Павлик Анастасия

Зерно А

Анастасия Павлик

Зерно А

1

Наша жизнь как лотерея – не знаешь, когда сорвешь Джек-Пот. В день, когда тебе суждено встретиться с Белым Боссом, у тебя нет и тени предчувствия, что это должно произойти. А потом, когда до Нового года остается всего ничего, и город как никогда красив, укутанный в снежную искрящуюся мантию, это случается: ты срываешь главный куш в игре между жизнью и смертью.

Вот так вот. Даже тени предчувствия, черт возьми, нет.

Я наблюдала, как представительного вида коматозник размешивает кофе. Размешивает нервно, быстро, кладет ложку на салфетку, берет чашку и делает маленький глоток. Неужели мне всю жизнь придется иметь дело с подобными типами? Вопрос из разряда тех, на которые не хочется знать ответа.

Александр Кудрявцев сидел напротив за круглым столиком. Я использовала паузу в разговоре, чтобы как следует рассмотреть его. Не каждый день выпадает возможность общаться с такими, как он. Слава Богу, что не каждый.

Кудрявцев был напряжен, озлоблен, но хорошо владел собой. Осторожность в даваемых ему оценках я считала необходимостью. Его губы кривила усмешка. Я могла бы сказать, что это его фишка, если бы его лицо не было отмечено шрамами от кислоты. Улыбка въелась в его губы в буквальном смысле слова.

Одет Кудрявцев был по той моде, которую диктуют большие деньги, ответственность и, пожалуй, такая штука, как смерть. На нем был строгий синий костюм в полоску с темным галстуком в тон, поверх – черное пальто с меховым воротником, черные туфли завершали образ владельца похоронного бюро. Собственно, каковым он и являлся. По-моему, он сознательно хотел казаться этаким интеллигентным посланником смерти. Темные волосы подстрижены коротко, но стильно. Вне всякого сомнения, он представлял собой отличный пример местного колорита. Один из лучших примеров. Пожимая мне руку, перчатку он не снял.

Этот коматозник, к тому же большой энтузиаст своего дела имел ко мне справедливые, как он считал, претензии. Разумеется, я просто могла сказать ему что-то вроде: «Ты, парень, мне не указ», но это бы тянуло на конфликт. Коматозники умеют извратить сказанное вами в плоскости нарушения прав несчастного меньшинства. Мало того, что из вас сделают циничного идиота, так еще на деньги полинять можно. Ни первого, ни второго я не могла допустить. А для таких кусков соли, как Александр, это что-то вроде спорта. Закон всегда на стороне легальных коматозников.

Существует множество причин, почему люди обожают разграничение «жизнь-смерть». Вот моя любимая причина: умирание и смерть неизбежны. Смерть – это не болезнь и не убожество, а логика природы, механизм смены поколений. Однако мысль о том, что этот механизм однажды сожрет вас, невыносима, не так ли?

И вдруг «Смерть отменяется!» - лозунг лаборатории, выпустившей так называемое зерно – смесь технологии и медицины. Заманчивый лозунг и, что более важно, соответствующий предлагаемой лабораторией действительности.

Коматозники – продукты зерна. Я могу сравнить коматозничество с консервацией. Коматозник как помидор, который залили кипятком и закатали в банку. Этот помидор может чертову прорву времени хранится в банке, и ничего с ним не случится (разумеется, если его не съедят). Так и коматозники: они не болеют, не стареют, не умирают (естественным образом, по крайней мере).

Создатели первого зерна – или надзерна, как сейчас говорят, - поняли, что напоролись на золотую жилу. Они быстренько организовали предприятие по продаже горячего, только из печи лакомства. Предприятие вскоре твердо встало на ноги, переехало, и было переименовано в Церковь механизированных.

С тех пор, как были проглочены первые зерна и взошел Первый Урожай коматозников, многие стали задумываться о душе. Именно тем, что спиритизм утверждает идею бессмертия души, он стремительно завоевал позиции, нажив как почитателей, так и врагов. Вопросы, касающиеся спиритической практики, отныне обговариваются не на задворках, а масштабно. Ведутся дискуссии, интеллигенция, священнослужители, бизнесмены въезжают друг другу по физиономиям в прямых эфирах. Душа и ее наличие вдруг стало волновать людей больше, чем повышение цен, поверьте мне на слово.

Но есть ли душа у коматозников? Есть ли душа у тех, кто умер, но продолжает каждый день просыпаться, чистить зубы и ходить на работу? Коматозники в одну глотку утверждали, что да. И, поскольку Первый Урожай состоял в основном из влиятельных мира сего, им поверили.

Коматозники – крутые парни. Они под крылышком закона, защищены лучше, чем мы, простые смертные. Если вы денежный мешок, не без искорки авантюризма и нездоровой любви ко всему коматозному, ничто не мешает вам купить легальное зерно и легально законсервировать себя. «Легально» - ключевое слово. Деньги – ключевой фактор.

Конечно, такое положение вещей устраивало не всех, а потому резко увеличилось число стихийных рынков, торгующих нелегальными зернами. Правительство пытается замедлить темпы роста «мертвого» населения, уничтожить стихийные рынки. У всех, кто приобрел зерно не в Церкви механизированных, возникают серьезные проблемы в лице таких, как мой брат.

Вообще, технология сделала существование если не дольше, то лучше. Интересней. Коматозники – продукты зерна, микса медицины и технологии, и уж никак не матушки Природы. Они балансируют на грани жизни и смерти. Впрочем, они скорее мертвы, чем живы. Я бы лично ставила на первое, но кому интересно мое скромное мнение? Уж точно не господину Кудрявцеву.

Улыбнувшись, я напомнила Кудрявцеву, что его кофе остывает. Что бы обо мне не говорили, а я получила хорошее воспитание.

- Я пришел к вам за гарантиями, - наверно, в сотый раз повторил он.

Голос у него был глубоким, с той самой глубиной, достигающейся благодаря выкуриваемым двум пачек сигарет в день. Будучи коматозником, Кудрявцев может не волноваться о раке легких.

- Гарантии?

- О, прекратите, - Кудрявцев фыркнул – совсем не элегантно. – Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Да, я понимала. Единственное, чего не могла понять: как столь уважаемый мужчина, с многочисленными связями в разных эшелонах власти, может рассчитывать на столь простое разрешение вопроса: сестра влияет на брата. Скорее всего, дело в другом: Кудрявцев отрабатывал большинство возможных сценариев. От этой мысли мне не стало лучше.

Кафе было пустым, за исключением нас с Кудрявцевым и мужчины в примятом костюме, поглощающего калорийный омлет и запивая его «Ам-Незией». За кассой сидел прыщавый паренек и читал какой-то покет в броской обложке. Настенные часы а-ля йо-йо демонстрировали эволюцию: обезьяна, человек, пистолет. Кондиционер гонял теплый воздух. Располагающая для беседы обстановка.

- Ладно, скажем так: вы звоните ко мне в офис, представляетесь и просите встретиться в неформальной обстановке. Говорите, что речь пойдет о важных вещах…

- Вне сомнения, так и есть.

- А как же, я заметила, - я кивнула. – Но, видите ли, Александр, загвоздка в том, что Влад – взрослый самостоятельный человек. Он не послушает меня. Насколько я знаю, он исправно выполняет свою работу, и не собирается ее бросать.

- Его методы отвратительны.

Мужчина, уплетающий омлет, покосился на нас. Кажется, мы начинали шуметь.

- Что ж, подайте на него в суд, - с улыбкой предложила я. – Владислав с готовностью выслушает критику от вашего лица.

- До меня доходили слухи, что он действует самовольно.

- Слухи на то и слухи, что их распускает какая-то паршивая овечка. Знаете, Александр, я никак не могу взять в толк, что именно беспокоит вас. Вы в законе, ваш бизнес процветает, у вас всегда будет, на что купить новый галстук. Беспроигрышный вариант. Поверьте мне, многие завидуют вам.

Кудрявцев скрипуче рассмеялся:

- Ручаюсь, вы в аналогичном положении.

- Ага, а еще я излюбленная мишень нападок религиозных фанатиков.

Однажды в меня плеснули кислотой, и если бы в тот момент я не наклонилась, чтобы поднять выпавшие ключи… И тут я поняла – понимание как ледяной водой окатило, - лицо Кудрявцева было именно в таких шрамах, какие остаются от кислоты. Интересно, кому он в свое время насолил?

- Я многое читал о вас, Маргарита.

- Занимательное чтиво, не правда ли?

- Владиславу бы следовало составить вам компанию. Женщина во главе спиритической организации…

- Мой вам совет: следите за своими мертвыми, а я буду следить за своими. Тем более, вам это, учитывая конечный результат, удается намного лучше.

Что еще я могла сказать на это? Я просто делала то, что умела. Когда заканчиваешь кафедру паранормальной психологии, у тебя окончательно пропадают шансы гармонично вписаться в чистенький адекватный мирок. Ты становишься типом без шансов. Все вокруг выворачивается, ты видишь опилки, а не драпировку, опилки, в которых тебе придется копаться всю оставшуюся жизнь.

Как бы там ни было, а спиритизм востребован. Люди охотно платят за то, что я позволяю им заглянуть за кулисы. Для них я фокусник, вытаскивающий кролика из цилиндра. Оператор, соединяющий с миром духов. Спиритизм – это всегда пугающий опыт. По сравнению с ним, сидеть перед коматозником – плевое дело.

- Это было грубо, Маргарита.

- Не хотела вас оскорбить.

- Слабо хотели, видимо. – Кудрявцев посмотрел на часы. У него были массивные механические часы, не из дешевых. – Похоже, я теряю с вами время.

Меня конкретно начинало доставать, что со мной обращаются подобным образом: вначале выдергивают с работы, а потом делают вид, что теряют со мной время.

- Отлично, - я поставила чашку на блюдце. – Я не прощу себе, если вы потеряете со мной еще хоть секунду.

Александр со скрежетом отодвинулся на стуле. Прыщавый парень опустил книгу и уставился на нас немигающим взглядом.

- Вы что, боитесь меня? – Я подняла брови, удивленная, уязвленная и польщенная одновременно.

- С чего вы взяли?

- Назвать еще причины, кроме той, что я сестра наемника с лицензией?

Он поджал губы. Ему было неприятно говорить об этом, и наверняка он сейчас мысленно обрушивал на меня все проклятия, которые только мог выудить из темных вод своей памяти.

- Теперь я понимаю, почему у вас, как и у Владислава, безупречная репутация.

«Безупречная репутация» было произнесено так, что у меня мороз пошел по коже.

Выудив из пачки сигарету, я закурила. Блеклые глаза следили за каждым моим движением. Пододвинув к себе пепельницу, я продолжила слушать то, как успешный, крепкий и основательно мертвый мужчина обвиняет меня во всех бедах своей социальной прослойки. Да-да, дерьмо не ново. Я облизала пересохшие губы и улыбнулась.

- Чему вы улыбаетесь? – повышая голос, спросил коматозник. Кажется, он начинал выходить из себя. Паренек за кассой в упор пялился на нас. Узнал меня? Или Кудрявцева? – Прошу прощения, я сказал что-то смешное? – с напором повторил он.

Я перевела взгляд на Кудрявцева, не переставая улыбаться.

- Вовсе нет. Просто вы ведете себя как маленькая перепуганная девочка.

- Значит, в этом мы с вами похожи.

Моя улыбка стала на миллиметр шире:

- Если Влад узнает, что мы встречались, он, возможно, наведается к вам.

Разумеется, я не должна была это говорить. Кудрявцев был легален и законопослушен от корней волос до кончиков ногтей. Мне просто хотелось позлить его. Злить коматозников – это ведь не преследуется законом, так?

- Владислав не может продолжать в том же духе. Вы должны повлиять на него!

- Должна? Что я действительно должна, так это допить свой кофе. Перерыв скоро закончится. Как на счет вишневого пирога, господин Кудрявцев? Составите мне компанию?

- Вы ничего не понимаете!

Я кивнула:

- Я ничего не понимаю.

- Вешаете мне лапшу на уши?

- Да как сказать. Для лапши рановато. Зато самое время для вишневого пирога. Нет? Ну ладно. – Отпив кофе, я добавила: - Мне действительно жаль, что я ничем не смогла вам помочь.

- Не мне, а вашему брату.

Секундная стрелка на часах йо-йо наматывала круги. Ветер прижал к стеклу снежное крошево. Я посмотрела в пепельницу, на упавшую с сигареты горку пепла, потом на Кудрявцева, прямо в его матовые, как панцирь жука, глаза.

- Вы угрожаете мне? – спросила я.

- Я лишь хочу донести до вас, что Владислав…

Ну все, с меня хватит.

- У меня блестящая идея, Александр. И знаете какая? Назовем нашу беседу консультацией.

Он побледнел от злости. Я наслаждалась переменой в его лице.

- Верно, - я выдохнула дым сквозь нос, - вы вывернете свои карманы по полной программе. Это единственное, что я могу вам гарантировать. А знаете, Александр, почему? Почему я сдеру с вас двойную цену? Потому что вы подрываете мою веру в людей. Так не подрывайте мою веру в коматозников. У меня плохая наследственность, да вы, собственно, в курсе, - я сдобрила свои слова зубастой ухмылкой.

Он понял, что я имею в виду, его глаза сузились в две злобные щелки.

- Вам воздастся за это сполна.

- Ага, - ухмыльнулась я, - и кто это будет?

- Что?

- Кто это будет? Кто воздаст мне сполна?

- Вы ответите за свои слова, - выплюнул он и встал, швырнув на стол салфетку.

Интересно, с таким же кислым выражение на лице он общается со своими клиентами?

Я хотела спросить: «А вы?», но вовремя одернула себя и встала. Кудрявцев был выше меня на пол головы, широкоплечий, скуластый, опасный. Но на нем был поводок законопослушности. Он ничего не мог мне сделать в общественном месте, ну ничегошеньки. Вытащив из бумажника деньги, он швырнул их вслед за салфеткой. Я вздернула бровь и заметила:

- Абсолютно беспредметный разговор.

- Ошибаетесь, Маргарита, - Кудрявцев как-то совсем не по-доброму посмотрел на меня. Холодок бродил по спине от этого взгляда. – Я многое уяснил для себя.

Он протянул руку. И вот моя сигарета уже в его пальцах. Он раз затянулся, а потом потушил ее о блюдце. Разжал пальцы и окурок плюхнулся в кофе. В мою недопитую чашку кофе! Пепел застыл на блюдце горстками муравьиного праха.

- Всего хорошего, Кудрявцев, - сдавленным от злости голосом пожелала я. С таким же успехом я могла произнести «чтоб тебе провалиться» или «катись-ка к чертям собачьим, дружок». Все равно моя интонация выдала меня с потрохами.

В дверях Кудрявцев обернулся и подарил мне возможность напоследок насладиться его кривой ухмылкой. Я слышала его смех еще некоторое время после того, как за ним захлопнулась дверь.

Я закурила четвертую за утро сигарету. Руки дрожали. Чудесно. Рабочий день только начинался, а меня уже успели вывести из себя.

За окном шел снег, сосны засыпало, и они походили на леденцы в сахарной пудре. Или на гигантские пряники в глазури. Так мило, так по-праздничному. Сосны были действительно забавными. Признаюсь, все, что связано с хвоей, - моя тема.

Смяв окурок, я заказала еще одну чашку кофе – черного, крепкого, грубого помола. Я пью только такой. К сожалению, в последнее время кофе и никотин стали моим основными источниками энергии.

- Э-э… кхм… Вы, случайно, не Рита Палисси? – ломающимся голосом спросил паренек, ставя передо мной белую, как вываренная кость, чашку.

По салфетке скучающе перемещались херувимы, выставляя напоказ рыхлые попки и тыча в мою сторону микроскопические дули. Вот так вот, мы сталкиваемся с детищами Прогресса в лице таких мелочей, причем, исполненных в весьма дурном вкусе.

- Отец говорит, вы лучшая в спиритическом бизнесе.

Я перестала размешивать кофе и посмотрела на парня. Он покраснел, а потом побелел.

- Передавай папе «привет».

- Обязательно п-п-передам! – заикаясь, выпалил он и ретировался.

Я не предала этому значения. Многие узнавали мою физиономию, многие считали меня лучшей в спиритическом бизнесе. Сначала это льстит, но вскоре начинает раздражать. Остается одно – не отвлекаться. И продолжать в неимоверных количествах поглощать кофе. Что я, собственно, и делала, думая о том, что Александр, по-видимому, пытается втянуть меня во что-то крайне нехорошее. Связаться с Владиславом? Мы не виделись около месяца; сейчас он на севере страны, и дел у него невпроворот. Допустим, я позвоню брату. Но что я скажу ему? Что его недолюбливают и не хотят приглашать в гости? Прекратите, он это и так знает.

Владислав кто угодно, но не мечтатель, его ценности непоколебимы, его лицензия действительна в четырех странах, он крутится в обществе, скажем, себе подобных и, подозреваю, получает от этого своеобразное удовольствие. Увидев его на улице, вы невольно захотите подойти к нему и спросить: «Кто вы? Что вы?» Мой брат давно распределил свои приоритеты. С чего это вдруг какой-то высокомерный коматозник диктует ему правила игры? Правила диктует закон. Влад работает двадцать четыре часа в сутки, он имеет дело с судебной системой, с правоохранительными органами, с другими наемниками (в отличие от него, не всегда с корочкой разрешения). У него и без Кудрявцева хватает проблем.

На часах было без двадцати час. Я положила рядом с купюрой Кудрявцева еще одну. Пусть захлебнется в своей крутости, а я не продаюсь. Это кофе продается, за которое я собираюсь заплатить из своего кармана.

Я встала, накинула пальто и вышла под падающий снег. Небо было низким и мясистым, серость вертелась, словно чаинки на дне чашки. Помнится, в конце декабря обещали понижение температуры и снегопады. Архисложную метеорологическую ситуацию, короче говоря. Сегодня двадцать седьмое декабря, и понижение температуры было на лицо. Вернее, на мой стремительно замерзающий зад. В кое-то веки эти придурки из новостей сказали дело. Скоро улицы занесет снегом, температура опустится до пятнадцати мороза, в снежном месиве будут жить лишь голограммы, мерцающая иллюминация и фонари. Весь этот яркий мусор.

Пристегнув ремень безопасности, я вырулила на дорогу. Мне бы поспешить – сразу после обеденного перерыва у меня клиенты.

2

Стоило мне подъехать к воротам «Темной стороны», как мужчина в шапке-ушанке затряс картонной табличкой. На табличке было написано: «Вы сгорите в аду!» Расскажи мне об этом, господин Корявый Почерк. Я решила, что с некоторых пор мое утро было бы неполноценным без чашки кофе и обещаний вечно гореть в аду.

- Давай же, приятель, отойди, - пробормотала я и посигналила.

Однако мужчина, растеряв последние крупицы здравого смысла, со всех ног мчался к моей машине, выставив перед собой картонку как щит. Седые волосы выбились из-под шапки и казались продолжением падающего снега. Ну вот, приличный с виду мужик, а занимается такой ерундой. Вздохнув, я вдавила газ.

Мужчина открыл рот в безмолвном крике и в последний момент отпрыгнул от приближающегося авто, прямиком в сугроб.

Наверно, подобные инциденты должны волновать меня куда больше. Дело в том, что бывали ситуации похлеще. К примеру, три года назад, когда мы только начинали, к воротам просто-напросто нельзя было пробиться: агрессивно настроенная толпа мгновенно обступала автомобиль и нестройным хором начинала выть о возмездии. Настоящий поход против «демонов общества».

Но все же, что говорят опросы населения? А говорят они следующее: более половины всех опрошенных хотели бы узнать о спиритизме больше, а около тридцати процентов однажды общались с духами или присутствовали на спиритических сеансах.

Думать о смерти сегодня модно. Одни верят в возможность общения с усопшими, другие считают, что это большое надувательство, а медиумы – гнусные фокусники, третьим наплевать, четвертые поглаживают бутылочки с едкой смесью и ждут возможности пристроить ее содержимое на чье-то лицо. Иными словами, не имеет значения, что вы думаете о спиритизме. Главное, что вы думаете о нем, и точка.

Я въехала на стоянку, ворота закрылись за мной. Вообще, территория «Темной стороны» – это бывший детский сад. Бывший потому, что родители, как только узнали, куда каждый день отводят детишек, в срочном порядке растащили их обратно по берлогам. Как выяснилось, отводили они их на кладбище.

А было все вот как: ребенок копался в земле и нашел странную штуковину. Любознательные воспитательницы быстро смекнули, что к чему и вынесли вердикт: малец нашел фалангу. Ну и началась волокита. Прибыли специалисты, повозились в земле и – о, мой Бог! – нашли череп. Затем еще один. И еще. И тазобедренную кость, и малоберцовую, и лучевую, и ребро, и мозаику позвонков.

Детский сад стоял на кладбище. Нечто вроде безымянного захоронения, братской могилы, что, впрочем, отнюдь не удивительно – в прибрежных районах Порога в период второй мировой шли самые ожесточенные бои. Говорят, фундамент возведен на костях. А поскольку люди вдруг стали чертовски серьезно относиться к тому, что связано со смертью, детский сад был закрыт.

Я в то время училась на третьем курсе, спиритизм как раз набирал обороты. Я сказала Владу о своем намерении заполучить территорию. Проявил он себя почетно: во-первых, ничего не разболтал родителям, во-вторых, предложил неплохое решение проблемы – продать квартиру. Что мы, собственно, и сделали. Затем выкупили здание и прилегающую территорию. Кладбище? Ну и что с того? Если так дотошно рассуждать, то весь Порог стоит на костях.

Итак, продав квартиру, мы обзавелись возведенным на старом кладбище детским садом, а это, согласитесь, уже что-то, плюс цель начать спиритическую практику. С кафедры паронормальной психологии трое выявили желание примкнуть. С одним я тогда встречалась, другой пошел за компанию, третья – из интереса. Все трое, и я в придачу, были медиумами. О зарплате на первых парах и речи быть не могло.

Несколько недель подряд мы то и делали, что освобождали помещения от ненужных вещей. Вскоре первый этаж, благодаря совместным усилиям, худо-бедно стал напоминать офис – гибрид комиссионки и больницы. В ту зиму мы с Владом жили на втором этаже, в небольшой, зато сохраняющей тепло комнате. Помнится, власти Порога экономили на всем, попеременно вырубали то свет, то горячую воду. Славные были деньки.

Первое объявление о предоставляемых нами услугах ушло в местную газету спустя месяц после окончания бумажной волокиты с регистрацией. Мы назвались «Темной стороной». Я давно перестала реагировать на тех, кто выносит мне мозг ерундой вроде «светлая сила, темная сила, добро-зло». Нет, нам с Владом просто нравится Пинк Флойд и их альбом «Темная сторона Луны».

Люди потянулись через неделю после первого объявления в газете. Вскоре хлынули потоком, причем, этот поток не ослабевает до сих пор. Как результат, мы сделали ремонт в офисе, купили квартиру, авто, нажили врагов – как без этого? Без этого жизнь не была бы и вполовину такой интересной.

На территории росли сосны и елки, посаженные еще в те времена, когда здесь пахло детьми и макаронами с кабачковой икрой. Летом здесь очень красиво. Этакий оазис в центре городских джунглей: изумрудный газон с жужжащими разбрызгивателями, высокие изящные березы, цветет шафран, гардения, тюльпаны, гладиолусы, кусты красной смородины и крыжовника, гудят пчелы и трутни. Здесь есть белки. Я давно поняла, что единственным, кому действительно плевать на спиритизм и на безымянные захоронения, так это белкам.

Каблуки утопали в снегу, я придерживала пальто, ветер забирался под блузку и сворачивался на животе тугим жалящим клубком. Что-то мелькнуло на периферии. Я повернула голову и остановилась, не в силе сделать следующий шаг.

Полузаваленные снегом, сбившись в стайку, перед соснами пасся выводок странных аляповатых существ. Готова поклясться, еще утром их здесь не было. Я присмотрелась и невольно чертыхнулась. Гномы! Они выглядывали из-под снега и нагло вращали глазенками. Или подмигивали мне? Я почувствовала, как в груди закипает злость.

Не знаю, как вы, а я терпеть не могу псевдоразумный садовой декор. Все эти белочки, зайчики, лисички, которыми люди украшают свои лужайки. Особенно это любят владельцы домов в частных секторах. Но вот что я вам скажу: псевдоразумный декор имеет обыкновение двигаться, а дешевый – много двигаться. Однажды я стала свидетелем того, как стая декоративных уток, действуя пугающе согласованно, следовала за одним моим знакомым, постепенно отрезая ему путь к отступлению. Потом повалила на землю и попыталась свить из него гнездо.

В данный момент на территории «Темной стороны» находился только один человек, которому по вкусу все броское и вызывающее. На его чашке, кстати, написано: «Преданный мерзости, лжи, кредиту и Рите Палисси».

Когда я проходила мимо гномов, до меня долетели визгливые смешки. Волоски на руках встали по стойке «смирно», а в желудке возникла сосущая пустота.

Дорожка, ведущая к крыльцу, была расчищена от снега. Снег забился в желобки между плитками. Хихиканье прорывалось сквозь завывания ветра, но закрывшаяся за мной дверь отрезала все звуки извне. Каблуки стукнули по паркету.

Приемная была небольшой, но уютной и тихой. Здесь тихо, поскольку здание стоит в глубине территории, к тому же, на окнах стеклопакеты. У стены стояло два дивана, кресло и столик с глянцевыми журналами. Владимир, наш охранник, сидел в кресле и пил нечто дымящееся из принесенной им из дому огромной чашки. На его овчинном воротнике блестели капельки воды. Владимиру под шестьдесят, до выхода на пенсию он был силовиком, и знает, как поддерживать форму. У него ежик серебристых волос и лицо, испещренное тонкими морщинами, которые, как говорит папа, являются признаком волевого характера. Ну да.

Офисные растения сгруппировались по углам. Телевизор работал с выключенным звуком. Шло одно из этих идиотских шоу Бабура Околоцветника. Бабур – самая дорогая и востребованная телевизионная проститутка современности. Он подгреб под себя большую часть информационного пространства Порога. Я редко смотрю телевизор, а из-за Бабура стала смотреть и того реже. Но, сами понимаете, в приемной без телевизора никак.

За секретарским столом сидел юноша. Увидев меня, он ослепительно улыбнулся. Антону двадцать один. Похоже, он никогда не оставит идею охмурить меня.

Помимо Антона и Владимира, в приемной я заприметила двоих. Судя по изменившимся лицам, они пришли ко мне.

- Добрый день, - мужчина протянул руку, - меня зовут Лев Деревский. А это моя супруга Арина.

Лев улыбнулся, продемонстрировав дорогостоящую работу стоматолога. Он был прямым как спица, с идеальной осанкой, что подчеркивало длинное модельное пальто. Он убрал со лба выбившуюся из укладки платиновую прядь.

Арина выглядела замечательно: стройная, черноволосая, с выразительными чертами лица. На ней было элегантное полупальто и узкая кожаная юбка. Я души не чаю в вязаных аксессуарах, а у нее были столь необычные вязаные перчатки!

Я улыбнулась, и пожала руку вначале Льву, затем его жене.

- Маргарита Палисси, но можете называть меня Рита.

Я попросила Деревских следовать за мной.

Спиритизм – удовольствие не из дешевых. А если быть точным, у удовольствия и спиритизма столько же общего, как у кактуса и пожарного. Для неискушенных спиритизм сродни испытанию на прочность. Видите ли, это больше чем голоса из ниоткуда, больше чем щелчки и сквозняки там, где их не должно быть. Просто в какой-то момент к вам приходит что-то. Что-то, что вы не можете контролировать без профессиональной помощи. Вы оказываетесь там, где теряют власть деньги. Где гаснут свечи. Где на вас вдруг оказывается чужая одежда. Где, в конце концов, может пролиться ваша кровь.

В стране действуют шесть организаций по вызову усопших. Во главе трех стоят не медиумы, а бизнесмены с нюхом на все то, что может преумножить их материальные блага. Оставшиеся три организации возглавляют спириты. Из шести боссов с четырьмя я встречалась лично, а с одним жила около года под одной крышей.

Через разошторенное окно в мой кабинет вливался солнечный свет. Я сняла полупальто и повесила на вешалку. В зеркальной дверце шкафа появилось отражение девушки в черных узких джинсах, в темно-синей блузе и в очках. Зрение у меня ни к черту. Длинные каштановые волосы подобраны в «пучок» на затылке. Очки придавали мне слегка хитроватый вид. Когда я снимаю очки, знакомые говорят, что я выгляжу не неполные восемнадцать. Сие то и дело подтверждают кассирши в супермаркетах: но мою просьбу продать мне такие-то сигареты, они окидывают меня пристальным взглядом и справляются о моем возрасте. Ага, а мне-то двадцать три.

Вошел Антон. Я подозрительно сузила глаза, рассмотрев, наконец, его рубашку. Все бы ничего, если бы не узор из пряников и оленей на воротничке. Да, вполне официально, если бы не дурацкие олени.

В руках он нес черный, с художественной росписью поднос. На подносе – три фарфоровые чашки, сахарница и миниатюрный кувшин со сливками. Согласитесь, было бы невежливо не предложить клиенту кофе со сливками, когда он готов выложить немалые деньги за познание всех радостей спиритизма. Вот и я о том же.

- Выйдешь потом на пару слов? – спросил Антон уголком рта.

Я кивнула, и он юркнул обратно за дверь.

Вообще, у Антона богатый мелодичный голос, именно поэтому он сидит в приемной и отвечает на звонки. Располагает к нам будущих клиентов. Парень учится на заочном отделении на кафедре паранормальной психологии, то есть у нас много общего. Он пишет диплом по биоэлектрической активности фантомов и однажды не прочь испытать себя в качестве медиума. То, что я успела узнать об Антоне на данный момент, не отрицает такого развития событий. Грубо говоря, где-то внутри у него тоже есть нечто вроде антенны, настроенной на волну потустороннего мира. Но пока что она барахлит, и нужно время, чтобы настроить ее на прием без помех. У Антона потенциал, и я не исключаю, что однажды он перебазируется из-за секретарского стола за стол в одной из спиритических комнат «Темной стороны».

Я села за стол и взяла чашку. Выкрашенные в бежевый лак ногти выделялись на белом фарфоре. Деревские сидели напротив на двух мягких стульях и фиксировали взглядом каждое мое движение.

Лев достал пачку сигарет и вопросительно посмотрел в мою сторону. Люди начинают чувствовать себя более расслабленно от совершения вошедших в привычку действий, таких, как, к примеру, поджигание сигареты и сбивание столбика пепла. Я сама такая, поэтому не возражала, просто-напросто пододвинув к нему пепельницу. Он закурил, затянулся и выпустил облачко дыма.

- Сразу должна вас предупредить: если, ознакомившись с вашей историей, я решу отказать вам, на этом мы с вами и попрощаемся. То есть, я не стану морочить вам голову и подавать ложные надежды. Меня это не интересует, а интересует меня соблюдение безопасности. Если я решу, что смогу помочь вам – я помогу. Решу иначе – что ж, вы вправе обратиться в другую спиритическую организацию.

- Мы понимаем, - кивнул Лев.

- В таком случае я внимательно слушаю вас.

И я действительно слушала внимательно, предельно внимательно.

На прилавках книжных магазинов вы наверняка найдете массу литературы в духе «Спиритизм для чайников», обещающей, что после ознакомления с ней, вы сможете вызвать вашего первого духа и тем самым закатать первый булыжник в мостовую, ведущей прямиком в ваш персональный ад с персональным дьяволом. Убедительная просьба: не введитесь на всю эту чепуху, о’кей? Сколько бы рекомендаций вы не знали и сколько бы свечей не купили, когда приходит время переходить непосредственно от теории к практике, вы оказываетесь в луже. Все просто: спиритизм в крови, ему нельзя научить. Это предрасположенность, талант (некоторые, впрочем, называют это отклонением от нормы), который и позволяет ребенку, ни разу ни слышавшему о спиритизме, к примеру, материализовать фантома. «Спиритизм для чайников» еще может сгодиться спириту – пролистать, улыбнуться, - но не так называемому «чайнику», который после прочтения книги не перейдет даже в разряд «чайника со свистком», не говоря уже о том, чтобы призвать духа. На той же кафедре паронормальной психологии при национальном университете Порога потенциальных медиумов можно по пальцам пересчитать; в основном, там учатся энтузиасты. И работать потом таким дипломированным энтузиастам в совершенно других сферах. Я, впрочем, всегда ценила в людях энтузиазм.

Однако если в вас есть спиритическое начало, первое, что вы должны помнить, не смотря ни на что, - будьте осторожны. Второе – всегда найдется что-то, что сломит вас, сколько бы пудов соли вы не съели на этом поприще. С призраками не шутят – у них нет чувства юмора. Именно это опущено в вышеупомянутой категории литературы.

Значит, осторожность.

Арина плеснула сливки, сделав кофе из чернильного светло-коричневым. Лев подался вперед и, как мне показалось, испытующе взглянул на меня:

- Маргарита, вы возьметесь за это?

Я поднесла к чашке кувшинчик со сливками.

- Не вижу ничего такого, что могло бы мне помешать. Да, полагаю, мы будем сотрудничать.

В этот самый миг резкий кисловатый запах ударил в нос. Я опустила взгляд: сливки сворачивались буквально на глазах. Кислый запах ударил в нос.

- Что-то случилось? – спросил Деревский.

Арина пила кофе, ее большие аккуратно подведенные глаза цепко следили за мной. Неужели она не чувствует привкус прокисших сливок?

- Нет, ничего. Одну минутку, я сейчас.

Мне остался непонятен тот взгляд, каким Лев вдруг наградил жену. Это был во всех смыслах нехороший взгляд, который категорически не вязался с моим первым впечатлением об этом человеке. Насколько нехороший? Я не бралась судить, но, держу пари, такими взглядами не расшвыриваются, как шишками.

Я взяла кувшинчик и направилась прямиком в уборную, где вылила его содержимое в раковину. Водосток жадно всосал мыльную воду. Оставив кувшин стоять на раковине, я вымыла руки и вернулась в кабинет. О том, что, черт побери, это было, я обязательно потом спрошу у Антона.

Открыв верхний ящик стола, я извлекла из-под вороха бумаг металлическую коробку из-под печенья. Коробка была яркой и поцарапанной. В таких коробках дети хранят свои страхи, крышечки от содовой и дохлых жуков. Я великий оригинал, поскольку не хранила в ней ничего из вышеперечисленного.

В коробке лежали пять свечей цвета перца с солью, с толстыми черными фитилями. Сделаны на заказ. Я коснулась свечей кончиками пальцев, как обычно, когда я собиралась взять их на вызов. Что-то вроде приветствия. Привет, ребята, пора браться за работу.

Позже, обговорив все формальности, подписав договор, я провела Деревских на второй этаж. Затылок Арины окаменел, но шла она легко, повиливая бедрами, каблуки порхали над паркетом, этакое звонкое «цок-цок-цок». Эхо шагов шлейфом тянулось за нами.

На второй этаж, где располагались спиритические, вела выложенная черной плиткой лестница, в пролете – витраж. Когда сюда заглядывает солнце, витраж отбрасывает поистине волшебные блики. Я попросила Деревских подождать меня в зоне отдыха. Это дало мне возможность заглянуть в приемную.

Обеденный перерыв закончился, гул от приглушенных разговоров витал в воздухе подобно радиопомехам. Шуршали страницы пролистываемых журналов, брюнетка в солнцезащитных очках, закинув ногу на ногу, разговаривала по мобильному.

Нонна Федотова как раз уводила к себе девушку в аккуратной кожаной курточке. В офис вошли еще двое, запустив в помещение снежное крошево. Нонна улыбнулась мне. Ей около тридцати, волосы непослушными кудрями спускаются на плечи, глаза черные, внимательные. Она опытна и сильна, ей удается материализовать фантомы.

Мимо меня в прихожую продрейфовала пожилая пара. Валентин Толкунов держал свою паукообразную руку на спине дамы и что-то говорил ей уверенным отрывистым голосом. Он всегда говорит уверенно и отрывисто, на корню обрубает любую ответную реплику. Его никогда не интересовали ответные реплики. Он обменялся рукопожатием с пожилым господином. В ту же минуту к нему подплыла брюнетка в солнцезащитных очках. Она так и не сняла очки. Наверное, прятала заплаканные глаза (или перепуганные?). Что ж, она не первая и не последняя.

Валентин не удостоил меня и взглядом. Этот тип был одиноким хищником, коллектив для него ничего не значит. А боссы и подавно. Такие, как он, продают друзей и мам. Я мысленно чертыхнулась. Спрашивается, почему я наняла его? Все до тошноты просто: Толкунов на совесть выполняет свою работу. В конце концов, я не собираюсь сближаться с ним больше, чем требуется для того, чтобы уживаться в стенах офиса, и уж тем более обсуждать с ним мой любовный гороскоп. В случае увольнения Толкунов на следующий же день устроится к одному из моих конкурентов. А мне это не к чему. Он здесь, пока его кормушка полна.

Антон пялился на меня, словно увидел Мессию. Нет, парень, Мессия в отпуске, ему не до нас. На смуглом лице (его дед был кубинцем) блеснула белозубая улыбка – достойный ответ на мой нахмуренный взгляд.

Меня уже сверлили пять пар любопытных глаз. Но, знаете что, к вниманию быстро привыкаешь, и когда в тебя на улице тычут пальцем или что-то бормочут вслед, ты не замедляешь шаг. Ага, а караван идет.

- Как прошел обеденный перерыв?

Антон – любитель правильной речи. Нет слов-паразитов, как вам такое? По всем правилам мне тоже полагается быть немного сдержанней, но куда там, когда вокруг столько дерьма и когда единственный брат каждый день подвергает себя опасности. Знаю, отличное оправдание для той, кто просто привыкла сквернословить.

- Ты действительно хочешь знать, как прошел мой обеденный перерыв?

Антон, сбитый с толку моим резким тоном, выставил руки ладонями вперед.

- Полегче, Рита.

- Маргарита Викторовна, - напомнила я, косясь на клиентов. Не стоит демонстрировать запанибратство. – Кстати, ты схалтурил.

- Схалтурил? – непонимающе переспросил он.

Мне пришлось перейти на шепот:

- Да, да, схалтурил, проклятие. Ты принес прокисшие сливки.

- Маргарита Викторовна, но это невозможно. – Антон схватывал на лету. – Это была новая упаковка. Я проверил срок годности.

- Ты уверен?

- Ну что вы, конечно уверен.

- Ладно, проехали. – Я сделала глубокий вдох, медленно выдохнула через нос и посчитала нужным объясниться, что, к слову, столь же редкое явление, как подснежники в лютый мороз: – Это было далеко не самое приятное утро в моей жизни, а точнее говоря – одно из самых неприятных. Спасибо Кудрявцеву.

- Что он хотел?

- Какая разница. Главное, он это не получил. Антон, слушай сюда: если этот змей еще будет звонить, от моего имени пошли его к такой-то матери и клади трубку. Усек?

- Да ладно вам, Маргарита Викторовна, нельзя же…

Я красноречиво глянула на него. Мне не пришлось пускать в ход более крепкие словечки. Мы прекрасно поняли друг друга.

- Ты хотел поговорить?

- Агния звонила.

Я встрепенулась:

- Что-то случилось?

- Кажется, у нее какие-то проблемы.

Если вы заглянете в список контактов на мобильном телефоне первого встречного, то найдете там кучу имен, и 99,8% ответов на ваш вопрос «кто это» будут таковы: «А, друг мой». Однако если вы заглянете в список моих контактов и, выбрав случайный, зададите аналогичный вопрос, в 99,8% ответах слово «друг» фигурировать не будет.

У меня нет друзей. Таких, с которыми меня бы не связывало: а) бизнес, б) Влад, в) спиритизм и интерес к нему.

Кроме Агнии. Она именно та, кого я зову другом. Ну или когда-то звала, когда жизнь казалась карнавалом, трава – зеленее, а небо – ярче, когда от шоколада не толстели, добрыми айболитами были все врачи, а карлсонами в простынях – все приведения.

Жаль, что в последнее время мы видимся все реже. Агния работает, я тоже. У нее появился свой круг общения, состоящий, в основном, из зверолюдов и коматозников, у меня – свой, не менее, впрочем, колоритный. Но, не смотря на это, она была и осталась тем человеком, который на вопрос «как дела» действительно может рассказать мне, как ее, черт побери, дела, и я выслушаю все от а до я.

Агния работает в «Сладком Зубе», заведении для тех, кто имеет деньги, статус и степень негодяйства. «Сладкий Зуб» - из разряда тех заведений, где вы обязательно встретите коматозников и зверолюдов, поэтому я предпочитаю обходить его стороной. Помнится, Агния пару раз заглядывала в офис, и тогда у мужской части коллектива на лице, словно новогодняя иллюминация, начинало мигать: «Боже, какое я животное». В выпускных классах она была подружкой Влада, но у них не сложилось. После школы она подалась прямиком в Кварталы делать карьеру официантки. И до сих пор пытается стать кем-то большим, чем девочкой на побегушках.

