он просто оказывает помощь. Нейтральная организация. Благотворительность, милосердие. А Женевские конвенции — это, конечно, не рецепт достижения мира, там просто говорится (и это почти нелепо), что если уж надо воевать, если уж люди решили убивать друг друга, то это нужно делать по определенным правилам.

Швейцария, где я никогда не был, славится как нейтральная и спокойная страна, как место, куда весь остальной мир приезжает разбираться со своими бедами и тревогами. Чистый воздух, санатории, масса снега. Еще банки, шоколад, наручные часы. Цивилизованная страна. Загвоздка, говорят, в том, что скучновато. Мирная, ничем не волнующая страна.

Я никогда там не был, но думаю о Кристине, которая была. Может, она и сейчас там.

Кто захочет, чтобы весь мир был как Швейцария? Хотя разве не так устроена жизнь всюду, где спокойствие, где цивилизация? Огоньки домов между деревьев, тихие улицы, где ничего не происходит. После поражения под Седаном Наполеон и Евгения вполне могли уехать в Швейцарию. Какая-нибудь вилла у озера. Вместо этого они поселились в Чизлхерсте на будущем поле для гольфа.

Так чего же мы на самом деле хотим? Спокойствия? Тревог?

Элен, думаю, перестала меня понимать. В свое время в критическую минуту она пришла мне на помощь, как Красный Крест (хотя нейтральна она не была). Но это, теперешнее… Такого она даже представить себе не могла, не то что пожелать. Эта «женщина в моей жизни». Что я год за годом буду раз в две недели ездить на свидания к заключенной. К убийце.

Думаю, она тревожится за меня. Странным образом мы поменялись ролями. Моя колючая, ершистая дочь, которая вечно со мной воевала. Я не понимал ее ни в какую. Теперь все наоборот. Такая вот у нас подспудная любовь: не то чтобы тайна за семью печатями, но совсем уж в открытую проявиться не может.

С ее Клэр я в конце концов познакомился — когда они действительно начали вдвоем собственное дело. Интерьерный дизайн. Разве можно было не пригласить меня на скромное торжество по случаю создания новой фирмы? И первая мысль у меня, когда я увидел Клэр, была вот какая: она — жена, Элен — муж. Такие мысли, может, не должны приходить в голову, но что делать.

Маленький офис в Ноттинг-Хилл, маленький, но стильно оформленный. Еще бы, раз интерьерный дизайн… Вино и легкая закуска на подносах. Незнакомая мне публика. Сразу стало ясно: Клэр — радушная хозяйка, физиономия, обращенная к людям. Всегда наготове улыбка, шутка. А Элен — деловой мозг.

Год с небольшим назад. У меня тогда мелькнула мысль: может быть, Элен потому так долго не знакомила меня с Клэр, что боялась? Вдруг я положу на нее глаз? И поскольку я холост и, случается, не прочь пошалить…

Я мог причинить неприятности.

Но теперь я был, можно сказать, пристроен. И для Клэр на этом фуршете я, наверно, был всего-навсего диковинкой: отец Элен, в прошлом полицейский (из-за чего-то там уволенный), а в настоящем — частный детектив, ввязавшийся в… историю. С убийством! Дело Нэшей. И эта странная… привязанность.

Диковинка. Чудак.

Я все-таки положил глаз на Клэр — насколько мог на кого-либо. Симпатичная женщина. Быстроглазая, речистая, из тех, что, говоря с тобой, придвигают лицо близко-близко. Из тех жен, что беседуют и очаровывают, в то время как муж посиживает себе в углу и довольно улыбается, зная, что ему завидуют. Хотя и он порой бывает чуточку встревожен.

Мужа, конечно, никакого не было, но я видел, что это похоже на брак. Я мог сказать Элен (хотя как такое скажешь?): поздравляю, отличный выбор, у тебя хороший вкус по этой части.

Клэр водила меня по всему офису, подливала мне вина и держала меня под локоток, точно я пришел с холода или прибыл из какой-то далекой страны. Таинственный гость.

И конечно же не было никакой зацепки… Разве что одна, вполне невинная.

«Элен говорит, вы прекрасный повар…»

Интерьерный дизайн. Что ж… У Элен и Клэр тоже будут клиенты. Интерьер, адюльтер… Кому что. Я подумал: одна и та же игра. Обзаводишься офисом, обслуживаешь людей. Фотоателье отца в Чизлхерсте рядом с цветочным магазином. Моя маленькая контора над «Центром загара». Правда, у меня немножко по-другому. Я для них — последнее средство.

И я сам немножко другой. Под конец — охота. Два глаза в темноте.

Ткани и расцветки, шторы и обои. Хорошая жизнь, приятная жизнь, вечерний свет в окнах. Во что превратилась моя необузданная дочь, моя фанатеющая от искусства дочь?

Спокойствия? Тревог? На что нам, собственно, цивилизация? Моя игра называется «супружеские проблемы». Игра не всегда милая и приятная, но я же не Красный Крест. И, занимаясь «супружескими проблемами», я повидал немало пар, которые распались, затеяли жестокую войну только потому (насколько я мог судить), что за годы безопасной, ровной и спокойной жизни что-то теряется, утрачивается, людям становится скучно.

60

Сижу в машине, смотрю. Одному Богу известно, что рассчитываю увидеть. Домам хоть бы что. Куча всего может в них произойти, но они не вздрогнут, не пошевелятся. «Здесь умер Наполеон III».

Но, конечно, они знают — люди, которые сейчас там, кто бы они ни были. Именно здесь, именно в этот вечер. Здесь, еще на год раньше, все и началось — с наилучшими намерениями у каждого из троих. Боб, Сара, Кристина. Добрая сказка, мини-Швейцария.

До того как в игру вступил я.

Задернутые шторы. Янтарный свет. Сколько раз я сидел вот так, смотря, но не видя, догадываясь, но не зная? Как понять, что делается внутри?

Я мог всю жизнь прожить и не знать. Удар в грудь. Хотя при чем тут знание? Мы были едва знакомы. Виделись три раза. Чашка кофе, бокал вина. Сара Нэш, моя клиентка. Я не так ее знал, чтобы понимать, на что она способна. И вместе с тем знал, понимал, крутанул руль, повернул машину. Я настолько же ее не знал, насколько она сама себя не знала.

Не только не иметь и не владеть — еще и не знать. Этот случай не похож на другие, которые попадают в досье, в архивы. В те архивы, что в шкафах, и в те, что в головах. Фото, отпечатки пальцев, особые приметы. В этом случае досье потеряно и никогда не будет найдено. Да, несправедливо, вне границ, не по закону — зато тут имеется другая сторона. Кто бы ты ни был, что бы ты ни сделал — всегда есть кто-то, кто не позволит тебе пропасть.

Переход границ, нарушение закона. Я ведь тоже не знал, кто я и что я, тоже не знал самого себя. Крутанул руль. Понесся через Уимблдон, вверх по Уимбддон-Хилл-роуд. Казалось — лечу в космической пустоте.

Остановился на этом самом месте. Метнулся мимо констебля. Он же бобби, фараон, мусор… Полиция. И оказался на месте преступления. Все глаза на мне, как будто я злодей, пришедший с повинной: я убил, я.

Сара сидела на стуле. Выглядела — в своем собственном доме — так, словно тоже явилась ниоткуда, из другого мира. Рядом стояла женщина из полиции — женщина, которая в других обстоятельствах, при другом раскладе могла бы обнимать Сару за плечи. И если я не знал этого раньше (я знал), то уж точно знал сейчас. Если не чувствовал раньше, чувствовал сейчас. Удар в грудь. Ножом.

Между нами лежал труп Боба. Мы изумленно посмотрели друг на друга. Я мог заявить об этом вслух, прямо на месте, под присягой, в присутствии свидетелей из полиции. Везде и всюду. В любом уголке земли. И дальше.

61

Рита спросила:

«Но ведь нельзя сказать, что у нее не было другого выхода?»

Глядя на меня уклончиво и в то же время проницательно, мягко-остро, как будто была разновидностью Марша, Маршем в светло-розовой кофточке, и как будто мой кабинет превратился в полицейский участок. Мой собственный кабинет — но Рита словно бы притащила меня сюда в наручниках и давай допрашивать.

«Кроме как пырнуть его ножом. Отомстить такой местью».

Глядя на меня уклончиво, но с оттенком торжества. Да, Джордж, не рассчитал ты глубину. Но ничего, сейчас ты снова на берегу, на твердом берегу со мной.

Крепкий сладкий чай. Даже не спросила, хочу я или нет. Даже не спросила, можно ли ей подсесть к моему столу со своей чашкой чая. Утро следующего дня. Она кое-что знает о таких утрах. Вспомнила, может быть, свою собственную маленькую месть — или что это там было? Когда я ждал в машине и смотрел на окна дома. Пожелайте мне удачи.

«Нет, Рит, это не месть была».

Мой кабинет в девять утра. Привычный — и совершенно чужой. Я не ложился всю ночь. Такое бывает — профессия. Но чтобы самому попасть под расследование…

А теперь под Ритино.

«Не месть».

«А что же?»

В этот момент все могло выйти наружу. Рите можно признаться, ей все можно рассказать. Своими словами, времени у нас довольно. Но я таращился в чашку с чаем, стискивал ее, словно был в шоковом состоянии. Что, кроме какого-то застарелого, идиотского чувства долга (долга?), вообще привело меня сюда этим утром?

Я поднял глаза. Рита, казалось, готова была на меня наброситься.

Вернулся — и не вернулся, Джордж — и не Джордж. Больше похож на диковинного, непредсказуемого зверя в зоопарке.

Джордж, могла она сказать, ты выглядишь так, что повеситься хочется.

А если бы в тот давний вечер, когда она решительно двинулась по дорожке к дому, все обернулось иначе? Обернулось бедой? А если бы она явилась обратно диким, новым, пылающим существом, держа на весу разведенные руки?

«Не месть? Что же тогда? — вскинулась она. — Несчастный случай? Самозащита?»

Сдержалась, прикусила язык, но я увидел это мысленно — всю картину: Сара на скамье подсудимых, Рита в числе присяжных. Весь суд присяжных — одни Риты. Дело ясное, чего тут думать: закатать суку пожизненно.

Мне кажется, она поняла, что я это вижу. Вдруг посмотрела на меня так, будто меня куда-то уносит. Лицо опять стало мягким — презрительным и мягким в одно и то же время.

Глубину не рассчитал, идиот, и все еще там, барахтается в потоке.

А она и допрашивает, и руку протягивает.

«Если бы хотела отомстить, — спросил я, — разве так себя бы вела? Разве привлекла бы детектива?»

(«Привлекла»!)

«Когда я позвонил из аэропорта, тон у нее был такой… такой…»

Наконец — что-то неподвластное мне в моем голосе. Рита опустила чашку на стол. Этого-то и ждала — как с клиентами, когда поднос наготове. Медсестра Рита.

«…радостный».

Мой кабинет. Ковер цвета овсянки. Контрастные ящики для досье — одни черные, другие сургучно-красные. Всё Ритина работа. Ваза с цветами. На стене фотографии в рамках: Уимблдон столетней давности. Лошадь с повозкой у паба «Роза и корона». Почему это должно хорошо действовать на клиенток — понятия не имею.

Элен зашла однажды, окинула все быстрым взглядом. Думаю, вычислила Риту мгновенно.

Я опомнился, взял себя в руки.

«Так что кто знает, — сказал я. — Кто знает, как это случилось».

Достаточно твердо посмотрел Рите в глаза.

«Кто знает», — повторил я.

Ей впору было фыркнуть. Кто знает? И это говорит детектив? Я — вот кто должен знать, вот кто должен был выяснить. Моя работа. К тому же я, получается, был там, видел весь этот дурдом как он есть.

Конечно же я знал. И Сара знала, что я знал. И я знал, что Сара…

Этаким профессиональным фырком. Но не стала — лишь еле заметно покачала головой. Дурдом. Заплыл, идиот, черт-те куда. Сам не подозревает куда. Как будто я так же обречен, как Боб Нэш, так же заслужил наказание.

Взяла свою чашку.

«Ладно, — впору ей было сказать, — поглядим. Месячишко пройдет — будет видно».

Взяла мою чашку. «Еще чаю?» Голос почти угрожающий. Медсестра Рита. Пациент — намучаешься.

Чашки в руке точно конфискованные.

«Так или иначе, ты, по-моему, не в рабочем состоянии. Поезжай, отдохни, я справлюсь одна».

И все-таки не сдержалась.

«Эта миссис Нэш, я тебе скажу… Та еще паскуда».