Кажется, я жалела Агнию, а жалость – худшее из чувств.

- Какого рода проблемы?

- Она не сказала, но просила передать, что хочет встретиться с тобой… - Антон зашелестел записями, - ага, на «Ферме» в полседьмого. На той «Ферме», которая в Кварталах.

- Чудесно, - я подавила поползновение потереть лоб. Меньше всего этим вечером мне хотелось соваться в Кварталы. – Она не оставила номер, куда можно перезвонить?

- Нет.

В этом вся Агния: она думает только о себе. Но что я могла сделать? Проигнорировать ее телефонный звонок? И кем я после этого буду? Нет, этим вечером мне придется поехать на территорию коматозников. Но, Богом клянусь, дольше нужного для прояснения ситуации времени я там не задержусь.

- Хочешь, я поеду с тобой?

Антон знал, как я отношусь к Кварталам. Признаться, я была не против Антона в качестве морального якоря, однако с таким же успехом могла обойтись без него.

- Нет. Я туда и обратно. И вообще, Антон, что за разговоры? У тебя рабочий день.

Антон тихонько засмеялся и коснулся кончиками пальцев моей руки.

- Надеюсь, ты не обидишься, но у тебя неважно выходит роль грозного босса.

- Только не болтай об этом на каждом углу, идет? – Я подхватила коробку со свечами. Свечи перекатывались внутри и гулко бились о жестяные стенки. – Репутация дорого стоит.

- Рита!

- Ну что, Антон? Меня ждут.

- Тебе понравились гномы?

Я почувствовала, как суживаются мои глаза, а рот сжимается в жесткую линию.

- Это что, заговор против начальства?

- Я так и думал, - кивнул Антон с серьезным выражением на лице. Он еле сдерживал себя, чтобы не расхохотаться, что означало бы мою смертельную обиду. – Федя говорит, что нашел их в комиссионке, и выторговал за полцены. Возился все утро, пока тебя не было. Ты не расстраивайся, после наступления темноты они становятся подвижнее. Он хотел купить еще выводок оленей, но они были в неважном состоянии, к тому же, вроде, агрессивные. Могут подрать друг друга, понимаешь?

Нет, я не понимала.

Я призвала на помощь все свое самообладание, чтобы улыбнуться и расслабить пальцы, до боли впившиеся в жестяную коробку со свечами.

- Антон, сделай милость, передай Гранину, что я ему голову оторву.

- Он будет рад слышать, - Антон ухмыльнулся.

С Федором Гранином мы знали друг друга с первого курса университета. Он помогал закладывать фундамент «Темной стороны». Его слабо волнует, что, если отбросить все непрофессиональные факторы, типа дружбы, теперь я его босс. Бесполезно что-то вбивать в его вечно взлохмаченную голову. Однако Гранина спасает то, что он великолепно знает свое дело, его спрашивают не реже меня. Иногда, впрочем, он становится настоящей занозой в заднице.

Вообще, Гранин – единственный из первоначального состава «Темной стороны», продержавшийся до настоящего момента. К сведению: Богдан Громов открыл свою собственную спиритическую практику, и теперь большой босс собственной персоной. А Кристина Розанова сразу после университета выскочила замуж. Так вышло, что ее муж оказался законченным козлом, который категорически против спиритизма и, судя по тому единственному крайне неприятному телефонному звонку, меня самой. Да, такое бывает.

Громыхая свечами в жестяной коробке, я поднялась на второй этаж.

3

Тени на втором этаже разбросаны подобно оставленным неряшливым ребенком игрушкам. Света не хватает по той простой причине, что здесь расположены спиритические.

Возле лестницы находится мягкий уголок с кожаным диваном, двумя креслами, веерной пальмой, драценой и двумя фикусами в керамических горшках. Еще здесь есть выход на лоджию, где в теплое время года можно выпить кофе, покурить и полюбоваться газоном и цветами. В моем понимании, гармония.

Моя спиритическая находится в самом конце коридора. И, хотя замок был исправен, а петли смазаны, ключ какое-то время упрямо не хотел проворачиваться в замочной скважине. Дверь открылась с совершенно отвратительным скрипом, от которого по рукам и спине побежали мурашки. Нет, я никогда к этому не привыкну. Можно смазывать эту чертову дверь хоть каждые пять минут и менять замок каждый день, все равно толку как от дыры в башке.

Из темноты дохнуло холодом. Холодно здесь было не потому, что не отапливалось – кондиционеры непрерывно перегоняли воздух. Холодно здесь было по иной причине. Если ты спирит, будь готов мерзнуть.

Лев опасливо заглянул внутрь. Ну что ж, меня не надо просить дважды. Я вошла, но не спешила нащупывать выключатель. Темно хоть глаз выколи. Дверь в коридор была открыта настежь, но падающий из нее свет странным образом уже в метре терял свою яркость и без остатка был вобран тьмой, словно содовая через трубочку. Но мне не требовался свет, я и без него прекрасно знала планировку комнаты.

В центре комнаты стоял круглый массивный стол на ножках в виде львиных лап; он стоял в нашей бывшей квартире, жуткая показуха, но папе он очень нравился. Вокруг стола сгрудились шесть стульев, плюс тумбочка около двери с необходимыми принадлежностями.

Я сняла очки и положила их на тумбу. Поставив коробку на стол, достала свечи и расставила их. Зажигалка лежала в заднем кармане джинсов. Огоньки, потрескивая, один за другим взвились на черных жирных фитилях. Сколько себя помню, этот лоснящийся тусклый огонь напоминает мне блуждающие огни на кладбище.

В свете свечей мои руки казались бледными и костлявыми. Я сжала и разжала кулак, от чего под кожей вздыбились жилы.

- Закройте, пожалуйста, дверь, - сказала я.

Когда Арина закрыла дверь, у меня дернулся желудок. Я сглотнула и посмотрела на нее. Свет свечей словно всосался в ее волосы и глаза. В темноте она стала выглядеть… весьма странно. Лев провел рукой по белым волосам и шагнул к столу. Его лицо было напряжено.

В комнате плясали тени. Мы расселись так, чтобы дотянуться до рук друг друга. Свечи были расставлены в центре стола. Выходило, что наши лица подсвечивались снизу. Словно по команде, мы переглянулись. Время для страшилок, детки. Не хватает пледа, миски с чипсами и содовой.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы расслабиться и сосредоточиться. Сила сквозила низко-низко у пола, плещась о мои туфли. Постепенно сквозняк стал ровным и стабильным дуновением, словно из зева невидимой пещеры. Волоски на руках танцевали, будто опущенные в воду. Я медленно вдохнула и выдохнула. Дуновение усилилось. Что-то надвигалось из тьмы. Я уже могла слышать нечто большее, чем шорох у пола. Я слышала шаги – грузные, тяжелые, словно из тьмы к нам шло что-то очень большое. Не уверена почему, однако в то же мгновение, когда я услышала эти шаги, мне захотелось разорвать круг силы и прервать вызов. Но я этого, конечно же, не сделала. Нельзя. Это как бежать против движения эскалатора, когда он почти дотащил вас куда положено.

- Руки, - сказала я.

Мы взялись за руки. Ногти Арины впились в мою ладонь. Ничего, переживу.

Что-то прокатилось по стенам и скатилось на потолок, зависнув над столом. Высматривая. Ожидая. Я буквально слышала, как изморозно потрескивает воздух, чувствовала, как замерзают ноги и живот. В мире духов чертовски холодно.

Даже с сомкнутыми веками я поняла, что погасла одна из свечей. Вот блин! Я бы почувствовала, если бы схалтурила. Но я не схалтурила. Я все делала, как положено, удерживала потустороннее вне круга, и будь все неладно, если я вру.

Если на вызовах гаснут свечи, это сигнализирует о том, что круг силы слабеет, и мертвые ребята, вполне вероятно, скоро разбавят вашу тихую цивилизованную тусовку. В таком случае надо либо сразу прервать спиритический сеанс, либо собрать всю волю в кулак и не допустить, чтобы погасли остальные свечи. К слову, гаснут они, словно их огоньки кто-то проглатывает. Даже дыма нет. Подобным образом свечи не гаснут, а мои так гаснут всю жизнь.

Над столом, словно желатин в морозилке, что-то застывало. В морозилке, в которую вдруг превратилась комната. Даже после стольких лет практики я не могу найти подходящих слов, чтобы описать, что именно я чувствую во время вызова. Слишком сложно, чтобы выразить словами. Просто таких слов еще не придумали.

- О, Боже, - выдохнул Лев.

Вряд ли Он слышит тебя здесь, приятель.

Были в моей практике случаи, когда люди надламывались и начинали истерично орать, умоляли выпустить их, даже угрожали насилием, если я немедленно не прекращу «весь этот цирк». Цирк. А я, выходит, была клоуном? Видите ли, меня нельзя выдергивать на полпути. Это может плохо кончиться – как для меня, так и для клиентов. Я сдерживаю духов своим умением, но если начинается подобная свистопляска, я обязательно споткнусь и выпущу из рук поводок. Обычно это происходит потому, что люди разрывают круг силы. Это плохой вариант развития событий. Именно поэтому я однажды угодила в больницу с сотрясением мозга и гематомами на грудной клетке, каждая размером с черепок котенка. В спиритизме шутки не прокатят. У потусторонних ребят нет чувства юмора. Это факт.

К этому времени я замерзла настолько, что едва могла говорить. А трубку никто не брал. Абонент вне зоны доступа.

Что-то потекло по щеке, но замерзло и упало мне на джинсы льдинкой. Я запаниковала, и начала вслух проговаривать слова призыва. Тут я и поняла, что что-то все-таки пришло, более того, уже стоит за моей спиной. Ткань блузы прижалась к спине под чьим-то замораживающим дыханием. Я не контролировала процесс. Больше нет. У меня сегодня не день, а именины сердца.

Арина что-то забормотала. Я велела ей замолчать – вежливо велела, хотя в свете складывающейся ситуации впору было отбросить вежливость к чертям собачьим. Лицо Льва опустело, будто раковина без моллюска. Он склонил голову на бок и зажмурился. Осталась последняя свеча. Я оцепенела, чувствуя чье-то дыхание на моем затылке и спине. Страха не было, он появился потом, когда задрожало пламя. Пришло то, что я не звала. Воздух был прогорклым, колючим, будто в комнате вдруг сошлись все северные ветра. Он уплотнился и ощетинился.

- Кто здесь? – спросила я.

Мои слова секунду висели в воздухе, затем лопнули, как шарики. Этакое киношное «ба-бах!»

Свеча мигнула и погасла.

Мгновение стояла непроницаемая тьма. В такой губится звук и дыхание (если вы еще сохранили способность дышать там, где это считается, по меньшей мере, вульгарным). Мое тело одеревенело, зубы стучали, и я стиснула их. Я мучительно всматривалась во тьму, пытаясь хоть что-то разглядеть. Исчез даже просачивающийся сквозь дверь свет. Я перестала ориентироваться в пространстве.

Мгновение, но его хватило, чтобы понять, что я была уже не у себя в спиритической. Даже не в офисе. И даже не в Пороге.

Мгновение ошеломляющей тишины и страха.

Что-то нависло надо мной. Что-то, что было чернее самой черноты. Его обжигающее дыхание запуталось в моих волосах. Внезапно воздух дрогнул, как он невидимого взрыва, и я поняла, что зависшая над столом тьма устремилась на меня…

Я разорвала круг, откинулась на спинку стула и попыталась сделать вдох. Вдохнуть не получилось. Перед глазами заплясали белые точки, превращаясь в водоворот и засасывая меня…

Я обнаружила себя на полу. Стул был перевернут. Я лежала на холодном полу, прижимаясь к нему щекой, и хрипло дышала: вдох-выдох, вдох-выдох. Лев склонялся надо мной.

- Что произошло? – спросила я, однако вырвавшийся изо рта набор звуков не имел ничего общего с человеческой речью.

Лев помог мне подняться. Я поняла, что горит свет. В дверях, держа руку на выключателе, стоял Федор Гранин. Как же я была рада видеть его! Колени подогнулись. Гранин в два больших шага настиг меня и поддержал за талию. Желание ощутить непоколебимую твердь пола становилось маниакальным.

- Я требую, чтобы нам вернули наши деньги, - заявил Лев.

Ей-богу, я не могла не посмотреть на него! По напряжению в уголках его рта я поняла, что он сдерживает улыбку. Нет, в самом деле, что за ерунда здесь творится?

- Вернут вам ваши деньги, успокойтесь, - процедил Федор.

Лев вывел Арину из комнаты. Я закусила губу, когда увидела, как сильно она изменилась за эти… сколько? Пять минут? Пять часов? Я потеряла счет времени. Арина выглядела не лучше, чем слегка разогретый труп. Интересно, я выгляжу также?

Деревские ушли, оставив дверь открытой. Я еще некоторое время слышала шорох их шагов.

- Пойдем, - сказал Федор и повел меня прочь, будто вел не девушку, а привидение, которое вот-вот растает и стечет на пол струйкой белесого дыма.

Он выключил свет, забрал с тумбы мои очки и закрыл дверь. Ключ в замке провернулся на удивление легко, петли не скрипели.

4

Я сидела на диванчике в кабинете Гранина, и пила крепкий кофе из чашки с полуголой статуей Свободы. Гранин, вне сомнения, являлся ценителем высокого искусства. Головокружение отступало, две таблетки глюкозы и кофе с тремя ложками сахара сделали свое дело. Мир больше не несся в левую сторону, оставив попытки сбросить меня с себя.

В голове не укладывалось, как я могла провалить вызов.

- Так какого черта произошло?

Я рассказала.

- Не понимаю, - покачал головой Гранин.

- Вот и я тоже.

Он сидел за столом и тянул кофе из своей знаменитой чашки: «Преданный мерзости, лжи, кредиту и Рите Палисси».

Гранин был около метра восьмидесяти пяти, в меру мускулистый, в меру улыбчивый, в меру вежливый и тактичный. Вообще, он был редким хамом, самым хамоватым и дерзким типом, которого я знала. Но сейчас меня это меньше всего беспокоило. На нем был растянутый свитер, потертые джинсы и сомнительной новизны ботинки. Вам ни за что не заставить его носить костюмы. Гранин то и дело запускал пятерню в волосы и, нарочно или нет, взлохмачивал их. Я склонялась к тому, что это была поза. Она подразумевала, «смотрите, мне плевать, что на моей голове вылупилось не одно поколение сов». Вообще, его прическе отведена отдельная папка в моем мозгу. Для офиса категорично не катит.

Он достал сигарету и закурил. В данный момент от сигаретного дыма меня могло замутить, и я с плохо скрываемым негодованием заметила:

- Курцы умирают рано.

- Курцы или курицы?

Я мрачно посмотрела на него:

- Ты слышал, что я сказала.

Гранин сделал глубокую показушную затяжку. Прядь волос дугой упала ему на глаза.

- Хоть в чем-то у нас преимущество перед некурящими.

Какое-то время мы молчали.

- Кажется, сегодня я впервые по-настоящему потеряла контроль на вызове.

- О, мои уши, они ненавидят меня! – Гранин замотал головой, сигарета в уголке его рта вспыхнула. – Ты да потеряла контроль над ситуацией на территории, где можешь надрать задницу любому?

Ого, смахивает на лучшее, что я слышала от Гранина в свой адрес.

- Даже тебе.

У Федора очень развита система защиты от эмоций и прочей житейской ерунды. Он, как я и предполагала, пропустил реплику мимо ушей.

- Если ты сейчас скажешь, что действительно вершишь в эту чепуху с потерей контроля, то все, во что я верил эти долгие прекрасные годы работы в «Темной стороне», обратится прахом.

- Во-первых, не голоси, - сказала я. – Во-вторых, хорошо, мистер Умник, допустим, ты прав и дело не во мне. Но тогда, скажи, пожалуйста, как можно объяснить случившееся?

Он пожал плечами.

- Спасибо, черт возьми, за исчерпывающее объяснение.

- Рита, а ты не допускала мысль о том, что напортачила не ты, а Деревские?

Стоило мне вспомнить мертвенно-бледное лицо Арины, как я снова начала уничижаться. Однако слова Гранина не были лишены смысла.

- Их адвокат, если они решат наехать, уж точно не будет так думать.

- Полагаешь, все зайдет настолько далеко?

- Не знаю, - я вздохнула. – Зато знаю вот что: у Деревских, как пить дать, есть претензии, которые они хотят удовлетворить.

- Да вернем мы им их деньги!

- Сомневаюсь, что дело только в деньгах, - я покачала головой. – У меня плохое предчувствие на счет всего этого, Федя. По-настоящему плохое.

Мы какое-то время травились в молчании.

Я отхлебнула кофе и спросила:

- Мы сильно шумели?

- Не-а, совсем чуть-чуть.

- А если серьезно?

- Во всем здании погас свет. Пока Антон возился с щитком, я решил наведаться к моему возлюбленному боссу и проверить, как там у нее дела.

Федор ухмыльнулся. Его можно было бы назвать красавчиком, если бы не то, как он преподносил себя. Он и был красавчиком. В университете девушки прохода ему не давали, бились вокруг него, словно рыбы на мелководье. Гранин в каком-то смысле – во всех смыслах, если честно, - раньше цинично пользовался своей внешностью, чтобы получить то, что ему нужно. Но, похоже, то время ушло. Теперь, когда он выглядит как ходячее безобразие, простые смертные мужчины могут вздохнуть с облегчением. А, может, Гранин просто-напросто ленивый сукин сын, которому надоело тратить время на внешний вид. Действительно, зачем? Ибо единственные, кто созерцает его с завидной периодичностью, кроме мамы, сестры и стайки гуппи в трехлитровой бутыли, это призраки и я.

- Мне не понравился этот Деревский, - категорично заявил он.

Мне тоже не понравился Лев. Особенно то, как он посмотрел на меня после вызова. Но разве я скажу об это вслух? Не при Гранине.

- Ты, между прочим, тоже многим не нравишься.

- И в первую очередь тебе, да, Палисси?

- А знаешь почему?

Его глаза встретились с моими, и в них плясали чертики.

- Ну тебя, - фыркнула я, поняв, что он смеется надо мной.

- Антон сказал, что ты в восторге от гномов.

- Гранин, - я почувствовала, как по лицу расползается нехорошая улыбка, а глаза становятся плоскими, - у нас солидная организация, а не комиссионка. Я не разрешаю тащить на территорию всякий хлам.

Я встала и поставила чашку на полку, с которой мне заискивающе улыбнулся гипсовый Элвис.

- Тебя надо изолировать от общества.

- Ты куда? – встрепенулся он и, бьюсь об заклад, хотел подскочить и поддержать меня на случай, если мой вестибулярный аппарат вновь откажет мне в сотрудничестве. Затем опомнился и напустил на рожу прежнее пресыщенное выражение. – Согласись, с гномами я не прогадал.

Я показала ему средний палец. Он заржал. Смех у него был хоть куда, однако как бы он не хотел поиграть мне на нервах, а его смех был почти приятен. Я согрелась, руки перестали дрожать, но слабость осталась, будто недомогание после продолжительной болезни.

- В Кварталы, - ответила я. Как-никак, а меня учили быть вежливой, чего нельзя сказать о Гранине с его давно потерявшими товарный вид свитерами.

- Я с тобой.

- Еще чего! Сиди и работай.

- Эй, я тоже хочу поразвлечься! К тому же, Палисси, выглядишь неважно, - добавил он, - боюсь, как бы тебя не потянуло знакомиться с ближайшим столбом.

У меня не было ни малейшего желания разводить треп, особенно с Гранином, особенно сейчас.

Шапка пепла с сигареты упала на штанину Гранина и он, зашипев, вскочил. Колени ударились о стол, кофе плеснулось на свитер. Закатив глаза, я захлопнула дверь, оставив его ругающегося на чем свет стоит.

Ощущение неправильности не покидало, сжимая потроха железными тисками. Сегодня впервые за последние пять лет, что бы ни было только что сказано в кабинете Гранина, я потеряла контроль на вызове. Моя вина? Или прав Гранин – дело в Деревских? Что я призвала? Или правильнее сказать – что призвали Деревские?

Я чувствовала, как пустеют мои глаза, как убыстряется сердцебиение. Скоро я найду ответы на свои вопросы. Или они меня найдут. В лице крупных неприятностей.

Войдя в свой кабинет, я сняла пальто с вешалки и направилась в приемную. За окном вечерело. Антон открыл рот что-то сказать, но я подняла руку в предупреждающем жесте.

- Я к Агнии.

И нырнула за дверь, под заметно поредевший снег.

Тихий декабрьский вечер. Снег мел у самой земли роем жалящих сверкающих мошек. Я подняла воротник и ступила в снег. С каждым шагом я проваливалась на всю высоту каблука. Темнота ползла из-под деревьев, хотя небо все еще хранило румянец зимнего солнца. Многие говорят, что после наступления темноты не могут находиться на территории «Темной стороны». Деткам страшно, дескать, безымянные останки, набитая костями земля, ерунда в том же духе. После захода солнца здесь ходят исключительно по парам и никогда в одиночку. Лично я нахожу здешнюю атмосферу умиротворяющей…

Что-то врезалось в мою левую икру, ударив под коленку. Я свалилась как подкошенная. Перевернувшись на спину, я смотрела, как псевдоразумный тридцатисантиметровый мужичок подбирается ко мне. Рот растянут в угрожающей улыбке, ручки с маленькими пальчиками тянутся ко мне. Он был разрисован в кукольной манере: красные круги на щеках, красный колпак, синий камзол и синие штанишки. Загляденье. Еще три вертлявых недоростка подбирались кучкой. Всего их было четверо. Интересно, где остальные? Хотя нет, я не хотела этого знать.

Я бросила затравленный взгляд на центральный вход, потом на приближающегося гнома. Что-то схватило меня за волосы, и начало дергать что есть мочи. Любвеобильный псевдоразумный декор. Повторите это двадцать раз подряд и возлюбите технологический прогресс еще больше.

Решив, что с меня хватит, я вскочила и пнула ближайшего гнома ногой. Он с тонким пронзительным визгом улетел в кусты. Один гном повис на мне, вцепившись в пальто. Нашарив маленького негодяя, я содрала его с себя и отшвырнула. Ко мне уже что было сил, по шею в снегу, бежали трое. Быстро бежали, должна вам сказать.

Я рванула к стоянке, рассуждая о том, что смерть для Гранина – слишком легкое наказание. В самый раз его уволить! На бегу выуживая ключи, я поднеслась к своей машине. Черт знает что такое! Распахнув дверцу, я запрыгнула внутрь. Солнце зашло, и снег искрился в свете стояночных фонарей. Что-то прошмыгнуло под ветвями сосен в паре метров от стоянки.

Выругавшись сквозь стиснутые зубы, я завела двигатель и позволила ему прогреться, затем сдала назад и подрулила к воротам. Стоянка была забита, но маневры удались. Пока открывались ворота, я сняла очки и протерла запотевшие стеклышки. Что делать с садовыми гномами я решу потом. Владимир махнул мне, и я выехала на дорогу.

5

Кварталы находились на Правом берегу. Не в час пик и при сносных погодных условиях добираться до них от «Темной стороны» десять минут. Но выпал снег, дороги занесло, уборочные машины не справлялись с работой, движение было невообразимым, а на плотине поток машин и вовсе казался огромным червем из света, дугой изгибающимся над рекой. Десять минут грозились растянуться в десять часов.

Вереница машин медленно заползала на плотину. Пробка образовалась еще та. Не удивлюсь, если где-то произошла авария. На часах шесть минут седьмого. Я откинулась на сиденье и включила радио. Сигнал был настроен на радиостанцию Уна Бомбера. Сама радиостанция появилась сравнительно недавно, но уже била все рейтинги.

Я не была фанатом Бомбера, но послушать его интересно. Сеть кишела его философскими заметками, эссе, зарисовками и даже пьесами. Некоторые причисляли его в ранг святых, кто-то ненавидел, кто-то верил, что он нашел связь с надзерном, а потому он – механический Иисус, икона грядущей механизированной эпохи. Кому-то было наплевать. Но все без исключения знали о Бомбере. В то же время никто не знал, как он выглядит. Время от времени он записывал видео на веб-камеру и заливал в интернет. Однако рассмотреть его на этих видео было практически невозможно: он затемнял комнату и нарочно ухудшал качество записи. Его главной приметой была рыжая борода и хриплый низкий голос.

- Ох, что это, удивился ваш Уна сегодня утром, опять письма? Выводок из гигабайт-цыплят! Я завожусь до умопомрачения, подкуриваю «Суровый мыслитель» и покорно сажусь читать их. Но что я вижу? Ваши письма говорят мне, что вы полны обсессий и тревог. Богохульные мысли, мысли об убийстве или связи с электричеством. Вы сознаете, что эти навязчивости исходят изнутри, и пытаетесь игнорировать и подавлять их. Но безуспешно. Доверьтесь мне. Вы все чаще пишите: «Дорогой Уна Бомбер, расскажи, пожалуйста, откуда взялось все это нано-дерьмо». Вы действительно желаете знать? Что ж, мои дорогие, я помогу вам и снижу вашу чувствительность, и для этого мне не понадобятся трициклические антидепрессанты…

Кто-то неистово сигналил. Я зыркнула в зеркало заднего вида. Из огромного чернильного джипа высунулась толстая недовольная физиономия; пятерня, напоминающая поделку из сарделек, жестикулировала мне, мол, поезжай. Куда, придурок?!

Я зарычала сквозь зубы и сделала радио погромче. Голос Бомбера был низким и клокочущим, а речь беглой. Безошибочно угадывалось, когда он затягивался «Суровым мыслителем»:

- Не пытайтесь вспомнить – не вспомните, не пытайтесь найти – не найдете. Тревога – самый важный симптом невроза, имейте в виду. Просто позвольте мне, вашему верному слуге Уне, подкинуть затравку вашему зашореному сознанию. Обогатив свой ум в ходе путешествий и научной работы, я распространяю свои идеи, помогая вам понять…

Господин Толстая Физиономия снова начал сигналить. Вот ведь паразит. Опустив окно, я высунула руку в характерном для ситуации жесте.

Словно мой средний палец послужил командой к действию, джип рванул на полосу встречного движения. Когда хромированная гора поравнялась с моим авто, господин Толстая Физиономия посмотрел на меня. Его рот сморщился и стал напоминать птичью попку. Я могла читать на его лице: «Ага, все ясно, за рулем баба». Он сделал неприличный выпад в ответ. И кто из нас после этого слабый пол? Разумеется, ему было не до милиции, засекшей его. Не успел он проехать и десяти метров, как милицейская машина обогнала его и прижала к обочине.

Толстяк не вышел из джипа. Милиционер приблизился, козырнул и представился. Пока мордатый бурно выражал свое негодование, второй милиционер спокойненько достал камеру и начал снимать. Киношка получалась определенно не в пользу владельца джипа. Мизансцена разыгрывалась руганью с одной стороны, и невозмутимостью – с другой. Одним штрафом здесь может не обойтись. Если Толстой Физиономии не повезет, запись попадет в интернет на сайт милиции. С видео потом смогут ознакомиться все желающие.

Тем временем Уна Бомбер вещал:

- Один физик-анархист, последователь школы циников и адепт сетевого маркетинга писал в своем труде «Это будущее, детка!»: «Для того чтобы сформировать изображение на любой поверхности, надо не много. Необходимо просто заразить ее. Да-да, заразить в прямом смысле слова, точно так же, как вы, засранцы, заражаете свою среду обитания. Для этого берем пакетик с микроорганизмами, но необычными, не похожими не на что, сделанное доселе. Знаете, где их найти? Нет, не у толкача в переходе. Этого ты не найдешь ни у одного толкача (хотя, справедливости ради замечу, найдешь много чего другого, не менее интересного). В общем, оставь это, ага? То, о чем я сейчас растекаюсь, не микробы, ни бактерии, и даже ни живые клетки. Каждый микроорганизм – это бионанотехнологический робот, способный к репликации и передачи наследственных признаков из поколения в поколение, просекаешь расклад? Итак, надо взять такой организм, дать ему затравку и заставить эволюционировать. В отличие от живой клетки, которая будет просто делиться, наноробот из подручных материалов сделает себе подобного, причем, с колоссальной точностью. Помогая друг другу, эти любовнички соорудят следующее поколение. Такие себе папаша и мамаша, врубаешься? Этот процесс будет продолжаться до тех пор, пока нанороботы не покроют выделенный ареал обитания. В результате, достигнута необходимая сложность, построены необходимые связи, программа работает, и этот живой конгломерат начинает выполнять заложенные в него функции: транслировать изображение, видоизменять поверхность, иными словами, действие во благо Прогресса, лишь бы было что пожрать. Я тащусь!»

Поверьте Уне, это была простая лабораторная случайность. И все, черт возьми, вдруг тоже стали тащиться, ведь эксперимент удался: любовнички сооружали поколение за поколением себе подобных. Была открыта виза в ад. Заложен первый кирпич. Посажено зерно, как в умах, так и в телах многих из вас. Ученые научились помещать светоизлучающие частицы в аэрозольные баллончики, распылять и подкидывать им затравку. Нанороботы создавали колонию подобно бактериям в чашке Петри. Изображение стало пластичным, его можно было свернуть и положить в карман. И мир претерпел изменения. Куда более значительные изменения, чем орошенные живыми картинками поверхности. О да, это я, ваш Уна, говорю вам, что мир был. Мир изменился. Изменились мы. Таково положение вещей…

Я выключила радио. А вот и место аварии. Вокруг были осколки, снег и еще раз осколки, на которых, словно танцор диско, пританцовывал взвинченный до чертиков мужчина в пуховике. Он что-то втолковывал милиционеру. Второй милиционер, нахлобучив на глаза фараонскую фуражку, стоял в сторонке и курил. Еще один «фараон» с выражением на примятом лице «только троньте меня, суки» орудовал рулеткой и блокнотом.

Я объехала аварию и наконец-то смогла увеличить скорость.

6

Река была сказочной, течения вихрились. С платины был виден Остров. В прошлом заповедник и зона отдыха, а нынче закрытая территория, гетто с венецианскими бассейнами и затерянными в разрастающихся декоративных садах мраморными статуями, он походил на колыбель. Когда я была ребенком, Остров был открыт для свободного посещения. Много воды и обещаний утекло с тех пор.

Кварталами называют территорию коматозников. Правый берег полностью принадлежит им. Конечно, там хватает и зверолюдов, но они, скорее, закуска, нежели основное блюдо. А основное блюдо – коматозники.

Кварталы – это что-то вроде резервации, набитой увеселительными заведениями на любой вкус. Рестораны, бары, клубы, где за пультами в свете стробоскопических ламп выплясывают ди-джеи, казино, кинотеатры, гостиницы, тату-салоны, и все в неоне и голограммах. Здесь даже воздух пронизан псевдожизнью. Днем большинство заведений Кварталов, следуя негласному правилу, закрыты, чтобы приветствовать посетителей с наступлением темноты. Две половины одного города жили в разное время суток.

Влад не одобряет мои вылазки в Кварталы. Как ни странно, в этом я с ним солидарна. Единственное место, куда в Кварталах мы периодически загружаемся вдвоем, это ресторан его лучшего друга, Эдуарда, «Ананасы в шампанском».

Я въехала на стоянку «Фермы». Ей-богу, в Пороге легче найти «Ферму», чем областную больницу. Багряная «Ф» видна за километры. Сейчас буква зависла аккурат надо мной.

Я открыла дверцу предельно деликатно, чтобы не задеть идиотски припаркованную «тойоту», хотя в самый раз было треснуть ее и сделать вид, что так и было. Стоянка была расчищена от снега, иллюминация роняла красно-зеленый отсвет на асфальт, делая его похожим на двухцветный огромный леденец. Звучала действующая на нервы музыка, какую обычно можно услышать на карусели или в цирке. Пятнистые коровы, вышагивая на задних копытах и звеня колокольчиками, зазывали посетителей:

- Посетите «Ферму» и сам Король Начинок осыплет вас ароматным благословением!

- «Ферма» - ваш выбор! Обрадуйте Короля Начинок, Человека-Цыпленка, своим заказом! – пропела корова мне в лицо.

- Отвали подальше, парень, - рявкнула я, сбрасывая копыто с плеча.

Корова ответила мне грубым мужским голосом:

- Имел я таких, как ты.

- Сомневаюсь, дружище. Ты себя хоть в зеркало видел?

Зазывале пришлось заткнуться и вновь растянуть мохнатую рожу в добрейшей улыбке, поскольку на подходе была семья: папочка и мамочка с двумя разрумянившимися от холода опрятными детишками на буксире. Зазывала принялся обхаживать их.

Внутри «Фермы» пахло булочками и кофе. Зал был забит. Я высматривала ярко-вишневую, цвета жвачки, макушку, и уже собралась подняться на второй этаж, когда меня остановил парень с тяжелым взглядом и табличкой на нагрудном кармане «Фермер первого этажа».

- Без заказа нельзя, - прогнусавил он, пытаясь казаться милым.

Ладно, все нормально.

Я купила кофе.

- Возьмете цып-кекс к кофе?

- Нет, спасибо.

- А цып-пирог?

- Нет.

- Тогда, может, цып-печенье с изюмом?

Я в упор посмотрела на кассира – полноватую девушку с россыпью веснушек на лице. Когда она улыбалась, нижняя челюсть выдалась вперед.

- Все ясно: ты просто совестно выполняешь свою работу, да, девочка?

Ее улыбка угасла; она быстро выдала мне сдачу и пожелала приятного аппетита.

На втором этаже Агнии тоже не наблюдалось. Я, правда, приехала на пятнадцать минут позже назначенного времени… Может, Агния тоже опаздывала? Я решила пождать. Не для того я столько тащилась в заторе, чтобы разминутся с ней.

Секция для курящих была забита, что расстроило меня. Порция никотина была бы отличным дополнением к фермерскому кофе. Я присела за свободный столик в секции для некурящих. Кофе был откровенным порошковым дерьмом, зато горячим и сладким, я прогрела кишки. Тут я заметила, что ко мне бочком-бочком мимо столов крадется прыщавый угловатый тип – фермер второго этажа. Он сказал, чтобы я следовала за ним. Что-то новенькое.

- А волшебное слово?

- Вам оставили записку, - сказал он.

- Это не волшебное слово, - проворчала я ему в спину.

Минутой позже я стояла на кухне. Мир вокруг жарился, пузырился, брызгал и таял. Мимо носились люди, доставляя заказы, поднося к фритюрницам замороженную еду, таская ящики с булочками, переругиваясь. Возле огромной блестящей раковины стоял громадный мужик в фартуке. То, что я приняла за раковину, оказалось фритюрницей, картофель подпрыгивал на опущенном в масло огромном дуршлаге. Запах был настолько плотным, что, казалось, его можно натереть на терке. Я чувствовала себя губкой, вбирающей всю эту вонь. Это станет проблемой: волосы и одежда выветрятся не сразу. Особенно мои длинные густые волосы. Приеду домой, вылью на них полбанки шампуня.

- Эй, Бык, к тебе гости, - прыщавый хлопнул здоровяка по спине.

Я так поняла, его имя Бык. Удивлена ли я? Ничуть.

Бык повернулся, сверкнув черным с медным отливом глазом. Его футболка и фартук были заляпаны жиром. Надо же, какой чистюля. На футболке я прочитала: «Из-за долбанных веганов мяса хочется еще больше». Это был массивный крутой парень и, судя по тому, как он на меня посмотрел, такое положение вещей его более чем устраивало. Он один стоял у фритюрницы, поскольку другим рядом с ним просто-напросто не хватало места.

Вытерев руки о перекинутое через плечо полотенце – такое же грязное, как и его фартук, - он вытащил из кармана брюк клочок бумаги. Стараясь не морщить от брезгливости лицо, я взяла клочок из его жирных лап. Развернув записку, я прочла: «Планы изменились. Жду по этому адресу». Ниже был выведен адрес. Подняв голову, я непонимающе уставилась на здоровяка. Он отвернулся и продолжил жарить.

Судя по щетине, Бык действительно был немного быком, простите за нелепость. Зверолюд, иными словами, с примесью животных ген. Черт, у этого Человека-Цыпленка в друзьях числиться целый зоопарк! Я молча отвернулась и покинула кухню.

Фермер второго этажа помахал мне на прощание. Подслеповато щурясь, я вышла из «Фермы» и некоторое время стояла, подставив лицо холодному ветру.

Давайте рассуждать здраво. Никто не принуждал меня ехать сюда, я сама решила, что поеду. Ради подруги. Несмотря на неудавшийся спиритический сеанс, на тяжелое утро в компании владельца похоронного бюро, я послушно притащила свою задницу в Кварталы. Но, вместо того чтобы встретить меня на «Ферме», Агния оставляет эту треклятую записку. Ни «извини», ни «пожалуйста», а сухое «жду». Конечно, я могла прямо сейчас взять и убраться к хренам собачьим из Кварталов. Но словила себя на мысли, что не хочу поворачивать назад, когда проделала уже половину пути.

Обойдя коров-зазывал, я села в машину и вырулила со стоянки. Бездомный, вылезший из полузанесенной снегом норы под светофором, протянул руку с бормотанием, что-то в духе: «Они окуривали мою нору психотропными средствами. Они забрали мои ноги. Помогите, чем можете». Я опустила стекло. Свернутая купюра порхнула в стоящую у его культей банку.

Кто бы мне помог.

7

Спутник – район с дурной репутацией. Один из так называемых Районов Упадка. Он граничит с Песками, где расположились предприятия по производству пищевых добавок. Дюны песчаных курьеров имеют ярко выраженный желтый оттенок. Иногда сильный ветер доносит желтый песок в Кварталы; он щекочет лицо, забивается под одежду, трещит на пластиковых поверхностях.

Четырнадцатиэтажный дом стоял напротив огромной территории, занесенной снегом – свалки. В глаза бросались входы в норы-лежанки, зияющие в больших кучах мусора. Приемный пункт, куда бездомные тащили перспективный хлам, сиял неоновой вывеской. Здесь «перспективным» называли все, на чем можно заработать.

Сами бездомные восседали на парапете и сербали суп из пластиковых чашек с логотипом «Фермы» - багряной «Ф». На некоторых бездомных были кепки с надписью: «Фонд помощи бездомным» имени Человека-Цыпленка. Интересно, что еще придумает успешный бизнесмен, чтобы стать еще успешнее? С моей точки зрения, «Фонд» был чем-то вроде персональной заявки Человека-Цыпленка на святость, дескать, посмотрите, какой я добродетель. А вот и нимб над моей оперенной красиво прилизанной головой. С другой стороны, в «Фонде» давали горячий суп. Вы не станете кусать кормящую руку, даже если она принадлежит всяким пернатым ловчилам в костюмах-тройках.

Кодовый замок был выдран с корнем, а сама дверь исписана оскорбительными призывами и обклеена объявлениями. Очаровательно. Свет струился с верхних этажей. Дверцы лифта натужно разъехались в стороны. Внутри лифта было темно, воняло табаком и псиной. Я не рискнула доверить свою жизнь этой штуковине и стала подниматься пешком. Мне стоило быть аккуратной и не шуметь – потревоженные жильцы подобных районов имеют обыкновение выползать на площадки и начинать раздачи. А мне не нужны неприятности, так?

Я начала тяжело дышать уже на третьем этаже. О вреде курения можно сколько угодно распинаться, но самое паршивое, на мой взгляд, заключается в том, что после минимальной физической нагрузки паровой котел будет завидовать вашему натужному дыханию.

Прибитый к одной из дверей кусок фанеры призывал: «Исповедуйся!» Именно эта дверь заскрипела и приоткрылась, стоило моим каблукам цокнуть по площадке шестого этажа.

- Исповедуешься, дочь моя? – донеслось из приоткрывшейся двери.

- Как-нибудь в другой раз, спасибо.

Я позвонила в дверь, указанную на бумажке.

- Тогда, может, составишь мне компанию?

Говоривший хихикнул. Пора убираться отсюда, Палисси. Я всем телом налегла на дверь. Она оказалась не запертой. Холод ударил в лицо, сдув со щек и лба выбившиеся из прически пряди. С площадки донеслось ставшее дробным цоканье. Похоже, кто-то здесь является счастливым обладателем веселых копыт. Господин Веселые Копытца, будь он неладен. Я захлопнула дверь прежде, чем нечто высокое и косматое помешало мне. Ну и ну, радушный же прием!

Зажмурившись, я привалилась к двери. За дверью слышалось непрерывное цоканье, будто туда вывели пастись пару-тройку озорных барашков. Убедившись, что мои ноги не подогнутся, как два сухих прутика, я оттолкнулась от двери и вошла в небольшую комнату.

В квартире было темно. Я отмечала детали окружающей обстановки, как если бы спускала кнопку снимка на фотоаппарате: старый линолеум, окна завешены синтетическими шторами, на кухню через приоткрытое окно нанесло снега, пепельница набита окурками. Во имя всего святого, что Агния тут забыла?

Я злилась и испытывала едкий страх одновременно. Поверить не могу, что я притащилась по сомнительному адресу! Непонятно куда, непонятно зачем, непонятно кем врученным мне. Если Агния решила так пошутить, то шутка не удалась.

Да, можете не сомневаться, я спущу с нее шкуру за это.

Я отдернула шторы, и у меня вытянуло дыхание. Норы бездомных усеивали свалку до самого горизонта. Вдалеке угадывались Пески. Очертания высотных домов Песков размазывал идущий снег. Идеальная зарисовка Преисподней.

Что ж, я увидела достаточно, подумалось мне, когда услышала шорох за спиной. Сердце пропустило удар. Я стала оборачиваться:

- Ну наконец-то…

И запнулась на полуслове; слова, булькнув, застряли в горле.

- Ты не Агния, верно?

- Кто вы? Что вы здесь делаете?

Только сейчас я увидела его. Черный силуэт засмеялся и медленно поднялся из кресла. Он все это время был здесь!

- Ты украла мои вопросы. Значит, не Агния. У тебя голос приятнее.

Страх брыкнулся где-то в области груди. Я сделала шаг от окна, по направлению к выходу из комнаты. Незнакомец, будто зеркальное отражение, повторил мое движение.

- Куда это ты собралась, могу я полюбопытствовать?

- Мне пора, - сказала я, сжимая руки в кулаки. Сердце билось как сумасшедшее.

- Нет-нет. Видишь ли, я немного иного об этом мнения.

Я дернулась, как от удара.

- Прочь с дороги, - выдавила я.

Незнакомец все еще находился в тени. Никак не могу разглядеть его лицо. В низком, хрипловатом голосе слышалась улыбка:

- Пока никто не пострадал, поставь эту хреновину на место и давай поговорим.

Я и не заметила, как в моих руках оказалась статуэтка. Я бросила на нее быстрый взгляд: вырезанный из дерева орел, с распростертыми крыльями, приоткрытым клювом. Много острых углов. Если правильно ударить, можно подарить собеседнику много незабываемых ощущений. Я старательно обдумывала это, когда смех мужчины стал громче.

- Что, хочешь врезать мне этим?

Я сделала маленький шажок в сторону. Он синхронно шагнул вместе со мной.

- Мне не нужны неприятности, - голос прозвучал выше и тоньше, чем мне хотелось бы. Как у провинившейся школьницы. – Позвольте мне уйти и забудем об этом.

Его смех выбивал из колеи. Людям не нравится, когда нам ними смеются. Я не была исключением. Впрочем, этот смех подразумевал нечто большее, чем «какая ты забавная». В нем была угроза. И чем крепче я сжимала в руках статуэтку, тем явней эта угроза становилась.

- Кто так делает? Приходит, чтобы сразу уйти? Нет, нет. Тебе придется остаться.

Однако всем моим существом завладело обратное желание. Удобнее перехватив орла, я двинулась в сторону незнакомца. Новый опыт для меня. Как говорил отец: «Опыт – сын ошибок трудных».

- Да ладно тебе! – деланно обиженно сказал незнакомец. – Откуда столько агрессии?

Агрессии? Да я не помнила себя от страха! Сердцебиение застряло в горле. Еще чуть-чуть, и я подавлюсь им. Тяжело сглотнув, я замахнулась проклятым деревянным орлом, чувствуя себя как никогда уязвимой.

Незнакомец без труда перехватил мою руку. Я даже оскорбилась тем, насколько легко ему это удалось, ведь я вложила в удар всю силу. Выхватив из моих внезапно ставших непослушными пальцев статуэтку, он отшвырнул ее. Я попыталась ударить левой рукой. Он перехватил и ее. Оба моих запястья теперь были в его лапах, как в двух железных тисках. Я оказалась в невыгодном положении, стоя аккурат напротив незнакомца. Насколько невыгодном? Настолько, что не могла пошевелиться.

- Я не хочу делать тебе больно, ясно? Угомонись, - проговорил он. Я чувствовала его дыхание на своей коже. В отличие от моего, учащенного, его дыхание было размеренным и глубоким. Образцовое самообладание. Белозубая улыбка расползлась в десяти сантиметрах от моего лица. Было в ней что-то чертовски неправильное. – Угомонись, - настойчивей повторил он, крепче сжав мои запястья.

- Вы сказали, что не хотите делать мне больно, - забормотала я.

- Не хочу. Обещаешь, что будешь вести себя хорошо?

- Что вы сделали с Агнией?

Его смешок холодком скатился по моей спине:

- Для этого, по меньшей мере, надо знать, где она.

- Вы грабитель?

- Я что, выгляжу как грабитель?

- Не знаю. В комнате темно.

- Я могу включить свет. Но для этого мне надо отпустить тебя. Ты будешь вести себя хорошо?

- Да. – Голос все еще был на октаву выше нормы.

- И никаких деревянных орлов?

Я мотнула головой. Его руки разжались в ту же секунду. Выдохнув сквозь стиснутые зубы, я принялась массировать ноющие запястья.

Свет резанул по глазам. Передо мной стоял мужчина. Судя по морщинкам, около тридцати, с тяжелым взглядом и тонким ртом, похожим на проволоку. Потом губы треснули, словно их полоснули ножом, и по лицу расползлась широченная улыбка, миллиметр за миллиметром. Улыбка полностью преобразила мужчину, сделав его похожим на кинозвезду. Единственное, что смущало: рот незнакомца, словно кукурузный початок зернышками, был напичкан не человеческими зубами.

Его волосы были жесткими и черными – совсем как шерсть, зубы острыми, а вместо ногтей – когти. Скажите-ка, дети, кто это?

- Зверолюд, - вырвалось у меня прежде, чем я прикусила язык.

Это был третий зверолюд, встречающийся мне за эту ночь. «То ли еще будет», - пропел внутренний голосок. Видите ли, я живу и работаю в окружении, в котором нет коматозников и зверолюдов (угу, только люди и духи; моя претензия на нормальность). И люблю Левый берег именно за то, что там не встретить никого из вышеупомянутых граждан. Все просто, как дважды два: моя территория – Левый берег, их территория – Кварталы. И вот какая ерунда выходит, когда я изменяю своим правилам.

Мужчина посмотрел на меня сверху вниз, его взгляд из невозмутимого стал цепким.

- Ну, есть немного. Сигарету?

Закусив нижнюю губу, я кивнула. Зверолюд медленно, словно боялся спугнуть меня, полез в карман и достал пачку сигарет. Поправка: боялся спугнуть или же просто-напросто издевался. Выберите вариант по вкусу. Он вручил мне сигарету. Зажигалка чиркнула и выплюнула огонек. Под запахом туалетной воды незнакомца угадывался запах животного, который, по-видимому, он и старался замаскировать.

Я присела на краюшек дивана, сигарета между указательным и средним пальцами, дым тянется вверх прозрачным изящным локоном. Пришлось левой рукой вцепиться в правую, чтобы дрожь была не так заметна. Зверолюд взял стул и поставил передо мной. Я заметила, как бицепсы натянули рукав кожаной куртки. Он сел на стул и поджег сигарету.

- Поговорим по душам? – Он затянулся и выдохнул дым. – Вопрос первый: откуда ты знаешь Агнию?

- Она… моя подруга.

- Принимается. Вопрос второй: ты идиотка?

- Я бы попросила!

Он подался ко мне, кожаная куртка заскрипела, и ткнул в мою сторону рукой с дымящейся сигаретой:

- Я объясню. Следи за моей мыслью: я здесь, чтобы встретиться с Агнией. Она кое-что задолжала мне. Вместо нее я встречаю тебя. Ты следишь за мыслью? Нас только что подставил один и тот же человек. Даже не знаю, кому должно быть обиднее, учитывая тот факт, что один из нас называет ее подругой.

Мой взгляд, все еще устремленный на зверолюда, сделался невидящим.

- Господи, - прошептала я.

- Как раз Он здесь не причем. Откуда у тебя этот адрес?

Во рту пересохло. Я запустила руку в карман и выудила клочок бумаги, врученный мне Быком с «Фермы». Протянула его зверолюду. Рука дорожала. Зверолюд взял клочок бумаги, развернул, пробежал глазами по написанному. Пристально посмотрел на меня.

- Наверное, теперь хочешь задать ей кое-какие вопросы.

- Наверное.

- Нам по пути. Я собираюсь наведаться в «Сладкий Зуб». Поедешь со мной?

В тот самый момент, когда вопрос повис в воздухе, я уже знала, что выбора как такового у меня нет. Что я не поеду обратно в офис как ни в чем не бывало. Потому что не было этого «как ни в чем не бывало». Агния подставила меня. Что тут непонятного? Конец дружбы. Возьмите на заметку: чтобы дать человеку понять, что вы не хотите больше с ним общаться, достаточно отправить его по левому адресу, прямиков в лапы к маньяку. Как бонус: существует немалая вероятность, что вы больше не увидите вашего друга, потому что ему свернут шею.

Мой маньяк, однако, явно не спешил никому ничего сворачивать. Он представился Константином. Я не спросила, а он не рассказал мне о том, что именно задолжала ему Агния. Я сидела, вжав голову в плечи, таращась в одну точку и пытаясь справиться с потрясением, а также с проклятыми щиплющими глаза слезами. Надо двигаться дальше. Я не сомневалась, что с этим проблем у меня не возникнет; проблемы возникнут с таким понятием, как «дружба». Этим утром Кудрявцев пошатнул мою веру в коматозников, а уже вечером подруга – веру в людей.

Константин первым вышел на площадку. Я выглянула из-за его спины и увидела грязно-бурую гору курчавого меха, стоявшую на двух козлиных ножках возле распахнутой двери, ведущей во тьму. Из дверного проема тянуло сырым мехом.

Константин присвистнул и спросил:

- Приятель, когда ты в последний раз мылся? Воняешь кошмарно. Ты уж прости, но я не люблю грязнуль. Считаю до пяти, а потом спускаю тебя, урода гребаного, с лестницы.

Зверолюда на козлиных ножках как ветром сдуло. Я слышала, как щелкнул запираемый замок.

Можно подправить тело, например, отрастить рога или хвост – здесь вашей фантазии есть, где разгуляться. Как Константин, намешавший в себя гены то ли волка, то ли медведя, не важно. Другое дело – зверолюд на козлиных ножках. Человека в нем осталось не больше, чем зубов в пасти бульдога моей бабули. Полностью перекроенное тело. Повторяю, полностью. Как гребаный фавн, только такие вот фавны вряд ли нравятся детишкам.

Я не хотела оставлять машину в Спутнике на ночь – лучше уж сразу сдать ее на металлолом. Но вопрос осторожности потерял свою актуальность, когда я обнаружила все четыре колеса спущенными. Я какое-то время просто стояла возле авто. Потом, запахнув пальто и ежась под пронизывающим ветром, зашагала за Константином. Я знала, что утром на месте моей машины будут либо обгоревшие останки, либо обглоданный каркас. Скорее, первое, отстраненно подумала я, учитывая, сколько за последний месяц было случаев поджогов.

Горели не только машины, но и прошлое, в котором остался предавший меня человек. Я несколько раз повторила эту фразу про себя и, в конце концов, решила, что она идеально вписалась бы в сценарий какого-то телевизионного долгоиграющего мыла. Но не моей жизни.

8

Над улицей, где-то между дорогой и тучами, зависла голограмма мэра Порога. Седовласый мэр белозубо улыбался, изображенный в крайне непристойной позе. Тело явно принадлежало не ему – слишком загорелое и подтянутое. Голограмма то и дело подрагивала от помех. Бьюсь об заклад, ее авторами были голосовавшие за другого кандидата. Либо же разочаровавшиеся в проводимой мэром политике. Так или иначе, результат народной любви на лицо. Вернее, на голый волосатый зад. Патруль оцепил часть дороги и тротуара под голограммой, пытаясь обесточить ее. Люди останавливались, задирали головы, показывали пальцем, снимали беспредел на камеры мобильных телефонов. Во всяком случае, равнодушной голограмма не оставила никого.

Вход в «Сладкий Зуб» караулил огромный зверолюд в кожаном жилете и раритетной фуражке. Прежде чем впустить кого-то, он задействовал свой тяжелый сканирующий взгляд. Я решила перестать считать встречающихся мне на пути зверолюдов – все равно там, в «Сладком Зубе», я собьюсь со счета. Эта перспектива сделала меня еще более мрачной. И испуганной. Большой босс «мертвого» бизнеса, да боится? Вынуждена признаться, что да.

- Ночь Лейтенанта Ликера и классического ретро, - зачитал Константин вывеску. – Звучит заманчиво.

Мохнатая физиономия повернулась к нам, карие глаза зафиксировались вначале на Константине, потом на мне. Дыхание с фырканьем вырывалось из слюнявой пасти.

- Ну? – Голос у охранника был под стать комплекции – низкий и рычащий.

- Нам бы очень хотелось попасть внутрь.

Он вложил в протянутую когтистую лапу сотку. Охранник скомкал купюру, сунул в карман и нехотя отодвинулся в сторону. Коридор был узким и темным, лестница вела вниз и вниз. У меня нет клаустрофобии, но назвать узкие темные коридоры уютными я не могу. Музыка нарастала, пол гудел, вибрация передавалась подошвам. Из дыры в стене вдруг вылез пудель в шафрановых брюках и кружевном жилете. Я не шучу – пудель в человеческий рост. Я затаила дыхание и сделала над собой усилие, чтобы не скривиться. Он растянул пасть в гримасе, показав блестящие от слюны зубы. Константин сказал ему, что он – привратник на вратах в рай, ну или что-то в этом роде. Пудель, польщенный, пропустил нас. Из глубин коридора волнами накатывала музыка – тяжелый ремикс на одну из песен Примадонны.

В «Сладком Зубе» собралось, по меньшей мере, двести посетителей: зверолюдов, коматозников и людей. Помещение было заставлено круглыми столиками, в лакированных столешницах отражался кроваво-красный неон. В центре – танцпол, на котором яблоку негде было упасть. У стены стояли столики и диваны буквой «П». На каждом табличка «заказано». Агния как-то рассказывала, что иногда сам владелец заведения, Сладкий Зуб, отдыхает на одном из диванов. В такие дни охраны в клубе чуть ли не больше, чем самих клубящихся.

Сигаретный дым застилал глаза. Официантка в коротком розовом платье протиснулась мимо нас. Все либо выпивали, либо танцевали, либо то и другое одновременно. Ди-джеем был Лейтенант Ликер. Сколько себя помню, ночным притонам я всегда предпочитала, скажем, более комфортный отдых. Кто-то в двадцать три регулярно посещает клубы, а кто-то проводит по полдюжины вызовов в день, и поистине ценным вознаграждением за работу считает пятичасовой сон. Королевским вознаграждением – восьмичасовой. У меня нет времени на клубы, понимаете?

Я оглядывалась в поисках Агнии. Впрочем, помещение клуба было если не огромным, то достаточно большим, чтобы в нем с легкостью затерялась худенькая девушка.

Мы протиснулись к бару, что с такой толкотней было отнюдь не самой простой задачей. Бармен, высокий худой мужчин с хитрым лицом, в черной шелковой рубашке с подкатанными рукавами так, что видны татуировки, повернулся к нам.

- Два апельсиновых сока, - наклонившись к бармену, перекрикивая музыку, сказал Константин.

Бармен ловко взял два высоких стакана, плеснул сок, бросил соломинки и поставил перед нами на салфетки с бегущей вдоль каждой надписью «Сладкий Зуб». Наверное, мы были здесь единственными, кто не принимал на грудь. Константин заплатил, я не возражала – не то положение, чтобы поощрять свое самостоятельное, гордое начало. Я вытащила соломинку, положила на салфетку, взяла стакан и сделала большой глоток.

- Видишь Агнию где-нибудь? – спросил Константин, наклоняясь к моему уху. Вернее, проорал. Я поморщилась, но не отодвинулась от него.

Барная стойка гудела под моим локтем. Басы были настолько пробирающими, что у меня заныли зубы.

Я покачала головой.

- Не хочешь рассказать о себе?

- Нет.

- Так как, говоришь, тебя зовут?

Обычно люди задают этот вопрос, когда у них появляется к вам интерес. Значит, с первого раза не потрудились запомнить, или же банально пропустили мимо ушей.

- Рита.

- Рита кто?

- Просто Рита.

- Мне кажется, или мы уже где-то встречались?

Если меня не сразу узнают, то говорят именно это. Третья по полярности фраза: «Мы учились с тобой в одной школе, верно?» Она меняется в зависимости от возраста и облюбованных мест собеседника.

- Тебе кажется.

Он кивнул и отвернулся. Всегда ценила такое качество, как понятливость. Все, чего я хотела в данный момент, это посмотреть в глаза Агнии и убраться отсюда подальше.

В «Сладком Зубе» можно забыть о времени суток и погрузиться в мечты из дыма, музыки и шерсти. Но я-то не хотела не во что погружаться.

Быка я увидела по чистой случайности. Поперхнувшись, я вцепилась в руку Константина. Бык направлялся к бару, держа за руку какую-то миниатюрную девушку. Он был затянут в черную кожу, латекс и сетку, цепи свисали с мускулистого бедра. Мех зачесан и уложен. Ничего себе! Разительная перемена, если вспомнить грязный фартук. Рядом с миниатюрной спутницей он смотрелся как шагающая кожаная гора. Я внимательней присмотрелась к его спутнице. Нет, мне не показалось: на ней был парик, белый парик из искусственных волос, уложенных в стрижке «каре».

За руку Быка держала ни кто иная, как Агния.

Константин проследил за моим взглядом.

- Это Бык, парень с «Фермы»! – проорала я ему, глядя на его профиль. От потрясение я даже не пыталась выпустить его руку из своей. – Это он передал мне записку!

И тут Бык увидел нас: вначале его взгляд уперся в Константина, потом, словно струя мочи по снегу, скользнул на меня. Он как-то странно дернулся, отпихнул Агнию и достал из-под кожаного пиджака пистолет.

Пистолет!

Время остановилось.

Кто-то закричал, но без особого энтузиазма. Крик прорвался сквозь грохочущий ремикс на «Самоцветов». Танцующие кинулись врассыпную, будто бусины с порванной нити, вокруг Быка быстро образовалось пустое пространство. Грянули первые выстрелы, и, не успев испугаться, я бросилась на пол. Диско-шар раскрошился на тысячу осколков, хлынувших на танцпол жалящим дождем. Музыка оборвалась, но тишиной и не пахло: от поднятого воя и криков закладывало уши. Лейтенант Ликер, ссутулившись, скрылся за задрапированной дверью.

Я приподнялась на четвереньки в надежде перебраться в более безопасное место. В следующее мгновение от резкого толчка в затылок я распласталась на полу. От силы удара очки слетели с переносицы. Не было времени их искать. Прикрывая голову руками, я заползла за барную стойку. Над головой одна за другой взрывались бутылки, их содержимое перед моим носом смешивалось в едкую темную жижу, от которой першило в горле, а язык распухал во рту.

Какая-то женщина завизжала:

- Вызовите скорую! Здесь раненые!

Стрельба прекратилась. Константин ловко перепрыгнул через стойку и оказался рядом со мной.

- Быстрее, - выдохнул он, хватая меня за руку.

Спотыкаясь и хрустя по осколкам, мы побежали через зал. Но, как я уже скоро поняла, не к выходу.

Агния лежала в центре танцпола. Волосы вишневой волной разметало вокруг ее головы, парик, весь в крови, валялся рядом. Она упала на осколок; он торчал из ее горла, кровь делала его похожим на клубничный лед. Бык как сквозь землю провалился. Мимо нас проносились некогда беззаботные тусовщики «Сладкого Зуба». Возле входа на лестницу уже образовалась толчея.

- Где зерно? – спросил Константин, садясь на корточки возле девушки. Ему пришлось прокричать вопрос, такой вокруг стоял шум. Как в клетке с экзотическими пернатыми. Но Агния не смотрела на него – она смотрела на меня.

Я упала на колени, хлюпнув в луже крови. Сквозь джинсы я почувствовала, что кровь теплая. Агния заставила меня наклониться к ее лицу, ее разгоряченное дыхание ударяло в нос, капельки чего-то горячего брызгали мне на лицо. Ее глаза были размером с блюдца, а зубы окрашены в кровь.

- У нее ничего нет, - рявкнул Константин. Он отшвырнул сумочку Агнии.

Я не помнила, как он оттащил меня от мертвой Агнии. От шока я еле передвигала ноги, чувствовала, как влажнеет затылок, как что-то начинает сочиться сквозь волосы, пропитывая их точно губку. Скоро эту губку уже можно было выжимать. Видимо, ударилась где-то. Только я не помнила, где. Боли не было, и это хорошо.

Мы были в коридоре, среди толкающихся потных тел. Кто-то вцепился в мое пальто. Я потеряла равновесие и упала на спину, из глаз брызнули искры. Кто-то закричал. Кажется, это была я.

- Это все из-за тебя, сука! – рычал Бык, склоняя надо мной свою окровавленную мохнатую морду. Его лоб был рассечен, кровь заливала глаза. Он фыркал и сплевывал ее на меня. Я едва ли видела его. «Агния, Агния мертва…» - заевшей пластинкой крутилось в голове.

Константин схватил Быка за шиворот, блеснул нож. Бык опрокинулся, подмяв под себя руку, словно поверженный Голиаф.

- Милиция на подходе! Милиция на подходе! – непрерывно вопил кто-то.

Давка усиливалась с каждой секундой.

- Помоги мне, - попросил Константин.

Я была слишком потрясена, чтобы возражать. Общими усилиями мы волокли Быка до самого выхода, прямиком на заснеженную улицу. Как и боли, холода я не чувствовала. Было свежо, ослепительно свежо. К затылку словно приложили лед. Я споткнулась, но устояла на ногах.

«Сладкий Зуб» стал сосредоточием паники, посетители разбегались кто куда, я могла их понять – ниже по улице слышался вой стремительно приближающихся милицейских сирен. Охранник с входа куда-то пропал. Его я тоже могла понять.

Константин отпустил Быка. Мои руки были слишком слабы и непроизвольно разжались. Громоздкая туша свалилась в снег, стукнувшись затылком о бордюр. Бык зарычал, отфыркиваясь от крови. Оказывается, мы проволокли его уже метров двадцать. Я и не заметила. Константин открыл багажник. Снежинка растаяла на моем носу, другая запуталась в упавших на глаза волосах. Здоровой рукой я смахнула каплю. Мы приподняли Быка. Для устойчивости расставив ноги, Константин впихнул его в багажник, словно проделывал это уже не в первый раз. Возможно, и не в первый. Потом наклонился и прохлопал его карманы. Его лицо тоже было в крови – то ли рана, то ли чужая кровь. Скорее, второе. Внезапно он шумно выдохнул и извлек из нагрудного кармана жилетки Быка какой-то маленький блестящий предмет. С мгновенно просветлевшим лицом он сунул его к себе в карман.

Мы выехали навстречу стремительно приближающимся сиренам. Милиция пронеслась мимо, оставив в воздухе снежные вихри. Я оглянулась. Две милицейских машины и фургон затормозили возле «Сладкого Зуба». Из фургона повалили фигуры в спецовках.

Я откинулась на сиденье. В ту же секунду в глазах потемнело, а голову прострелила такая боль, как если бы мир вокруг взорвался и разлетелся на мелкие-мелкие кусочки.

- Рита! Рита, посмотри на меня! – Встревоженный голос Константина.

Слова путались в голове. Я пыталась ухватиться хотя бы за одно, но они вытекали из меня и пропитывали волосы и блузку на спине. Константин резко дал по тормозам. Вместе со словами вытекал и свет, и уже скоро я оказалась в кромешной темноте. В ней ничем не пахло.

9

- Фу, это что, кровь?

- Ты чего фукаешь, калоша!

- Ребята, забираем ее.

Я открыла глаза, фокус был расплывчатым, но очень скоро стал четче. Я поняла, что лежу, свернувшись в калачик, на лавке. Кожаная куртка, явно не с моего плеча, покрылась тонкой коркой льда, щека заледенела. Судя по укутавшему меня снегу, так я лежала уже давно.

Возле меня стояло четверо патрульных, овчинные воротники подняты, шапки-ушанки надвинуты на глаза. Все четверо смотрели меня.

В голове гудело, словно вместо мозгов был улей, в который то и дело залетали пчелы, неся на лапках крупицы информации. Я не помнила, как оказалась здесь, на лавочке, напротив закупоренного на зиму фонтана, и откуда на мне эта куртка. Силилась припомнить, но не могла. Странное ощущение в теле. В голове. Воистину, как если бы там гудели пчелы.

- Документы есть? – пробасил один из патрульных, тот, что был ближе всего ко мне. Он бросил окурок в снег и выжидающе уставился на меня.

Я покачала головой. Это было ошибкой. Тошнота подкатила к горлу, и меня вырвало под ноги патрульному.

- Фу, какая гадость, - заржал один из них, обладатель визгливого немузыкального голоса. В голове запульсировало пуще прежнего.

Ботинки того, что был ближе всего ко мне, исчезли из поля зрения. Этот фокус с исчезновением сопровождался забористой руганью. Каюсь, я немного запачкала их. Тяжело дыша, я легла на спину и закрыла глаза, пытаясь побороть тошноту и головокружение.

- Она облевала мне ботинки! Черт! Проценко, ты чего ржешь?

Проценко аргументировал свою позицию усилившимся пронзительным, похожим на визг бензопилы, смехом. Смех, впрочем, оборвался сразу после характерного звука удара.

- Никто не смеет надо мной смеяться, ты понял, козел чертов? Никто!

Судя по стону, Проценко все понял.

- А теперь тащим ее в машину. Ну-ка, живо!

До меня начинало доходить, почему они с таким рвением хотят забрать меня с собой, в участок. Конечно, если мы доедем до участка, а не до ближайшей темной подворотни, где эти ребята смогут разнообразить свой день, сделать свою смену чуточку веселее.

Меня подхватили на руки. Я застонала – мне показалось, что моя голова вот-вот оторвется от плеч и упадет прямиком в снег, причем, я была в этом настолько уверена, что даже коснулась ее свободной рукой – вторая была затиснута между моим боком и животом поднявшего меня патрульного. Голова была на месте, слава Богу.

- Эй, ребята, вы чего? – Все обернулись на звук приближающегося голоса. К нам направлялся молодой человек, черноволосый, в неброском свитере. – Рита! – воскликнул он.

Патрульный поставил меня на ноги и отошел, доставая блокнот и ручку. Обезьяна с вложенным в лапы блокнотом и ручкой и то смотрелась бы правдоподобнее, солиднее.

- Нам потребуются ваши документы, - сказал он, недовольный таким раскладом.

Я узнала подошедшего. Имя буквально вынырнуло из памяти: Константин. Он обнял меня, шепнул на ухо: «Иди к машине», и легонько подтолкнул в нужном направлении. Я не ставила бы на то, что не упаду по дороге; но попытка не пытка, правильно? Прежде, чем отвернуться, я заметила растекшуюся на лице Константина улыбку. Его удлиненные, нечеловеческие зубы определенно произвели на эффект на патрульных.

Я не упала, но качало меня сильно, словно я пыталась пересечь палубу попавшей в шторм яхты. Дойдя до авто, не в силах забраться внутрь, я села прямо в снег и закрыла глаза.

Когда я открыла их, то увидела рядом Константина. Сколько времени я просидела в снегу? Я вдруг поняла, что ничуть не замерзла. Разве такое возможно? Константин помог мне забраться на переднее сиденье, захлопнул дверцу, обошел машину и сел за руль. Тепло обволокло тело, налипший на одежду и волосы снег начал таять. Он помог мне снять кожаную куртку, которая, разумеется, была его. Струсив с моей одежды и волос капельки воды, он вновь набросил куртку на меня, подобно одеялу.

- Привет, - тихо сказал он.

- Привет, - сказала я. – Сигареты есть?

- Не думаю, что это хорошая идея.

- Лучшей нет.

Он улыбнулся, достал из кармана пачку сигарет и протянул мне. Но он оказался прав – хорошей эту идею нельзя было назвать. Мне расхотелось курить после первой же тяги. Я вообще не знала, чего мне хочется. Черт, я даже толком не могла вспомнить, что произошло в «Сладком Зубе»! Все, что я помнила, это красные от крови губы Агнии…

Мое сердце пропустило два удара, я попыталась сглотнуть, но в горле стоял ком.

Агнии больше нет…

Снег летел навстречу с готовностью самоубийцы, в свете фар сверкая совсем как счищенная с рыбы чешуя.

Сегодняшний день должен был закончиться, как и любой другой – поздним вечером, в офисе, далее была бы дорога домой, душ и сон. Как же получилось, что все пошло наперекосяк? Я не знала ответа на этот вопрос. Как и на вопрос о том, что же со мной все-таки произошло. Я затаила дыхание и прислушалась к своим ощущениям. Внезапно дернулась и поднесла дрожащую руку к волосам на затылке. Они свалялись, склеились в… в чем-то.

- Неприятный опыт, не так ли?

Я посмотрела на Константина. Его глаза были такими же выцветшими, как августовские цветы. По его лицу ничего нельзя было прочесть.

- Почему ты оставил меня там?

- Тебе надо было остыть.

- Хотел избавиться от меня? В таком случае не надо было возвращаться.

- Послушай, Рита. – Он вздохнул. – Нет, я не хотел от тебя избавиться. Я отошел на минуту, а когда вернулся, у тебя появилась компания.

Меня передернуло. Прежде мне не приходилось иметь дело с патрульными Кварталов, и впредь я бы не хотела повторения этого опыта.

- Ты объяснил им? – забормотала я. – Объяснил, что я законопослушная и что мне не нужны неприятности?

- О да, - он оскалил зубы в подобии улыбки, - объяснил, будь уверена.

Голова гудела, будто вместо головы у меня кусок желе, который от малейшего прикосновения начинает выплясывать безумный танец. Я не могла собраться с мыслями, мечущимися подобно животным в горящей клетке, и все неуверенно терла лоб. Наверное, я застонала, потому что Константин посмотрел на меня совсем как печальный Гамлет.

- Голова болит, - объяснила я.

- Еще бы, - кивнул он.

Я посмотрела на приборный щиток. Электронные часы показывали начало одиннадцатого ночи. Значит, без сознания я пробыла около двух часов.

- Константин, - я впервые обратилась к зверолюду по имени, - что со мной произошло? Мне надо знать. Чертова голова… раскалывается.

Я помнила толчок в затылок, помнила, как меня швырнуло на пол, помнила ощущение, словно из меня вытекают слова… А потом все поглотила тьма – прохладная и тихая. Должно же быть какое-то объяснение всему этому!

- Ты Рита Палисси, - это был не вопрос.

Я вздрогнула.

- Как ты узнал?

- Помнишь, я спросил, не встречались ли мы? Конечно, мы не встречались, но я вспомнил, где видел тебя – по телевизору. Так вот, ты спрашиваешь, что с тобой произошло. Ответ, учитывая то, кем ты являешься, может быть как плохим, так и хорошим. Глядя как посмотреть.

- Не в зависимости от того, что ты сейчас скажешь, хуже все равно не будет.

- Оптимистично. Ладно, ты когда-нибудь слышала о зернах? – спросил он, скорее, шутливо, чем серьезно. – Прости за дурацкий вопрос. Так вот, одно из них пошло тебе, - он кашлянул, стрельнув в меня ярким взглядом, - на пользу.

Не может быть. Паззл щелкнул и сложился в картинку. Меня как ледяной водой окатило, холодный пот выступил на лбу и спине.

- Я что, умерла? – Вопрос застал меня врасплох своей прямолинейностью. Скорее, я спрашивала у себя, нежели у зверолюда: я что, умерла, умерла, да?

Константин долго не отвечал. Он заехал на стоянку круглосуточного супермаркета, миновав два «лежачих полицейских», и заглушил двигатель. Поправил на мне куртку – трогательный, заботливый жест.

- Что ж, можно и так сказать.

- То был не осколок.

- Нет, не осколок. Бык выстрелил тебе в голову.

Я сидела и смотрела через лобовое стекло на сияющий огнями супермаркет. Там, внутри, наверняка было тепло и пахло выпечкой, ванилью и бактерицидным моющим средством. Несмотря на позднее время, двери то и дело услужливо разъезжались, чтобы впустить или выпустить покупателей под искрящийся зеленый снег – зеленый из-за огромной изумрудного цвета вывески «Лес». Люди обожают делать покупки в Кварталах, особенно в ночное время суток. Таким образом, из рутинной угнетающей процедуры покупка продуктов превращается в увлекательное путешествие в место, владельцем которого является немного мертвый парень. Коматозники не приветствуют в Кварталах живых бизнесменов, зато приветствуют живых покупателей, всегда готовые отрезать у тех часть кошелька. Иными словами, в Кварталах концепция меняется: здесь мертвые делают деньги на живых.

Коматозники.

И теперь я одна из них.

- Я дал тебе зерно. Можешь не волноваться на счет его стихийности – оно было абсолютно легальным.

Я и не волновалась. Я еще даже не проглотила новость о том, что стала коматозником, чтобы начать волноваться. Волноваться – значит, проглотить, переварить и аккумулировать в себе информацию и двигаться дальше.

- Легальные зерна можно достать только в Церкви механизированных, - лишенным интонации голосом сказала я.

- И у Агнии. Ну, пока она не сыграла в ящик.

Стоп, хватит. Мне было достаточно того, что Бык выстрелил мне в голову, я умерла, но, благодаря зерну Константина, стала коматозником. Я не могла сказать, в чем разница между «умерла» и «стала коматозником» - я всегда была уверена, что это одно и то же. Ты коматозник, а, значит, ты, дружище, мертв, мертвее некуда. Но, щурясь от яркого света супермаркета, чувствуя холод и запах крови, я больше не была в этом уверена.

Коматозность. Это многое усложняло. Особенно отношения с Владиславом. А родители? Что скажут папа и мама, когда узнают? О том, чтобы поведать им правдивую версию случившегося, и речи быть не может. Ни им, ни Владу, никому. Что теперь будет с моим бизнесом, с «Темной стороной»?

- О Боже, - пробормотала я. Скажи это, скажи. – Я коматозник.

- На самом деле все не так плохо.

- Нет, именно так плохо, - я закусила нижнюю губу. – Именно так, мать твою, плохо!

- Так, приплыли, - Константин резко ударил по рулю. Я даже не дернулась, продолжая таращиться в одну точку. – Хочешь сказать, что надо было позволить тебе истечь кровью и умереть? – Он почти рычал. – Ну извините, что поступил с тобой как распоследний ублюдок! Мой поступок, разумеется, не идет ни в какое сравнение с поступком Быка!

А, к черту.

Потеряв ко всему интерес, я залезла на сиденье с ногами, свернулась в клубок под тяжелой кожаной курткой и закрыла глаза. Когда в следующее, как мне показалось, мгновение открыла их, Константин садился в авто, а вместе с ним в салон рвались снежные хлопья. Я не чувствовала не холода, ни тепла, разве что ноги скотски затекли. В руках Константин держал коричневый бумажный пакет с логотипом супермаркета.

- Я кое-что принес.

Я смотрела на то, как он извлекает из пакета упаковку влажных салфеток, открывает их, достает одну и поворачивается ко мне. Запах свежести, чистоты. Жасмина. Он стал скрупулезно вытирать мое лицо, лоб, щеки, губы, шею, вытягивая из упаковки все новые и новые салфетки, а грязные бросая на приборную доску. Все салфетки на приборной доске были испачканы чем-то темным.

- Ты мог забрать зерно, оставить меня где-то на обочине и просто уехать, - сказала я.

Константин как раз наклонился к моему лицу и тер мою скулу. Его рассеянный взгляд обрел осмысленность. С близкого расстояния я видела каждую его ресницу, каждую тонкую морщинку.

- Мог. Да, черт подери, мог. Я так уже делал, - едва слышно добавил он, но его голос не дрогнул.

Я отвела взгляд в сторону и сглотнула:

- Так почему не сделал в этот раз?

Он перестал вытирать мою скулу, из его рта вырвался полувздох, полустон, он откинулся на сиденье. Я провела рукой по лицу и облизала губы. На губах остался солоноватый привкус мыла.

- Не знаю, - ответил он после затянувшегося молчания. – Я не мог позволить тебе умереть. Это все, что я знаю.

Что я могла на это сказать? Может, что это очень мило с его стороны?

В отсветах вывески супермаркета его лицо сделалось эфемерным, словно сотканным из зеленого дыма. Константин смотрел на меня.

- Бык все еще в багажнике? – спросила я.

- Конечно.

- Почему он стрелял в меня?

- На самом деле, думаю, он стрелял в нас обоих, тебе просто… не повезло.

Восхитительная формулировка: тебе просто не повезло. Если бы не Константин, я бы, дурочка, продолжала думать, что невезение – это когда ты обнаруживаешься стрелку на колготках, или ломаешь ноготь.

- Понятно, - я отвернулась. – Зато повезло тебе. Зерно-то было твое. Что, будешь шантажировать, тянуть из меня деньги? Любой другой именно так и поступил бы.

- Зерно было не моим, - улыбнулся он. Нет, зло оскалился.

- Класс. Теперь чувствую себя виноватой за то, что осталась жива. Вернее, стала коматозником.

Константин какое-то время всматривался в мое лицо. Его глаза были взбешенными, но лицо оставалось гладким и равнодушным.

- А ты, я посмотрю, зараза еще та, - продавил он сквозь зубы. Он вида его звериных зубов у меня по спине побежали мурашки. – Я не держу тебя, Рита, - он потянулся к дверце с моей стороны. – Ты свободна. У меня слишком мало времени, чтобы тратить его на тебя.

Я сжала зубы.

- А сколько у тебя есть?

Он был так близко, мог повернуть голову и коснуться губами моего лба. Было видно, что мой вопрос огорошил его.

- До утра, - ответил он внезапно осипшим голосом.

- Отодвинься.

Я стряхнула тяжелую куртку с себя и вылезла из машины.

- Ты приняла правильное решение.

Да, я знаю.

Хотя я чувствовала чуждое одеревенение в теле, но рука с удивившей меня стремительностью метнулась и вцепилась в дверцу, когда Константин, перегнувшись через сиденье, хотел закрыть ее. Он поморщился.

- Забыла что-то?

- Я не ухожу, Константин. Далеко, по крайней мере. Я хочу повидаться с Быком. Он может ответить как на мои, так и на твои вопросы.

- Ну да, общественная стоянка – отличное место для выяснения отношений с окровавленным пассажиром в багажнике. Первый представитель периферии настучит на нас в милицию.

Я проигнорировала его слова. Он вышел вслед за мной, снег заскрипел под подошвами его ботинок. Его слова неслись мне вслед.

- Ты меня слышишь? Проклятие! – Зверолюд хрипло выругался.

- Слышу, побереги проклятия. Бык убил меня, понимаешь? – буднично возразила я и открыла багажник. – Это дает мне некоторые преимущества. Нынче старина Бык обслуживает меня без очереди. Константин, - позвала я десятью секундами позже.

- Сожалею, но он не сможет обслужить тебя без очереди. Ни тебя, ни меня, ни кого бы то ни было.

Я захлопнула багажник, и как раз вовремя, потому что мимо нас, нагруженный двумя объемными пакетами, прошел тучный мужчина в длинной дубленке. Дубленка была из тех, какие люди покупают не потому, что являются обладателями превосходного тонкого вкуса, а потому, что эти дубленки словно говорят сами за себя: «Посмотрите, я стою пять штук, мой владелец может купить золотую карточку в любом супермаркете Порога». Обсмотрев меня с головы до ног (узнал меня?), Безвкусная Дубленка поставил пакеты в снег, открыл машину и сложил покупки на заднем сиденье. Мандарин выкатился из пакета и шлепнулся ему под ноги. Под Новый год мандарины – один из ходовых товаров. Наклоняясь за мандарином, мужчина закряхтел – живот явно доставлял ему массу неудобств.

- Мы все еще можем поговорить с ним, - сказала я, глядя, как Константин вытряхивает из пачки сигарету и закуривает. – И не говори мне, что не знаешь как – не поверю.

- Мне казалось, девушки твоего класса не должны знать о подобных вещах.

- Видимо, у меня был пробел в воспитании. Или у моего брата. – Второе более вероятно, подумала я.

- На что пялишься, приятель? – Константин подался в сторону господина Безвкусной Дубленки и почти доброжелательно улыбнулся. «Почти» играло определяющую роль.

Мужчина быстро подобрался, юркнул в машину и укатил.