62

Конечно, был только один возможный исход, один возможный приговор. Признание вины — налицо. И Маршу не было нужды возиться с таким посторонним персонажем, как я.

«Я это сделала, — сказала она. — Взяла нож и сделала это».

Коротко и ясно. И Маршу, который через месяц будет вольной птицей, не было нужды разводить со своим последним делом канитель — разве только именно потому, что оно последнее. Если последнее — тебе с ним не развязаться до конца дней.

Я вижусь с Маршем примерно раз в месяц. Мы играем в гольф. Обычное занятие для бывших полицейских. Мы не то чтобы подружились, но и не разрубили связь, возникшую, когда мы сидели друг против друга за столом в комнате для допросов. Его время кончалось — ну а я, отбракованный, словно бы хотел обратно.

Решать было ему, но предложил я. Как это назвать — рука помощи, доброе побуждение?

«Может, нам стоило бы встретиться, посидеть где-нибудь — когда вас отпустят. Мой телефон у вас есть. Кстати, если вы играете в гольф…»

Решать было ему. И он позвонил — месяца через три. Уже его доброе побуждение? Неизвестно.

Тебя отпускают на все четыре стороны. Солнечный круиз, коттедж на берегу моря — пожалуйста. Времени сколько хочешь. Но не так все просто — что-то тебя грызет, гложет. Утро за утром просыпаешься, словно какое-то дело еще не раскрыто.

Он, конечно, знает про мои свидания два раза в месяц. Даже спрашивает, точно о больной жене: «Как она?» О женщине, которую именно он отправил за решетку.

До сих пор иногда глядит на меня как на больного, как на сумасшедшего. Но, в конце концов, он же сам набрал мой номер.

«Как она?»

«По-всякому».

(Не отвечать же: «Нормально».)

Смотрим на удары друг друга. Ходим друг за другом по травке. Мы оба, конечно, не мастера высшего класса, но я играю получше (мальчиком еще набил руку). И все же иногда — я думаю, он знает — я нарочно даю ему выиграть. В конце концов, он в некотором смысле выше меня рангом (хотя я, сложись все иначе, дослужился бы до суперинтенданта). Для меня, впрочем, дело не в гольфе как таковом, дело в обстановке. Люди ходят, беседуют. Можно говорить, глядя в другую сторону, не в лицо, да еще прикрывая от солнца глаза рукой, чтобы наметить траекторию.

Хороший дальний удар — и мяч будет лежать где-то там и тихо, терпеливо ждать. Ветерок в листве берез, запах подстриженной травы. Бывают минуты, когда на поле для гольфа чувствуешь себя в полной, нерушимой безопасности.

Ну и, конечно, когда представился удобный момент, я предложил ему работу. Импульсивное побуждение или серьезный, рассчитанный шаг? Не знаю. Само собой, я не упустил из виду деловые стороны. Партнерские отношения — или я всегда буду начальником? Я подумал о моих теперешних посторонних занятиях. Свидания, домашние работы. И кто знает, куда мне придется ездить через год, через два? Я подумал, конечно, и о Рите.

Времени сколько хочешь. Но ты как неприкаянный, что-то ест тебя изнутри.

Он размышлял, всерьез размышлял. Своего рода убежище. Отставной полицейский с беспокойным, ищущим лицом. И может быть, брал в расчет вторую возможную выгоду. Если принять предложение, если начать со мной — у меня — работать, то, может быть, я разговорюсь. Он тогда услышит наконец всю историю.

Но он отказался. Причину я и сам понимал, хотя он сформулировал ответ очень аккуратно. Не для него, не его работа. Шпионить, ставить жучки под кроватью, ловить мужей на неверности. Внезапная правильность в лице, взгляд школьного учителя.

Так что — партнеры по гольфу, и только. Отношения мы поддерживаем (и предложение формально остается в силе). Иногда я думаю, что я для него вроде няньки, иногда он, видимо, думает, что он для меня. И по-прежнему рассчитывает когда-нибудь услышать всю историю.

«Я это сделала, — сказала она. (Что еще она могла сказать?) — Что-то на меня нашло, и я это сделала».

Они все так говорят, каждый своими словами (мне не раз приходилось слышать), — те, кого это застигло врасплох, кто не собирался и даже в мыслях не имел, а теперь изумлен делом рук своих. Что-то на меня нашло. Как будто это и он был — он не отрицает, — и кто-то другой.

«Я это сделала». Точка, конец истории. Маршу не было нужды вгонять меня в пот на допросе. Можно подумать, я вдруг возьму и скажу: «Да, так оно и есть. Тут замешан кто-то другой, и он сидит перед вами. Я — вот кто главный преступник».

Можно подумать, я в тот вечер сидел снаружи и ждал. Машина наготове, чтобы вместе скрыться. Ждал, чтобы это произошло, знал, что это происходит. Нет, такого по крайней мере я не делал.

Он вернулся, но призраком, мертвецом. Призрака разве можно убить? Лезвие проходит насквозь без сопротивления.

Он оставил «сааб» на дорожке. Там, конечно, машина и стояла чуть погодя, загораживая путь «скорой помощи» и полиции. Он не въехал, как обычно, в гараж, хотя въехать было бы очень просто — дверь гаража автоматическая. Но ведь это не был обычный день. Можно подумать, он не собирался пробыть долго — так, заехал на минутку. Или лучшее объяснение: она услышала машину и уже подошла к двери. Уже там стояла.

Кто стал бы в такой ситуации канителиться с гаражом? Кто не кинулся бы жене в объятия?

Но она к двери не подходила. Это было установлено. Дело в другом. Разве призраки думают о гаражах? Она услышала звук, хруст камешков под шинами. Но захотела дождаться (я это знаю) другого звука, решающего. Ключ в замке. Ключ, которым открывает дверь возвращающийся муж. Всего-навсего ключ, но никто другой его так не поворачивает. Ключ в двери, ведущей в жизнь.

Так что ждала. Простые, необратимые секунды. А если бы подошла к двери? Если бы стояла на свету, пока он стоял в темноте? Кто знает?

Эти вопросы она вновь задает себе сегодня, задает и будет задавать вечно, перебирая секунду за секундой. Она хотела встретить его в теплой кухне, хотела, чтобы он вдохнул аромат ее стряпни — аромат, конечно же, ему знакомый.

Промозглый ноябрьский вечер. Снаружи остро пахнет гниющей листвой. Он вышел из машины, двинулся по дорожке. Его последние шаги, но он этого не знает. Хотя его ли шаги? Что он здесь делает? Он остался — оставил себя, считая за мертвого, — в той квартире. И словно бы уже отправился навестить свое прошлое, жизнь, которая у него когда-то была. Комфортабельную, завидную жизнь. Дом. Жену, которую он раньше любил. Она должна по-прежнему быть здесь.

Он пошел к дому. На веранде, куда вела незапертая дверь, горел свет. Дальше — другая дверь, собственно входная. Он мог бы задержаться там на некоторое время, постоять между двумя дверьми, проходя декомпрессию, привыкая, приспосабливая легкие, как ныряльщик, чувствуя, что это его последний шанс снова стать самим собой. Но Сара сказала, что после мягкого щелчка внешней двери звук ключа раздался почти немедленно. Она сочла это отсутствие паузы хорошим знаком. Ключ в замке.

Сказала — сердце у нее прыгнуло. Ее слова. Именно так: прыгнуло. Что она сказала Маршу — не знаю. Конечно, это просто такое выражение: слова — одно, органы тела — совсем другое. Вдруг она почувствовала, что ключ повернулся прямо там, в ее сердце. Просто выражение, и любой врач — такой, как Боб Нэш, — объяснит, что сердце предназначено для перекачивания крови и больше ни для чего. Оно не падает, не обрывается и не прыгает, и в нем никак не может повернуться ключ. Никак.

Он открывает дверь. Входит в прихожую. Кухня — налево. Он делает несколько шагов к открытой кухонной двери, и запах набрасывается на него, мигом окружает. Знакомый, неотразимый запах, но Боб, что с ним ни делай, не в состоянии его определить, не в состоянии ни к чему привязать, запах только дает ему почувствовать, какая малая его часть находится здесь. Он слышит голос жены. Входит в кухню. Да, это его дом, его жена, но все кажется ему совершенно чужим. Она понимает это по его глазам. Улыбка сходит с ее лица.

Кухня — как объятие. Теплый аромат. На столе в углу — зажженная свеча. На жене черное платье, он смутно припоминает, что когда-то ее в нем видел.

Фартук она сняла. Что-то резала и тут услышала машину. Вытерла руки, сняла фартук и двинулась было к двери, но решила дождаться ключа. Улыбка (которая теперь погасла) отчасти была просто улыбкой облегчения. С тех пор как я ей позвонил, прошло почти два часа.

Что такое запах? Он приходит откуда-то издалека, из давнего времени. Он должен делать свое дело вопреки всему. Он должен через ноздри послать сигнал желудку, чтобы овладеть органом, который находится рядом с желудком. Но у Боба словно бы не осталось ничего внутри — опустошен, выпотрошен. И она это видит.

Он, может быть, надеялся спастись, вернуть себе жизнь. Вот почему он здесь. Волшебная палочка, волшебное зелье. Что такое запах? Но поздно — он слишком далеко зашел. И она это видит.

А что у нее в руке? Отнюдь не волшебная палочка.

Она это видит. Он знает, что она это видит. Он знает даже, что не спасаться сюда пришел.

Кто к кому движется? Оба они друг к другу. Ни он не мешкает, ни она. Как будто фильм крутят назад: жертва бросается навстречу удару, который ее сразил. Трюк, прием. Но она сама мне это сказала (мне, не Маршу).

Участвовало двое. На него тоже что-то нашло.

И, разумеется, она без всякой практики, без тренировки (чем тоже наверняка озадачила Марша) безошибочно нашла точку — ту самую, единственную. Не целясь, не примеряясь — без промаха, даже ребро не задела. Что-то берет над нами власть. Что-то словно вело ее руку.

Да, она это сделала. Схватила нож. Это случилось. Ни она не могла заранее знать, ни он. Этого никогда не знаешь. Пятилетняя девочка в ателье моего отца, у вазы с цветами.

63

Сколько улыбок он выманил за все эти годы…

Говоря это, она сама улыбалась. Вот какую память он по себе оставил: горы улыбок, жизнь, полная улыбок. Хотя, конечно, это был его хлеб, его заработок, и половина из этих улыбок были ненастоящие: фокус-покус, секунда — и все. Его профессиональная задача: добыть улыбку вопреки любому настроению, нежеланию, сопротивлению. И так она теперь и останется, черно-бело-глянцевая и вечная, как будто она и есть истина.

Но у моей матери улыбка была неподдельной и постоянной, не имеющей ничего общего с фотоаппаратом (хотя именно с него все началось однажды летом в Бродстэрсе). Он умел заставить ее улыбнуться — этого она не могла отрицать. Надо же, даже сейчас, когда его нет.

Скамейка. Смогу я ей с этим помочь? Его имя, а потом, когда придет время, — и ее. Независимо от того, что она теперь знает.

Конечно, я обещал. Обещал и сделал. Одно имя и другое, с не таким уж большим, как выяснилось, интервалом — я еще служил тогда в полиции.

Можно хоть сейчас отправиться в Чизлхерст-коммон и посидеть там на скамейке с именами Джейн и Фрэнка Уэббов, поставленной их сыном Джорджем, бывшим полицейским, чье имя там не значится.

Хотя прошло больше десяти лет, древесина сохранилась хорошо — добротный тик, резные буквы. Но когда придет время, я позабочусь, чтобы скамейку заменили. То же место, точная копия.

Сара, конечно, все это знает. Я изложил письменно. Моя домашняя работа.

Но я утаил от Сары — не знаю почему, ведь в этом вся соль истории, — что в жизни и даже в смерти моего отца была другая женщина, которую он, должно быть, любил — иначе разве произнес бы ее имя, умирая?

Я утаил это от Сары, как утаил от матери, что много лет об этом знаю.

Я написал Саре только про скамейку.

«Поможешь мне с этим?»

После его смерти прошло всего недели две.

«Ну конечно».

«Спасибо тебе, Джордж…»

А потом она рассказала мне (я не знал), как папа впервые взял в руки фотоаппарат — до того как стал этим зарабатывать, до того как сделался пляжным фотографом и начал снимать гуляющих в выходные дни девушек.

Это было в армии. Когда он приехал в Германию, война только-только кончилась.

«Перемещенные лица», — сказала она.

Ему дали фотоаппарат и объяснили, как снимать. Он должен был делать снимки перемещенных лиц для досье — да, в точности как в полиции. В беженцах и узниках концлагерей не было недостатка.