Я перевела взгляд с номерного знака стремительно удаляющейся иномарки на Константина. Он стоял в паре метров от меня, но, как и номерной знак, я вдруг смогла разглядеть написанное в нижней части его пачки сигарет «послание курильщикам». Рука непроизвольно взметнулась, чтобы поправить очки на переносице. А потом я вспомнила, как очки слетели с меня, когда… когда пуля Быка угодила в мой затылок. От потрясения я зажмурилась. Открыла глаза. «Послание курильщикам» было на месте, ослепительно четкое и понятное.

У меня восстановилось зрение? С восемнадцати лет я не снимаю очки, и не планировала снимать их всю оставшуюся жизнь. Но вот я снова вижу мир, находящийся более чем в двух метрах от меня, не букетом размытых очертаний, а с захватывающей дыхание четкостью. Я сообразила, почему мне удалось рассмотреть выкатившийся из пакета Безвкусной Дубленки мандарин. Мандарин, а не размытый оранжевый предмет, чью природу я обычно угадывала по набору определенных качеств.

- Что ты там увидела? – Константин поднял пачку сигарет на уровень глаз и нахмурился, разглядывая ее. – А, понял. У тебя плохое зрение… было, - он кивнул, будто подчеркивая свои слова. Похоже, он знал гораздо больше о бонусах, идущих в комплекте с коматозностью.

В том, что всем погоняет проглоченное зерно, я не сомневалась. Я все же решилась и осторожно коснулась затылка, готовясь к всплеску боли. Поводила кончиками пальцев по сваленным волосам. Значит ли мое восстановившееся зрение, что зерно затянет и эту рану? Что ж, если уж мне жить… существовать с этим, то было бы отнюдь неплохо.

Я нашла свое полупальто, скомканным на заднем сиденье, кровь большим темным пятном выделалась на драпе. Химчистка отменяется – кому захочется носить пальто, в котором тебя убили? Стараясь не концентрировать внимание на том, чем на самом деле являлось это большое темное пятно и откуда оно взялось, я порылась в карманах, выудила ключи от квартиры, сунула их в задний карман джинсов, а двадцатку сжала в кулаке. Поскольку машины я, можно сказать, лишилась, ключи от нее теперь были годны разве что для открывания бутылок «Ам-Незии». Я оставила их в пальто.

- Мне надо в уборную.

- Постой.

Константин подошел, на ходу снимая с себя свитер и протягивая мне. Его пальцы были горячими. Он остался в тесной черной футболке.

- Вот, накинь. И собери волосы. Да, так намного лучше.

- Ты замерзнешь, - заметила я, глядя на то, как он поводит бугристыми плечами, словно пытается отогнать холод.

- У меня есть куртка. Не замерзну.

Оправляя на себе слишком большой свитер, я на негнущихся ногах зашагала через стоянку к супермаркету. С неба валили осколки, будто там тоже однажды был огромный диско-шар, а кто-то взял и пальнул в него. Я протаптывала сразу две дороги: одну – к супермаркету, другую – к себе. Обе дороги – тернистые и тяжелые. А на заднем дворе моего захламленного сознания тем временем поселились Деревские вместе с Кудрявцевым. С этим еще предстоит разобраться. Казалось, все это осталось в другой, прошлой жизни. Ощущение, что на мой мир упала бомба, и разорвала его на две части, не ослабевало.

Голова разваливалась, словно из нее вытрусили все шурупы, и она держалась на честном слове. Кожа головы зудела из-за свалявшихся волос, хотелось запустить в волосы пятерню, впиться в кожу ногтями и чесать, чесать… Десятиградусный мороз почти не чувствовался. Кажется, теперь я знала, что чувствует Эдуард, выходя зимой на улицу в расстегнутой на груди тонкой рубашке. Ничего не чувствует.

Освещение в супермаркете напоминало больничное. Именно под таким светом должна слазить кожа. Меня обдало струей теплого воздуха, пахнущего концентрированным кофе из автоматов, и «Ам-Незией». Второй охранник за эту ночь проводил меня пристальным взглядом. Однако этот, в отличие, от первого – мохнатого зверолюда в кожаной фуражке, - был человеком. Я попыталась придать лицу скучающее выражение и направилась прямиком к уборным.

Я толкнула дверь бедром – почти танцевальное «па», - подошла к раковинам, закатала рукава и вымыла руки до локтя. Плеснула в лицо горячей водой и какое-то время смотрела на свое отражение. На голове – мочалка, под свитером – одеревеневшая от засохшей крови блуза, черные потеки на плечах и спине. Господи Боже. Свитер Константина действительно пригодился.

Хотелось прислониться к стене, закрыть глаза и стоять так до скончания веков. Но я не сделала этого. Борясь с внезапно накатившей тошнотой, я выдавила на ладонь мыло, сунула голову в раковину, намылила волосы, несколько раз сполоснула и выжала. Менингит вряд ли грозит мне, пройдись я потом по щиплющему морозцу. Вся затылочная часть головы была сплошным оголенным нервом, но я терпела. Сток окрасился в ржавый и вонял медяками. Я заплела волосы в подобие косы и почувствовала себя немного лучше. Теперь волосы пахли… ничем. Волосы пахли мокрыми волосами. И это было здорово – не чувствовать запаха засохшей крови. Избавившись от этого запаха, я поняла, что он преследовал меня с того самого мгновения, как я пришла в себя на лавке в окружении патрульных.

В отделе с лекарствами я взяла аспирин, а уже у кассы – бутылку минеральной воды, этикетка на которой обещала мне раскрыть все тайны мироздания в одном глотке. Женщина на кассе с пресыщенным видом пробила товар и даже не подняла головы, чтобы посмотреть на меня. Меня это устроило. Охранник теперь таращился на меня с аховым выражением на роже.

Константин сидел в машине с настроенным на волну Уна Бомбера радио. При моем появлении он выключил радио.

- Ты что, вымыла голову?

Я плюхнулась на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу.

- Вроде как.

- Я знаю, где достать «Турист», - заметил он.

Проглотив сразу четыре таблетки аспирина, я запила их большим глотком воды. Тайны мироздания как не были мне доступны, так и не стали.

Я слышала о «Туристе» от брата: иногда он использовал его, чтобы расставить все точки над i с особо буйными плохишами, которые дали себя укокошить прежде, чем Владу удалось вытянуть из них нужную информацию. «Турист» возвращает к жизни на небольшой отрезок времени. Наверное, не самое приятное зрелище, которое только можно представить, но кто ценит информативность, тому плевать на зрелищность.

- Продолжай.

- Есть у меня на примете одно место, где можно раздобыть практически все. Но тебе придется пойти одной: владелец «Шлака» сказал мне, что если я еще когда-нибудь сунусь на его территорию, он застрелит меня. Не волнуйся, он коматозник, полюбит тебя с первого взгляда. На подходе к «Шлаку» ты встретишь барашка. Он проведет тебя.

Что ж, звучит, как отличное времяпровождение.

10

Я коснулась кармана, в котором лежали врученные Константином деньги, остановилась и обернулась. Здесь, под нагромождением пристроек, лестниц и подвесных ночлежек, не было видно неба. Снег не долетал до асфальта, оседая на хлипких конструкциях. А если и долетал, то таял от испарений из канализационных люков. Здесь было как в теплице, в которой, однако, росли исключительно кучи зловонного мусора. Пакеты, будто огромные хищные снежинки, болтались над влажным парящим асфальтом. Контейнеры с номерами ЖЭКа были завалены мусором, в воздухе стоял тяжелый запах испарений и гнили.

Забавная штука, но этим утром я проснулась с уверенностью, что день будет таким же понятным и предсказуемым, как пять копеек. А еще чертовы гороскопы всегда врут, имейте в виду.

Цок-цок-цок.

На этот раз я была уверена, что слышала цоканье. Это знание не прибавило энтузиазма, скорее, наоборот, сожрало последние его крупицы.

Цок-цок.

Подобрав железный прут, я направилась в сторону ритмичного цоканья. Кто-то заблеял. Кажется, из-за одной из мусорных куч. Стоило мне к ней приблизиться, как блеянье разом оборвалось. Что-то юркнуло от одного контейнера к другому. Цок-цок-цок. Тень метнулась по асфальту. Выше подняв прут, я обошла контейнер. Цок. Мальчик поднял голову. Бараньи глазки уставились на меня. Открылся маленький ротик, и из него вырвалось шипение. Мальчик сказал что-то, какая-то тарабарщина, и прошмыгнул мимо: цок-цок-цок. Одновременно откуда-то сверху что-то закапало, я подняла голову, но успела заметить только мелькнувший рыжий хвост. Туфли хлюпнули по луже мочи. Я отшвырнула прут и побежала. С меня хватит, черт побери!

Барашек ринулся за мной. Такие, как он (а этот не исключение), обычно бегают по мелким поручениям и, так выходит, зачастую идут в расход. Иное дело: кто дает поручения. Это могут быть как профсоюзы бродяг, так и коммуны тех, кто называет себя демонами. Первые беднее, вторые опаснее. Кажется, мы имели дело со вторыми. Но кто скажет наверняка?

Я обо что-то споткнулась и упала, содрав ладони. Перевернувшись на спину, привстав на локтях, я смотрела, как барашек подскакивает ко мне, опускается на корточки и, урча, начинает тереться о мои туфли. Пушистая заводная игрушка, ни многим, ни мало. От шерсти ребятенка поднимался жар и резкий запах серы. Я подтянула ноги и одним быстрым движением села на корточки, упираясь содранными при падении ладонями о влажный теплый асфальт. Наши лица оказались на одном уровне.

Все это походило на скверный сон. Думаю, я могла бы поверить, что это лишь гребаный сон, если бы все в этом сне не было таким реалистичным.

- До меня доходили слухи, - сказал барашек, - что здесь пропадают девочки.

- И мальчики тоже. Маленькие мохнатые мальчики.

Бараньи глазки злобно сузились:

- Не боишься так отвечать?

- Послушай, все, что мне нужно, это чтобы ты провел меня в «Шлак».

Барашек ухмыльнулся. Не как ребенок. Дети так не ухмыляются – не умеют. А этот умел. Впрочем, барашек не был ребенком, а потому наверняка умел еще много чего другого.

- Тогда не отставай.

Цок-цок-цок.

Бар действительно назывался «Шлаком». Вывеска светилась тусклым грязным светом. Мусора здесь было по колено. ЖЭКи плевали на Районы Упадка, а Районы Упадка плевали на ЖЭКи. Так что, вполне вероятно, что через пару-тройку лет здесь распуститься огромная свалка. Территории, отведенные под свалки, носят дурную репутацию: вместе с мусором туда имеют обыкновение стекаться разнообразные формы жизни, почти все из них далеко не гуманисты. И вряд ли Бог имеет какое-либо отношение к тому миру.

Вниз вела пологая лестница: один неуклюжий шаг, и вы разрядите здешнюю атмосферу нелепой, но такой смешной смертью. Зал оказался тесным и задымленным, с низким потолком и шершавыми стенами, о которые, казалось, можно зажигать спички. Контингент полностью соответствовал моим ожиданиям. Он состоял из прошедших весь путь преображения зверолюдов. В их измененных звероподобных лицах уже невозможно было угадать прежние человеческие черты. Запах стоял как в собачьем питомнике. Все, план «Зверолюды в моей жизни» перевыполнен на десять лет вперед.

Барашек взял меня за руку и повел к барной стойке. У него была маленькая теплая ручка. Как если бы меня вела плюшевая игрушка. Барменом оказался бледным мужчиной с длинными седыми волосами. По мере приближения к нему все сильнее чесался нос, пока не стал зудеть настолько, что захотелось открутить его. А потом, внезапно, все прошло. И знание наводнило меня не хуже, чем собравшиеся в «Шлаке» зверолюды наводняли свои желудки алкоголем. Этим знанием было: бармен – коматозник.

Я силилась припомнить, слышала ли о том, чтобы коматозники чувствовали друг друга? Нет, никогда.

Бармен достал из-под стойки бутылку пива, открыл, поелозил по ней грязной тряпкой и поставил перед мальчиком.

- У вас случайно не найдется сигаретки? – На стойку передо мной опустилась массивная пятнистая лапа. Хотя слова и вылетали явно не из человеческой глотки, но сам вопрос был задан вежливо.

- За каким чертом мне знать такие глупости? – взвизгнул барашек, видимо, приняв вопрос на свой счет. Он дернулся, расплескав немного пива по стойке. Бармен без особого рвения протер ее.

- Я не с тобой разговариваю, штопоромордый.

Я повернулась и уставилась в крупную пятнистую морду далматинца. При всем желании я не могла назвать это «лицом», потому что лицом оно не являлось. За всю жизнь я максимум имела дело с коровами-зазывалами на «Ферме», но никогда с полностью обращенными зверолюдами, которые спрашивали бы у меня о наличие сигаретки, с лежащим на поверхности намеком на дальнейшее продолжение беседы и возможный финал в постели.

- Прошу прощения, боюсь, что не найдется.

- А, понятно, - пес сразу поник. Он переступил с ноги на ногу и поправил кепку с рекламой «Ам-Незии». Совсем как человек, которым он когда-то был. Мне стало почти жаль его. – Можно вас чем-нибудь угостить?

- Боюсь, из этого ничего не выйдет.

Пес, разочарованный, сел обратно за свой столик.

Ребятенок захихикал:

- Вот ты и получил от ворот поворот, ублюдок, - оскорбление барашек произнес тихо и тут же оглянулся – не дай Бог пес услышит. Мальчик влез на высокий стул и весело болтал копытцами. – Кстати, Шура, смотри, кого я привел.

- Сколько раз, черт возьми, я просил не называть меня Шурой!

- Прости, Шура. Так как на счет бесплатной выпивки для нашей гостьи?

- Вначале пусть скажет, кто она и что ей нужно.

Две пары глаз обратились на меня – одна принадлежала коматознику, другая – барашку. Я подавила поползновение проверить, на месте ли мои серьги, коснуться волос или почесать нос.

- Меня зовут Рита. О вас мне рассказал один мой э… хороший знакомый. На самом деле мне нужен «Турист». Всего-навсего.

- Выметайся, - резко фыркнул бармен, прекращая елозить тряпкой по стойке и уставившись на меня.

И знаете что? Я не смогла выдержать этот взгляд и отвела глаза. Более того, поняла, что разливающийся по моему лицу жар не что иное, как румянец.

- Я заплачу.

- О, вы только послушайте, она заплатит! И что мне с твоих денег? Разве твои деньги стоят того, чтобы на следующий день мою лавчонку прикрыли, а все потому, что кто-то не смог держать язык за зубами? Выметайся, - повторил бармен.

- «Турист»? Слышал, его используют в Церкви механизированных как дополнительную опцию для особо важных клиентов.

Бармен наградил барашка ледяным взглядом:

- Между прочим, ты тоже много болтаешь.

- Противоположности притягиваются, да, Шура? Именно поэтому мы с тобой лучшие друзья, ты и я, навеки.

- Александр, - то ли из-за того, что я сказала это громко, то ли потому, что назвала бармена полным именем, но в тот же миг поняла, что теперь меня выслушают. Вот она, истина: обращайтесь к людям уважительно, и ваши шансы быть услышанными значительно возрастут. Я почувствовала заострившееся внимание мохнатой публики, и понизила голос до полушепота: - В моем багажнике труп, с которым у нас остались неразрешенные дела. Очень важные неразрешенные дела. Ключом к пониманию, естественно, при вашем содействии, может послужить только «Турист».

- А она шутница, - барашек подавился пивом и стал лихорадочно оглядываться по сторонам.

- Она не шутит, - сказал бармен с неизменным пустым выражением на лице. – Труп в багажнике? Пахнет криминалом.

Я не стала говорить, чем пахнет снаружи «Шлака».

- Я заплачу, - повторила я, - и буду молчать.

- Иди за мной. Но руки держи в карманах – это тебе не комиссионка.

Бармен сунул тряпку, которой протирал стойку, в задний карман вареных джинсов, и скрылся за дверью, которой я вначале не заметила. Барашек спрыгнул со стула, прихватил с собой пиво и, озорно цокая, припустил за барменом.

За дверью была целая система подсобок и коридоров, набитых ящиками со спиртным и каким-то неподдающимся классификации хламом – по крайней мере, та часть подсобок и коридоров, которую довелось увидеть мне. Цоканье ребятенка летело из глубины коридора. Я вдруг почувствовала себя Алисой, идущей за белым кроликом. Очень неуклюжей Алисой: я не заметила ящика и на всем ходу налетела на него. Из ящика что-то разъяренно зашипело. Боже, что это? Потирая ушибленную коленку, я ускорила шаг, внимательнее глядя под ноги.

Я оказалась в тесной комнате с низким потолком, где воняло освежителем воздуха и пылью. Повсюду были стеллажи с каким-то банками, коробками, оружием и книгами. Бармен стоял под лампой и курил, дым от сигареты червем взвивался под потолок и закручивался вокруг лампочки. Он протянул мне руку с раскрытой ладонью. Я вначале подумала, что он дразнит меня, но потом увидела в его руке капсулу – такую, которую можно принять за обычное лекарство, скажем, от простуды. Желатиновая красно-белая оболочка. Вкуснятина.

- Пять сотен.

Я отсчитала пять сотен, потом взяла капсулу. Бармен сунул деньги в карман, даже не пересчитав. Похоже, он хотел распрощаться со мной как можно быстрее.

Я вышла из «Шлака» в напоенную канализационными испарениями декабрьскую ночь. Всю дорогу до заклейменных номерами ЖЭКов контейнеров барашек дергал меня за свитер, словно ребенок, требующий купить ему мороженое. Я потрепала его по голове и попрощалась. Оставшийся путь до машины в мозгу колотилась одна-единственная до невозможности нелепая мысль: черт, а ведь у него режутся рожки.

11

Если бы к «Туристу» прилагалась инструкция, полагаю, она звучала примерно так: «Для того чтобы оживить труп, Вам потребуется: а) труп, б) «Турист». Шаг первый: откройте Вашему трупу рот, разломайте капсулу «Туриста» и высыпите ее содержимое трупу на язык. Шаг второй: ожидайте пару минут. Приятного времяпровождения!»

Мы ожидали уже минут пять, но ничего не происходило. К тому же это никак нельзя было назвать приятным времяпровождением, даже с натяжкой.

Константин припарковал машину в тени заброшенной четырнадцатиэтажки, выключил двигатель и открыл переднюю дверцу, чтобы в салоне зажглась лампочка. Вокруг ни души. Мы стояли у открытого багажника, и смотрели на свернувшегося в позу эмбриона Быка. Никто из нас не делал попытки заговорить. Да и не о чем было говорить. Каждый думал о своем. Я лично думала о Быке. Судя по выражению лица зверолюда, последние минуты его жизни были не самыми радостными на его веку. Я расстроилась еще больше и отвернулась, обхватив плечи руками.

И тогда это произошло.

Казалось, голос летел из забытой радиоточки:

- Почему здесь так темно?

Я повернулась к багажнику. Позу Бык не поменял, но его глаза были широко распахнуты и полны первобытного ужаса. Вначале я списала это на обман зрения, но потом вспомнила, что зерно избавило меня от близорукости, и наклонилась ниже. Нет, это был не обман зрения – в глазах Быка действительно отражались тени и силуэты, которых в помине не было здесь, на запорошенной снегом обочине. Черт, да на километры вокруг не было ничего подобного!

Именно тогда, когда вам кажется, что вы уже просто не можете испугаться сильнее, это обязательно случается. Я медиум, и видела много такого, от чего мне плохо спится ночью. Но в случае со спиритизмом я знала, на что иду. Здесь же я была обыкновенным наблюдателем, зрителем на пьесе без программки, не знающим, чего ожидать. «Турист» открыл невидимую заслонку и позволил душе Быка в последний раз побывать в теле. Или тому, что мы называем «душой». Мне, впрочем, вдруг до колик не захотелось приплетать сюда душу. Что угодно, только не душу. То, что смотрело на меня из бычьих глаз, не имело ничего общего с прежним Быком – крутым пахучим парнем с «Фермы». Словно он вернулся с того света, по дороге подцепив десяток-другой призрачных автостопщиков.

- Ты умер, - сказал Константин. – А вокруг ночь.

- Я не хотел умирать!

Константин закатил глаза. Похоже, его не беспокоили разительные перемены, произошедшие в Быке. Скорее всего, он их просто не замечал.

- Рита, хочешь первой поговорить с ним?

- Мамочка, пожалуйста, мне страшно, - захныкал Бык.

- Закрой глаза, - велела я. Надо было что-то сказать, вот я и сказала. Бык безропотно подчинился, от чего мне стало еще тоскливее. – Уже не страшно?

Если бы вы спросили меня, почему я продолжаю стоять и смотреть на того, кто пустил мне пулю в голову, то вряд ли получили бы внятный ответ. Я даже себе не могла ответить на этот вопрос. Более того, не была уверена, хочу ли вообще говорить с Быком, и не проще было бы оставить это Константину.

Раньше мне не доводилось видеть действие запрещенных препаратов; теперь же, глядя на свернувшего калачиком мертвого, но, благодаря «Туристу», временно ожившего Быка, я была благодарна судьбе за это.

Голос Быка шуршал как наждачная бумага:

- Дьявол, это ты? Я в аду?

- Бык, это Рита, и ты не в аду, а в Кварталах. Ты застрелил меня этим вечером в «Сладком Зубе», помнишь?

- Я застрелил тебя? Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

- Почему ты это сделал?

- Тебя не должно было быть в «Зубе». Это не входило в наши планы. Мы хотели оставить зерно себе. Агния сказала, что никогда не простит твоего брата. Она хотела сделать ему больно, сделав больно тебе.

Я разучилась дышать. Неужели я умерла из-за того, что Агния так и не смогла переступить через отношения столетней давности? Выходит, меня бы не впутали в историю с зерном, если бы между этими двумя в выпускных классах ничего не было! Агния нашла бы другого козла отпущения, мы бы продолжали время от времени выбираться в кафе и говорить ни о чем. От злости и потрясения у меня тряслись руки. Пришлось сцепить их и переплести пальцы.

Одно я знала наверняка: я не расскажу об этом Владу. Вы вновь спросите, почему. И вновь я отвечу, что не знаю.

Если бы не Агния, я бы не стала коматозником. Если бы не я, Агния бы не умерла. Впервые я почувствовала разницу между «умереть» и «стать коматозником».

- Если я тебя застрелил, - внезапно спросил Бык, - почему ты сейчас говоришь со мной? Ты тоже умерла? Мы оба в аду?

- Во мне зерно, которое мы нашли у тебя.

- Это не мое зерно, за него заплатил зверолюд по имени Константин.

Константин присвистнул, дескать, еще бы.

- Это ты, Дьявол? – встрепенулся Бык, поворачивая голову на новый звук.

- Да, это я, - подтвердил Константин.

Я укоряющее посмотрела на зверолюда.

Бык заплакал:

- Я знал, что это ты, знал, что окажусь в аду! О, мама-мамочка, мне так страшно! Где Агния? Агния!

Меня потихоньку начинало это доставать.

- Агния мертва, - сказала я.

- Какой ужас! – Бык начал громко всхлипывать. – Я так любил ее!

Поняв, что больше не выдержу ни секунды, я сорвалась с места и размашисто зашагала вдоль дороги, села на заснеженный бордюр и подставила лицо под заметно поредевший снег.

Константин подошел ко мне, казалось, спустя целую вечность. К тому времени я уже чувствовала себя значительно лучше, руки почти не дрожали.

- Действие «Туриста» закончилось, - сказал он, усаживаясь рядом и вытягивая ноги. Он был обут в поношенные казаки, из которых торчали лохматые штанины джинсов. – Я же говорил, зрелище не из приятных.

Ненавижу, когда предложение начинается с «я же говорил». Но я промолчала, подтягивая ноги к груди и обхватывая коленки руками.

- Узнал что-то интересное?

- Думаю, с моей стороны будет правильней больше не впутывать тебя во все это.

Я какое-то время молчала, обдумывая сказанное.

- Слишком поздно об этом заботится, Константин, - вздохнула я.

- Ты повидалась с Быком. Задала ему вопросы, получила ответы. Езжай домой, Рита.

- Поздно, - повторила я. – Я помогу тебе достать зерно.

Его профиль был резко очерчен в свете задних фар авто. Константин был напряженным, рассерженным и уставшим одновременно. Нахмурившись, он смотрел перед собой.

- Тебе что, совсем мозги вышибло? – Его губы едва шевелились. – Ты не знаешь, о чем говоришь.

- Тебе не удастся задеть меня. Я уже приняла решение.

- Так вот ты какой, цветочек аленький, - хмыкнул он и повернулся ко мне, кожаная куртка с готовностью заскрипела. На его губах играла горькая улыбка. – Знаменитая Рита Палисси, по вине паршивого зверолюда ставшая коматозником. Однако уже не паршивый зверолюд, а она сама продолжает рыть себе яму.

- В детстве я вырыла много ям в песке, - сказала я задумчиво.

- Ты хочешь поехать со мной.

Это был не вопрос. Я кивнула и, съежившись, вжала голову в плечи. Константин дал мне сигарету и сам закурил. Мы смотрели, как падает снег, но каждый думал о своем. В конце концов, Константин начал рассказ. Его голос вплетался в тишину снежной декабрьской ночи. Он коротко пересказал мне все, что услышал от Быка.

Итак, Бык сказал, что не раньше, чем этим утром, Агния наведывалась в Церковь механизированных к некому Пушистому Хвосту, чтобы забрать предназначенное для Константина зерно. Собственно, куда ей еще наведываться, как не в единственную в городе колыбель легальных зерен? Просто необходимо знать верные точки соприкосновения. Такие, как, например, Пушистый Хвост. Все лучше, чем, попав в Церковь, начать орать: «Кто здесь, обходя установленные правила, продает билетики в коматозность?»

Вообще, для того чтобы купить зерно и легально уплыть в мир коматозности, надо иметь статус в обществе, связи и справку о психическом здоровье. У Константина не было ни первого, ни второго, ни третьего. У Агнии не было первого и третьего, но было второе. У меня было первое, второе и третье, но сознательно я бы никогда не выбрала себе этот путь. Но кто меня спрашивал?

- А если Бык соврал? – спросила я, глубоко затягиваясь. От дыма появилась приятная тяжесть в горле. Хоть что-то не меняется.

- Под «Туристом» не врут.

Прежде чем поехать в Церковь, надо было избавиться от тела, начинающего быстро деревенеть. Скоро Бык станет неподъемным, одеревенеет до такой степени, что мы не сможем разогнуть его.

Проснувшись сегодня утром, надев любимый кремовый бюстгальтер и новую блузу, я ни за что не поверила бы, что закончу свой день над багажником малолитражки с трупом повара «Фермы» внутри. До определенного времени мы все уверены, что с нами не случится ничего плохого, а все эти драмы и трагедии марают поверхностью другой планеты в другой Вселенной. А потом случается нечто, что переворачивает ваш такой беспечный, обжитый мир с ног на голову. Еще вчера вы живы, а уже сегодня – хлоп! – с пулей в голове. Говоря о том, что жизнь порой преподносит нам сюрпризы, мы предполагаем иного рода сюрпризы.

На счет «три» мы выудили Быка из багажника, протащили по обочине, далее – вниз с обочины в глубокий, не разбавленный ничьими шагами снег. Глаза привыкли к темноте. Я насчитала одиннадцать мигающий точек, вероятно, от костров, обозначающих входы в человеческие норы-лежанки. Прямо по курсу была свалка – страна в стране, со своей жесткой иерархией, законами и, возможно, даже налогами. Мне не хотелось задерживаться здесь дольше, чем требуется.

Мы вошли в ночь, словно нырнули в стоячую воду, и оставили Быка примерно в тридцати метрах от дороги. Я порывалась затащить его подальше, но снег скрывал слишком много неприятных сюрпризов, таких, как, скажем, брошенная покрышка от старого авто, о которую можно споткнуться и сломать ногу, или яма, или заботливо укрытые снегом осколки. Свалка брала свое с каждым нашим шагом, и очень скоро мы были вынуждены сдаться.

Возвращались к машине в молчании, слушая завывание ветра и прилетевшие издалека, вместе с ветром, крики – то ли человеческие, то ли какого-то животного, некогда бывшего человеком.

12

Бездомный, расположившись под торгующей фетишами лавкой, уныло повел в нашу сторону картонкой. На картонке было написано: «Помогите, чем можете». В его ногах стояла пластиковая чашка с дымящимся супом и лежала шапка-ушанка с парой копеек. На футболке, надетой поверх двух, а то и трех свитеров, от чего она надулась на нем, словно крышка на банке с просроченными консервами, было написано: «Купите бургер и маленькую «Ам-Незию» по специальному предложению. Вырученные деньги будут перечислены в «Фонд помощи бездомным».

Церковь механизированных по периметру опоясывал трехметровый забор. Над калиткой сияла надпись: «Круглосуточно».

Фанатичная чушь о первом созданном зерне – или надзерне – гласит: если бы Иисус был жив, он бы непременно проглотил его и стал механическим Иисусом. Вообще, механический Иисус всегда был ширмой, за которой людям хотелось спрятаться и поверить в некую высшую цель поглотивших общество изменений, как на генном, так и на сознательном уровнях. На самом деле никакой высшей цели нет. Как и Бога в стенах Церкви механизированных – нет, не было и не будет.

Церковь – это офис, куда ты приходишь говорить не с Богом, а с деловыми людьми в дорогих костюмах. Но именно эти люди в дорогих костюмах, благодаря технологии, справляются ничуть не хуже Бога. Они продают пригласительные в коматозность и, судя по внушительному фасаду Церкви, торговля идет полным ходом. Здесь никому не молятся – здесь, как и в любой другой крупной корпорации, делаются деньги. Большие деньги.

Не могу сказать, что я почувствовала себя как дома (хотя теперь в каком-то извращенном смысле принадлежала к Церкви). Церковь окружал сад. Прошу прощения, Сад. Разумеется, он был взращен с помощью технологии. Это была весьма удачная стилизация под английский сад осенью: кованые фонари, беседки, и где-то там, в глубине территории, пруд с геоцинтами. Система безопасности была ненавязчивой. Снег здесь походил на жидкое серебро, которым были облиты все деревья и каждый листок в частности. Сквозь серебро проглядывали насыщенные золотые оттенки осени.

Церковь механизированных представляла собой добротное здание с витражными стеклопакетами и современной лепниной. Мы поднялись на крыльцо и вошли в дверь с уведомлением: «ОБЪЕКТ ПОД ОХРАНОЙ».

В фойе стояла образцовая тишина, не считая плеска воды в фонтане, что, впрочем, скорее подчеркивало ее, чем нарушало. Пахло ванилью и свежестью. Анфилада упиралась в лестницу, ведущую на второй этаж. Слева от входа стоял стол в форме полумесяца, за которым сидел ничем не примечательный мужчина в синем костюме. Насколько все вокруг было чрезмерным, настолько мужчина на ресепшине был скучным. Я смотрела на него, и мне хотелось отвести взгляд, иначе не долог час зевнуть. Все в современном мире построено на контрастах.

- Рады видеть вас в Церкви механизированных. Я Борис. Чем могу вам помочь?

- У нас назначена встреча с Пушистым Хвостом, - сказал Константин.

- Ваши имена? Я проверю по журналу.

Если он станет проверять журнал…

- Меня зовут Рита Палисси, и, видите ли, нам действительно очень надо к Пушистому Хвосту. – Я подумала и добавила: - Это незапланированная встреча, поэтому нас может не быть в журнале.

По выражению лица Бориса я поняла, что мое имя прозвучало для него не пустым звуком. В общем, поздравляю, Палисси, ты сдала себя с потрохами.

- Маргарита Палисси, - вежливо кивнул он, - очень рады видеть вас у себя.

- Спасибо, Борис, но нельзя ли сделать так, чтобы мой визит остался э… конфиденциальным? Сами понимаете… - я запнулась, не зная, как закончить предложение.

Что-то Борис все-таки понимал. Возможно, даже больше чем я, поскольку ответ прозвучал незамедлительно, будто старательно отрепетированная реплика актера на прослушивании:

- О, конечно-конечно, госпожа Палисси, вне всякого сомнения, мы можем гарантировать вам конфиденциальность. Позвольте, я вас проведу к Пушистому Хвосту. Следуйте за мной, пожалуйста.

Похоже, личность Константина разом перестала волновать Бориса. Ночной секретарь Церкви, оправив пиджак, провел нас по анфиладе почти до самой лестницы, где свернул в один из ответвляющихся коридоров и остановился перед дверью без номера или таблички. И дверь, и секретарь воплощали собой саму заурядность. Они нашли друг друга.

- Примите мои соболезнования, - сказал Борис и толкнул дверь.

Постойте, что он сказал? Но было поздно переспрашивать: дверь открылась, и синхронно с ней мои брови полезли на лоб.

За дверью была комната с большим витражом и стульями, поставленными в шесть рядов по шесть перед помостом с водруженным на него зеркально-черным гробом. На стульях сидело четверо скверного вида мужчин, все как один с коротко стриженными затылками и в черных костюмах, под которыми угадывались натренированные тела. Сразу понятно – телохранители. Главным же, несомненно, был стоящий возле гроба толстяк в розовом свитере и мокасинах из мягкой на вид кожи. Он, как и четверо верзил, обернулся на звук раскрывшейся двери. На крупном носу сидели очки в старомодной роговой оправе, делая его пучеглазость почти непристойной.

Толстяк поднял руку, призывая вскочивших телохранителей к спокойствию. Несмотря на внушительную комплекцию, подчеркиваемую обтягивающим свитером, в этом движении было много изящества. Впрочем, по нему и не скажешь, что он переживал из-за лишнего веса, скорее, это только накидывало плюсы в копилку его крутости. Он был большим и важным, и любил быть таким.

- Сядьте, мальчики, и послушайте, что я вам скажу, - проговорил он, будто собирался поведать сказку. Его голос отличался зычностью – настоящий голос рассказчика. – Многие любили Пушистого Хвоста, но только эти двое, узнав о его трагической смерти, решились приехать и проводить его в последний путь, на Небеса, где он непременно найдет свой самый большой орех. Я прав, мальчики?

- Да, Платон Сергеевич, - сказал один из мордоворотов.

- А вы что скажите, уважаемые?

- Все верно, - сообщил Константин, - вы правы.

Дверь за нами закрылась. Я поборола желание броситься к ней.

- Очень хорошо, - удовлетворенный ответом, кивнул толстяк. Складка второго подбородка кивнула вместе с ним. – Ибо смерть Хвоста многим послужит примером того, как делать не следует, а именно – кусать кормящую руку.

Пальцы Константина крепче сжали мою ладонь. Я сжала его руку в ответ. Не надо быть гением, чтобы понять, что мы угодили в настоящую передрягу. Заявившись сюда, мы подали себя на блюдечке с голубой каемочкой, зарекомендовав, как одни из возможных клиентов Хвоста. Хвост, судя по всему, поплатился за проворачиваемые махинации. Выходит, кислород перекрыли: и Агния, и Хвост меньше, чем за сутки, отправились в неизвестность.

Все это время я слышала какой-то странный звук – словно невидимые костяшки постукивали о деревянную поверхность. Я огляделась и не нашла ни одной подходящей поверхности, кроме… чернильного гроба на помосте.

- О, кажется, я слышу! – Платон наклонился к гробу и прислушался. – Кто там? – Он постучал в ответ и, подняв голову, весело рассмеялся. – Может, присядете? – обратился он к нам.

- Нет, спасибо, - хрипло ответила я, а сама лихорадочно подумала: «Только не это, только не очередной «Турист».

Какое-то время невидимые костяшки отдыхали, потом вновь взялись за свое - стали постукивать изнутри по крышке гроба.

- Кто там? – повторил Платон и тоже постучал. Секундная тишина, и снова стук невидимых костяшек и ребяческий смех Платона. – На самом деле, - толстяк выпрямился и размял спину, - я боялся именно этого. Что «Турист» подействует столь быстро. Видите ли, мне нравится здешняя атмосфера спокойствия.

К тому моменту изнутри по крышке уже неистово колотили. С видом утомленного жизнью человека Платон покачал головой и распахнул гроб, точь-в-точь голодный кролик – черный гороховый стручок.

Пушистый Хвост сел, вытаращив полные страха глаза.

- Что происходит? Где я? Пожалуйста, заберите меня отсюда! – Он протянул руки к толстяку. – Платон, это ты? Забери меня отсюда, мне страшно!

- Не могу, Хвост, прости, - Платон опустил руки Пушистого Хвоста вдоль тела и помог лечь обратно в гроб.

Но Хвост снова сел.

- Что происходит? – взвизгнул он.

- Кажется, тебя убили. Ты только посмотри, какая кошмарная рана! – Платон расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке Хвоста. Шею того огибала темная полоса. – Ай-ай-ай! Никак тебе перерезали горло!

- О, нет, какой кошмар!

Кажется, принявшие «Турист» мертвецы начинают говорить шаблонами.

- Нет, нет, нет! – кричал Пушистый хвост, вцепившись руками с побелевшими от напряжения костяшками в бортики гроба; слюна потекла по подбородку и капнула на галстук бронзового цвета. – Мне перерезали горло!

Платон достал из кармана джинсов платок и тщательно вытер Пушистому Хвосту подбородок.

- Больше всего не люблю эту часть, - краем рта объяснил он. У Платона была публика, сцена была, актеры были, не хватало камеры и крика «мотор!» Такие, как Платон, большие и важные парни, играют везде и всегда, упиваясь всеобщим вниманием и выигрывая даже без козырей на руках. – Разве ты не помнишь, почему? Почему тебе перерезали горло?

- Я продавал зерна, а полученные деньги клал на счет моей бывшей жены.

Как сказал Константин, под «Туристом» не врут.

- Ты поступил очень плохо, Хвост, и босс очень разочарован в тебе. Знаешь, зачем я дал тебе «Турист»? Нужна твоя подпись, всего-то. – Платон махнул одному из телохранителей – тому, что соглашался с ним вслух. Такое впечатление, что со стула встал черный костюм с приделанной к нему головой, из-за торчащих ушей напоминающей кубок. Впрочем, судя по вытаскивающему душу взгляду, все, кто когда-либо осмеливался пошутить над лопоухостью этого мордоворота, оказывались тяжело покалеченными. У таких парней напрочь отсутствует чувство юмора. Лопоухий достал из внутреннего кармана пиджака свернутый листок и ручку и протянул их Платону. – Вот здесь, Хвост, будь так добр.

Хвост безропотно повиновался, совсем как Бык, когда я приказала ему закрыть глаза. Толстяк отдал подписанную бумагу и ручку обратно лопоухому уроду.

- Платон, я попаду в ад? – с придыханием спросил Хвост. Его правая рука все еще сжимала воздух там, где недавно была шариковая ручка.

- Да, - вздохнул тот, снова разминая спину, - полагаю, именно в ад.

- Мамочка! – взвизгнул Хвост, когда в руках Платона блеснуло лезвие.

Я судорожно вдохнула и поспешила закрыть рот рукой. Платон надавил на плечи Хвоста, схватил за волосы и оттянул голову назад так, что рана на горле раскрылась. Лезвие погрузилось в плоть. Заливая рубашку, пиджак, брызгая на жемчужную обивку гроба, из раны полилась черная густая кровь.

Платон впихнул вырывающегося Пушистого Хвоста обратно в гроб и захлопнул крышку.

- И так будет с каждым умником, слышите? С каждым, мать его, гребаным умником! Святые Небеса, я свитер заляпал, - неожиданно проворчал толстяк, тыльной стороной руки вытирая со щеки капельки крови и опуская глаза на натянутый на огромном животе розовый свитер. Потом вспомнил обо мне и Константине, встрепенулся, растягивая рот в жабьей дружелюбной улыбке: - Дорогие гости, может, все-таки присядете?

Парализованные разборкой, мы с Константином не услышали, как за нами открылась дверь. Что-то уперлось мне в шею, и я свалилась как подкошенная – прямиком в прохладную уютную тьму.

13

Первое, что я осознала, сбрасывая с себя паутину сна, было: я, черти бы меня побрали, снова спала в одежде. Похоже, вчера я опять задержалась в офисе и, скорее всего, порог дома переступила, когда на маршрут выехали первые троллейбусы. Какое-то время после пробуждения я буду чувствовать себя разбитой и не выспавшейся, но душ и чашка крепкого кофе мигом все исправят.

Я приоткрыла глаза, через которые, не заставив себя ждать, в черепную коробку ревущим потоком хлынул свет. Словно проникнувшись идеологией экспрессионизма, он заляпал ее стенки, вызывая головную боль и, как следствие, отвратительный спазм в желудке. Кто поднял жалюзи? Разве жалюзи не были опущенными, когда я уходила? В том-то и дело, что я четко помнила, что они были опущенными. Что-то здесь определенно было не так. Где бы это «здесь» ни было.

Я прислушалась к своим ощущениям и поняла, что лежу не в своей кровати. Не в своей комнате. И уж наверняка не в доме, где у меня квартира. И, скорее всего, даже не в том районе. Вот черт.

Вокруг был мех: мех разных текстур, расцветок, комбинированный с кожей, бархатом и кружевами. Даже лампа на прикроватном столике была с абажуром из стриженой норки. Спиной ко мне, у панорамного окна на всю стену, стоял мужчина. Из одежды на нем было полотенце, замотанное вокруг бедер, на его спине – огромная татуировка: лик Иисуса в терновом венце, с закрытыми глазами и выступившей на лбу и висках кровью. Я привстала, и Иисус открыл глаза и посмотрел на меня. Подвижная тату в цвете! Будто почувствовав движение татуировки, мужчина обернулся.

- Доброе утро, Марго. Я ждал, когда вы проснетесь. Не хотел будить вас, уж больно сладко вы спали. Прошу вас, не обращайте внимания на мой внешний вид: я только из душа, решил заглянуть к вам и проверить, все ли у вас в порядке.

- Я в порядке, - пробормотала я, садясь в кровати и щурясь от яркого зимнего света, затопившего комнату и пузырящегося на шелковистых меховых поверхностях.

Самое досадное заключалось в том, что я таращилась по сторонам и не могла сообразить, как здесь оказалась. И, вообще, что же все-таки произошло вчера, неспроста же этот мужчина знает мое имя, а моя голова раскалывается, словно ее положили между молотом и наковальней, и… В желудке возникла сосущая пустота. Я поднесла руку к затылку, перед глазами побелело, и я, судорожно сглатывая появившуюся на корне языка горечь, отдернула ее.

Константин. Агния. Бык. Зерно. Церковь механизированных. Пушистый Хвост.

Мужчина тем временем пристально изучал некую цветастую брошюрку, взятую с письменного стола, делая вид, что не замечает моего затравленного взгляда.

- Кто вы? Как я здесь оказалась?

Третий вопрос «что произошло» я уже прояснила: вспомнила все, начиная со «Сладкого Зуба» и заканчивая Церковью механизированных. Не сказать, что это принесло мне облегчение.

- Меня зовут Стефан. Я забрал вас из Церкви, где вы, судя по всему, стали свидетелем совершенно отвратительных выходок Платона, и привез сюда, в отель «Тюльпан». Марго, вы просто обязаны насладиться открывающейся отсюда панорамой! Сегодня река как никогда прекрасна.

Плевать я хотела на реку.

- Какое вы имеете отношение к Церкви механизированных?

- Все мы в той или иной степени имеем отношение к Церкви.

Это следовало понимать, как самое непосредственное отношение.

Я не верила в то, что Стефан вытащил меня из Церкви из доброты душевной. Кто-то отдал ему соответствующий приказ, и он подчинился. На кого он работает? На того же, на кого работает и Платон? Работал Пушистый Хвост? На того, кто сидит у руля Церкви механизированных?

О боссе Церкви широкой публике не известно ничего. Держу пари, в лицо его знал узкий круг приближенных. Зато босс наверху знал всю цепочку подчиненных. Если цепь разрывалась по той или иной причине, босс сверху подтягивал ее и восполнял звено. Как произошло с Пушистым Хвостом. Все чертовски просто. И это превосходно работает, так? Оставалось догадываться, насколько близко звено Стефана находилось от Большого Босса.

- Где Константин?

- А, вы, наверное, спрашиваете о том молодом человеке, - осторожно произнес Стефан, поправляя полотенце. – Мой вам совет: забудьте о нем.

- Как понять – забудьте о нем?

Стефан обезоруживающе улыбнулся и заговорил таким тоном, словно обращался к пятилетнему ребенку:

- Вы – Маргарита Палисси…

- Ерунда какая-то! И что с того, что я Палисси? Это не объясняет, какого черта вы расшвыриваетесь ребяческими советами. И еще: от меня пластмассовые улыбки отлетают как горох от стенки, поэтому приберегите их для кого-то другого.

- О! Ну вы же не даете мне возможности объяснить.

- Это вы не даете мне возможности понять.

Стефан замолчал, не глядя на меня, видимо, собираясь с мыслями. Я использовала его молчание, чтобы перевести дыхание. Опустив глаза, я поняла, что вцепилась в меховое одеяло, пальцы скрючились и побелели. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы заставить себя разжать ставшие похожими на рыболовные крючки пальцы.

- Хорошо. Ваш случай, - заговорил он, наконец, - один из тех редких, когда деятельность подобных Константину и Пушистому Хвосту преступников приносит пользу. В противном случае нам с вами сейчас не беседовать.

Что-то похожее на слезы сдавило горло.

- Преступников? Что вы с ним сделали?

- Поймите, Маргарита, - покачал головой Стефан, - каждый получает то, чего заслуживает.

- Да вы, я посмотрю, философ.

- Разве этот негодяй заслуживает заступничества после того, что сделал? Маргарита, именно Константин втянул вас в грязные манипуляции с зернами, что и повлекло за собой ряд событий. Вас, уважаемого делового человека! Будь я неладен, если вы когда-нибудь стремились стать коматозником, - Стефан доверительно улыбнулся. – Иными словами, вы пострадавшая, а Константин преступник, это как дважды два. Скажу больше: вы – публичная персона, он – никто. Почему он должен вас волновать?

Кажется, Стефан посчитал вопрос риторическим, хотя я была готова дать на него ответ. Потеряв интерес к теме разговора, он отвернулся. Иисус на его спине задремал. По крайней мере, его глаза были закрыты. Стефан сел за письменный стол и достал из верхнего ящичка бумажный конверт, трубочку и зеркальце. Высыпав из конверта на зеркальце немного порошка, он покромсал его ногтем и распределил на две дорожки. Затем занюхал по дорожке в каждую ноздрю. Откинувшись на спинку стула, он громко шмыгнул. Полотенце сползло, и я отвела, как оказалось, полные слез глаза.

- Не переживайте, у вас не будет проблем с Церковью, вы в законе, - почти извиняющимся тоном сказал он, поправляя полотенце. – Душ там. В шкафу вы найдете халат и тапочки. Внизу вас ждет машину: вас отвезут, куда скажите. С возвращением вас в прежний ход вещей.

Это не порадовало меня так, как могло бы порадовать еще вчера.

- Пожалуйста, - он развел руки, - спрашивайте, если у вас есть вопросы.

- Как на счет моей коматозности?

- Как я уже сказал, можете не переживать из-за проблем с законом, потому что их не будет. А то, что скажет на это толпа рыб-прилипал, пусть вас не волнует, - улыбка снова обозначилась на худом лице.

- Я не понимаю, Стефан, к чему вам лишняя головная боль. Мое имя и то, кем я являюсь, не объясняют вашего желания помочь.

- Разве не могут люди помогать друг другу просто так?

- Мы оба прекрасно знаем, что нет. Чего вы хотите, Стефан? – Я тоже приклеила на лицо улыбку, вполне сопоставимую с его оскалом. – Или будет правильней сказать: чего хочет ваш босс? Кем бы он ни был.

- Вы нравитесь мне, когда злитесь.

- Разве я сейчас злюсь?

- О! И это еще мягко сказано. Все думаете об этом Константине, не так ли? В любом случае, давайте не будем торопить события, мы еще увидимся и обязательно обсудим ваше нынешнее положение.

- То есть вы расскажите мне о том, чего хочет ваш босс.

- И об этом тоже, - кивнул Стефан, ухмыляясь. – А пока отдыхайте, чувствуйте себя как дома.

Стефан ушел, оставив после себя терпкий запах туалетной воды.

Я вылезла из постели, растирая щеки. Ладони стали влажными и горячими. Кровать была с высокой рельефной спинкой, полукруглая, одеяло – мех с синим бархатом. Только одна гостиница в Пороге могла предоставить подобную роскошь. Я подошла к панорамному окну, на ходу стаскивая через голову свитер Константина и расстегивая задеревеневшую от крови блузу – я оценила, что меня, по крайней мере, никто не раздевал.

Фасад «Тюльпана» выходил на реку. Солнце утонуло в темных водах, отражалось от засыпавшего набережные улицы снега. Небо было безупречно голубым, без единого облачка, и по-зимнему далеким. На Правом берегу отчетливо просматривались Кварталы. На часах со скачущими по циферблату пушистыми кроликами стрелка остановилась на четырех минутах девятого.

Ну вот, собственно, и все.

Все закончилось.

Или только начинается?

Я попыталась проанализировать ситуацию. Что я знала: песенка Пушистого Хвоста, Агнии, а теперь и Константина спета. Константин говорил, что у него есть время до этого утра, когда с него потребуют зерно. Делая вывод из сказанного Стефаном, Константин получил то, что заслужил, и, уж что-что, а получил он не зерно. Я сделала все возможное, чтобы помочь ему, но этого оказалось недостаточно.

Чего я не знала: почему тогда я чувствовала себя редкостной сволочью? В груди щемило, когда я думала о Константине.

Я стояла под горячим душем не меньше четверти часа, смывая с себя засохшую кровь и ужасы прошедшей ночи. Не отдавай себе отчет, я опустила взгляд и посмотрела на коленки. Хотя они были чистыми, их вдруг стали колоть сотни невидимых иголочек, покалывающее тепло стекло по голеням и заставило меня зажмуриться. Да, мое тело было чистым, но от этого не стало хуже помнить, как еще совсем недавно было измазано в крови Агнии. А ведь мне с этим жить. Или как там это теперь называется, учитывая мое новое положение.

Я закрутила кран, ступни коснулись пола. Подошла к зеркалу и внимательно изучила себя на предмет каких бы то ни было необратимых изменений. Конечно, я знала, что нет никаких «необратимых изменений», кроме единственного – коматозности. Я даже решилась запустить пятерню в волосы на затылке и – будь что будет – нащупать входящее отверстие от пули. Но его не было! Волосы густой завесой закрывали маленькую абсолютно безволосую область, кожа на которой оказалась особо чувствительной. Стоило ее поскрести, как меня тут же стал донимать невыносимый зуд на пару с пульсирующей головной болью. Аспирин я нашла в аптечке над раковиной и выпила сразу пару таблеток. Нечеловеческая боль, но вполне человеческий метод борьбы с ней.

Я узнавала то, что видела в зеркале, и это утешало.

Пройдя в комнату, я достала халат и набросила на мокрые плечи. Меня беспокоила перестрелка в «Сладком Зубе». Ручаюсь на что угодно, что о ней будут говорить в СМИ. «Сладкий Зуб» - заведение на слуху и любое происшествие, особенно такое серьезное, непременно попадет в новостные сводки.

В дверь постучали. Миниатюрная азиатка, обутая во что-то наподобие чешек, вкатила тележку с завтраком. На первом ярусе тележки лежали две коробки. Первая – большая и плоская, с глянцевой поверхностью, вторая – средних размеров, черная, матовая. Я велела все оставить возле кровати, а сама, поддавшись мнительному порыву, убежала в ванную и замотала голову в полотенце. Когда я вернулась, горничной и след простыл.

Помимо французских тостов, меда, фруктового салата и кофе, на подносе лежала пачка сигарет и зажигалка. Я поняла, что у меня во рту не было ни крошки со вчерашнего утра. Стараясь не думать ни о чем, иначе у меня бы кусок в горло не полез, я съела тост, предварительно полив его медом, поковырялась во фруктовом салате, налила себе кофе, придвинулась на краюшек кровати и закурила. Потом решила включить телевизор.

Прогноз погоды (во второй половине дня передавали снег), реклама «Ам-Незии», детская утренняя передача с участием лучших друзей Человека-Цыпленка; рыжий сеттер рекламирует соленые крекеры «потому что они такие солененькие!»; продублированный сериал.

Я выключила звук, отбросила пульт, допила кофе и докурила. В плоской коробке оказалось белье, серая блуза, узкая юбка-карандаш до колен, и колготки. Похожие вещи я одевала на последний прямой эфир. Понятно, на что ориентировался подбиравший эту одежду. Во второй коробке были замшевые туфли на каблуке, моего размера. Безусловно, одежда была замечательной. В коробках передо мной лежало то, во что было угрохано порядка дюжины минимальных зарплат. Не в моем стиле принимать подобные подарки, но выбирать не приходилось. Не в халате же идти? Смяв сигарету о блюдце, я начала одеваться. Натягивая колготки, я бросила рассеянный взгляд в телевизор.

В кадре был солидного вида мужчина в кожаных дизайнерских перчатках и длинном пальто, похожим на панцирь. Совершенно уродливое пальто за пару штук. Рядом с мужчиной стоял Лев Деревский собственной персоной.

Едва не перецепившись о тележку с остатками завтрака, я бросилась к пульту и увеличила звук.

- …господин Деревский настроен решительно: он намерен подать в суд на спиритическую организацию «Темная сторона». Вызов проводила Маргарита Палисси, известный медиум…

- Она сделала мою жену калекой! – отпихнув в сторону мужчину в уродливом пальто, Лев придвинулся к камере, его бледное лицо выросло до гигантских размеров. – Эта женщина опасна! Я не хочу, чтобы то, что произошло с моей женой, повторилось с кем-то еще. – Он упрямо сжал челюсть и провел рукой по волосам, уложенным гелем. – И я сделаю все, я повторяю, я сделаю все, чтобы Палисси ответила за содеянное!

Я схватилась за голову и застонала. Прошло меньше суток, но вот они, последствия – круги от брошенного в воду камня!

Значит, на меня подадут в суд. Деревский сказал, что я сделала его жену калекой. Проблема в том, что мне нечем было крыть его карту: я не знала, что толком произошло на злополучном спиритическом сеансе, но в то же время была уверена, что ни на шаг не отступила от стандартной, более того, безопасной процедуры вызова.

Вывод напрашивался сам по себе: меня подставили.

Я оделась за считанные секунды и спустилась лифтом в огромный вестибюль с черно-белым мраморным полом, колоннами и огромными люстрами. Что-то сверкало за стеклянными дверьми, выходящими на улицу. Что-то, что было отнюдь не отраженным от снега солнцем. Да и не было никакого снега у центрального входа в «Тюльпан». Чего нельзя сказать о толпе, вооруженной камерами, микрофонами и фотоаппаратами. Породистая блондинка на ресепшине профессионально улыбнулась.

- Госпожа Палисси, внизу вас ждет машина, - промурлыкала она. Кажется, ее ничуть не смущала толпа репортеров. Бывалая пташка.

Я вышла под стрекот и вспышки фотоаппаратов. У меня был набор правил поведения в подобных ситуациях. Основные из этих правил гласили: смотри под ноги и ничего не комментируй.

- Рита! Рита, вы замечательно выглядите!

- Прокомментируйте заявление господина Деревского!

- Будете ли вы подавать встречный иск?

- Госпожа Палисси, что на самом деле случилось на вызове?

Все в том же духе. И ни слова о том, что меня видели этой ночью в «Сладком Зубе». Ни слова о моей коматозности. Слава тебе, Господи.

Опустив голову и глядя себе под ноги, что является обязательной мерой осторожности, если на вас узкая юбка и высокие каблуки, я спускалась к гудящей проезжей части. Мне махали из черного джипа.

Открыв дверцу, я залезла внутрь и зыркнула на водителя. Не сказать, что я была потрясена. Это был объемистый лысый парень в дорогом костюме. Бьюсь об заклад, его костюм был пошит на заказ, такие у него были широкие плечи. Гигантские плечи, неприлично гигантские. Вообще, туловище лысого напоминало треугольник, как на табличках в мужской туалет. Даже в сидячем положении он выглядел опасно и массивно.

Лысый детина широченно ухмыльнулся в попытке казаться приветливым. Я оценила его усилия и немного расслабилась.

- К «Темной стороне», - сказала я.

Представители СМИ подносились к дороге, ослепляя вспышками фотокамер и оглушая шквалом вопросом и выкриками моего имени. Однако джип уже тронулся с места, быстро набирая скорость и оставляя позади мигающую толпу и пятизвездочный отель «Тюльпан». Перед глазами еще какое-то время рябило. Я закрыла глаза, и белые вспышки стали подобны взрывам суперновых во тьме.

- В жизни ты еще миниатюрней, - пробасил водитель. Он явно не видел никакой проблемы в обращении ко мне на «ты». Шумоизоляция в джипе была такова, что я слышала собственный ток крови по венам. Не говоря уже о других процессах в горле водителя, которые можно было бы принять за сдавленный смех. – Один мой друг как-то сказал, что ты костлявая, а я и заявляю этому козлу: «Ты прогоняешь. Если б увидел ее так, то слюнями б захлебнулся».

Как бы в подтверждении своих слов, он посмотрел на мою грудь.

- Полагаю, вам платят не за разговоры, - сухо заметила я.

Он заржал, но послушно заткнулся и больше не проронил ни слова. Я же отвернулась к окну и нахмурилась.

Все однажды случается в первый раз. Вот и сегодня я впервые собиралась обратиться за услугами к адвокату. Моя бабуля любила говорить: «Если бы человек каждый день делал что-то, чего прежде никогда не делал, все бы мы уже давно оказались за решеткой».

Я уже оказалась в коматозности. Надеюсь, не окажусь еще и за решеткой.

14

Перед воротами «Темной стороны» яблоку негде было упасть. Стена из добротной одежды, вспышек и стрекота. Люди синхронно качнулись в сторону подъехавшего джипа, словно притянутая веревкой большая хищная рыбина, пасть которой была усеяна микрофонами. Желудок сделал кувырок, а язык во рту стал сухим.

Я выпорхнула из машины и стала протискиваться к калитке. Ко мне уже спешил наш охранник Владимир, разбрасываясь такими взглядами, от которых трескалась зубная эмаль. Мне он напомнил шар для боулинга, выбивающий кегли. Приобняв меня за плечи правой рукой, левую в оборонительном жесте он выставил перед нами.

Владимир знал свою работу. Однажды он заломил фанатика, когда тот, подскочив ко мне, запел молитву. Скорее всего, Владимир просто не выдержал глухого немузыкального голоса бедолаги. Мне ничего не угрожало (кроме поганого настроения), однако доморощенному Карузо досталось по первое число. В результате пришлось платить за причиненный моральный и физический ущерб, на чем безголосый парень, признаться, неплохо нажился. Однако я не могу поставить тот инцидент Владимиру в вину. Он с нами с самого начала существования «Темной стороны» и, как говорится, собаку съел на схватках с прессой, верующими и просто жаждущими приключений, а неудачные дни бывают у всех.

Владимир остался у ворот, словно каменное изваяние, сторожащее вход. К этому моменту я знала, что увижу (и чего не увижу) в офисе. Я коснулась его предплечья и сказала, что, как только я покину стены офиса, он может быть свободен. Владимир все понимал. Улыбнувшись мне с неожиданной отеческой теплотой, он сказал, что обойдет территорию и закроет все сразу после того, как со стоянки уедет последняя машина. Я подумала о своей машине, оставленной в Спутнике со всеми четырьмя проколотыми шинами. Уж она-то точно никуда не уедет. К уже существующим проблемам прибавилась проблема отсутствия транспорта.

На стоянке «Темной стороны» было четыре авто: три из них принадлежали Феде, Нонне и Валентину, четвертую – надраенный до блеска «мерседес» - я видела впервые. Я не питала иллюзий и твердо знала, что мы временно остались без работы, поэтому незнакомое авто могло принадлежать кому угодно. Судя по классу, кому-то весьма и весьма состоятельному.

Заиндевевшие и покрытые снегом ветви сосен искрились в ярком свете утра. Снег вспыхивал миллионами маленьких солнц. Я шла по расчищенной от снега дорожке прямиком к центральному входу. Одного из гномов я заметила под елью, другого – в сугробе, выглядывал лишь красный колпак. Ни один из них не шевельнулся, когда я проходила мимо.

В приемной меня уже ждали. Второе по счету великолепное утро. Суждено ли ему по гадливости перепрыгнуть завтрак в компании владельца похоронного бюро? Ну что ж, посмотрим.

- Маргарита Викторовна! – Валентин встал мне на встречу и улыбнулся, продемонстрировав кривые зубы. Морщинки сбежались к уголкам его глаз. – А мы уж было подумали, что вы забыли о нас. Как вам утренние новости?

- Это подстава, - быстрее, чем полагается, выпалила Нонна. – Рита ни в чем не виновата.

Она вопрошающе посмотрела на меня, словно искала подтверждения своим словам. Этот взгляд заставил меня прикинуть следующее: мое слово, слово той, которая почти каждый день подвергается нападкам антиспиритически настроенной публики, против слова любящего муженька, который утверждает, что спиритизм сбросил в пропасть безумия его дражайшую жену. Интересно, на чьей стороне чаша весов? От этих мыслей я помрачнела еще больше.

В кресле, разбросав ноги, сидел Гранин, Антон вытянулся стрункой на своем рабочем месте. Я отметила, что телефонная трубка лежит не на рычажке. Я догадалась почему: из-за шквала звонков. Прогноз погоды, оказывается, был не до конца точным – они забыли упомянуть о чертовых шквалах звонков.

- Давайте лучше спросим у Маргариты Викторовны. Кто же, как не она, должна это знать.

Вдруг отчаянно захотелось курить, и это желание было таким правильным, таким привычным, что, благодаря нему, я вновь нащупала точки соприкосновения с реальностью, потерянные было из-за Толкунова.

- Я знаю не больше, чем вы. Для меня самой известие об Арине Деревской было неожиданным…

- Арина Деревская помутилась рассудком, - растягивая слова, перебил меня Валентин. Я дернулась как он удара, что, похоже, только обрадовало его. – Врачи подтвердили, - продолжал он, расплываясь в торжествующей улыбке, - что она пребывает в состоянии сильнейшего психологического стресса. Она не помнит, кто она, не узнает мужа, не знает, какое сегодня число и день недели, - он помедлил и, смакуя каждое слово, добавил: - Словно ее голову вычистили. Как арбуз.

Я могла бы нагрубить ему, но сдержалась.

- Живописное сравнение, Валентин, спасибо. Но вынуждена тебя разочаровать: это от начала до конца сфабрикованное обвинение. И если кто-то в этом офисе придерживается другого мнения касательно случившегося, видит Бог, никто и ничто не помешает ему написать увольнительную.

- Как бальзам на душу. Спасибо, Маргарита Викторовна.

- Ну что ты, всегда пожалуйста, - сказала я и по очереди посмотрела на собравшихся в приемной: - Езжайте по домам и займитесь тем, на что у вас весь декабрь из-за плотного графика не хватало времени. Это был насыщенный год, вы отлично поработали и я говорю вам спасибо. Но, к сожалению, мы вынуждены на какое-то время отойти от дел.

Толкунов усмехнулся. Ему нужна была «Темная сторона» постольку, поскольку с ней он был на гребне волны. Сейчас, в свете последних событий, он потерял к ней интерес и, клянусь Богом, я буквально читала в его глазах намерение сделать ноги к очередному нанимателю. С пониманием этого пришло осознание, что мне, в общем-то, по барабану.

Я направилась в свой кабинет. По крайней мере, никто не сказал мне, что я была замечена возле «Сладкого Зуба» до и после перестрелки. Я подумала об Агнии. Ощущение, будто я выпила коктейль из взбитых до однородной консистенции злости, грусти и тоски, захлестнуло меня…

Чья-то рука опустилась на мое плечо и резко развернула меня на сто восемьдесят градусов. Каблуки цокнули по паркету. Гранин смотрел на меня с таким выражение на лице, словно его остановить мог лишь удар бутылки по голове, и то бутылку потяжелее выбрать надо да постараться треснуть изо всей дури.

- Ты где была? – рявкнул он. – Дома трубку не брала, а мобильный вне зоны доступа.

Так вот почему он молчал в приемной! Придерживал раздражение до лучшего момента.

Гранин пронзил меня таким взглядом, будто я только что снесла ему половину задницы или смертельно оскорбила его мамочку.

- Мою машину угнали, а мобильный остался в «бардачке». – Не знаю, что дернуло меня за язык, но ложь стекла с него вполне убедительно. Впрочем, в каком-то смысле примерно так дела и обстояли, так что я не сильно покривила душей.

- Ты сообщила в милицию об угоне?

- Гранин, не езди мне по ушам, о’кей? Они и так уже свернулись в трубочку.

- Проклятие, Рита, ты заставила всех изрядно поволноваться! И вообще, с какого-такого перепуга ты ночуешь в «Тюльпане», а не дома? Деньги карманы жмут?

Ну конечно, Гранин как всегда забыл, что живет среди людей, а не среди фонарных столбов. Свою цивилизованность он давным-давно убил и закопал в Дубовой роще. Я скинула его руку со своего плеча и сделала шаг назад, как бы давай понять: оставь мне место для маневров.

- Во-первых, - я ткнула в его грудь указательным пальцем, - дурной тон считать чужые деньги. Во-вторых, - я снова ткнула, на этот раз сильнее, чтобы наверняка причинить боль, - это что, допрос? Мое личное, черт возьми, дело, где я ночую.

Гранин насупился с видом смертельно оскорбленного человека и запустил пятерню в волосы, взъерошивая их.

- Ты слышала, что произошло этой ночью в «Сладком Зубе»? – вступил в разговор Антон.

Я невольно вздрогнула. Значит, я была права, перестрелка попала в сводки. Я внимательно посмотрела на парня. И уже знала, о чем он хочет мне сказать. Нет, не о том, о чем я боялась услышать. А о том, о чем не хотела слышать.

- Агния…

- Если ты не против, я не хочу говорить об этом.

Антон был грустным и растерянным.

- Прости.

- Не бери в голову.

- Есть еще кое-что, что тебе следует знать… - начал было Антон.

В этот самый момент за нашими спинами раздался до боли знакомый голос, и надобность в предупреждении Антона мигом отпала.

- Поверить не могу, что ты до сих пор отдаешь предпочтение таким, как Гранин и этот маменькин сынок!

Теперь я знаю, чей тот «мерседес» на стоянке.

- Не твое собачье дело, кому она отдает предпочтение! – ощетиниваясь, зарычал Гранин, свирепо уставившись мне за спину.

- Как невоспитанно! Не тянет на радушный прием.

- Я тебе сейчас покажу радушный прием, сукин ты…

- Гранин! – Я уперлась рукой в грудь сжавшего кулаки парня. Прямо под моей ладонью учащенно билось его сердце. – Он не стоит того, ясно? – шепнула я, придвинувшись к его лицу. От него пахло травяным лосьоном после бритья, выкуренной за чашкой кофе сигаретой, мятной жвачкой. – Ради Бога, Федя, сгинь, - голос сорвался, и на ставших ватными ногах я отошла от него.

- Нет, босс, не ради Бога, а ради себя, иначе сидеть мне в тюряге за убийство.

Он подбородком указал на стоящего за мной сладкоголосого змея, развернулся на пятках и направился в противоположном от меня направлении. Я кивнула Антону, и он ушел вслед за Граниным. Шаги за спиной тем временем приближались, и я сосредоточилась на них.

Я познакомилась с Федором и Бодей на первом курсе в университете. И знаете что? Эти двое были как братья. Чего уж там, у них даже фамилии были созвучными. Их дружба корнями уходила в трепетное детство. Они проучились все школьное и университетское время плечо к плечу. Продолжать и дальше распинаться, как все чудесно было, пока не появилась я?

Помнится, я сразу обратила внимание именно на Федора. Не знаю, как все могло бы сложиться, однако Богдан всегда был решительнее. В тот вечер он пригласил меня прогуляться по пляжу, где и признался в своих чувствах. На следующий день Гранин держался несколько сдержанно с нами, а предназначенные для Громова взгляды были полубезумными. Не знаю, что между ними произошло, но вскоре все нормализовалось и вроде забылось, ребята стали общаться, как прежде. Мы снова проводили время втроем, смеялись до колик, искали приключений на свои задницы, садились вместе на парах в университете. Ладно, почти как прежде, ведь именно с того момента, как я и Громов стали парочкой, гладкое лицо госпожи Дружбы Богдана и Федора пошло сетью мелких трещинок.

Третий курс ознаменовался рождением моей «Темной стороны», и госпожа Дружба стала умирать. Вконец все разладилось после ухода Громова из «Темной стороны». Помнится, мы сильно поссорились накануне, и на следующий день в офисе он позволил достаточно резкую реплику в мой адрес. Это услышал Федя, они подрались. Богдан ушел, хлопнув дверью. В итоге, Громов добился того, чего хотел: удачно забросил удочку со своего персонального причала над морем духов и стал ловить крупную рыбу, а Гранин остался в «Темной стороне». Их пути разошлись. Такая вот история.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мама была права: Громов чувствовал себя неполноценным рядом со мной. Богдана бесило, что на работе я его начальник, хотя я никогда не тыкала его в этом носом. Я работала так же тяжело, как и он. Отношения остывали медленно, но верно, пока не покрылись слоем льда. Ему нужны были деньги и признание, а не то, что мы однажды опрометчиво называли «любовью».

Богдан положил руки мне на плечи, совсем как Гранин недавно, и мягко развернул к себе, при этом приговаривая:

- Избушка, избушка, развернись к лесу задом, а ко мне передом.

- Кто тебя впустил?

- Маменькин сынок.

- Его зовут Антон.

- Зато ты сразу поняла, о ком я. Ладно, ладно. Антон, маменькин сынок. Так лучше?

Нет, все-таки Федор прав: ни дать ни взять сукин сын.

Я начинала закипать:

- Послушай, какое право ты имеешь приезжать сюда и оскорблять всех подряд?

- Ух ты, серьезная такая, - Богдан покачал головой. Однако зная меня как облупленную, руки благоразумно убрал. Впору было засунуть их в карманы. Он окинул меня оценивающим взглядом. Я была хорошо знакома с этим взглядом.

- Говори, зачем пришел и выметайся. У меня дел по горло.

- Что-что? Я не услышал. Ты только что предложила мне пройти в свой кабинет и обсудить все за чашечкой кофе?

- Да у тебя, я посмотрю, слуховые галлюцинации.

- И еще: скажи маменькиному сынку, что кофе я пью исключительно черный, с двумя ложками сахара.

Да уж, вдруг устало подумала я, выдворить Богдана будет не так-то просто. По-крайней мере он не уйдет, пока не выложит свое дело.

15

Богдан принюхался и осторожно отхлебнул принесенный Антоном кофе. Я воспользовалась паузой, чтобы рассмотреть Богдана.

Такие, как Громов, со временем становятся скруджами, а не добрыми дедушками с одуванчиком белых волос на голове. Казалось, он был ходячей канистрой с цинизмом, которая, к тому же, изрядно протекала и отравляла все вокруг. На Громове был темно-серый костюм с иголочки. Так идеально могут сидеть только эксклюзивные вещи и, естественно, это была эксклюзивная вещь. Богдан всегда любил только себя и, судя по ухоженным и покрытым прозрачным лаком ногтям, в последнее время эти отношения стали только крепче. Рыжие волосы аккуратно уложены, но не прилизаны. Пожалуй, они немного длинноваты для делового образа, но Богдану идет. Он был тщательно выбрит и готов к любым поворотам судьбы. Впрочем, нет – у него есть ежедневник, где «поворотам судьбы» нет места, в противном случае им придется долго стоять в очереди, чтобы попасть к нему на прием.

- У тебя есть пять минут на все про все. Время пошло.

- Неважный кофе, - сказал он, кривясь и оставляя чашку. Внезапно его лицо обвисло, как если бы отлепили удерживающий его скотч: - Если маменькин сынок плюнул туда…

У Богдана пунктик на счет чистоты. Он не выносит, к примеру, общественные туалеты, в кафе и ресторанах всегда старается незаметно протереть вилки и ложки влажной салфеткой, а о пикнике с ним можете сразу забыть – он не ходит ни на пикники, ни на вылазки, ни в походы, считает это «антисанитарией». Уж где-где антисанитария, так это в его мозгах. Блестяще организованная антисанитария, следует отдать Боде должное.

- Антон на такое не способен, потому что он воспитанный приличный человек. Это ты можешь плюнуть в кофе любому, кто элементарно не так посмотрит на тебя. Ты сам такой, потому и всех вокруг считаешь такими.

- Все равно кофе неважный, - заметил он.

- Три минуты.

Богдан достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и с видом победителя разровнял передо мной. Я заметила на его запястье массивные часы на металлическом ремешке. Богдан смотрел на меня, не моргая, словно удав на кролика. Или удав на удава-соперника. Я еще некоторое время удерживала его взгляд, а потом посмотрела на листок.

- Что это?

- Предложение, от которого, учитывая твое положение, трудно будет отказаться.

- А ты, я посмотрю, время зря не теряешь. Уже везде успел сунуть свой нос?

- Конечно, - с энтузиазмом кивнул он.

Я почувствовала, как мои губы кривятся в нехорошей улыбке. Мне стоило сразу догадаться, зачем он пришел. Он сказал «учитывая мое положение»? Придется стереть в порошок его розовые очки, ведь опускать руки из-за явно сфабрикованного обвинения я не собираюсь.

- Ну же, разверни и посмотри, я горю от нетерпения.

Я нехотя пододвинула к себе лист. Целую минуту я смотрела на аккуратно выведенные цифры, затем с трудом переключилась, свернула листок, положила на столешницу и медленно пододвинула обратно к Громову. В расход шли последние крупицы самообладания: я почти перестала видеть причины, почему не стоит прямо сейчас накинуться на него и познакомить его красивый нос с моим кулаком.

- Ну как? – Он просиял энтузиазмом, словно внутри его головы зажглась лампочка в сто пятьдесят ватт. Казалось, избыток энтузиазма вот-вот потечет у него из ушей. – Что ты на это скажешь? Давай-ка ты взглянешь еще раз. – Он снова пододвинул ко мне треклятый листок.

Без лишних слов я взяла бумажку, перегнулась через стол и засунула ее в нагрудный карман Богдана. Похлопав по карману, я встала, подошла к двери и открыла ее.

- Что? – Он повернулся и недоуменно смотрел на меня, будто ребенок, получивший оплеуху от пьяного Деда Мороза. Богдан был неплохим актером. Зато я была злым критиком. – Что-то не так?

- Не хочу больше видеть и слышать тебя. Ты мне противен.

Он встал и подошел ко мне. Я задержала дыхание, чтобы не вдыхать запах его туалетной воды. Бьюсь об заклад, Богдан специально вылил на себя именно эту туалетную воду – это был мой любимый аромат.

- Соглашайся. Ты запятнала свою репутацию, а перед людьми нынче достаточно помахать косточкой, дать им повод, и они с тебя уже не слезут. Давай смотреть на вещи здраво, Рита: тебе выдвинули серьезное обвинение. Как здравомыслящий человек, я призываю тебя дать шанс «Темной стороне», не тянуть ее за собой на дно. – Тут его правая бровь поползла вверх, словно на ниточке. – Ты что, задержала дыханье?

- Я не продаюсь.

- Сумма недостаточно велика для тебя? Я повышу.

- Я сказала: убирайся.

- Рита, - Богдан уперся рукой в дверь, закрывая ее, и склонился надо мной. Он был выше и сильнее меня, и мне ни за что не отбиться от него, если, конечно, он настолько глуп, чтобы накинуться. Но он не был глуп. К сожалению. – Не надо грубить. Я помочь хочу.

- Чего ты на самом деле хочешь, так это сплясать на моей могиле.

Его губы превратились в полоску. Он наклонился и, чеканя каждое слово, произнес:

- «Темная сторона» станет моим филиалом, и уж я позабочусь, чтобы ее дела шли хорошо.

Что-то новенькое. В принципе, я всегда знала о его зависти и жадности, но впервые он в открытую говорил об этом. Я продолжала стоять, прижавшись спиной к двери, ошарашенная такой откровенностью. Его слова ударили меня, ввергнув в состояние ступора. Благо, длился ступор считанные секунды.

- Пошел ты, - продавила я сквозь зубы.

- Соглашайся, Рита. Ради всего хорошего, что было между нами.

Богдан шагал по легкому пути, призывая меня сделать кошмарный непоправимый шаг, отказаться от всего, чего я добилась, ради… чего? Правильно, «ради всего хорошего, что было между нами». При всем моем желании, однако, я не могла назвать Громова глупым или незрелым. Он прекрасно знал, о чем говорил, каждое его слово было хорошо продуманным ходом.

Возможно, если бы я не стала коматозником этой ночью, если бы не спешила сейчас сделать звонок своему будущему адвокату и попытаться расхлебать заваренную Деревскими так некстати кашу, если бы Богдан не подался ближе с явным намерением поцеловать меня, я бы еще какое-то время озвучивала не самые милые вещи в его адрес. А так с меня хватит.

- Если ты сию же минуту не уберешь от моего лица свой змеиный рот, я позову на помощь.

Я сказала это таким тоном, что сомнений не осталось ни у одного из нас – именно так я и поступлю. Я буквально видела, как работает четко отлаженный механизм в его голове, высчитывая дальнейшие ходы и возможные последствия этих ходов. Ему очень не хотелось снова сталкиваться с Гранином, что, полагаю, и стало главным фактором в принятии решения.

Облизав губы, Громов медленно отступил на середину комнаты, где и остался стоять, глядя меня так, будто смотрел на неизлечимо больного человека. Да, когда-то у нас все было отлично, я даже думала, что это тот самый мужчина, с которым я хочу провести остаток жизни, но те времена канули в Лету, а сверху на них было накидано много камней взаимных оскорблений.

- Будь по-твоему, Рита, - сказал он, качая головой. – Будь по-твоему, - повторил он, добавив в голос мелодраматичности. Вообще, его голос отличался глубиной, какой обладают голоса актеров; при желании он мог вить из него веревки, которые потом ловко закидывал на шею оппонента, как чертов ковбой.

Я открыла дверь и терпеливо ждала.

- Не верится, что ты променяла меня на этого растрепанного урода, - огрызнулся он, и его голос вмиг потерял всю накопленную волшебность.

- Шевелись, Громов, на выход.

- Жалко тебя.

Мне во всех смыслах не понравилось, как он произнес последнюю фразу. Собственно, мне вот уже три года не нравилось все, что вылетало из его тонкогубого рта.

Я с силой захлопнула за ним дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание.

- Жалко у пчелки, идиот, - пробормотала я.

Покусывая губу, я подошла к столу, нашарила в столе пачку, дрожащими руками извлекла сигарету, но она была настолько тонкой, что переломилась подобно сухому прутику. Вытрусив на стол сразу четыре сигареты, я схватила одну и, наконец, закурила.

То ли еще будет, Палисси. Вчерашнее утро против сегодняшнего: счет один-один.

16

Близился полдень, когда декабрьское солнце, преодолев половину пути, начнет скатываться с неба, стягивая с улиц свет так же, как крепко выпивший человек в приступе злобы стягивает со стола скатерть.

Визит Громова заставил меня поторопиться с поисками адвоката. Я обнаружила в Боде еще одну темную грань его личности, когда казалось, что он уже давно превзошел себя. Этим утром он превзошел себя вдвойне. Когда он сказал, что «Темная сторона», не смотря на мой отказ, станет его филиалом, он искренне верил в это. Возможно, он даже тренировался произносить эту фразу перед зеркалом. Богдан Громов был пираньей, приплывшей на запах пролитой крови. Моей крови, пролитой Деревскими. Но я до сих пор была жива, и не могла позволить ему вгрызться глубже. Ему нужна «Темная сторона», и он не ослабит давление челюстей: либо я выкарабкиваюсь из передряги, либо он перекусывает мой хребет и проглатывает «Темную сторону».

Я как сидела, так и застыла.

Возможно ли такое, что Деревские были подосланы Громовым? После увиденного по телевизору, я не сомневалась, что рассказанная Львом Деревским история шита белыми нитками и моей вины в случившемся с Ариной (если с ней вообще что-то случилось) нет. Да, я не исключала вариант сотрудничества Громова и Деревских, но и не позволяла себе до конца поверить в него. Я выбрала тактику мелких шажков и, стараясь не бежать впереди поезда, достала из второго ящика стола визитницу.

Визитница была пузатой и тяжелой, хотя, казалось, совсем недавно ее можно было протолкнуть в дверную щель. Каждый при встрече лезет вон из штанишек, чтобы вручит вам доказательство собственной успешности, тут уж ничего не поделаешь.

Я собиралась связаться с Юлием Морозовым. Морозов открыл свою контору достаточно давно, чтобы закрепиться на рынке адвокатских услуг и сделать себе репутацию. Я накрыла трубку рукой, когда зазвонил телефон. От неожиданности я вздрогнула. Телефон в моем кабинете имел отдельный номер, который знал ограниченный круг людей. Изолированная линия. С замиранием сердца я подняла трубку.

- Рита?

Только один человек на всем белом свете умел произносить мое имя так. Я ответила после того, как досчитала до трех.

- Привет, Влад.

- Что за чертовщина вокруг тебя творится?

Естественно, это он спрашивал о закрутивших сыр-бор Деревских. Ведь, узнай он о том, что произошло этой ночью и в какую историю я вляпалась, он бы не звонил мне и не начинал разговор с безобидного «что за чертовщина». Он бы примчался в Порог на всех парах и в данный момент стоял под дверью в мой кабинет. Мой брат не любитель трепаться.