«Это была его работа, — сказала она. — Сотни и сотни перемещенных лиц. Кто-то должен был это делать. И нельзя было им сказать: „Улыбочка!“»

«Перебери все случаи, — говорил Чарли Роз, — когда люди покупают цветы…»

Что ж, одним из случаев стали похороны моего отца. Другим — матери.

Можно даже в тюрьму послать цветы — из определенного магазина.

«Перебери все случаи, и поймешь…»

Всего-навсего одна из дежурных фраз, которые он повторял всем и каждому. Большой, толстый мужчина, зарабатывавший на жизнь цветочками.

Другая вот какая: «Я два умных поступка совершил в жизни, и второй был — открыть цветочный магазин». Тут он бросал на тебя острый взгляд, намекая, что твоя очередь подать реплику. Но даже если ты не реагировал, он продолжал: «Что — хотите знать, какой первый?» Волей-неволей приходилось ему подыгрывать — мол, очень хочу. «А вы на нее смотрите, — говорил он. — Вот мой первый умный поступок». И он кивал на свою жену, на Кэти Роз.

64

Рита сказала — хватит, так дальше идти не может. Кончай этот дурдом! Кончай ради себя же самого!

Вот уж кто не смягчает, не разводит церемоний. Открыла мою дверь без стука, ворвалась — налет, да и только. И я вспомнил про ее мужа в том доме, за той дверью — про мужа, которого я в глаза не видел. Рита явилась к нему сказать, что она о нем думает. А теперь, похоже, моя очередь.

«Очнись, Джордж, ну очнись, ты же взрослый человек, чтоб тебя!»

Кто-то же должен меня вразумить. Так дальше идти не может.

Но это шло и шло — год уже шло к тому времени. Она влетела ко мне наутро после моей первой поездки в Патни-вейл. Первая годовщина. Я об этом ей не сказал, но она и так знала. Одна из дат в ее календарике. Сказал только, что уезжаю, что меня не будет всю первую половину дня. Но ей, может, больше и не надо было, чтобы понять. Может, смотрела (и тогда, и сегодня), как я иду через улицу в цветочный магазин Джексона.

В тот день смолчала, как и сегодня утром. Прикусила язык, ждала. Ее знак уважения — через силу. Может быть.

Зато теперь…

А я, как дурак, раскололся, сказал ей все, когда вернулся. Словно подумал, что она так и так меня засекла. Словно подумал, что она была там, выследила меня, ездила за мной в Патни-вейл, видела меня на месте преступления.

Я в первый раз тогда провинился, и с ее стороны это было только предостережение — жесткое предостережение. Все, пора кончать!

«Цветы! Рехнуться можно. Дурдом. Мало ему этих идиотских свиданий. Цветы — на его могилу от ее имени!»

Цветы, между прочим, были в то утро и в моем кабинете. «Цветы для офиса». Желтые хризантемы в вазе.

Должно быть, так она положила, так рассчитала: подождать до утра. А там уж начистоту, всю правду. Если время само по себе, год целый, не подействовало — надо ему сказать. Надо этого идиота встряхнуть как следует.

Может быть — последний шанс для нее. И для идиота, может быть, тоже.

Она, наверно, собиралась с духом, разглаживала юбку, решалась.

Теперь я понимаю, что это не был совсем уж неуправляемый взрыв. Все ради меня же самого. Лицо пылало (выглядела — залюбуешься), но глаза светились прохладнее и ровнее. Думаю, она считала, что я просто-напросто впадаю в уныние — в жалкое, глухое, тяжелое уныние. И не хотела этого допускать, искренне не хотела ради меня.

«Скинь это с себя, Джордж».

И, наверно, она понимала: все или ничего. Храбрая! Это могло обернуться против нее. Все ее залпы. Если не получится, если я не скину это с себя, что ей останется? Одно уныние.

«Ну как ты не видишь? Год. А сколько их еще? Ты даже не знаешь. Пойми, тут глухо. Без толку. Пустой след».

Глухо. Она очень даже звонко это сказала. Пустой след. Наше выражение, детективное. Бывают удачи, находки — предъявляешь результат, кладешь в карман денежки, — а бывают, конечно, пустые следы…

Всего-навсего выражение, но я мысленно это увидел. Длинная голая каменистая дорога.

«Рита, сядь. Сядь бога ради. Стоять-то зачем».

Но есть вещи, заявила она, которые лучше высказывать стоя. И она их высказывает, потому что промолчала бы — чувствовала бы себя виноватой.

Ее надежда и ее риск — хотя вначале казалось, что особого риска нет: какой мужчина в конце концов не образумится? Какой мужчина навечно свяжется с убийцей?

Встряска, предостережение — но все было зря. Ничего не помогало, и она это видела. Да и момент вряд ли был выбран удачно — скорее уж совсем неудачно. Утро следующего дня. Стоит и отказывается сесть. Вдруг — словно это я позвал ее в кабинет, позвал сделать внушение, распечь. А то и сообщить об увольнении.

Вот как все повернулось.

Взрывы, фонтаны. Свет в ее глазах превратился в клейкие отблески. Но будь она проклята (и я это видел), если этому поддастся. Проклята! Поддалась однажды, давно, — и хватит. И тогда-то не надо было. Ноги твердо уперты в пол, голова вскинута.

«Да сядь же ты, Рита, прошу тебя».

«Не хочешь слушать — не надо. Черт с тобой, буду я еще… Дурдом. Твоя жизнь — ну и живи как знаешь».

«Рита…»

Теперь ей только и оставалось, что закрыть рот, поджать губы и повернуться ко мне задом, мстительно утешаясь тем, что бывают зады свободные, а бывают запертые. Теперь ей только и оставалось, что говорить себе: я сделала все возможное. Польза, правда, нулевая.

Только и оставалось, что выйти и плотно затворить за собой дверь. Не хлопая — бывают обстоятельства, когда не хлопаешь. Ужасная тишина, молчание по обе стороны двери, и ей только и оставалось, что молить телефон о звонке. «„Уэбб Инвестигейшнз“, слушаю вас» — и мы, как роботы, опять пошли бы каждый по своей программе.

Ей только и оставалось, что держаться за свое достоинство, приспособиться, взять себя в руки. Тяжелый случай…

Что ж, он может получить мою жалость, если захочет — если согласится на жалость. Я не против… Хотя мог бы получить куда больше.

Тяжелый случай — тоже случай, конечно. Но нельзя заниматься «случаем» всю жизнь.

Я мог бы остаться тут на всю ночь. Словно хочу это предотвратить, сделать случившееся неслучившимся. На этот раз — все по-другому. Глядите-ка, вон они там вместе, прямо сейчас: Боб и Сара. У себя дома, счастливы.

Номер четырнадцатый выглядит спокойным и неопасным. Может ли дом быть оправдан, избавлен от ответственности перед людьми? Не его же вина. Если кто-нибудь посмотрит на улицу в одно из этих мирных окон, он, может быть, представит себе все совершенно иначе: это я здесь зловредный элемент. Там машина какая-то стоит и стоит, в ней мужчина, что ему здесь надо?..

Мне полагается быть у себя дома, в тепле. Работа мне не по возрасту, но что делать — это в крови. Ночной дозорный.

Не волнуйтесь — я просто еду мимо, остановился на минутку, смотрю, все ли в порядке.

Включаю зажигание. Почти двадцать минут шестого. Еще три часа с лишним. А без четверти шесть у меня встреча с миссис Лукас — показать ей фотографии. Рита будет посматривать на часы, ждать моего ключа в уличной двери. О господи! Но нет, Рита не из тех, кто берется за нож.

Никто не из тех.

Разворачиваюсь и уезжаю. Вот я здесь и побывал. Знаю, что через год побываю опять. И здесь, и на могиле. И еще через год…

Налево и вниз по Уимбддон-Хилл. Что-то во мне разгорается. Словно я дом в ночи — черная каменная оболочка, освещенная изнутри.

65

Трудно представить себе императора в Чизлхерсте… Хотя, разумеется, он уже им не был. Бывший император, низложенный император — сухая шелуха, и только. Жить оставалось меньше двух лет.

Napoleon III, Empereur des Frangaisy mourut…[6]

Властитель поля для гольфа. Восемнадцать лунок, над каждой флажок — точно знак маленького завоевания. Правда, тогда это еще не было поле для гольфа. Просто частное владение. И сам Чизлхерст, как и Уимблдон, более или менее походил тогда на деревню, еще не завоеванную лондонскими пригородами. Лондон на марше. Пригородная империя.

И все же я невольно воображал, как он глядит в окно гольф-клуба — этого пристанища свергнутых императоров — на нас, которые возвращались в то воскресное утро, недосчитываясь одного мяча.

Как будто мы могли бы представить для него интерес.

Почти сорок лет уже.

Разумеется, он не глядел тогда ни в какое окно. Это я гляжу в окно своей памяти. Папа, я, папин разговорчивый приятель — как его, Дональд? Точки вдалеке…

Но и Наполеон III, глядя в окно, глядел, должно быть, большей частью в даль своей памяти — потому что он был только то, что осталось от императора, жизнь была, считай, прожита. Так что на зеленых просторах, которые станут потом полем для гольфа (о чем он понятия не имел), он мог рисовать себе все, что было раньше. Дым сигары, может быть, становился дымом кровопролитных битв. Маджента, Сольферино, Седан.

Мой отец не был силен по части глубокомысленных изречений, но однажды я услыхал от него — думаю, он подхватил это от кого-то в гольф-клубе, — что где поля для гольфа, там цивилизация и где цивилизация, там поля для гольфа. Заявление довольно-таки сомнительное, хотя большинство сотрудников полиции приличного ранга с ним бы согласилось.

А что сказала бы мама? «Где универсальные магазины…»? «Где парковые скамейки…»?

А Элен? «Где Искусство…»? «Где интерьерный дизайн…»?

А сам Наполеон? Зеленые просторы. Голубой дым.

Он — Сара мне все о нем рассказала — любил поразвлечься. Другие женщины. Он называл свои романы «шалостями». Безупречным их с Евгенией брак не назовешь. Императорские ссоры — без них не обошлось. Но и у нее были свои развлечения — другого рода: по части политики, государственных дел. Его епархия. Поговаривали даже, что на самом деле у власти стоит императрица. И она иной раз водила мужа по довольно-таки несчастливым дорожкам.

По крови была испанка. Самоуверенная, целеустремленная, красивая. Но преданная. А он вечно отвлекался (шалил), нервничал, проявлял нерешительность. И не слишком хорошо для полководца умел командовать.

Но она сделала на него ставку, связала с ним судьбу. После катастрофы под Седаном она в карете бросилась из Парижа на побережье — уже не императрица, а всего-навсего беглянка. В любой момент ее могли остановить, вытащить из кареты и убить. А когда она уже была вроде бы в безопасности на английском судне (занимательная вышла история!), в Ла-Манше разыгралась страшная буря и она едва не утонула.

И все это для того, чтобы осесть в Чизлхерсте.

Она приехала туда первая. Ему пришлось труднее — он попал в плен к пруссакам. Она ждала его. Неизвестно было, отпустят ли его вообще.

А когда они уже были в Чизлхерсте вместе и в безопасности, во Франции началось черт знает что.

Сара, помимо прочего, стала моей учительницей истории.

Как они произносили это слово? «Чи-из-лэрст»?

Ее здоровье было в полном порядке, а он был уже серьезно болен. Камни в желчном пузыре. Под Седаном, придя в бешенство от болей и от приближающегося поражения, он пришпорил лошадь и поскакал под самый огонь.

Но не судьба. Он умер в Чизлхерсте в своей постели.

…le 9 Janvier 1873.[7]

Она пережила его почти на пятьдесят лет. Умерла в девятьсот двадцатом. И, насколько я понимаю, вполне могла своими глазами увидеть, как участок около их дома, около их резиденции в изгнании превращают в поле для гольфа.

Почти пятьдесят лет. Вот самая странная часть этой повести. Знаю, что именно эта часть больше всего интересует Сару. Двадцать лет замужем. Семнадцать лет императрица. И почти пятьдесят лет потом.

Половина жизни еще оставалась непрожитой. Она, как и раньше, была не прочь поразвлечься — хотя теперь уже по-другому. Боевая, вздорная, далеко еще не старушка, всегда готовая рискнуть. Автомобили — эти диковинные новые штуки. На яхте по Средиземному морю. Годы в ранге императрицы, должно быть, казались ей сновидением. Ездила в Париж — останавливалась в отеле.

Но очень странно вышло. Их сын, который мог стать императором, погиб в британской армии, воюя с зулусами. Второй тяжелый удар в ее жизни. Ей оставалось еще сорок с лишним лет.