Во всяком случае, по резкости прозвучавшего в трубке голоса я поняла, что брат не на шутку разозлен. Меня же, в свою очередь, разозлило то, что он набросился на меня, толком не разобравшись в тонкостях дела. Злость – это хорошо, на порядок лучше страха, который не замедлит превратить ваш голос в нервное блеяние.

- Меня подставили, - сообщила я, скрупулезно обсасывая мысль положить трубку и спасти от гибели те крупицы самообладания, которые еще оставались во мне. – Прямо сейчас собираюсь звонить адвокату.

- Ты уверена, что за тобой нет вины? – пролаял он.

Я могла накинуть на него так же, как он накинулся на меня, но вместо всех ненужных, резких слов, которые крутились на языке, просто ответила:

- Да, уверена.

- Мне просто надо было услышать это от тебя, - послышался шумный вздох.

- Влад.

- Что, детка?

Его голос стал спокойнее, ровнее, вопрос прозвучал почти нормально. Так, как я привыкла. Я думала рассказать ему о встрече с Кудрявцевым. Но в последний момент передумала.

- У тебя все хорошо? – спросила я.

Возникла трехсекундная пауза.

- Да.

Исчерпывающий ответ.

- Когда ты вернешься?

- Не скоро. Но если ты…

- Нет-нет, не настаиваю. – Проницательность двойняшек. Я, впрочем, ответила слишком быстро, что могло насторожить, но, если и насторожило, Влад ничего об этом не сказал. Меня прошиб холодной пот, когда я подумала о том, кем стала. Забавно, как легко могут вылететь из головы столь важные вещи. Я хотела оттянуть момент истины, соответственно, встречу с братом. По крайней мере, пока не собью с Деревского спесь. Правда, я пока не имела ни малейшего представления, как собираюсь это делать, надеясь, что в этом мне поможет Юлий Морозов. – Я не пропаду. Ты знаешь меня.

- Я звонил тебе на мобильный. Почему не берешь трубку? – В моменты, когда Владу необходимо что-то знать, его голос становится копией отцовского, который тоже любит поиграть в игру «вопрос-ответ».

- Если что, звони домой, - сказала я уклончиво.

Мы какое-то время молчали. Я слушала тишину в динамике трубки.

- Береги себя, Рита.

- Ты себя тоже, милый.

Я положила трубку и откинулась на спинку кресла. Руки дрожали, а во рту пересохло. Промочив горло минеральной водой, я таки позвонила в контору Юлия Морозова, и секретарша назначила мне встречу на два часа дня. Когда я представилась, она ничем не выдала своего отношения: может, узнала, может – нет, да и какая мне разница. Попрощалась она в неизменном благожелательном тоне. Профессионал до мозга костей.

Настольные часы показали половину двенадцатого. Я вдруг поняла, что с этого места моего плана действий начинается огромный пробел. Да и не было никакого, черт побери, плана действий. Я не знала, как буду доказывать свою невиновность, в этом я всецело надеюсь на Морозова.

Тишина давила на уши. Снег искрился, этакий неудержимый предновогодний блеск. Наступала пора семейных празднований, елок, иллюминации и сладостей. Но мне было не до этого. Внутри меня затаился страх. Чего я боялась? Сложно сказать. Вовсе не такого рода страх заставлял меня спать с включенным ночником; это был и не детский страх, который давно повзрослел вместе со мной и растворился во взрослых заботах.

Правую щеку напек лившийся через окно солнечный свет. Я прислушалась к своим ощущениям и попыталась найти причину едкой сосущей пустоты в области груди. Я не боялась ни Александра Кудрявцева, ни Стефана, ни Платона, ни Деревского и его адвоката. Тогда чего?

Я боялась, что у меня заберут спиритизм. А вместе с ним – ту часть меня, которая не была затронута зерном. Вырвут, как кусок мяса и кинут гнить. В случае, если Деревский докажет несуществующую вину, я потеряю все. И дело не в материальном благополучии, а в том, что составляет меня. Что после этой ночи осталось от меня, от Риты Палисси.

В дверь постучали. В кабинет вошел Федор Гранин и уселся на стул, где совсем недавно сидел Громов. Я проглотила нервный смешок.

- Ну, и чего хотел это говнюк? – спросил Гранин, убирая с глаз волосы.

- Предлагал купить у него комплект псевдоразумных скрепок.

- И ты купила?

- Нет.

- Чудненько. Он хотел «Темную сторону»?

- Хотел, но я обломала его и вряд ли он еще раз сунет сюда свой нос.

Гранин недобро ухмыльнулся, и у меня назрел свой вопрос.

- Почему ты до сих пор здесь? Работы на сегодня не предвидится, - я помолчала и добавила: - А если быть точным – на ближайшее время.

- Мы с Антоном решили остаться для поддержания твоего морального духа. Этот говнюк Деревский не на тех напал.

В жизни Гранина случались моменты, когда кто-либо, чем-либо испортивший его день, автоматически переводился в разряд говнюков. Тяжело быть Федором Гранином, когда тебя окружают одни говнюки.

- Как считаешь, - я в упор посмотрела на него, - Громов мог подослать Деревских?

- Я думал об этом, - признался он и посерьезнел: - Если «да», то нужны доказательства, хорошая линия защиты, а также обширный заказ на похороны Громова.

- Я уже позаботилась об этом.

- Об обширном заказе на похороны?

- Не говори глупостей. О хорошей линии защиты. У меня встреча с Юлием Морозовым в два часа дня.

Гранин присвистнул:

- Этот парень берет за свои услуги горшочками с дерьмом единорогов, не иначе. Его сладкие речи влетят нам в копеечку!

- Не будь скупердяем. При хорошем раскладе его сладкие речи здорово помогут нам. И вообще, вначале он должен согласиться вести дело. – Я вспомнила об отсутствии машины и спросила: - Подбросишь меня к его конторе?

Из глаз Федора словно вылетели десятки невидимых крючков и впились в мое лицо.

- Подброшу, куда я денусь. И все же, Рита, что вчера у тебя произошло?

По его взгляду я поняла, что его вопрос включал в себя и назначенную Агнией встречу, и пальбу в «Сладком Зубе», и смерть Агнии, и «угнанную» машину. Антон, трепло, рассказал ему о том, куда я накануне собиралась. Я сидела с пустым лицом, и вместо того, чтобы потупить взгляд, отвела его в сторону.

Интересно, как Федя отреагирует на мою коматозность? Наверное, как и все здравомыслящие люди – негативно. Но дело в том, что без зерна не сидеть мне сейчас здесь и не чувствовать солнце, напекающее щеку. Иной вопрос: сколько еще бед это зерно принесет мне, если лишь за одну ночь я проглотила с десяток горьких пилюль опыта? Я подумала о Константине, и мне захотелось съежиться. «Мы еще обсудим ваше нынешнее положение», - сказал Стефан. Значит ли это, что скоро мне принесут счет?

- Рита? – Гранин помахал рукой перед моим носом, и я сфокусировала взгляд.

- Я говорила тебе уже сто раз, и снова скажу: не твое дело.

- Ладно, ладно, больше не пристаю.

- Замечательно, что мы поняли друг друга.

- Есть какие-то планы до двух дня? – спросил он, идя на попятную. Он поправил горловину свитера сомнительного качества. Зато шнурки ботинок сегодня чудесным образом совпадали по цвету. Я покачала головой. – Тогда как на счет перекусить?

Меня не надо было долго упрашивать в отличие от Антона, который согласился поехать домой после долгих уговоров. Уговоров, которые, судя по моему постепенно ожесточающемуся тону, грозились перейти на уровень «начальник-подчиненный», дескать, делай, что тебе говорят. Федя вызвался подвезти Антона, на этом и порешили. Толкунова уже и след простыл; я не стала проверять его кабинет, зная, что там его нет. Наверное, петушится сейчас перед воротами «Темной стороны», наслаждаясь долгожданным вниманием к своей персоне.

Нонна Федорова ожидала меня в приемной, чтобы спросить, чем она может помочь. Я обняла ее.

- Я не верю, что все так может закончиться, - проговорила она, гладя меня по волосам.

- Правильно делаешь, что не веришь.

Так или иначе, а «Темная сторона» закрылась на неопределенный срок.

Идя к задней калитке, я рассуждала, что впредь щеголянье в одной блузе в десятиградусный мороз может, по меньшей мере, вызвать косые взгляды. Холодно мне не было (чертовски странное ощущение), но я решила не провоцировать прохожих на реакцию. Я держала кое-какие вещи в офисе про запас. Среди прочих вещей была куртка на меху. Ее я и накинула, рассовав по карманам ключи от квартиры, деньги, сигареты и зажигалку. Ключи от машины, впрочем, как и сама машина, были утеряны, поэтому психологически в карманах словно бы чего-то не хватало. Если вы что-то теряете, то вы теряете это, и ни одна кроличья лапка, а у меня их на ключах к авто было аж две, не спасет вас.

Мы завезли Антона, и поехали к ближайшей забегаловке. Настроение портилось по мере того, как небо затягивали плотные снежные облака. Утро, медленно перетекавшее в полдень, тускнело. Синоптики эти дни в ударе. Не долог час начну верить им. Верить и ненавидеть еще больше – за то, что добывают дурные вести.

- Как только ты вошла в офис, я сразу понял: в ней что-то не так, - жизнеутверждающе сообщил Гранин, останавливаясь на светофоре.

Я судорожно вцепилась в ремень безопасности по двум причинам: первая – мне показалось, что он раскусил меня, вторая – душа в пятки ушла из-за резкого торможения. Машин и снега на дорогах хватало, чтобы забыть о спокойной поездке.

- Но все не мог решить, что именно, - продолжал он, то и дело зыркая на сфетофор. Зажегся желтый, затем зеленый, и он тронулся с места. – То ли ты прическу поменяла, то ли помаду… Вот говнюк! Эй! Ты куда прешь, баран? – Гранин снова шарахнул по тормозам, и ремень безопасности неприятно врезался мне в грудь. – А потом до меня дошло: ты без очков.

- Я решила перейти на линзы.

Ложь скатилась с языка и провалилась в его уши, словно мячик для гольфа в лунку. Он пожал плечами. Я начинала потихоньку презирать себя за вранье.

Гранин припарковался у обочины и заглушил двигатель. Последняя буква вывески пиццерии «Вояж» перегорела. Над вывеской улыбалась тусклая при свете дня голограмма крепко сбитого мужчины в белом поварском колпаке и фартуке. Мы прошли прямо под голограммой. Сквозь нее были видны мясистые клубящиеся тучи. Псевдоразумный колокольчик над дверью прозвенел сокращенный вариант «Танец Феи Драже» Чайковского.

Никого похожего на мужчину на голограмме внутри не оказалось, зато за прилавком скучающе стояла молоденькая опрятная девушка, которой Гранин просто не мог ни построить глазки. Никто из трапезничающих не обратил на нас внимание. Мы заказали большую пиццу и сели за столик ждать.

Я думала сразу обо всем и ни о чем; стоило мне ухватиться за какую-то мысль, как что-то – то ли стук вилки о тарелку, то ли разговор за соседним столиком – на черепки разбивало мою концентрацию. Вот и теперь: я прикидывала, что скажу Морозову, когда что-то буквально заставило меня повернуть голову и посмотреть на улицу.

Сразу за машиной Гранина припарковалась темно-синяя «альфа-ромео», из которой вышли трое, подошли к его машине и стали о чем-то совещаться. Я дернула Гранина за рукав и указала в том направлении.

- Дружки?

- Пирожки, - фыркнул Гранин, напрягаясь.

- Не нравится мне это, - пробормотала я.

Как раз в это время девушка вынесла наш заказ. Гранин не растерялся: попросил переложить дымящуюся, только из духовки пиццу в коробку, расплатился и, взяв меня на буксир, потащил к выходу. Судя по кислому выражению его физиономии, ему это тоже не нравилось.

Вывалившая из «альфа-ромео» троица как по команде обернулась на звон псевдоразумного колокольчика. Тот, что был с фотоаппаратом, уже смотрел на нас сквозь объектив. У него настолько торчали скулы, что, казалось, дотронешься до них и порежешься. Как он еще сам себя не порезал?

- Убери камеру, мужик, - рявкнул Гранин, держа коробку с пиццей так, будто при первой возможности собирался швырнуть ее в кого-то. Вообще-то Гранин едой не расшвыривается и не видит ничего постыдно в том, чтобы облизать тарелку после сытного обеда. Но кто знает, может, он пойдет на такие жертвы ради меня.

- Повежливее, ладно? – попросил мордоворот в сером гольфе. Сразу становилось понятно, что он здесь исключительно для антуража. Выражение его лица не свидетельствовало в пользу наполнения его черепной коробки; на затылке торчал мальчишеский вихор.

- С таким, как ты, Герасим? Не смеши дядю.

Брови мордоворота сцепились на переносице, обозначив отчаянную работу мысли. Двое других, не смотря на уступающие габариты, выглядели отнюдь не мелкими сошками – все из-за светящегося в глазах интеллекта. Все трое стояли в стороне и наблюдали, как мы садимся в машину, не делая попыток помешать нам. Вспышка щелкнула еще пару раз. Я позволила себе оглянуться, когда Гранин нервно вырулил на дорогу и вклинился в поток машин. Скуластый – тот, что с камерой, - наклонился и что-то говорил поджарому типу. Поджарый усмехнулся. Оба смотрели нам вслед. Мордоворот потерял ко всему интерес и был занят ввинчиванием своего грузного тела на переднее сиденье «альфа-ромео». Жизнь определенно поставила перед ним задачу не из легких.

- Да уж, - поджал губы Гранин.

- Они не похожи на парней, скажем, из местной газетенки.

- Особенно тот здоровенный потц, - поддакнул он. – Готов спорить, он не может без ошибок написать собственное имя.

- Зато, ручаюсь, можете пересчитать кому угодно ребра.

- Ладно, Рит, куда едем? Пицца скоро остынет.

Он не предал этому такого значения, как я. Когда Гранин голоден, он не придает ничему значения.

Я предложила проехаться к набережной. Гранин заглушил двигатель на стоянке напротив пляжем. Со стоянки открывался великолепный вид на реку и застроенный берег Острова. Пляж был занесен снегом и безлюден. Прибрежные кафе пустовали. Печка в машине работала на полную мощность, но Гранин, похоже, все равно мерз. Я откусила от треугольного куска пиццы пару раз и окончательно потеряла к еде интерес. Чахлые лучи солнца продолжали нырять в темные воды реки, однако вскоре и они были проглочены тучами. Я все думала о троице, встретившей нас у пиццерии.

- Ты не будешь доедать? – Гранин указал на кусок пиццы со следами моих зубов. Я покачала головой. Он деланно негодующе сунул кусок обратно в коробку. Я невольно улыбнулась.

Мы слушали радио и любовались рекой. Прокуренный голос Уна Бомбера струился из динамиков, словно смола из древесной коры:

- Такой уж у меня пунктик, мои любознательные. И я тоже не уверен в том, что продукты на моей тарелке никогда не подвергались генной модификации. После закона о защите интересов производителей, мы не можем быть уверены ни в чем, даже во всеми любимом консервированном горошке. Зеленый горошек отныне стал неверной женой, которая начала ходить на сторону…

Учитывая состояние дорог после ночного снегопада, к Морозову было решено выехать за полчаса, чтобы уж наверняка не опоздать.

Офис Морозова располагался на первом этаже в одном из выходящих на проспект домов. Квартиры и офисы в этих домах стоили целое состояние. Перед офисом на небольшой стоянке, врезанной в тротуар, были запаркованы несколько тяжеловесных роскошных авто. Гранин остался дожидаться меня в машине: опустил сиденье, вытянул ноги, закинул руки за голову и блаженно закрыл глаза.

Меня приветствовала симпатичная секретарша в аккуратненькой кремовой блузке, со стрижкой «каре» и пухлыми рыбьими губками. Только я открыла рот представиться и сказать о назначенной встрече, как она опередила меня, предложив провести в кабинет Морозова. Как бонус, из-под резко очерченной челки мне была дарована обезоруживающая улыбка. Будь на моем месте мужчина, он бы сказал примерно следующее: «Забирайте меня с потрохами и эксплуатируйте, как хотите, милочка».

Если офис являл собой лакомый кусочек, то кабинет Морозова был глазированной вишенкой на торте. Обезоруживающая Улыбка прикрыла за собой дверь. Это можно было считать началом утечки денег из моего кармана. Сам Юлий Морозов полностью соответствовал убранству кабинета, затаившись в нем наподобие хамелеона. И кабинет, и Юлий Морозов были отличным дополнением друг к другу.

При моем появлении Морозов вскочил из-за стола, обошел его и уже спешил ко мне с протянутой рукой. Я немного волновалась, но рукопожатие действует на меня подобно тычку под ребра. Затем он предложил располагаться с комфортом и спросил, не желаю ли я кофе. В общем, стандартный набор.

Получасом позже, кинув мне в ноги моток спутанных обещаний-гирлянд, вежливо положив руку мне на спину, Морозов провожал меня к машине. Сомневаюсь, что он каждого клиента провожает к машине. Я, по-видимому, должна чувствовать себя особенной. Но не чувствовала.

Да, он согласился вести мое дело. Выслушав меня, он склонялся к мысли, что Деревские были наняты кем-то, и подосланы в «Темную сторону» с вполне понятной целью: разбить мою репутацию в щепки. Это в точности повторяло то, к чему склонялась я, и неприятный холодок пробежал по рукам. Оставалась самая малость – найти сему доказательства.

17

Коматозность в чем-то похожа на хлопья для завтрака со сниженной калорийностью: вы ожидаете чего-то большего, на деле – ничего особенно. Ну, почти «ничего особенного», беря во внимание тот немаловажный факт, что на моем затылке больше не было никакой дыры, мою новую устойчивость к холоду и восстановившееся зрения. По-моему, у меня также улучшилась реакция, и я стала чуточку сильнее. Что продолжало беспокоить меня, так это то, что где-то в моей черепушке, возможно, осталась пущенная Быком пуля. Но что я могу с этим поделать? Кабинет рентгена отныне был для меня запрещенной территорией. А что на счет металлоискателей? Пусть треклятые металлоискатели катятся к хренам кошачьим, решила я.

Гранин отвез меня домой. Потрясая у меня перед носом ключами от машины, он сказал, чтобы я, чуть что, звонила ему. «Чуть что» прозвучало с напором. Я заверила его, что он может рассчитывать на незапланированный расход бензина в самое неподходящее время суток. Дело, впрочем, вовсе не в авто, а в том, что сейчас во всем Пороге Гранин был единственным, кому я могла доверять. Эдуарда в расчет не берем – он в Кварталах, значит недосягаем. По крайней мере, без острой надобности я в Кварталы ни ногой.

Оставшиеся куски пиццы Гранин забрал с собой, пообещав разогреть их в микроволновке и умять на ужин.

Вечерело. В квартире было темно и тихо. На ходу выныривая из туфель, я прошла прямиком в спальню и замерла возле окна. В окнах высоток вспыхивал свет, вместе с ним – десятки наряженных елок; лампочки подмигивали всеми цветами радуги. Искрящийся в свете уличных фонарей снег придавал картине некий торжественный подтекст. Вдруг захотелось оказаться в тесном семейном кругу. Захотелось Нового года, пахнущего хвоей, бабушкиной выпечкой, папиными сигарами, ванилью, молочным шоколадом, морозцем, который приносят в дом гости, томящимся в духовке золотистым картофелем, жжеными гирляндами… Я могла продолжать и продолжать список. Но мне вспомнился случай, благодаря которому жженые гирлянды стали столь яркой ассоциацией к Новому году.

Так уж было заведено в семье Палисси, что каждый раз, когда наступало время зимних праздников, и папа приволакивал в дом елку, что-то случалось: то ли с елкой, то ли с Владом, то ли с ними обоими. Однажды отец за несколько часов до боя курантов был вынужден везти вопящего Влада в больницу с застрявшими в физиономии осколками керамического деда Мороза, на которого братец свалился в угаре веселья. К слову, на его лице до сих пор видны три маленьких шрама.

В тот Новый год все шло по накатанной схеме: мама шипела брату, чтобы он отошел от елки, угрожая папиным ремнем. Я беспечно наблюдала за разворачивающимся действом, возясь с новой куклой (которой брат буквально через пару дней скрутил голову и подкоптил руки и ноги). Дураковато хихикая и игнорируя мамины посылы, Влад крутанулся и запутался в гирляндах. Я хорошо помню этот момент, будто он запечатлен на фотографии, а сама фотография пришпилена на самом видном месте в моем мозгу. Мгновение брат балансировал на одной ноге, затем пошатнулся и тяжело рухнул вместе с елкой. Треск, мигание гирлянд, грохот разбивающих елочных игрушек. Одинокий крик мамы, выводящий всех из ступора. Все, визжа, рванули к погребенному под хвойным гигантом вопящему Владу. Это надо было видеть! Влад оказался целехонек, поэтому за мамочкиным испугом накатила ярость. Брат потом зверски долгое время не мог сидеть на заднице. Ах, старые добрые времена!

Улыбаясь воспоминаниям, я постояла еще некоторое время у окна, потом задернула штору и включила ночник.

Сколько себя помню, я всегда сплю с включенным ночником. Менялись ночники, но страхи, а вместе с ними и я, оставались прежними. У меня нет боязни темноты, меня напрягает то, что может таиться в ней. Не знаю, заклеймила я себя или нет, но иногда потусторонние гости, словно осы, чующие запах барбекю за многие километры, находят меня. Одни приходят просто посмотреть и уходят, другие становятся настоящими занозами в заднице, третьи могут напасть. Время от времени я прохожу по квартире со свечой, но жизнь полна сюрпризов. Ночник помогает сгладить сюрприз, сделать его менее, черт побери, сюрпризным.

Было начало четвертого. Переодевшись в майку и шорты, я поставила будильник на восемь вечера, залезла под одеяло, откинулась на подушку и закрыла глаза. Я отрубилась быстрее, чем Бабур Околоцветник со своим пулеметным произношением досчитал до десяти.

Я стояла под вечерним беззвездным небом. Вокруг, опрокидываясь за горизонт, было поле с черной, обожженной землей. Впрочем, на поле кое-что все же росло. Подобно каплям крови, оно было усеяно клубникой; ягоды были крупными и налитыми, в то время как кусты – высохшими, чахлыми. Я наклонилась, чтобы сорвать ягоду, но пальцы прошли сквозь нее, по руке потекло что-то теплое. Я поднесла руку к глазам. Это была кровь.

Я открыла глаза и уставилась в потолок, силясь понять, что меня разбудило. Дыхание было учащенным, на лбу выступила холодная испарина. Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, когда раздался повторный звонок в дверь.

Ночник заливал стол и часть пола теплым и желтым, как масло, светом. Я глянула на часы. Без десяти восемь. Взлохмаченная и не до конца проснувшаяся, я вышла в коридор, включила свет и подошла к двери с намерением заглянуть в глазок… Черт! Я хотела проигнорировать незваного гостя, когда услышала из-за двери:

- Рита, я знаю, что вы дома.

Шумно втянув воздух сквозь зубы, я прислонилась к стене и сложила внезапно задрожавшие руки на груди. Ну разумеется, для таких, как этот тип, вшивый домофон не проблема!

Несмотря на то, что Эдуард был лучшим другом Влада, ко мне он обращался исключительно на «вы». Да, он – исключение из сложившейся традиции: друг брата, который не стал моим другом. Пожалуй, это громко сказано, поскольку я не испытывала к нему негатива. Скорее, осторожность.

Влад знал Эдуарда еще при жизни, однако проглоченное зерно вопреки всему укрепило их дружбу. Нестандартная парочка. Уезжая, Владислав традиционно просит Эдуарда присматривать за мной, а самое гнусное заключается в том, что они даже не пытаются скрыть это от меня.

Закладываюсь на что угодно, что я уже знала причину его визита.

- Вообще-то я отдыхала. Вы меня разбудили. – Я не погрешила против истины.

- Обещаю, я ненадолго.

Как пить дать, Эдуард улыбался. Он любил улыбаться и говорить одновременно. Нет, это не работа на публику, а привычка не терять лица даже перед самим собой. Кто я такая, чтобы осуждать его за это?

- Я не в настроении принимать гостей.

- И все же настоятельно рекомендую впустить меня. Ваши соседи скоро начнут интересоваться источником шума.

- Значит, уважаемый источник шума, уходите, пока не поздно.

- Мне надо с вами поговорить.

- А мне – выспаться.

- Хотите вы этого или нет, так или иначе, я войду в эту дверь.

Этим он добился должного эффекта. Зная, что его слова никогда не расходятся с поступками, я провернула ключ в замке и, приоткрыв дверь на длину цепочки, выглянула в подъезд. Красив как полубог, ни дать, ни взять, промелькнуло в голове.

Эдуард заискивающе улыбнулся, и мои челюсти сиюминутно свело в спазме, будто я выпила лимонный сок. Он надавил на дверь – совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы порвать цепочку, будь на это его воля. Я была вынуждена сдаться и, хмурясь, отступила в глубину коридора. В чистой одежде, но с грязными мыслями, один из самых влиятельных коматозников города вырос на пороге моего дома.

Человеку требуется тридцать секунд, чтобы составить представление о собеседнике, и пять лет, чтобы рассеять первое впечатление. И это представление почти полностью основано на том, как человек одет. Я познакомилась с Эдуардом около пяти назад, но представление до сих пор не рассеялось. Не сказать, что оно было составлено целиком в пользу Эдуарда.

Я сфокусировала взгляд, и поняла, что нас разделяют уже не пара-тройка метров, а сантиметры. Вобравшее холод коричневое пальто коснулось моих голых ног, по коже побежали мурашки. Эдуард наклонился и коснулся губами моего лба. Я стояла как вкопанная, от потрясения разучившись дышать и даже не обращая внимания на зуд в носе, будто туда сыпанули перца. По молчаливому согласию все это время мы держались на расстоянии вытянутой руки. А сейчас, впервые за пять лет нашего знакомства, я вдруг чувствовала его дыхание у себя на лице, а сквозь тонкую майку – исходящий от него холод. Тонкую трикотажную майку. Захотелось ссутулиться и прикрыть грудь руками. Но я не сделала этого – все мысли были вытеснены осознанием того, почему он дотронулся до меня. И вмиг момент потерял всю удивительность и новизну.

Удивительность и новизну? Черт бы меня побрал за такие характеристики.

- Влад оторвет тебе голову, - буднично сообщил Эдуард, впервые обратившись ко мне на «ты». Мне показалось, он хочет оттолкнуть меня. Я никогда не видела его таким… злым? расстроенным? разочарованным? Его лицо оставалось безмятежным, но глаза метали молнии. – А потом оторвет ее и мне.

- Влад не настолько трудолюбив, - сказала я и не узнала собственный голос. Прислонившись к двери в ванную, я сползла на пол и застыла там дрожащим комком. Конечно, я все поняла. – Как ты узнал?

- Птичка на хвостике принесла, - ответил он мрачно. – Вообще-то я не верил до последнего в эти слухи…

- Слухи?

Эдуард скривился как от пощечины:

- Слухи, что прошлой ночью ты проглотила зерно.

Слезы хлынули из глаз. Я накрыла лицо руками и, всхлипывая, поняла, что отвратительна сама себе. Пережитое тяжеленным мешком свалилось на плечи, не давая возможности набрать полную грудь воздуха.

- Пожалуйста, Эдуард, - сказала я, - не говори ничего Владу. Придет время, и он сам обо всем узнает. Ты не представляешь, как он сейчас все усложнит.

Какое-то время мы оба молчали, травились в неуютной тишине, разбавляемой моими всхлипами и шмыганьем носом. Он не делал попыток утешить меня, а я не делала попыток разозлиться на него за это.

- Хорошо, - наконец кивнул он, - я ничего не скажу ему. По-крайней мере, от меня он этого не узнает.

- Спасибо, - выдохнула я.

И что-то протянулось между нами, что-то, от чего мне захотелось броситься к нему и рыдать, уткнувшись ему в грудь. Я холодно отношусь к демонстрации слабостей, и никогда не увлекалась этим. Но прошлая ночь наложила свой отпечаток, хорошенько пнула меня под зад, вышвырнула в коматозность. Слишком много нервов, слишком много тех, кто хочет погрузить в вас зубы и выкусить кусок. Любой не выдержит и расклеится.

- Будешь кофе? – почти ровно спросила я, беря под контроль голос.

Эдуард помог мне подняться. Ноги были тряпичными, коленки дрожали. Еще пару дней дрожащих рук, ватных ног и слез, и меня можно списывать со счетов как ненужную рухлядь. Следовательно, пора надевать ежовые рукавицы.

- Спасибо, не откажусь.

Не снимая ботинок и пальто, он прошел в комнату и расположился на диване. Наверное, не планировал долго задерживаться. Может, ему было противно находиться здесь после того, что я только что устроила. Может, он был более высокого мнения обо мне, а я взяла и сбила планку своей крутости, продемонстрировав свою слабую сторону. Это задело во мне струну и к моменту, когда я умылась холодной водой и тщательно растерла зубной щеткой десна, во мне клокотало раздражение. Как я могла выставить себя такой дурой! Да еще перед кем! Вдруг мысль о Владе и его гневе стала почти приемлемой.

Я постелила салфетку на стеклянную столешницу журнального столика и поставила на нее чашку. А сама, выдерживая дистанцию, села в кресло. Свет торшера прибивал тени к полу подобно тому, как дождь прибивает к земле пыль. Атмосферу вполне можно было назвать уютной, даже романтичной (что за черт?), если бы не отстраненное выражение на физиономии Эдуарда.

- Во что вы впутались, могу я узнать? – спросил он, перескакивая на «вы».

О да, сеанс откровений окончен.

Я не пыталась сгладить резкость в голосе:

- Спросите у птички, пусть она принесете вам и это на хвостике. А за подтверждением врывайтесь в мой дом, добро пожаловать.

По воздуху пошли нехорошие вибрации. Эдуард не донес чашку до своего лепного рта, его взгляд впился в меня. Меня спас зазвонивший телефон. Не извинившись, я вышла из комнаты и подняла трубку.

Звонила Диана, моя крестная. Он спросила, как у меня дела, конечно же, имея в виду ситуация с «Темной стороной», и предложила приехать к ней. Я глянула на часы: начало девятого. В любом случае, я не знала, куда себя деть, уж конечно не продолжать играть в молчанку с Эдуардом, а посему пообещала, что скоро буду. Коли Диана в курсе происходящего, следовательно, новость не замедлит выплеснуться из динамика телефонной трубки заграницу к родителям. Как вариант, можно попробовать убедить ее, чтобы она повременила играть роль птички с длинным хвостиком. Хотя я и сомневалась, что из этого что-то выйдет.

Я натянула джинсы, футболку, поверх свитер с v-образным вырезом, волосы расчесала, собрала в «хвост» и вышла к Эдуарду.

- Мне надо уехать, - объяснила я.

- Одна вы никуда не поедете.

- Отлично. Только вас мне не хватало дома у крестной. Будете с таким же кислым видом сидеть в сторонке?

Конечно же, я сказала это для красного словца – у Эдуарда был отнюдь не кислый вид. Не смотря на гладкое, чуточку отрешенное лицо, мне почему-то казалось, он вот-вот сорвется и наорет на меня. В этом разница между Эдуардом и моим братом: будь Влад на его месте, он бы давно свирепствовал. Но Эдуард был крепким орешком, крепче, чем я предполагала. Он встал с дивана и оправил пальто – четкий отработанный жест.

- Одной вы не поедете, - повторил он и вышел. Я даже ничего не успела сказать ему вдогонку.

Чашка кофе осталась стоять нетронутой.

- Круто. Только кофе перевел, - ворчала я уже в пустоту. Пустота отвечала звуками активной жизнедеятельности соседей.

Ругая себя последними словами, я зашнуровала замшевые ботинки, прихватила ключи и вышла вслед за Эдуардом. Градусник показал минус четырнадцать, но я даже не потрудилась накинуть куртку.

Артур стоял у чернильной «ауди», сцепив затянутые в грубые кожаные перчатки руки. Обыкновенная мера предосторожности, которая, впрочем, потеряла свою актуальность не позже чем вчера между восьмью и десятью вечера, когда я проглотила зерно. Мы познакомились с Артуром во время одной из наших с Владом вылазок в эдуардовов ресторан «Ананасы в шампанском». И я сразу прониклась к парню симпатией.

Помимо того, что Артур был правой рукой одного из самых влиятельных коматозников города, так еще и стыдился своей не совсем человеческой натуры. Все мы миримся со своей минус человеческой начинкой, но Артуру дерьма пришлось хлебнуть в большей степени. Он термозависимый и, чтобы не загнуться, каждый месяц нуждается в тонком человеческом тепле. Он не копил свои мелкие жизненные обиды, но жизнь обтесала его, поиграв его генами, сделав из него элемента, отторгаемого социумом. Я понимаю парня, поскольку сама нечто вроде неприживающейся конечности.

У меня был опыт прикосновения Артура, года два назад. Виновата была я, но влетело Артуру. Помню то ощущение… Ощущение было таким, словно из-под его кожи под мою полз холод, простите, Холод. Следующее, что запомнилось, была чашка горячего шоколада, поднимающийся от нее жар бил в лицо. Я сделала глоток, другой, постепенно одеревенение стало проходить, я начинала слышать. Чуть позже был горячий душ, и сон с пододвинутым к постели обогревателем. После отдачи тепла я не могла согреться еще пару дней. Скверный опыт, кроме установки «не размахивай руками вблизи термовампира» он мне ничего не дал.

- Привет, Артур. Вряд ли ты теперь навредишь мне этим, - сказала я, кивнув на его руки в толстых кожаных перчатках. Во мне не осталось тонкого тепла. Тепла, в принципе. Нагреться я могла в душе, но тело постепенно остывало, и на ощупь вновь становилось как прохладный шелк.

Эдуард открыл дверцу и ждал, когда я сяду в машину. Не лицо, а ледовая поверхность. Боюсь, однажды Эдуард спятит, если не будет давать выход своим эмоциям. Естественно, выход эмоциям надо давать без свидетелей, не берите с меня пример.

- Привет-привет, - Артур широченно ухмыльнулся. – Как дела?

Я показала ему два больших пальца, мол, все феерично.

- Артур знает, - рявкнул Эдуард. Рявкнул? А я таки довела его. Сомнительная радость от победы. – Садитесь в машину.

Я еще какое-то время потопталась на месте, зля его. Когда Эдуард, наконец, захлопнул за мной дверцу и сел на переднее пассажирское сиденье, его плечи и затылок были напряжены до предела. От повисшего в воздухе напряжения у меня разве что не электризовались волосы. Благо, ехать было недалеко.

18

Диана отступила от двери, при этом глядя мне за спину. Увидев ее, я сразу же поняла, что-то не так, чертовски не так. То, что я приняла по телефону за волнение, на деле оказалось колированным чистейшим страхом, который не имел решительно никакого отношения к моим проблемкам. Страх преобразил ее, она осунулась и сразу постарела лет этак на десять. Судя по красным глазам, она недавно плакала.

- Кто это? – спросила она.

Я не стала оборачиваться на Эдуарда, просто коротко кивнула в его сторону.

- Друг. Диана, что случилось?

Крестная внезапно оглянулась, но ничего не ответила. Отошла от двери, пропуская нас внутрь. От повисшей в квартире тишины гудело в ушах.

В зале беззвучно работал телевизор, и мигающий отсвет ложился на паркет. Налипший на ботинки снег начал таять, образовывая на паркете маленькие лужицы. Я шаркнула подошвой и переступила с ноги на ногу, глядя на крестную. Меня начало подташнивать. Что-то здесь происходило, причем что-то очень, очень нехорошее. Однако никто не спешил посвящать меня в это.

- Диана? – позвала я.

Она сцепила руки у груди и нервно выкручивала пальцы, в уголках ее глаз появились слезы.

- Что… - я запнулась.

Свечение телевизора заслонила тень. Я должна была отреагировать, но продолжала стоять с приоткрытым ртом и повисшим на кончике языка вопросом. Яркий свет обжег глаза, из-за чего я зажмурилась, а когда открыла их, то поняла, что нас стало больше.

- Здравствуйте, Рита. Как поживаете? – приятным баритоном спросил появившийся в арке мужчина.

Он криво улыбался, демонстрируя плохие желтые зубы – улыбка чемпиона породы. Одет он был неплохо, я бы даже сказала, со вкусом. Но именно подобные ему прилично одетые типы обивают порог «Темной стороны» с плакатами и оскорбительными посылами, так что внешний вид бывает обманчив. Узнать таких достаточно просто: загляните им в глаза. В их глазах ни что иное как вакуум.

Важный момент: в руках господин Плохие Зубы держал двустволку.

- Диана не предупредила, что у нее гости, - сказала я и сглотнула, вернее, попыталась сглотнуть. Во рту пересохло.

- Рита, пожалуйста, прости меня! Они заставили меня, я не могла…

Крестная заплакала.

- Заткни пасть, - все тем же приятным баритоном произнес Плохие Зубы и как ни в чем не бывало обратился ко мне: - Это и задумывалось, как сюрприз.

- Какой же сюрприз без воздушных шаров и хлопушек?

- Эй, Игорь! Слышал, что она только что сказала? Что мы должны были встретить ее с шариками и хлопушками!

- Как минимум, одно из двух мы приготовили.

Из кухни вышел второй любитель сюрпризов, которого Плохие Зубы назвал Игорем. Это был парень примерно моего возраста. Он направлял «Макаров» аккурат мне в грудь (я узнала марку пистолета, поскольку у отца такой же). Белые и мягкие на вид волосы были старательно уложены и зачесаны на пробор, словно он готовился к встрече со мной. Возможно, так и было.

Вслед за Игорем в дверях кухни отметился третий ковбой. Мне он показался наиболее опасным. У него было лицо убийцы. Лицо убийцы – четче и не скажешь. Вокруг таких, как этот, царит атмосфера страха. Я не могла представить, что у такого, как господин Опасность, есть семья. Какого каждый день видеть эту словно бы вырубленную из гранита рожу? Я отвечу: чертовски мало приятного.

- Держите руки так, чтобы мы их видели, - тоном лектора сказал Плохие Зубы.

Обращался он исключительно ко мне. Все трое смотрели на меня. Где же Эдуард?

К сожалению или к счастью, у меня не было набора правил поведения в подобных ситуациях. Я плохо понимала, как надо себя вести, просто старалась не упасть на ставших желейными ногах и продолжать дышать.

- Да-да, конечно, - я поелозила ставшим как высохший на солнце кусок водорослей языком по губам.

Игорь подмигнул мне. В другой ситуации, в любой другой ситуации это жест мог показаться привлекательным. Да, проклятие, именно так! У блондина определенно была харизма, но он задействовал ее не в том ключе. Я не без содрогания отвела от него взгляд и посмотрела на Плохие Зубы.

- Могу я хотя бы узнать, кто вы? – спросила я.

- Почему бы и нет. Мы те, кто намерен высказать вам свое недовольство, Маргарита Викторовна, - ответил Плохие Зубы, повыше вскидывая двустволку.

Он что, всерьез собирается стрелять из этой штуковины? На грохот сбежится пол дома… С другой стороны, к тому времени мне уже наверняка будет глубоко наплевать на все. Вряд ли зерно сможет сделать что-то с дырой в моей груди.

- В самом деле? И чем же я вас расстроила?

- Господь против спиритизма, а, значит, против вас, - все тем же лекторским тоном ответил Плохие Зубы.

О, это все объясняло. Религиозные фанатики, значит. Такие парни способны на многое; в последний раз это была кислота. Но сейчас они подобрались как никогда близко, к тому же под удар попала моя крестная. От мысли, что этот коридор станет последним местом на земле, где я побываю, становилось дурно.

- Хватит, вашу мать, трепаться! Покончим с этим, - это был господин Опасность. – Мне хватило трескотни этой суки, - он кивнул на Диану.

Казалось, еще секунда, и крестная упадет в обморок. Что ж, я почти угадала.

У Дианы громко булькнуло в горле, она согнулась пополам и ее вырвало. Чем именно, я не стала смотреть, ибо все мое внимание было приковано к Плохим Зубам. А вот он решил посмотреть и отвлекся. Моей шеи коснулся сквозняк. Я поняла – пора. У меня было мгновение, и я засчитала его в свои преимущества.

Сдавленно взвизгнул один из мужчин, я бы сказала – блондин. Я не стала оборачиваться, зная, что им занимается Эдуард. Я бросилась на Плохие Зубы и сбила его с ног. Ружья, правда, он не выпустил, но и не выстрелил, что тоже неплохо, согласитесь. Он был выше меня и тяжелее килограмм этак на тридцать. Однако сработал эффект неожиданности. Вначале, да. А потом козырей не стало, и я поняла, что лежу на восьмидесятикилограммовом мужчине, и что между нами зажата двустволка. К тому же, у него кошмарно воняло изо рта. Словно прочитав мои мысли, он улыбнулся, я увидела кусочки пищи, застрявшие между неровными зубами.