И самое, может быть, странное — что за все время ни одного мужчины. Она не вышла замуж вторично. Место императора не довелось занять никому.

Он — наша маленькая слава. Наша пригородная гордость. Как Уимблдон благодаря теннису, Чизлхерст приобрел известность благодаря ему. Хотя, конечно, про Наполеона III знает не так много людей, как про Агасси и Сампраса.

И между прочим, у Чизлхерста есть другой, более древний предмет гордости, о котором я мальчиком думал больше, чем о Наполеоне III.

Пещеры. Чизлхерстские пещеры.

Вначале там была деревня, окруженная полями, потом пригород с главной улицей и полем для гольфа, но пещеры возникли до всего этого — целая сеть, мили подземных коридоров, из которых доступна посетителям только малая часть. Остальное загорожено.

Как они появились, никому не ведомо. Неразгаданная тайна, уходящая в глубокую старину. Мать с отцом водили меня туда, когда мы переехали из Луишема. Мне было лет пять. Экскурсовод рассказывал. Лабиринт, глухие отзвуки, легенды о призраках. Ощущение, что ты, может быть, никогда уже не увидишь света.

Казалось — туннели идут во все стороны, идут, наверно, и под нашим домом, и под полем для гольфа. Предполагают, что эти пещеры доисторические, в них будто бы находили убежище первобытные люди. Предполагают, что в них жили друиды. Или, может быть, это просто древние каменоломни, где добывали мел и кремень.

Бесспорно одно: совсем недавно их использовали как естественное укрытие. Во время воздушных налетов Второй мировой. Экскурсовод рассказывал — но люди и так помнили. Мать с отцом должны были помнить. Загороженные участки тогда открыли. Люди жались там друг к другу, как первобытное племя. Тысячи людей — десять тысяч с лишним. Нелегко это себе представить. Чизлхерст переселился под землю.

66

«Центр загара» работает вовсю. Когда я, повернув на Бродвей, иду к своему офису, вижу, как входящая девушка чуть не сталкивается с выходящей. Заведение каждый день открыто допоздна (даже если засиживаюсь вечером, все равно знаю, что этажом ниже кто-то загорает голышом). Ноябрь, дни короткие — значит, самый бизнес. Обратный эффект: зимний загар, искусственное солнце в темноте. Ничего невозможного в наше время.

Сияют витрины магазинов. «Огни Бродвея». Избитая уимблдонская шутка, которую тут, однако, повторяют опять и опять (клиентам, ради непринужденности). У меня офис не где-нибудь, а на Бродвее. Мои окна глядят на огни Бродвея.

Две девушки, смеясь, разминулись.

Иногда я смотрю на все так, как, должно быть, представляет себе нашу жизнь Сара. Другой, диковинный мир, похожий на сон.

Заглядываю, идя к двери своего офиса, в окно «Центра загара» и вижу плетеные кресла, ярко-красные подушки, пальму в кадке. Одним махом переносишься в Марракеш. Девушка, которая только что вошла, нелепо смотрится в пальто.

Достаю ключ и открываю свою уличную дверь. Черная, одноцветная, слегка утопленная в стену, она втиснута между «Центром загара» и аптекой и выглядит немножко неправдоподобно — можно подумать, ведет в какой-нибудь потайной коридор или всего-навсего в узкий зазор между двумя стенами.

Сара в свое время, должно быть, остановилась тут, недоумевая. Одним холодным солнечным утром.

На двери латунный ящик для писем и латунная круглая ручка — она не поворачивается и нужна скорее для вида. Сбоку кнопка звонка, переговорное устройство и небольшая скромная табличка: «Уэбб Инвестигейшнз».

Открываю дверь. За ней почти сразу узкая лестница, ведущая вверх. Крохотный пятачок пола перед лестницей нельзя назвать ни прихожей, ни вестибюлем. Вряд ли это может понравиться, вряд ли клиенты испытывают здесь прилив бодрости. Но, если на то пошло, именно этого, наверно, они и ждут: ощущение чего-то закулисного и тайного, ощущение стиснутости.

Это уже не Бродвей — не «широкий путь». Это узкий путь.

Поднимаю голову. Наверху, на лестничной площадке стоит Рита. Не припомню, чтобы она встречала меня здесь, и у меня внезапное чувство, будто за время моего отсутствия произошел переворот. Революция. Теперь это Ритин офис. Сейчас она спустит меня с лестницы.

Или же я клиент, явившийся неизвестно по какому делу, и Рита вышла мне навстречу, как выходит к посетителям, чтобы смягчить впечатление от неприветливой лестницы.

Выглядит как стюардесса над трапом самолета.

Без двадцати с чем-то шесть. Поздновато, конечно, но с миссис Лукас договорились на без четверти. Рита знает, где я был (если не считать Бичем-клоуз). Как она настроена? Чувствует облегчение? Рада мне? Или просто хотела увидеть мое лицо, пока я еще не придал ему фальшивое выражение?

Поднимаюсь. Вспоминаю свои дайсоновские сны. Но вдруг мне становится ясно, почему она тут стоит. Маленькие жесты, знаки: показывает на часы, кивает в сторону офиса. Вот оно что. Миссис Лукас уже здесь, приехала раньше, и Рита, приветливо улыбаясь, провела ее в мой кабинет, предложила чаю и заверила ее, что я буду с минуты на минуту.

Говорит мне бодрым специальным голосом:

— Миссис Лукас уже вас ждет, мистер Уэбб.

Но пристально на меня смотрит, пока я снимаю куртку. Какой у меня вид? Понятия не имею. Шепчу:

— Папка, фотографии?

— Здесь. — Показывает.

Берет у меня куртку, шарф. Поправляю галстук. Похоже на какие-то тайные манипуляции в чулане. Беру папку и конверт. Вдруг она протягивает руку и быстрым, легким движением приглаживает мне волосы. Не припомню, чтобы раньше так делала. Что, скверно выгляжу? Улыбается какой-то необычной улыбкой — точно ей не до улыбок вовсе. Под розовой шерстяной кофточкой выступает грудь.

— Готов? — спрашивает. И это тоже необычно — как будто мне выходить на сцену.

Иду в кабинет с ощущением, что меня слегка подталкивают в спину.

— Здравствуйте, миссис Лукас, извините, что заставил вас ждать.

Не лучшее вступление.