Плохие Зубы быстро пришел в себя, после чего последовала ожидаемая реакция. Я еще успела подумать: «Меня сейчас ударят в лицо», когда он свалил меня косым ударом по челюсти. Мне показалось, что он вмазал не кулаком, а молотком. Челюсть онемела, рот начал наполняться кровью. Я лежала на левом боку, прижимаясь щекой к холодному паркету. Меня никогда прежде не били в лицо. Я приоткрыла рот, и кровь змейкой закапала на паркет. Плохие Зубы тем временем взгромоздился на меня и занес кулак для второго удара, видимо, предпочел прелести неравного боя с девушкой мгновенному убийству. Я видела по застывшей на лице гримасе, что рукоприкладствовать ему нравилось куда больше. Вот и распинайся потом о вере, ублюдок.

Но кулак не опустился на мой нос. Внезапно голова фанатика дернулась, да так, что подбородок едва не коснулся груди. Фанатик начал заваливаться на меня. Я выставила перед собой руки и стала лихорадочно спихивать его с себя. Боже, какой же он тяжелый! Плохие Зубы уткнулся лицом в пол, и некоторое время сучил ногами, потом затих. Вокруг его головы стала расползаться большая лужа крови. Большущая. У него был проломлен череп, словно скорлупа на яйце, с тем лишь исключением, что это была волосатая скорлупа.

Я перекатилась на живот, встала на четвереньки и сплюнула на пол кровь. Меня развезло от боли и тошнило. В коридоре воцарилась тишина. Схватка была окончена меньше чем за минуту. Кто-то всхлипывал. Диана. Но я была не в состоянии даже подползти к ней. Я уселась на пол и прижала затылок к стене, пытаясь остановить карусель, в которую превратился мир.

Фанатики, Господи помилуй. Гребаные фанатики.

- Диана, - позвала я и слабо улыбнулась. – Вечер не удался, а?

- Прости меня, Рита, прости, родная… - еле слышно всхлипывала крестная.

Она решила проблему и сама подползла ко мне. Подолом халата она задела кровавый ореол вокруг головы Плохих Зубов и здорово размазала его. Теперь по образовавшейся кляксе можно было проходить тест Роршаха. Я еще подумала, что с такими темпами мы скоро все измажемся в крови. Уткнувшись мне в грудь, крестная продолжила рыдать.

- Все в порядке, вы не виноваты, - я попыталась коснуться ее головы, но движение вышло нелепым из-за дрожи в руке. – Слышите? Все в порядке.

- О, Боже, здесь все в крови! – Она сильнее вцепилась в меня.

Я не стала спорить с ней и посмотрела на Эдуарда.

В руках Эдуард держал короткий железный прут – то, чем он предположительно уложил Плохие Зубы. Я не знала, каким образом он вывел из игры двух оставшихся фанатиков, и не хотела знать. Но стоило мне об этом подумать, как мои глаза зажили собственной жизнью и стали жадно впитывать каждую деталь разбавленного тремя бездыханными телами интерьера.

Блондин Игорь лежал в позе, похожей на позу Плохих Зубов, уткнувшись лицом в паркет, подмяв под себя правую руку. Ноги господина Опасность выглядывали из прохода на кухню. К подошве его левого ботинка прилипла жвачка.

- Нельзя, чтобы это кто-то увидел, - сказала я неожиданно внятно и уверенно.

Эдуард без лишних слов достал из кармана мобильный. Я отметила, что кровь все же попала на его пальто. Если не знаешь, что это кровь, можно проигнорировать эти мелкие огрехи. Он вышел из коридора на кухню и закрыл за собой дверь, так что телу господина Опасности пришлось потесниться. Эдуард не придал этому значения. Я обняла крестную. Мы стали ждать.

Где-то тикали часы, телевизор мигал призрачным, голубоватым светом, превращая лицо Дианы в неживую маску. Типа, я выгляжу лучше.

- Скоро здесь все будет в первозданном виде, - сообщил Эдуард, выходя из кухни и подходя к нам. Прут он где-то оставил. – Диана, надеюсь, случившееся останется нашей маленькой тайной. – Было что-то киношное в том, как он произнес «маленькая тайна».

- Клянусь, я никому ничего не скажу, - кивнула Диана.

Эдуард помог ей подняться. Она смотрела на него глазами овечки. О да, Эдуард произвел на нее неизгладимое впечатление.

- А теперь разберемся с тобой.

Он протянул обе руки, чтобы переместить меня из сидячего положения в стоячее. У меня тут же закружилась голова, меня повело, я зажмурилась и привалилась обратно к стене. Наверное, я сильно побледнела, потому что Диана начала что-то взволнованно кудахтать, да только я не разбирала ни черта из-за шума в ушах – этакое действующее на нервы «шух-шух-шух». Ее заботливые пальцы касались моего лица. Лучше бы она этого не делала. Я как никогда хотела, чтобы меня оставили в покое.

- Давай-ка я помогу тебе дойти до ванной, - сказал Эдуард.

- Мы опять на «ты»? – превозмогая головокружение, спросила я.

- Смотри под ноги.

Я переступила через блондина. Диана провожала нас огромными, размером с блюдца, глазами. Близкий мне человек стал жертвой шумихи, поднятой вокруг моего имени. Это из-за меня в ее квартиру ворвались три вооруженных ублюдка. Религиозные фанатики. Если бы не Эдуард и его решение поехать со мной, день закончился бы печально. Меня повело, и я прижалась липкой от крови щекой к груди Эдуарда – то, чего так хотела час назад.

Эдуард довел меня до ванной, где я упала на колени, открутила кран с холодной водой, умылась и прополоскала рот. Сток окрасился в медный цвет. Потом он помог мне сесть на крышку унитаза. Скинув коричневое, в черный мелкий горошек тут и там, пальто и бросив его на стиральную машину, он смочил полотенце и вложил мне в руку. Я подумала о Константине и о том, как он вытирал мое лицо от засохшей крови. Кажется, это было так давно – разговор на стоянке супермаркета…

Вода шумела, создавая фон. Совсем не обязательно говорить, когда шумит вода, понимаете? Мне не хотелось говорить. Причина крылась не только в том, что в метре от меня, присев на бортик ванной, находился Эдуард. Просто с каждой секундой моя физиономия ныла все сильнее. Закрыв глаза, я приложила намоченное в холодной воде полотенце к пекущей половине лица и попыталась абстрагироваться от боли. Спешу доложить, ни хрена у меня не вышло.

Получасом позже в квартиру ввалились четверо ребят. Впрочем, «ввалились» - громко сказано. Они не шумели и не болтали зря, сразу видно, знали, чего от них хотят. Впечатляет. Я бы не рискнула ставить на то, что все четверо были коматозниками – у Эдуарда, как и у Влада, довольно обширный круг знакомств. К тому же, сложно сказать, где заканчивается владов круг знакомств и начинается эдуардов.

Диана сидела в зале и нервно крутила на пальце обручальное кольцо. Мой крестный умер десять лет назад. С тех пор крестная одна. Сын Дианы, Максим, живет отдельно с женой и годовалым бутузом. Злость и страх на миг парализовали меня. Эти фанатики нашли легкую цель. Я подсела к Диане и сказала ей, что после случившегося больше не смогу спокойно посмотреть ей в глаза. Она снова разрыдалась, крепко обняла меня и поцеловала. Насилие и горе связывают крепче любых веревок.

Эдуард настоял на том, чтобы с Дианой остался один из прибывших. Это был рослый парень в объемистой кожаной куртке с поднятым воротником. Бог знает, какое оружие он прятал под курткой. Известно одно: с таким защитником Диана может засыпать спокойно. Хотя я и чувствовала себя дерьмом, но обнадеженным дерьмом, ведь моя крестная теперь в безопасности. Парень в кожаной куртке окинул меня внимательным взглядом и кивнул. Я кивнула в ответ. На этом обмен любезностями был завершен.

Пол в коридоре сиял чистотой. Запачканная было стена – тоже. Пахло моющим средством с запахом лаванды. Эти парни в детстве, должно быть, любили помогать мамочкам по хозяйству. Что ж, их мамочки могут ими гордиться. Я не стала спрашивать, куда делись тела – кое-что лучше не знать.

Подъезды из-за выпавшего снега были безликими. Снег лежал на лавочках, на теннисном столе, завалил урны, песочницу и детскую горку. Тополя стонали под натужными шквалами. Я посмотрела в небо: оно было буровато-серым, светившим отраженным от города светом. Порывистый ветер бросал снежинки из стороны в сторону, словно где-то там, наверху, огромный шимпанзе баловался солонкой. Ветер больно обжигал лицо.

- Едем со мной, - предложил Эдуард. Я не стала оборачиваться, чтобы заглянуть ему в лицо. Но голос его прозвучал преспокойно. В Кварталы? На территорию Кудрявцева? Ну нетушки.

- Нет, - я качнула головой, поправляя накинутое на плечи пальто. Пальто, скорее, была данью джентльмену в Эдуарде, ибо необходимости в этом не было. Я могла справиться с холодом и даже – что я доказала, спустившись по лестнице без помощи Эдуарда, - со слабостью. – Это будет лишним.

- К крестной ты тоже порывалась поехать одна.

- Эдуард, да, я в неописуемом долгу перед тобой. Но я не поеду в Кварталы. Я поеду домой, приму душ и, если кошмары не будут мучить, посплю. Что-то подсказывает мне, что на сегодня развлекательная программа окончена.

Эдуард промолчал. Недосказанность повисла между нами, но я терпеливо ждала. Двигатель работал бесшумно. Фонари, иллюминация проносились мимо. Артур уверенно вел машину сквозь метущий снег.

- Я могу прислать кого-то, кто остался бы с тобой, - сказал Эдуард, глядя перед собой, на дорогу.

- Не сомневаюсь, что можешь. Но – спасибо, не стоит.

Вот и все, что мы сказали друг другу за время дороги к моему дому. «Ауди» мягко въехало во двор, и остановилось под стонущим кленом, красный свет задних фар плеснулся на снег. Воцарилась тишина.

- У тебя есть мой номер, - сказал Эдуард. Он вышел и стоял рядом со мной. Я отдала ему пальто, которому теперь не помешала бы химчистка.

Я ответила – да, есть. Попрощавшись с ним и с Артуром, вжимая голову в плечи, щурясь от обжигающего ветра, я заторопилась домой.

Домофон запиликал, и я дернула на себя железную дверь. На третьем этаже звенели ключами и топтались на площадке. Я остановилась возле почтовых ящиков. Нет, я определенно не в настроении выдавливать из себя вежливое «здравствуйте», когда моя физиономия все утро маячила с экранов телевизоров, а час назад стала полигоном для кулака фанатика. Мои соседи и без того в восторге, что живут с Ритой Палисси в непосредственной близости. Зачем лишний раз напоминать им об этом?

На третьем бахнули дверью, и я, не чувствуя под собой ног, буквально взлетела на четвертый этаж. Если вы никогда так не делали, значит, вам повезло с соседями. Или с профессией. Закрыв за собой дверь, я привалилась к ней спиной, и какое-то время переводила дыхание.

Когда тьма обрела очертания предметов мебели, я включила свет, расшнуровала ботинки, стянула с волос резинку и босиком прошлепала в ванную. Открутив воду, я встала перед зеркалом, и некоторое время внимательно рассматривала причиненный лицу ущерб: левая половина лица покраснела, назревал синяк, губа разбита, кровь запеклась в уголках рта. Будем надеяться, что к завтрашнему утру мое коматозное начало возьмет свое. Я осторожно почистила зубы, чтобы избавиться от тошнотворного привкуса, затем приняла душ. Десятью минутами позже, стиснув зубы, натягивала майку. Люблю майки за их универсальность. Оставшиеся на коже капельки воды мгновенно впитались в ткань.

Без десяти минут полночь зазвонил телефон. В моем положении лучше не игнорировать звонки, особенно во время, когда нормальные люди давно отдыхают. Я рванула в спальню и выудила трубку из-под вороха подушек.

- Рита? Алло!

«Алло» прозвучало как «алло-у». В груди что-то шевельнулось.

- Да, это я.

- Рита! Как я рад слышать тебя! Алло!

Скопившаяся во рту слюна готовилась проделать путь от уголка моего рта к ключице. Я знала только одного человека, который, звоня, может сто раз повторить свое фирменное тянущееся «алло-у». Скверная телефонная связь исказила его голос, но «алло-у» было как удар под дых.

- Папа.

Ну вот, сейчас на меня посыплются камни.

- Что у тебя там творится? – гаркнул папа и в динамике трубки затрещало. Как вы сами уже догадались, Влад перенял манеру вести телефонную беседу именно от папочки. – Мама места себе не находит, чемодан начала собирать, кричит, что завтра же вылетает в Порог!

Это так похоже на нее, на мою маму. Я поняла, что надо что-то сказать, причем, немедленно, иначе не сносить мне головы, которую заботливо отгрызет мама, прилети она в Порог. Вдруг эта проблема затмила все остальные и встала на повестке дня.

- Папа, не надо сюда маму. Ни в коем случае!

До меня донесся приглушенный помехами, но с безошибочно угадывающейся ноткой истерики и каленого железа, голос мамы:

- Витя, скажи ребенку, чтобы завтра встретила меня в аэропорту.

- Вот возьми и сама скажи ей! Ребенок, между прочим, не хочет, чтобы ты к нему летела! – даже не убрав трубку ото рта, выкрикнул папа. Я поморщилась. Я и забыла, насколько громко он умеет кричать. Затем он снова обратился ко мне, понизив голос до безопасного для барабанных перепонок уровня: - Рита, объясни, что происходит. Что это за липовое обвинение? Наташа, успокойся, Рита сейчас все объяснит. Я тебе уже сто раз говорил, что все эти заголовки в интернетах и в новостях не что иное, как бред сивой кобылы, да, дочка?

Я продолжила говорить, когда убедилась, что голос меня не подведет и не сорвется на полушепот:

- Все, о чем я прошу, чтобы мама никуда не летела.

- Это от тебя в детях дурные наклонности! – неистовствовала мама, следуя по проторенной дорожке. – Из-за тебя наш сын ударился в криминал! Из-за тебя наша дочь занялась спиритизмом!

Я невидящим взглядом смотрела перед собой и невольно задалась вопросом: а что будет, когда они узнают, что я коматозник? Интересно, к кому припишут эти мои новые наклонности?

- Ей-богу, Наташа, взрослый человек, а такую чушь мелишь! Рита, алло-у, ты меня слышишь?

- Дай маме трубку, я русским языком объясню ей, что здесь и сейчас она будет мне только мешать.

- Да не поймет она твой русский, - фыркнул отец. – Все равно никуда она не полетит.

- Витя, что ты такое говоришь! – Мама была неукротима. Что-то разбилось. Да, черт побери, мама у меня именно такая. – Да как ты смеешь запрещать мне…

- Постой, я перейду в другую комнату.

Мамины крики отрезала захлопнувшаяся за отцом дверь. Неожиданно послышалось какая-то возня и угрожающий рык Цезаря, который я узнала бы везде.

- Ану пошел отсюда, Маленькая Жопа! – Ничего не изменилось: папа так и не отказался от этой оскорбительной клички. Он все так же терпеть не мог маминого мопса, а пес, в свою очередь, ненавидел его. Впрочем, я склонна считать, что Цезарь ненавидел всех, кроме мамы. В маме он души не чаял.

- Папа, выслушай меня внимательно, - попросила я.

- Я тебя слушаю.

- Что бы обо мне не писали и не говорили, не верьте ничему. Меня подставляют. Но у меня все схвачено, под контролем, иными словами. – Я сглотнула. Я заставляла себя думать, что у меня все схвачено, но какая-то часть меня была уверена в обратном, и готовилась к худшему.

- Не нравится мне все это, - папа зацокал языком. Я буквально видела, как он качает головой и хмурит густые темные брови. – Что будет с «Темной стороной»?

- Все с ней будет хорошо, - ответила я. Черт бы меня побрал.

- Ты же знаешь, Рита, как сильно мы любим тебя и Владислава. Мы давно разрезали все пуповины и отпустили вас в свободное плавание. Но помнишь, о чем я тебя как-то попросил?

- Принимать обдуманные решения и беречь себя, - сказала я с внезапной хрипотой в голосе. Кажется, кто-то сейчас будет плакать.

Мы попрощались, и я медленно отложила трубку. Руки дрожали, вряд ли я смогла бы сделать и два шага, неся яйцо в чайной ложке без того, чтобы оно не разбилось. Никогда не любила глупые эстафеты. И не менее глупые слезы.

Я не уловила момент, когда провалилась в сон. Но, в общем, это случилось. Все лучше, чем чувствовать себя в таком же жестком, как кулак религиозного фанатика, соприкосновении с реальностью.

19

Открыв глаза, я первым делом подумала о том, что это был не сон: Плохие Зубы, дуло двустволки, кровь на паркете. С добрым утром! Да и утром ли? С зашторенным окном и включенным ночником не понять. С таким же успехом сейчас могла быть и ночь. Я поднесла руку с часами к глазам: шесть утра. Телефон тем временем продолжал блеять. Я сообразила, что от меня требуется, и вылезла из-под одеяла. Телефон разрывался, заваленный горой подушек. Высветившийся номер был мне незнаком.

- Алло, - сказала я сипло и, прокашлявшись, добавила: - Я слушаю.

- Ну наконец-то!

- Юлий? Вы знаете, который сейчас час? – Потом до меня дошло: - Что случилось?

- Я на ногах с четырех утра, и продолжаю делать все, что в моих силах, но, боюсь, мне их не остановить.

- Не остановить? – попугаем повторила я. – О ком вы говорите?

Похоже, Морозов был взвинчен не на шутку:

- О Деревском и этом мерзавце, который смеет называть себя адвокатом, о ком же еще!

Я опустилась на краюшек кресла, полностью проснувшись. Ощущение, словно на меня вывернули ведро ледяной воды. Кровь застучала в ушах.

- Говорите, - отчеканила я.

- Ситуация такова: ночью был получен орден на обыск «Темной стороны» с изъятием всех документов. При необходимости вы будете арестованы. Можно подумать, что это акция устрашения, но так как они не предпринимали до этого никаких конкретных действий, то, полагаю, за этим стоит больше.

- Какого черта? – забормотала я, качая головой как китайский болванчик и не в силах остановиться. – Когда они получили ордер? Что, судья ночью подписал?

- Я не буду говорить по телефону об этом субъекте, но для ребят, если таковые прослушивают линию, скажу следующее: мальчики, пока вы в поте лица трудитесь – если это, конечно, можно назвать трудом, - этот баран, так называемый судья, всю ночь оттягивался в сауне, а заодно и черкнул ордер на обыск. Почему бы и нет? Ведь он бланки носит с собой и использует их по мере поступления в карман кругленькой суммы!

- Гадство, - выдохнула я, запуская пятерню в волосы. – Гадство!

- Здесь замешены не пешки, Маргарита. Деревский, в свою очередь, не настолько умен, чтобы организовать все это. Как я вам уже говорил, я склоняюсь к мысли, что кого-то весьма влиятельного очень интересуете либо лично вы, либо ваш бизнес.

Я вспомнила недавние угрозы Громова и зарычала:

- Фамилия «Громов» вам ни о чем не говорит?

- Не по телефону, Маргарита. Скажу лишь, что не исключено.

- А кто там еще был в сауне? – озлабливаясь, рявкнула я.

- Рита, не по телефону, - повторил Морозов. – Но мой вам совет: сейчас в офис за документами, а потом – держитесь подальше.

Морозов просто так ничего говорить бы не стал.

- Все поняла.

- Всего хорошего, Рита. Буду продолжать заниматься вашим делом. Не дайте себя запугать.

Пошли гудки. Я стиснула трубку в руке. Потом разжала пальцы, один за другим, и уставилась на появившиеся на черном матовом корпусе трещины. Хорошо, коматозность сделала меня чуток сильнее, и что с того? Ровно секунду я таращилась на трещинки, затем набрала номер Федора Гранина и выложила ему ситуацию в двух словах. Я боялась опоздать. Он сказал, что подъедет ко мне в кратчайшие сроки.

Я бросилась к шкафу, вытащила из его глубин вместительную сумку и побросала туда кое-что из вещей. В зеркале мелькнуло мое отражение, подсвеченное со спины густым желтым светом ночника. Я замерла и коснулась кончиками холодных пальцев щеки. Ни царапинки!

В спешке натянув джинсы, черный свитер под горло и куртку с капюшоном, я перекинула через плечо сумку, потом еще одну сумку, поменьше, кожаную, с документами и деньгами. Волосы я собрала в тугой пучок и накинула на голову капюшон. Я с горечью подумала о том, что мои папоротники теперь точно пожелтеют и осыплются. Кто будет за ними ухаживать? Все это походило на второсортный кошмар. Я закрыла дверь и бегом спустилась по лестнице; любой звук, в основном шорох сбиваемых ветром с крыши шапок снега, пропускал по позвонку жар и заставлял шею и спину покрываться мурашками.

Была настоящая метель. Из-за роящегося снега небо казалось низким, досягаемым, словно достаточно привстать на цыпочки, чтобы поковырять в нем пальцем. Опустив голову, я шла на стоянку, к стонущему под ветром клену, придерживая рукой обе сумки, снег скрипел под подошвами. Сумрак и непогода стояли истинно декабрьские. Я успела выкурить две сигареты, прежде чем на подъездную дорожку к дому свернуло авто Феди. Я глубоко затянулась, щелчком отшвырнула окурок в сугроб, поправила обе сумки и, пряча лицо от покусывающего снега, подбежала к нему. Плюхнулась на переднее сиденье. Сумки я поставила в ноги.

Гранин был во вчерашнем свитере и спортивных выдутых на коленках штанах, в которых он, по всей видимости, спал. Штанины торчали из мощных фирменных ботинок. Его прическа не поддавалась классификации. Что-то среднее между «совиным гнездом» и «взрывом на макаронной фабрике». Нет, его волосы, черт побери, определенно живут своей собственной жизнью.

- Все, как и просил: позвонила чуть что, - я невесело улыбнулась.

Гранин был вне себя: злой, обеспокоенный и толком не успевший проснуться.

- Дерьмо, - информативно кивнул он. Не голос, а скрежет жерновов.

- Именно так. Как думаешь, кто заказал представление? – спросила я, пристегивая ремень безопасности и глядя в лобовое стекло, на дорогу. Видимость была скверной, машину то и дело заносило, но Федор вел аккуратно, выдавив около восьмидесяти километров в час.

- Как кто? Сучка Громов, конечно.

- Мы не можем это доказать.

- Можно ворваться к нему домой, привязать к батарее и силой вытянуть признание.

Я успокаивающе коснулась его предплечья:

- Тебе полезно вставать в семь утра. Утром ты настоящий генератор блестящих идей.

Спустя тридцать семь минут, что еще было неплохим результатом, беря во внимание царящий в Пороге снежный ад, я выходила из машины у задней калитки «Темной стороны». Метель усилилась, словно намеревалась стереть границу между небом и землей.

Я опасалась, как бы мы не опоздали. Но в офисе никого не было. Темно, тихо, пусто. Мы смотрели на погруженную в тени прихожую, налипший на наши ботинки и штанины снег начал таять. Свет было решено не включать. Гранин вручил мне зажигалку с фонариком, себе оставил мобильный с подсветкой.

Мы рассредоточились: он остался в приемной и занялся компьютером, а я направилась к себе в кабинет. Первым делом я подскочила к столу и принялась шелестеть содержимым ящиков. Сердцебиение застряло в горле. Сгрузив все во взятый из шкафа пакет, отсоединив ноутбук и сунув его вслед за папками, я бегом спустилась обратно в приемную. Федор уже закончил возиться с компьютером и стоял возле одного из окон, обращенных к стоянке и воротам.

- Федя, что…

Он обернулся и поманил меня рукой.

- Мне кажется или там на самом деле кто-то есть? – спросил он одними губами.

Сквозь ветви сосен, в направлении стоянки, если смотреть не в упор, а с периферии, можно было различить неясный свет. Скорее всего, Гранин со своим человеческим зрением (к сожалению или к счастью, среди нас двоих был только один коматозник) не видел этот свет, однако, будучи медиумом, что-то почувствовал. Зато я не только чувствовала, но и видела. Я схватила Гранина за руку, когда среди деревьев, будто сотканные из тьмы и снега, замелькали силуэты.

- Пора делать ноги, - выдохнула я.

Понятное дело, через центральный вход путь был заказан. Но была альтернатива. Гранин забрал пакет из моих рук. Мы бегом кинулись через приемную, в мой кабинет. Отдернув тюль, я открыла окно. Снег толстым слоем покрывал подоконник, поэтому немалая горка тут же ввалилась внутрь. Черт, мой ковер! Но не было времени вычищать его. Обеими руками я вцепилась в раму, поставила ногу на подоконник, подтянулась и нерешительно застыла.

- Что, Палисси, подтолкнуть?

Я не слишком вежливо огрызнулась через плечо и спрыгнула с почти двухметровой высоты. Отряхиваясь от снега, я встала, Гранина передал мне пакет, затем спрыгнул вслед за мной. Его прыжок вышел более… спортивным, что ли. По крайней мере, он не упал на коленки, как я. Впрочем, держу пари, в его штанины набилось изрядно снега.

С улицы голоса стали четко различимы. По дороге к калитке мне показалось, что, кроме воя ветра и мужских голосов, я слышала россыпь скрипучих смешков. Словно в подтверждение этому, где-то неподалеку мужской голос внезапно возопил:

- Мать твою! Эта штука вцепилась мне в штанину! Уберите ее, уберите ее!

- Что я тебе говорил? За полцены! – Гранин выдвинул вперед нижнюю челюсть и аж задохнулся от гордости. Я похлопала его по щеке, возвращая с Облака Гордости на землю.

Мы выехали из дворов на проспект. Пакет с документами и ноутбуком лежал на заднем сиденье. Проехав метров двести и завернув на врезанную в тротуар стоянку, Гранин убрав руки с руля, включил верхнее освещение и повернулся ко мне. Мы оба никак не могли нормализовать дыхание после утренней пробежки.

- Ну что, домой к Громову выбивать признание? – спросил он.

- Дался тебе этот Громов! Из-за тебя я увязну во всей этой истории по самые уши.

Если еще не увязла. Ладно, проехали.

- Так какие планы?

- Морозов посоветовал держать подальше. Он продолжит работать над делом, а мне какое-то время надо быть тише воды, ниже травы. Домой я вернуться не могу – меня там могут поджидать.

- Так что? – допытывался он.

- Что, что… Кварталы, - я скрипнула зубами. Выбирать было не из чего. – У меня там… гм, друг брата. Побуду некоторое время у него.

Гранин бухтел целую вечность, когда я не выдержала и не попросила его заткнуться. Он кивнул на пакет:

- А как быть с документацией?

- Спрячь где-нибудь. Я на тебя рассчитываю.

- Да-да, - он отмахнулся. Однако было видно, что моя последняя фраза пришлась ему по душе.

Федор отвез меня на Правый берег. В Кварталы. Я попросила высадить меня у кинотеатра, вытащила сумки и побрела сквозь снег. Оглянулась я лишь единожды. Он стоял у машины, в штанах с выдутыми коленками, взлохмаченный и ни с того ни с сего показавшийся мне уязвимым. Уязвимость не входила в «джентльменский набор» Федора Гранина.

Я не знала, где живет Эдуард (не хватало еще), зато помнила дорогу в его ресторан и скоро была на месте. Внешне здание было самым обыкновенным, взгляд соскальзывал с него, как с гуся вода. Вывеска «Ананасы в шампанском» не светилась. Железная дверь сливалась со стеной, правда, на ступенях снег был расчищен. Ресторан закрылся на дневное время суток.

Я нажала на вызов и принялась ждать. Полминуты спустя из маленького динамика послышался рокот, словно со мной говорила сама гора:

- «Ананасы в шампанском».

- Меня зовут Рита Палисси. Я к Эдуарду.

- Эдуарда сейчас нет.

- Видите ли, я…

Говорящая гора прервала связь.

- Хам, - проворчала я.

Сняв с плеча сумку и поставив ее в ноги, я давила кнопку вызова до тех пор, пока палец не побелел. Вновь затрещал динамик. Опережая моего не слишком говорливого собеседника, я требовательно вопросила:

- И долго я еще буду тут загорать? Слушай сюда, принц: или ты впускаешь меня, или Эдуард в самом ближайшем будущем увольняет тебя. Такой вот расклад.

Стоп, с каких это пор я прикрываюсь Эдуардом? Это озадачило меня. Дверь тем временем щелкнула отпираемым замком. Нос защекотало. Я подняла глаза. Передо мной стоял высокий плечистый коматозник в обтягивающей спортивной футболке и классических синих джинсах. Не часто увидишь китайца ростом под метр девяносто. В нем, впрочем, хватало намешанной крови. Всем своим видом он демонстрировал, что не обязан стоять здесь, и тем самым делает мне колоссальное одолжение. На мгновенно облепивший его снег ему было категорично плевать.

- Разумный шаг, - я подхватила сумку.

Каким-то непостижимым для меня образом мое запястье оказалось в его руке. Хватка была крепкой. Мое тонкое запястье утонуло в его огромной лапище. Зная возможности живых вышибал, а уж коматозных тем более, я не стала вырываться.

- Заметь, сейчас ты вредишь не мне, а себе, - старательно произнося каждое слово, сказала я. – Готов поставить на это свою работу? Тогда вперед, валяй.

Коматозник, в конце концов, разжал пальцы, отступил в сторону и пропустил меня внутрь.

- Ты оправдала мои ожидания, - пророкотал он мне в спину.

Я обернулась и в упор посмотрела на него.

- Хочешь сказать, что только что ломал передо мной комедию?

- Мне просто стало интересно, - он поднял и опустил массивные плечи, - чем такие девушки, как ты, ставят на место таких парней, как я.

- Всегда пожалуйста, - проворчала я, поудобнее устраивая сумки на плече. – В любое время.

Наполовину китаец довольно улыбнулся.

Вестибюль был просторным, оборудован мягкой мебелью и зеркалами, гардероб закрыт. Все лампы были погашены, только в отдалении сиял приглушенный голубоватый свет. Войдя в зал с высокими потолками, я остановилась и глубоко вдохнула. Здесь пахло ночью, кожей, дорогими вином и сигарами.

«Ананасы в шампанском» имел великолепную прессу. Эксперты всячески расхваливали заведение. Сюда приходят все, кто знает толк в отдыхе и хорошей кухне. Ни я, ни Влад не знаем толк не в том, ни в другом, однако ресторатором был Эдуард, а Владислава хлебом не корми, дай съездить к другу. Да, мне тоже нравилось здесь. Нравился мраморный пол, мягкие подлокотники на полукреслах, интимная атмосфера, когда вокруг полутьма, а хрустальная посуда и сверкающие столовые приборы отражают свет ламп из синего стекла. Не секрет, что значимый вклад в популярность ресторана внесло личное обаяние Эдуарда. Прохаживаясь меж столиков и любезно приветствуя посетителей, Эдуард излучал спокойствие и успешность. В такие моменты сложно не попасть под его обаяние.

В зале крутилось человек пятнадцать – персонал ресторана. Они походили на муравьев, четко знающих, куда бежать и что делать. Я села за ближайший столик, сумки оставила в ногах. Ни Артура, ни Эдуарда не видно. На меня не обращали внимания, чему я только порадовалась.

Я позволила себе расслабиться и задалась вопросом: а чем бы занималась я, не будь у меня «Темной стороны»? Каково это, жить такой жизнью, от которой ты не просыпаешься посреди ночи с уверенностью, что за тобой наблюдают, причем, часто – чаще, чем хотелось бы, - это не паранойя, а реальный расклад вещей. Каково это, не знать таких, как Громов. Не отбиваться от атак СМИ. Наверное, скучно. Родители не в восторге от того, чем я зарабатываю себе на хлеб. Про Влада я вообще молчу. Но разве могу я теперь отказаться от всего, чего достигла? Это представлялось мне преступлением против себя самой…

- Рита?

Кто-то положил руку мне на плечо. Я открыла глаза. Оказывается, я задремала, разморенная теплом. Эдуард удивленно смотрел на меня, что уже является сильной эмоцией для такого чурбана, как он. В темно-рыжих волосах запутались снежинки. Перед глазами встало видение: Эдуард в квартире Дианы – собранный, хладнокровный, прямой как спица. Совсем как прут в его руке. По коже побежали мурашки, когда за видением хлынул поток воспоминаний о разборке в квартире Дианы.

- Как… ты себя чувствуешь? – Перед тем, как обратиться ко мне на «ты», была секундная пауза. Я решила, что накинулась бы на него, перейди он вновь на официоз.

Выгнув спину и поморщившись, я пробормотала:

- О, чувствую я себя превосходно. Почти пять часов сна и ранний подъем. Что, - я ухмыльнулась, - не ожидал увидеть меня здесь?

Он не улыбнулся, напротив, напрягся и помрачнел.

- Что-то случилось?

Шутки в сторону, Палисси.

- Вроде того.

Эдуард смотрел на меня, ожидая объяснения. И я объяснила.

- Судья выписал ордер на обыск «Темной стороны». Деревский и компания охапками подкидывают хворост в огонь, вероятно, следуя чьим-то наставлениям. Кто-то не прочь полакомиться моим бизнесом, и я подозреваю, кто это. Мой адвокат посоветовал мне уйти из-под прицела на какое-то время. Как тебе такое объяснение? Я сказала Владу и родителям, что у меня все под контролем. Могу сказать это и тебе.

Эдуард молча подхватил мои сумки, поняв все без лишних слов. Ценное качество – немногословность.

Я чувствовала себя побитой дворнягой.

Миновав бар, затем небольшой коридор, мы остановились перед дверью в эдуардов кабинет. Зажегся свет, разбросав по комнате тени. Жираф медленно повернул голову и посмотрел на меня с репродукции Дали; его холка была охвачена пламенем. Сев на диван, я наблюдала за тем, как Эдуард расстегивает новое пепельно-серое серое, кидает его на спинку кресла и расстегивает верхние пуговицы на рубашке.

- Оставайся на сколько хочешь, - сказал он, сев в кресло и закурив.

- Пара-тройка дней будет в самый раз, спасибо.

Будто прочитав что-то у меня на лице, он посчитал нужным уточнить:

- У меня дома.

- Уверен, что я не буду обузой?

- Уверен. – И говорливый Эдуард пожал плечами, потеряв интерес к разговору.

Интересно, попади Эдуард в затруднительное положение (если такое вообще возможно), предложила бы я ему перебраться на время ко мне? До этой ночи – категоричное «нет». Вернее, только с принуждения Влада. Но после его обещания не рассказать о проглоченном мною зерне своему лучшему другу, после нашего знакомства с фанатиками, - пожалуй, «да».

Разворачивайся все при других обстоятельствах, Владислав бы по достоинству оценил идею пожить у Эдуарда. То, как он пытался наладить наши с Эдуардом отношения, вызывало восхищение и одновременно доводило до белого каления. Лучший друг и любимая сестра, которые на протяжении пяти лет обращались друг к другу на «вы», а теперь будут жить под одной крышей. Черт побери, да Влад был бы на седьмом небе!

20

Эдуард приставил ко мне Кирилла – именно так звали хамоватого наполовину китайца в спортивной футболке. Он должен был проводить меня в берлогу Эдуарда. Я никогда не ходила под охраной (а иначе это «проводить» нельзя было назвать), однако общество Кирилла было ненавязчивым. Если сильно захотеть, можно даже перестать замечать его.

Мы вышли из ресторана. На часах было начало десятого. В это время с улиц Кварталов пропадают последние прохожие. Улицы вымирают, чтобы, учитывая короткие декабрьские дни, вновь засиять разномастными вывесками к четырем вечера. Дело близилось к Новому году, и квартальные клубы и бары наперебой приглашали встретить Новый год именно у них, с бесхитростной аргументацией вроде: «Только у нас самые знойные девочки!» или «Только мы угостим вас бесплатным коктейлем, от которого вам станет поистине жарко!» И все в том же духе.

«Сделаете свой вклад в Фонд помощи бездомным!» - было написано на коробке, валяющейся перед озлобленного вида бродягой. Его правая нога ниже колена была дешевым протезом. Он вытрусил наметший в коробку снег, затем протянул руку и попытался ухватить меня за куртку. Кирилл отреагировал мгновенно, и быть побоищу, если бы не мое вмешательство. Я выудила из кармана пятерку. Кирилл и бровью не повел, но его взгляд стал особенно тяжелым. Бездомный выхватил у меня пятерку, словно я могла передумать.

- Ты хотел ударить его, - сказала я, когда мы отошли от бездомного.

На тонких губах парня расцвела нехорошая улыбка. Хотя его зубы были вполне нормальными, мне почему-то казалось, что их слишком много. Это придавало его улыбке схожесть с акульим оскалом. Похоже, Кирилл умел улыбаться таким образом, что окружающих охватывала паника. Неплохо как для мускулистой гориллы, а?

- Я просто делаю свою работу.

- Экономишь мои деньги, не позволяя давать милостыню?

- Рита, если с твоей головы упадет хоть один волос, меня нагнут по полной. А потом размажут по стенке то, что останется от меня.

Я вскинула бровь:

- Неужели Эдуард на такое способен?

Однако, говоря по правде, ответ Кирилла не особо волновал меня. Способен – и что? Мой брат тоже не подарок.

- Ну я прямо не знаю, - фальшивый оскал актера мыльных опер, - что и ответить, чтобы уесть тебя, и при этом не навредить себе.

Я начинала просекать, почему Эдуард взял этого парня на работу – у него было то, что люди называют «стилем». Он отлично вписывался в созданную Эдуардом мини-вселенную под названием «Ананасы в шампанском». Покачав головой, я на два шага вырвалась вперед. Под подошвами ботинок наполовину китайца, следовавшего за мной по пятам, бойко скрипел снег.

По сравнению с гудящим днями напролет Правым берегом, Левый жил по своему собственному расписанию. В дневное время суток Кварталы были просто еще одной тоскливой дырой, где полно мусора, псевдожизни и безвкусных витрин. Ничего особенного. Даже кофе купить негде.

Мы как раз подходили к стоянке, где было припарковано «ауди» Эдуарда, когда меня окликнули. Я обернулась. Первой и единственной мыслью было: «Повезло, так повезло».

В том, что я увидела, было как минимум две странности. Первая – Александр Кудрявцев направлялся ко мне, тем самым опровергая сложившееся у меня впечатление, что с некоторых пор он будет делать с точностью да наоборот. Вторая странность – вдобавок к тому, что он шел аккурат ко мне, он улыбался. Его лицо, будто побитый сильным дождем помидор, было испещрено шрамами и искривлено в подобии улыбки. Он был в уже знакомом мне пальто с меховым воротником. Под пальто – строгий черный костюм без галстука. Я встретилась с ним взглядом. Улыбка сильнее перекосила некогда изуродованное кислотой лицо.

- Маргарита, какая неожиданная встреча!

Если встреча была неожиданной для него, тогда я селедка в рассоле.

- Сегодня мой счастливый день, - мрачно заметила я. – Добрый день, Александр. Кстати, не позже, чем позавчера, вы угрожали мне. Припоминаете такое?

Кирилл крепче впился в мою сумку. Поскольку Кудрявцев выглядел несколько солиднее за бродягу с протезом, он не спешил вмешиваться.

- Это были не угрозы, а дружественные посылы.

- В самом деле? – Я вытаращилась на него, поборов искушение еще и захлопать ресницами. – Резко же вы сменили пластинку.

- Я пересмотрел свою позицию. Какими судьбами в Кварталах?

Как и создатели «Ам-Незии», сделавшей ее находкой для вкусовых рецепторов, так и госпожа Жизнь намешала в Кудрявцеве самые неожиданные ингредиенты.

Кудрявцев остановился в паре метров от меня, не переставая улыбаться. Руку для рукопожатия он, естественно, не подал. Какая жалость.

- Не ваше собачье дело. Только не говорите, что совершенно случайно наткнулись на меня. Ни за что не поверю.

- Знаете, Маргарита, у вас есть одно потрясающее качество: вы привыкли думать, что мир вращается вокруг вас.

- Что вы хотите? – в лоб спросила я. Мне надоедал этот подчеркнуто вежливый треп.

- Слышал, что у вас возникли некоторые проблемы с бизнесом.

- А не пойти бы вам к такой-то матери, Александр?

- Составите мне компанию?

- Это долгий путь, знаете ли. Вряд ли вы настолько интересны мне. – Я до боли стиснула зубы.

- Ах, Рита!