Мы уже виделись, конечно. Предварительная беседа. Под сорок, приятного вида, хорошо одета. Обеспечена. Положила ногу на ногу, в руке чашка чая. Нервозности никакой. Видимо, даже довольна была, что опередила меня, что может оглядеть мой кабинет, мой стол.

— Я пришла слишком рано. — Живая, быстрая улыбка.

Деловитая, не из тех, что рассусоливают. Подозрение, уточнение… Но никогда не знаешь, как отреагирует, когда увидит содержимое конверта.

Обхожу стол, сажусь. Смотрит на то, что я принес.

Запах мебельного лака. Рита, пока меня не было, занималась уборкой, наводила лоск. Но штору не опустила. Черное стекло — словно нет за ним никакого Уимблдона — похоже на неэкспонированную пленку.

Папку кладу в сторону, конверт перед собой. Твердо опускаю на него сцепленные руки. Прежде чем начать, вежливо откашливаюсь.

Она подается вперед — внимательная, чуточку даже нетерпеливая. Ставит блюдце с чашкой на стол. Карие глаза. Обручальное кольцо. Как мы выбираем?

Почему, спрашивается, она должна болезненно реагировать на фотографии? Это же не снимки ужасов, зверств. Просто два человека… ну… делают друг другу приятное. Ничего общего с тем, что видишь, служа в полиции, что приходится протоколировать, фотографировать. Что иногда приходится совать под нос присяжным.

Но надо быть готовым ко всему (Рита на всякий случай будет стоять за дверью). Мои руки по-прежнему лежат на конверте, я снова откашливаюсь и, еще не начав говорить, слышу слова, которые произносил множество раз.

— Миссис Лукас, я всегда на этом этапе говорю клиентам, что не поздно еще остановиться. Все зависит от вас, от вашего решения. Эти… улики могут быть уничтожены. Это очень легко сделать. Мы не в суде. И никто не будет знать.

Как будто объясняешь права арестованному.

67

«Это пройдет», — сказала Рита.

Ее последний залп год назад, когда она стояла перед моим столом со светом в глазах, который мог обернуться чем угодно. Ливнем, льдом. Пустой след, это пройдет.

Последний залп, который был больше похож на акт милосердия, на гуманную отсрочку. Она только хотела меня спасти — неужели я не вижу? От будущей боли и сожалений. От того, чтобы выглядеть в будущем дураком. Еще большим дураком, чем теперь.

Неужели я не вижу, что меня ждет, — и неужели не вижу, что стоит передо мной сейчас?

Ей следовало бы повернуться и выйти, но она, казалось, вросла каблуками в ковер.

И она не собиралась разжижаться, течь струями, использовать эту последнюю дешевую уловку (хотя дело обычное, известное — именно так нередко все и начинается, плачущая секретарша в кабинете начальника, спросите любого юриста по разводам, спросите любого частного детектива).

Свет в ее глазах был просто Ритиным светом, Ритиной аурой.

Посмотри на меня, Джордж. Товар, может, и не первой свежести, но по крайней мере ты знаешь, что берешь. Подумай об этом, Джордж. Пустой след, холодная постель. А ее ты даже не видел обнаженной.

(Надо же, сколько всего можно прочесть в светящихся глазах.)

Не видел обнаженной? Ты так думаешь? А когда ее, одетую совсем для другого, сажали в полицейскую машину? А когда я в первый раз приехал туда, где она сейчас?

Не видел обнаженной?

«Подумай об этом, Джордж. Это пройдет».

Нет, не проходит. Неправду говорят, будто это проходит, остывает с возрастом. Растет, цветет тем сильней, чем меньше остается времени. Восемь, девять лет… Сколько ей еще? С годами ценность увеличивается, а не уменьшается. Вот одно, к чему я пришел. И о том, что у нас внутри, мы не имеем понятия, узнать это невозможно. Вот другое.

Этого вообще могло не случиться, мы могли так и остаться в неведении. Какая-то пружина в тебе ждет случая распрямиться.

Восемь, девять лет… Но когда-нибудь я поеду туда в последний раз, буду не просто посетителем и вернусь не один.

Рита могла уйти от меня еще год назад. Сейчас уйдет точно.

Когда-нибудь останутся уже не годы, а месяцы, не месяцы, а недели. Не недели, а дни. Когда-нибудь останется только простой маленький шаг, шаг через черту, которой даже не видно. Простой огромный шаг. Он, может быть, даже покажется шагом в новую пропасть.

Но я буду наготове, сердце мое. Буду наготове и подхвачу тебя.

Как это произойдет? Сколько раз я воображал, репетировал, мечтал… Глупо, я знаю. Ноябрьский день? Хотя почему обязательно ноябрьский? Туманный хмурый ноябрьский день. Часто, сам не знаю почему, я вижу это именно так. Мне чудится, что из-за тумана я застреваю в кошмарной уличной пробке. О господи, я опоздаю — в такой день.

(Я знаю, что задолго буду на месте.)

Туман. Все скрыто, затеряно. Правильно это будет? Скользнуть в мир, когда он существует только наполовину. Тайком, невидимкой поначалу — иначе было бы слишком. Как арестованные, которые идут в тюрьму под одеялами, точно прикрывая наготу, через последнюю полосу света.

Одеяло тумана. Вот, вот тебе одеяло. Все одеяла на свете.

Туманный день, кутающий все в серое.

Нет. Я хочу, чтобы день был похож на сегодняшний, который уже сменился ночью. Суровой ночью, морозной, это ясно. Но завтра опять будет ослепительный день, голубой и тихий.

Я хочу, чтобы тогда было как сегодня. Буду стоять, ждать с колотящимся сердцем, волны моего дыхания перед глазами. И наконец она появится, выйдет на ясный свет дня.

Примечания

1

Уимблдон — район на юго-западе Лондона. Бродвей — улица в Уимблдоне. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Паста из маслин.

3

Гора Пан-ди-Асукар («Сахарная голова») находится у входа в бухту Гуанабара, на которой стоит город Рио-де-Жанейро.

4

Умышленное убийство в Великобритании карается пожизненным заключением с возможностью освобождения по прошествии определенного срока. Тюремный срок делится на стадии, различающиеся режимом.

5

Петух в вине (франц.).

6

Здесь умер Наполеон III, император Франции (франц.).

7

9 января 1873 года (франц.).

Content

Грэм Свифт
Свет дня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

Примечания