Кудрявцев, ухмыляясь уголком рта, покачал головой. Возможно, внутри он клокотал от злобы, но, если и так, внешне он неплохо скрывал это. Мы были не одни, и его удерживал поводок законопослушности. Вполне вероятно, без свидетелей он запоет несколько иначе.

- Может, хватит? Наши гороскопы несовместимы, Александр. Единственный выход – прекратить общаться.

- Согласен, с общением у нас туговато. Более того, я заметил вот какую закономерность: пообщавшись с вами, начинаешь ненавидеть окружающее. У вас, как я понял, существуют всего два режима восприятия действительности: «плохо» и «очень плохо».

- Вы мне льстите. Я и близко не подобралась к вам в этом.

Я развернулась и собралась уходить.

- Маргарита, помните, я кое-что просил у вас тогда, в кафе? Это касалось вашего брата. – Я окаменела. Он понял, что я слушаю, и, удовлетворенный моим вниманием, продолжил: - К сожалению, тогда мне не удалось убедить вас поступить правильно. Однако сейчас, надеюсь, мне это удастся. Благодаря вот этому вы станете сговорчивее.

Я обернулась. Он протягивал мне белый конверт.

- Просмотрите это на досуге. И хорошенько подумайте, чем это может вам обернуться. Особенно беря во внимание повышенный интерес общественности к вашей персоне в данный момент. Жду вашего ответа к вечеру.

У тротуара затормозила синяя «альфа-ромео». Я уже видела это авто. Открыв заднюю дверцу, Кудрявцев поднял голову и встретился со мной взглядом. Глаза высохшей мухи. Создавалось впечатление, что он наелся яда и ждал, пока погаснет свет, и он сможет сделать контрольный укус мне в голову. Он отлично вошел в образ, вынес урок с нашей последней встречи, когда злобно выплевывал угрозы. Теперь же он сама любезность и озвучивает не угрозы, а «дружественные посылы» совершенно рациональным тоном.

Я проводила «альфа-ромео» взглядом, пока оно не свернуло на светофоре. Я не сомневалась, что вновь увижу его. И что наша третья встреча будет на порядок гаже двух предыдущих вместе взятых.

Конверт не был запечатан. Я открыла его. Внутри оказалось четыре фотографии, и на всех – я с Гранином у пиццерии «Вояж». Я перевернула конверт. На обратной стороне красивым почерком было написано следующее: «Тук-тук! Кто там? Это я, почтальон Печкин, принес заметку о Рите Палисси, коматознике».

- Кто этот хрен? – спросил Кирилл.

- Друг семьи, разве не видно? Идем отсюда, - пробормотала я, засовывая конверт в карман куртки. Руки тряслись.

Я впервые всерьез задумалась об угрозе в лице Кудрявцева.

Была ли я готова просить Владислава отойти от дел? Отойти от дел из-за того, что некий коматозник наконец-то вытащил сильную карту и теперь грозится сыграть ею. Я понимала, что статус коматозника может здорово усложнить и так не лучшее время в моей жизни, однако в то же время я не была уверена, что готова вовлечь в дело Влада.

Кудрявцев будет ждать моего ответа. До вечера. А если не дождется, тогда что? «Дружественные посылы» приобретут немного иную форму? Пропади ты пропадом, Кудрявцев.

Воздух сверкал осыпающимися с деревьями крупицами льда. Мне всегда казалось, что Порог перенасыщен жизнью и скоро начнет лопаться от нее. Но здесь, во дворах Кварталов, было неожиданно тихо. Если постараться, можно представить, что это самое обыкновенное декабрьское утро. Для полноты воображаемой картины не хватало самой малости: детских криков, скрипа ботинок на снегу случайных прохожих, шума проезжающих машин. Звуков жизни. Как вы уже догадались, в Кварталах не селились семьи, случайные прохожие никогда не были такими уж случайными, а на дорогах в дневное время суток мелькали одни такси.

Эту тишину хотелось стряхнуть, словно грязь.

Квартира Эдуарда располагалась на верхнем, пятом этаже дома. Вернее, сразу три квартиры, совмещенные в одну. Кожаная мебель, стеклянные поверхности, круглые а-ля «перекати-поле» светильники, - чувствовалась рука дизайнера. Но даже при таком буйстве идей дизайнер не смог добиться самого главного – уюта. Достаточно пары взглядов на мебель, поверхности, текстуры, и вы теряете интерес.

Я вошла в то, что, судя по бару и диванам, было гостиной. Кирилл тенью проследовал за мной, неся мою сумку. Есть такие люди, после общения с которыми хочется с воем лезть на стену. Кудрявцев был из их разряда. Гордый обладатель пяти звездочек негодяйства. Скинув куртку, обувь, я растянулась на белом кожаном диване, легла на бок и накрыла голову подушкой – расстроенная, злая и напуганная одновременно. Кирилл сделал правильные выводы и не беспокоил меня. Время засахарилось, а я завязла в нем, будто муха.

Когда верхнее освящение моего мозга вновь лампочка за лампочкой стало включаться, наполняя его коридоры тихим жужжанием, солнечный свет в комнате уже сменился электрическим. Щека была сплющена подушкой. Я отняла подушку от лица и, кряхча, перевернулась на спину. Где я? Почему не на работе?

Потом я вспомнила все, и это был как хороший пинок под зад. Я в Кварталах, в квартире Эдуарда, скрываюсь (или «держусь подальше», если верить Морозову) от оставшихся на Левом берегу проблем; я соврала брату и родителям, второй раз отшила Кудрявцева, «Темная сторона» на грани. И что я делаю? Пускаю слюни в подушку!

- Размазня, - проворчала я.

Я поднесла руку с часами к глазам. Времени было ни многим, ни мало пол пятого вечера. Еще шесть часов сна! В последний раз я так много спала, когда прошлой зимой слегла с бронхитом.

Сонно моргая, я смотрела на источник шума. Эдуард как раз опускался в кресло (он никогда не садится, а именно опускается), в то время как с его губ стайками снимались и принимались кружить по комнате бранные слова.

- Сладкая музыка в мои уши. Я почему-то была уверена, что ты не знаешь таких слов, - фыркнула я, садясь на диване и спуская ноги на пол. Правая нога затекла и я поморщилась. Волосы упали на лицо тяжелой завесой. – Еще одна новая эдуардова сторона.

- Прости, если разбудил, - без особого, впрочем, сожаления произнес он.

- Ничего, что я?.. – Я кивнула на диван.

- Ерунда. Чувствуй себя как дома.

Я окинула Эдуарда взглядом: брюки из-под костюма, белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, на левом запястье – часы на кожаном ремешке, на правом – браслет из платины, на мизинце – широкое кольцо. Я давно отметила, что по части аксессуаров Эдуарду не было равных. Сказать по правде, прежде я не встречала мужчины, который был бы настолько уверен в своем вкусе, чтобы носить драгоценности таким образом, дабы они не притягивали все внимание на себя. Наоборот, с Эдуардом драгоценности образовывали крепкий союз, говорящий о его респектабельности и социальном статусе.

Что-то я стала часто хвалить его. И неважно, что хвалебные слова (или объективные оценки) не озвучиваются. Вы не подумали о том, что мне может быть неловко перед самой собой?

Пройдя к бару, Эдуард взял бутылку какой-то янтарной жидкости. После секундного колебания он поставил ее обратно и наполнил стакан минеральной водой и льдом. Выглядел он скверно. Приложив стакан ко лбу, он подошел к окну и замер, спиной ко мне: левая рука в кармане, правая сжимает стакан.

- Проблемы на работе? – спросила я.

- Ерунда.

- Давай ты прекратишь повторять это слово, о’кей? – Подумав, что могла обидеть его, я добавила: - Прости. Кстати, это второе прости за пару минут. Идем на рекорд.

Он посмотрел на меня. У меня сразу же зачесались кончики пальцев, словно по ним пробежал ток. Мы одновременно улыбнулись. «У нас есть общий секрет» - вот как называлось то, что протянулось между нами вместе с этой улыбкой.

Вообще-то я не знала, как вести себя с Эдуардом. Примерно такие параллели: я была блохастой обезьяной, а он – новеньким блестящий сканнером, в котором мне, блохастой обезьяне, надо разобраться, а инструкции нет.

- Проблемы, да, - признался он. – А именно – с доставкой продуктов. Из-за снегопада перекрыли дороги, оба поставщика задерживаются и, скорее всего, не успеют к открытию ресторана. Предновогоднее время – самое напряженное в году. Черт, мне нужен душ и хотя бы пару часов сна.

Нет-нет, я уже вдоволь насмотрелась на Эдуарда в не стандартной обстановке. Последним штрихом в потеплении моего отношения к нему стал бы вид его спящего. На выход, Палисси. Я тут же прикинула: где меня ждут, а где – не очень. Вторых мест было гораздо больше.

В комнату вошел Кирилл. Он сербал из жестяной банки «Ам-Незию». Парень выглядел внушительно, будто основательно положенный фундамент и выстроенный на нем крепкий дом.

- Кирилл отвезет тебя, куда скажешь, - сказал Эдуард.

- Намек ясен. Уже освобождаю помещение.

Эдуард поморщился, как если бы у него что-то болело.

- Что обычно говорит тебе Влад, когда ты…

- Он говорить, чтобы я заткнулась и не порола чушь, - я осклабилась.

- Надеюсь, ситуация ясна.

- Предельно ясна.

Эдуард зевнул, прикрыл рот рукой, извинился. Третье извинение за десять минут. Что ж, рекорд побит.

- Рита?

Я обернулась:

- Эдуард?

- Только без глупостей, ладно?

Наверное, в моих глазах была какая-то дурная потребность, иначе Эдуард не стал бы говорить это. И действительно, дурная потребность присутствовала. Вернее, их было несколько. Например, увидеть Кудрявцева с запихнутыми в глотку фотографиями. Или Громова, привязанного к батарее.

- Буду пай девочкой, - пообещала я. Впору было прижать руку к сердцу.

Узнав, где ванная, я направилась туда, перевязала волосы и провела рукой по наэлектризованному «хвосту», спускающемуся мне до середины спины. Затем я умылась пахнущим кокосом мылом и прополоскала рот. Когда я вновь вошла в гостиную, Эдуарда не было. Проходя мимо декоративного фикуса, я заметила арку. Арка вела в спальню; там, на широкой кровати сидел Эдуард и расстегивал рубашку. Пуговица за пуговицей. Под рубашкой был идеальный пресс. Я поспешила пройти мимо. Когда я подходила к «ауди», мои щеки все еще пылали.

21

Стемнело. Кварталы оживали на глазах. Снег прекратился, но тучи уже трудились над продолжением; наверно, выстраивали снежинки подобно гигантской армии, и произносили слова напутствия. Ближе к ночи станет холоднее, пойдет снег и засыплет то, что до сих пор не засыпал, выиграв тем самым у города еще один бой.

Я выбирала между офисом Кудрявцева, домом Деревского и конторой Морозова. Но, в конце концов, поняв, что ни один из маршрутов не получит должной аргументации, которая оправдала бы меня в своих же глазах после расхождения намеченного результата с реальным, я выбрала альтернативу – ресторан «Ананасы в шампанском». Моя черепная коробка превратилась в лототрон, в котором, стуча о стенки, продолжали колотиться три мячика с маршрутами, ожидая, пока один из них будет вытащен и объявлен.

Фотографии в конверте жгли карман. Я старалась не думать о них. Это, впрочем, было сродни установке «не думай о белой обезьяне». Коротко зыркнув на сосредоточенного на дороге Кирилла, я настроила радио на волну Уна Бомбера.

- Запомните: ни одна молитва на ночь глядя не спасет вас от рака, который пробирается в вас с каждой затяжкой «Суровым мыслителем». Не обманывайте себя, это говорит вам ваш Уна. Ваш мыслительный процесс остается прежним, вам все так же не стать лауреатом престижной премии. Зато ваш кашель претерпевает изменения и становится – а в этом возлюбленные рекламодатели не обманули – воистину суровым. Куря так же сурово, как я, вы заметно продвинетесь в очереди на смерть. На случай, если у вас также много врагов, как у меня, везде носите с собой «Суровый мыслитель». Предложите своему врагу закурить. К тому времени, как он закончит перекур, вы уже будете друзьями.

Нет-нет, господин Бомбер, я бы не ставила на то, что «Суровый мыслитель» поможет мне решить мои проблемы.

«Ананасы в шампанском» открывался в восемь вечера и работал всю ночь. Персонал трудился не покладая рук, столы постепенно обзаводились посудой, столовыми приборами, цветочными композициями, на постаментах сверкали ледяные скульптуры. Глядя на интерьер зала, становилось понятно, почему ресторан на гребне волны. Бар был под завязку загружен спиртными напитками на любой вкус. На специально оборудованной сцене крутились музыканты, настраивая звук. Я могла только гадать, каким будет завтрашний, предновогодний вечер, сколько еще дорогостоящего, выпендрежного, но, следует признать, красивого барахла будет навезено в ресторан.

Когда отсутствовал Эдуард, Артур оставался в ресторане за главного. Он шел рядом со мной, волосы зачесаны и уложены, перчатки сидели как влитые, будто были продолжением его руки. Поблизости постоянно находились люди, поэтому Артур был вынужден следовать этой мере предосторожности. Раз уж на то пошло, я никогда не видела его без перчаток, даже в летнее время он носил их, правда, более легкий вариант.

На Артуре был костюм с иголочки, вместо галстука – бабочка. Он тараторил что-то не совсем лестное о закупщике. Я делала вид, что слушаю. А тем временем лототрон в моей голове сделал свой выбор: выпал мячик с маршрутом в берлогу Деревских, где бы эта берлога ни была, хоть в самой преисподней. Упрямо не веря в рассказанную Львом Деревским перед телекамерами ахинею, я лелеяла мысль схватить обоих супругов за зад. После визита Богдана Громова я была готова поверить во что угодно, но не в то, что Арина спятила.

Я и не заметила, как оказалась в огромной ресторанной кухне. Пахло замечательно, во рту тут же скопилась слюна. Когда я в последний раз ела? Вчера, во второй половине дня, пару раз укусила пиццу.

Я хотела сказать об этом Артуру, но он куда-то запропастился. Внезапно что-то загрохотало. Я обернулась. Крепко сбитый мулат с огромными ручищами и большими чувственными губами, в белом поварском колпаке на обритой голове подзывал меня к себе. Шеф-повар, двух мнений не может быть на этот счет.

Я ткнула себя пальцев в грудь и одними губами произнесла: «Я?»

- Да-да, ты! Подойти сюда, и скажи, что думаешь об этом, - пробасил шеф-повар на великолепном русском.

В загорелой руке он держал ложку с дымящимся содержимым. Он подул на нее; по тому, как он это сделал, стало понятно, что он проделывал подобное миллионы раз. Вообще, когда он окликнул меня, я была уверена, что он погонит меня взашей, дескать, мне не положено быть здесь и кто я вообще такая. Пришлось бы объясняться, а я это дело не люблю.

- Что это? – спросила я, принимая ложку из его рук и пробуя. – Супер! Очень вкусно. – И, Бог свидетель, я не сорвала.

Шеф-повар кивнул и забрал у меня ложку.

- Ягоды в винном соусе. А это – утиная грудка с апельсиновым филе. Хочешь попробовать?

- Еще бы!

Мулат скользнул мимо меня, взял тарелку и положил на нее то, что назвал утиной грудкой с апельсиновым филе. Затем вложил в мою руку вилку и отвернулся к печи. Все это заняло у него меньше десяти секунд. И вот он уже мешает что-то длинной деревянной лопаткой.

Блюдо выглядело и пахло замечательно, а на вкус было и того лучше. Я решила не путаться под ногами, отошла от эпицентра суеты, где с сосредоточенным видом носилось человек десять – команда шеф-повара, - и съела все до последнего кусочка.

Я содрогнулась от внезапно рева и едва не выронила тарелку из рук:

- Ну как, вкусно?

Встретившись глазами с шеф-поваром, я широко и, должна сказать, абсолютно искренне улыбнулась. Он поманил меня здоровенной рукой и указал на глубокую сковородку, в которой покрывались золотистой корочкой гигантские креветки. Он ловко манипулировал ими своей деревянной лопаткой.

- Хочешь?

- Большое спасибо, но я уже наелась.

- Ну-ну, - он ухмыльнулся с бывалым видом. Ухмылка сделала из него настоящего красавца. Он действительно был красив этакой мужественной, немного шероховатой красотой, на которую смотришь с восхищением и опасением одновременно. Он был на кухне большим боссом, и вряд ли ему надо было доказывать это – он него исходили вибрации власти. – Тебе уж точно будет не во вред, если ты об этом.

- Правда наелась, спасибо.

К нам подошел Артур, держа в руках открытый блокнот и на ходу делая в нем какие-то пометки.

- Судя по всему, Пол, ты уже познакомился с Ритой. Рита, это Пол, шеф-повар «Ананасов».

- Очень приятно, - я автоматически протянула руку для рукопожатия. Моя ладонь полностью утонула в его ладони цвета мокко.

Пол кивнул:

- Рита Палисси, тебе надо лучше питаться.

Польщенная тем, что он узнал меня, я улыбнулась:

- Я работаю над этим.

Шеф-повар подмигнул мне и был таков.

- Где я могу найти управляющего? – донесся блеющий голос со стороны двойных дверей, ведущих в зал.

На входе в кухню стоял веснушчатый парень в синем комбинезоне, с логотипом на кепке «Братья Ангеловы» и кипой бумаг в руках.

- Ну наконец-то! Вам нужен я.

- Добрый день, - откашлявшись, начал парень. – Распишись, пожалуйста, за доставку. Вот здесь.

Артур, нервно пританцовывая, направился к курьеру.

- Еще чуть-чуть, и вы бы опоздали.

- Дороги дерьмо, - пожаловался парень. – Половина перекрыта, на половине – пробки из-за аварий.

Предложенная представителем «Братьев Ангеловых» ручка хихикала, пока Артур расписывался.

- Просите помощи не у ангелов, а у «Братьев Ангеловых», - сообщил парень напоследок.

На кухню из задних дверей повалили мужчины в фирменных синих комбинезонах, катя перед собой тележки со старательно заклеенными коробками. Пол, вытирая руки о бумажное полотенце, дирижировал всей этой коробочной симфонией.

- Работы по горло, - вздохнул Артур, беря меня за локоть и уводя в зал. Я не сопротивлялась – на кухне становилось слишком шумно. – Надо проследить, чтобы никто не повредил ледовые скульптуры, что, между прочим, уже случалось. Остается незакрытым вопрос с орхидеями, и у меня есть время до восьми, чтобы…

- Артур, ты никогда не преследовал людей на вокзалах?

- Нет, - он поднял голову и рассеянно посмотрел на меня, словно до недавнего времени был уверен, что разговаривает сам с собой. – А что?

- Я просто подумала, что у тебя бы это здорово получалось.

- Надо обдумать, - все так же рассеянно произнес он и исчез в направлении метрового ледяного лебедя у бара.

Я искала Кирилла, но его нигде не было. Меня одолевало то, что называется шилом в заднице. Сложно стоять в стороне со сложенными руками, когда на кон поставлено так много. Но Морозов прав. Я должна быть осторожной. Я придушила мысль о прогулке по ночным Кварталам на корню и была вынуждена признать факт ожидания.

В восемь часов начали пребывать первые гости. Метрдотель провожал их к столикам. Некоторые следовали прямиком к бару и с готовностью самоубийц плюхались на барные стулья. Официанты были общительны и улыбчивы. В музыку вплетался гул разговоров и звяканья столовых приборов. Артур был потерян для мира навсегда, с головой уйдя в выполнение своих обязанностей.

Я сидела у барной стойки и пила второй бокал мартини. Бармен был проинформирован обо мне; он наотрез отказался брать с меня деньги. Я так поняла, что иначе Эдуард рассердится. На бармена, не на меня, если что.

Мой внешний вид не соответствовал костюмам с бабочками, белым накрахмаленным рубашкам и женским вечерним туалетам. Волновало ли это меня? Ни капельки. Какое-то время я сидела к залу вполоборота, высматривая Эдуарда вместе с Кириллом, потом повернулась спиной. Я перекинула волосы на правое плечо и рассеянно помешивала мартини шпажкой.

Вдруг передо мной появилась салфетка, а на ней – высокий бокал с шампанским.

- Это от того господина, - бармен указал на сидящего в другом конце бара рыжебородого мужчину.

Рыжебородый мужик ухмылялся. Я обратилась за помощью в свой персональный справочник в голове. Но никого похожего на рыжебородого там не оказалось. Он мог быть кем угодно: простым ловеласом, религиозным фанатиком, представителем СМИ, человеком Кудрявцева, работником Церкви механизированных. Кем, черт его подери, угодно.

- Спасибо, но я…

Рыжебородый поднялся и подошел ко мне.

- Извините, но я не в настроении для разговоров, - сказала я сдержанно.

- Ничего, это исправимо. Главное найти интересного собеседника, - парировал бородач. У него был низкий хриплый голос, и у меня возникло стойкое ощущение, что я уже где-то слышала его.

- Я кое-кого жду.

- Я помогу вам скоротать время.

- Кто сказал, что мне надо помогать коротать время?

- Ваше скучающее выражение лица сказало мне об этом.

Я встала и собралась уходить.

- Сядьте, Рита.

Я пристально посмотрела на мужчину:

- Кто вы, черт возьми?

- Сядьте и давайте поговорим.

Рыжебородый похлопал на высокому стулу. Бармен разливал напитки, не обращая на нас внимания. Я огляделась по сторонам: ни Эдуарда, ни Кирилла, ни Артура. Что ж. Я опустилась на краюшек стула.

Я не ушла сразу, скорее, из любопытства, нежели из-за подчеркнуто дружелюбных интонаций незнакомца. Кого там любопытство в сказке погубило?

- Что вы, располагайтесь поудобнее. Поверьте, я очень интересный собеседник.

Бородач сидел справа. Боковым зрением я видела устремленный на меня взгляд.

- Я вас знаю? – спросила я.

- Возможно, слышали меня когда-то по радио. Но в жизни мы с вами не встречались. Я бы не забыл такой встречи, - добавил он вкрадчиво.

Радио… Радио, ну конечно! Хрипотца в его голосе была его визитной карточкой. Без мелодраматизма я заглянула бородачу в лицо. Одно из двух: либо мне не повезло, либо дьявольски не повезло.

Мужчине было за пятьдесят. Рыжая ухоженная борода, аккуратная стрижка, яркие голубые глаза на квадратном лице с глубокими морщинами вокруг рта и на лбу. Он был в коричневом свитере и выглядывающем из горловины воротничком рубашки. Телосложением он напоминал кирпич с приделанной к нему головой, руками и ногами. Достав сигареты, он пододвинул к себе пепельницу. Сигареты назывались «Суровый мыслитель». Он подкурил от спички и глубоко затянулся. Даже в гудящем зале я отчетливо услышала хруст сгорающей бумаги и табака, которые быстро стали столбиком пепла.

- Часто бываете в «Ананасах в шампанском»? – Губы растянула нехорошая улыбка. Я ничего не могла с собой поделать.

- Время от времени забегаю насладиться хорошим алкоголем и музыкой.

- Время от времени, значит, - я кивнула. – Знаете, Уна, не раньше, чем этим утром, один мой знакомый сказал, что у меня есть одна привычка. Привычка считать, будто мир вращается вокруг меня. Возможно, он был прав. Так что повторюсь: я не верю в совпадения.

Бородач струсил пепел. У него были короткие пальцы и квадратные широкие ногти. Казалось, он весь построен из кубиков, просто разной величины.

- Я не знаю, что руководит вами в данный момент, - продолжала я, видя, что он слушает, - праздный интерес или какое-то специфическое желание. На самом деле и не хочу знать. Если вы не против, я пойду. Боюсь, я плохой рассказчик.

- Сядьте, Рита, - вздохнул Уна Бомбер. – Плохой рассказчик? Не бывает плохих рассказчиков. Бывают скучные темы для обсуждения. А я предлагаю вам весьма интересную тему. А именно – поделиться соображениями, каким образом вы планируете достать мне такое же зерно. – Он сделал ударение на «такое же».

- Ч-что? Что вы сказали?

- Я говорю, расслабьтесь, выпейте. Спешить нам некуда.

Я осушила бокал мартини одним глотком.

- Так значит, то зерно предназначалось вам. – Это был не вопрос.

- Константин повел себя как настоящий джентльмен, не так ли?

- Его нет в живых из-за вас.

- Да ну? А, может, из-за вас?

Я не стала рассказывать ему, что произошло позавчера ночью, вместо этого опустила голову и уставилась на свои колени.

- Да. Может, и из-за меня.

- Я не хотел расстраивать вас.

Рыжебородый пододвинул ко мне заказанный им ранее бокал шампанского. Конденсат капельками скатывался по тонкой ножке и впитывался в салфетку.

- Не подумайте обо мне плохо, Рита, ведь, в конце концов, я такой же потребитель, как и все остальные. Но когда я вкладываю во что-то деньги, я привык получать результат. Выходит, вы и есть мой результат, мое капиталовложение. Несколько нестандартное капиталовложение, согласны?

- Я не понимаю, что вы…

- Пусть столь юное и хрупкое создание и не утруждает себя этим. Оставьте это мне, моя милая. Все, что должно проникнуть вот сюда, - он постучал костяшками пальцев по своей квадратной голове, - это то, что теперь вы, Рита Палисси, должны мне, Уна Бомберу, зерно категории «А». То, что я так долго отслеживал, с подачи джентльмена Константина было проглочено этим очаровательным ротиком.

Он протянул руку и коснулся моей нижней губы. Я не отпихнула его руку только потому, что была, мягко говоря, не в себе.

- Что еще за категория «А»?

Я должна была знать. Все-таки эта дрянь была во мне.

- Вы Платоновскую аллегорию пещеры знаете?

Я почему-то сразу подумала о Платоне из Церкви механизированных. И только затем сообразила, о чем спрашивает Уна Бомбер.

- Причем тут Платоновская аллегория пещеры?

- Очень даже притом. Как вам должно быть известно, пройдя обязательный курс философии в университете, Платон рассуждал об идеях, лежащих в основе любого справедливого государства…

- Нет, это никуда не годится. Вы заговариваете мне зубы.

Руки опять дрожали. Пачка «Сурового мыслителя» лежала рядом на барной стойке. Не спрашивая разрешения, я вытрусила из нее сигарету и подкурила.

- Вы спросили о зерне категории «А», или я ослышался?

Я кивнула, делая затяжку и выпуская дым через нос.

- Постарайтесь больше не перебивать меня. Итак, в частности, Платон работал над трактатом «Государство», в котором поместил свою знаменитую аллегорию – миф о пещере. Он считал, что существуют идеи, которые лежат в основе всего сущего. Смогут ли люди познать эти идеи или нет – это уже другой вопрос. По Платону, люди живут как бы в пещере, которая представляет собой чувственный мир и, благодаря своим чувствам, они якобы видят реальность. Так называемый Театр Теней. И здесь следует задуматься о связи мира идей с нашим реальным миром. Платон считал, что от мира идей до нас доходят только смутные тени. Можем ли мы по теням от костра внутри пещеры воссоздать полную картину бытия, Вселенной? Ответ однозначен: нет.

«Суровый мыслитель» не влияет на мыслительный процесс – в этом Бомбер был прав.

- Ответ однозначен, - повторил он задумчиво, подкуривая вторую сигарету. Я вдруг подумала, что не каждому выпадает возможность увидеть, как курит один из самых знаменитых курильщиков. – Во Вселенной существуют три пространственных измерения. И время. Наряду с пространством есть материя. Рита, как вы думаете, предопределено ли состояние каждого элемента во Вселенной?

- Вы о судьбе?

- Называйте это как угодно. – Он небрежно махнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой. – Вселенная трехмерна в определенный фиксированный момент времени. Естественно, у всего есть Граница. Теперь можно задаться следующим вопросом: в какой степени состояние на Границе отображается на поведении всей Вселенной? Учеными уже давно была предложена гипотеза, что все, что существует внутри Вселенной, является тенью того, что происходит на ее Границе. Так называемая голографическая модель Вселенной. Вы знаете, что такое голограмма: через пластинку проходит свет и возникает объемное изображение. Но если вы, Рита, посмотрите на пластинку, то не увидите этого изображения, вместо него будет система черточек и точек. Перед вами возникнет знакомый объект, причина которого закодирована иным способом. То же происходит и на Границе Вселенной: там живут иные объекты, нежели внутри нее, но вместе с тем они несут в себе информацию обо всем, что нас окружает.

Каждому человеку соответствует что-то на Границе Вселенной. Это тоже давно поняли физики. Прогресс начался с того момента, когда некий физик нашел однозначную связь между определенной конфигурацией частиц на Границе и черными дырами, существующими во Вселенной. Все, что окружает нас, имеет аналогию. Зерна в том числе. Не исключено, что образы зерен на Границе играют более организующую роль, чем свободная воля человека. Есть мир технологии, есть мир людей, и они оба соответствуют чему-то на Границе. Вы следите за моей мыслью, Рита?

Я кивнула и смяла окурок в пепельнице.

- Есть менее важные зерна, - голос Уна Бомбера упал до вкрадчивого шепота, - а есть более важные. Некоторые из зерен играют основополагающую роль. Не исключено, что их образы на Границе лежат в ключевых точках. Так вышло, моя сладкая, что вы проглотили именно такое важное зерно. Зерно категории «А». – Его улыбка с каждым мгновением становилась все мрачнее и мрачнее.

Я смотрела не рыжебородого, не в силе отвести взгляд.

- Но как я…

- Ваша незначительная личность, Марго, теперь соответствует некой важной точке на Границе, соответствует через это зерно. Через него вы связаны с такими же важными зернами, с зернами категории «А», - с этими словами из его глаз ушел свет. – Это зерно было моим пропуском к лучшей жизни. Качественно лучшей жизни. – Он наклонился ко мне, его дыхание обожгло мою щеку и скользнуло к уху. – Это лучший подарок, какой вы могли получить к Новому году. Лучший подарок за всю вашу никчемную жизнь. И придется его отработать.

- А что, если я не сделаю этого?

- А что, если вы не хотите знать, что в таком случае будет с вами? К тому же, - бородач отодвинулся от меня, расправил плечи и затушил окурок в пепельнице, - я не озвучиваю столь гнусные вещи перед такими очаровательными молодыми женщинами.

И знаете что? Я поверила ему. Поверила каждому его слову.

Наверное, я побледнела, потому что подошедший бармен вежливо поинтересовался, все ли у нас в порядке.

- Разумеется, - ответил Уна Бомбер. – Двойное виски, будьте добры. Что посоветуете в качестве закуски?

- Могу предложить сыровяленую говядину с клубникой и виноградом, либо тунец с перцем, либо семгу на белом тосте…

- На ваше усмотрение, спасибо, - улыбнулся бородач.

Минутой позже перед Бомбером появился пузатый бокал и тарелка с тонкими кусочками говядины, клубникой и белыми мясистыми виноградинами.

- Что-нибудь еще?

- Рита?

- Нет, спасибо, - я не узнала собственный голос, таким сдавленным и глухим он был.

Все в Уна Бомбере говорило о его холодной уверенности в себе, которую, казалось, ничто не могло пошатнуть. Он был опасным, но не старался быть опасным. Он просто был им, и все.

- Маргарита, на самом деле вам даже не обязательно прилагать какие-либо усилия – владелец зерна «А» сам найдет вас. Сядет на вас, как пчела на маргаритку. – Он ухмыльнулся удачному сравнению. – А когда это произойдет, звоните мне.

Судя по всему, ему был нужен конкретный коматозник. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы кое-что сопоставить. И вот к какому выводу я пришла: Бомбер хотел запустить зубы в босса Церкви механизированных, того самого, на которого, если все верно, работает Стефан. Стефан, который пообещал мне встречу, на которой мои выводы либо подтвердятся, либо нет. Впрочем, это был тот случай, когда я хотела, чтобы обещание было похерено. Я не хотела ничего знать, я не хотела влазить в это.

Поздно, Палисси.

- Дзинь-дзинь, - Бомбер достал из кармана ручку и написал на салфетке номер телефона. – Буду ждать. Хотите виноградинку?

Я качнула головой, взяла салфетку, сложила вдвое и положила в задний карман джинсов. Все как в тумане.

- А поцелуйчик на прощанье?

- Я позвоню.

С видом, будто ничего более замечательного ему прежде не приходилось делать, он положил в рот огромную белую виноградину. Сомкнул мощные челюсти и виноградный сок брызнул мне в лицо. Уна Бомбер широченно ухмыльнулся, не переставая жевать.

- Позвоню, - тупо повторила я и встала.

Он не просил меня сесть обратно. Это следовало понимать следующим образом: наш разговор окончен. Я не сожалела. В вестибюле я влетела в Эдуарда. Он обнял меня, тем самым не позволив упасть. Я оказалась прижата к его груди, тут же ощутив исходящее от него тепло, чувствуя его сердцебиение и дыхание. От него пахло дорогим парфумом и зимой.

Я обняла его. Второй раз меньше чем за два дня. За пять лет.

Как любила говорить моя бабушка: «Рождается человек – рождается судьба». И знаете что? Бабуля была права. Вы думаете, будто знаете, что произойдет с вами завтра, через месяц, пару лет. Строите планы на будущее, откладываете многие дела на «потом». А что, если не будет этого «потом»? А что, если все планы раскрошатся, подобно диско-шару в «Сладком Зубе»? Если бы кто-то сказал мне, что я стану коматозником, должником Уна Бомбера и буду стоять посреди отнюдь не пустого вестибюля «Ананасов в шампанском» в обнимку с Эдуардом, я бы непременно подняла этого фантазера на смех.

Если бы этот фантазер заключил со мной пари, он бы, черт побери, выиграл его.

- Что с тобой? – спросил Эдуард.

Я отстранилась от него и отступила на пару шагов.

Он оправил лацканы пиджака и запустил пальцы в волосы, убирая их с лица. Шикарный жест, повреждающий мой мыслительный аппарат. Наши глаза встретились. Он улыбнулся уголками губ, и это было так просто и элегантно, что я не смогла не улыбнуться в ответ, хотя моя улыбка и подавно не была столь же приятной.

Я очень постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно.

- Я ждала вас.

- Мы опять на «вы»?

- Я имела в виду тебя и Кирилла, - я кивнула на парня за его спиной. – Я устала и хочу уехать.

- Я приезжаю, ты уезжаешь. Второй раз за сегодня.

- А что еще ты подсчитываешь?

- О чем ты?

Нет, мне не показалось – он прекрасно понял, о чем я. Он тоже ставил где-то там, у себя галочки каждый раз, когда мы, к примеру, касались друг друга. Господи Боже. Как и положено столь неуместным мыслям, они мигнули и исчезли. Куда как больше меня занимал тот факт, что в зале, за барной стойкой, остался сидеть Уна Бомбер, наслаждающийся «хорошим алкоголем и музыкой». Это стимулировало к действиям, направленным на увеличение расстояния между мной и рестораном «Ананасы в шампанском».

- О чем, о чем. О куриной печенке, естественно.

- Кирилл, - позвал Эдуард.

- Что, босс?

- Отвезешь Маргариту, куда она скажет. А теперь прошу меня извинить, у меня работа.

Кирилл широченно осклабился, демонстрируя мне всю полость рта. На нижний ряд зубов была налеплена жвачка, которую он, стоило ему прекратить склабиться, тут же продолжил жевать. Он чавкал. Эдуард нейтрально улыбнулся и прошел мимо.

Я не посмотрела ему вслед, хотя очень хотелось.

- Это он из-за куриной печенки распсиховался? – проворчала я.

На самом деле слово «распсиховался» вообще не подходило Эдуарду, но именно оно в тот момент скатилось с языка.

- Нет, из-за любви и голубей. – Кирилл звякнул ключами с брелком. – Идем, принцесса.

22

Среди вещей, которые я взяла из дома, была белая майка и серые хлопковые штаны. Приняв душ в ванной, по размерам не уступавшей моей спальне, я переоделась во все вышеперечисленное, прошлепала босыми ногами по полу и села на диван.

Что дальше? Я чувствовала себя нарушителем, переступившим бархатный канатик и посягнувшим на раритетную мебель. Так и сидела в тишине, не решаясь включить телевизор, боясь узнать последние новости. Выкурив сигарету, сунула зажигалку в карман штанов. Встала, выключила свет, растянулась на диване в полный рост.

В голове испорченной пластинкой крутилось: зерно категории «А», зерно категории «А»… Уна Бомбер дал мне свой номер телефона. Я должна позвонить ему, как только со мной на связь выйдет обладатель такого же зерна, как и у меня, предположительно, босс Церкви механизированных. Серьезно? Тогда я в дерьме по уши. Я нашла аспирин в аптечке над раковиной и запила сразу две таблетки водой из-под крана.

Когда, вновь растянувшись на диване, я закрывала глаза, на часах было начало двенадцатого ночи. В следующее, как мне показалось, мгновение циферблат высветил половину первого.

Что-то было не так. Я никак не могла понять, что выдернуло меня из дремы. Холодок сполз по шее и растекся по спине. Гостиная вдруг представилась мне огромным пустым резервуаром. От тишины звенело в ушах. Но кроме тишины было еще кое-что. То, что заставляло воздух липнуть к моему телу, желудку, мозгу. Кончики пальцев онемели, нос чесался.

Кто-то был в квартире. И это был ни Эдуард, ни Кирилл.

Сквозняк коснулся моих голых ступней и забрался под хлопковые штанины. Чья-то массивная рука опустилась на мое плечо, вторая сгребла в кулак майку у меня на груди, натянув ее так, что та больно врезалась в подмышки и угрожающе затрещала по швам. Свет бритвой резанул по глазам.

Александр Кудрявцев улыбался в уже знакомой манере, откровенно тешась тем, что вновь застал меня врасплох. Он не потрудился переодеться с нашей недавней встречи, перчатки цвета горького шоколада плотно облегали руки и поскрипывали при малейшем шевелении пальцами. С ним был мордоворот в сером гольфе, которого я видела у пиццерии «Вояж». На затылке Серого Гольфа неизменно торчал лихой мальчишеский вихор.

- Доброй ночи, Маргарита.

Серый Гольф, похоже, и не думал отпускать меня. Отведя взгляд от его веснушчатого лица, я посмотрела на Кудрявцева и как можно спокойней спросила:

- Чем обязана?

- Вы не спешили ко мне, поэтому я пришел к вам. Должен признать, в Кварталах у вас очень влиятельные друзья. С такими, как Эдуард, не желательно портить отношения. Но, как видите, приходится рисковать.

- Ну что вы, да разве смею я подвергать риску такого милейшего коматозника, как вы?

- Кстати, как вам понравились те фотографии?

- Вы могли бы заработать энную сумму на продаже этой новости и купить себе пару баночек хороших манер. Не забудьте поделиться вырученными деньгами с господином Печкиным – как-никак, это он принес вам столь интересную заметку.

Мордоворот без видимых усилий стянул меня на пол.

- Опять вы за свое, Маргарита Викторовна. А я так старался уладить все на доброжелательной ноте, - Кудрявцев сокрушенно покачал головой. Отчитывал меня как маленькую девочку.

- Бросьте, вы не знаете значение слова «доброжелательность».

Я перевернулась на живот. Прямо перед моим лицом оказались надраенные до блеска ботинки Кудрявцева.

Одно время мы с Владом частенько забирались на верхние этажи высоток; стоя на железном балкончике и глядя вниз, Влад любил совершенствовать свое мастерство в плевках. Я считала, что у него все здорово получалось: то, как резко он втягивал носом воздух и как стремительно выдыхал через рот вместе со сгустком слюны, который не менее стремительно начинал приближаться к земле, к головам и плечам случайных прохожих. Брат научил меня неплохому плевку. Последний раз я делала нечто подобное лет десять назад. Но сегодня пришло время вспомнить прошлое.

Я сделала все, как меня учили. Мгновением позже по правому ботинку Кудрявцева стекал немалый сгусток слюны. Я поняла, что не зря курила все эти годы. Все ради этого момента.

- Ай-ай-ай, Рита! Как нехорошо!

Неодобрительно качая головой, Кудрявцев достал из кармана платок и вытер ботинок. Я наслаждалась видом его перекосившегося лица.

- Неужели вам настолько некомфортно в моем обществе?

- Когда вы уже поймете, что – да, настолько.

- Приношу свои извинения.

- Извинения не приняты, гребаный ты сукин сын.

Матовые глаза Кудрявцева округлились.

- Я в жизни натворил много такого, из-за чего мне плохо спиться по ночам, но женщин я никогда не бил, - сказал он, скорее, обращаясь к себе, чем ко мне или к мордовороту. И кивнул Серому Гольфу.

Серый Гольф наклонился и лениво въехал мне ладонью по физиономии. Звук шлепка получился оглушительным, словно рядом лопнул воздушный шар.

Третья встреча с Кудрявцевым действительно превзошла обе предыдущие, и обещала приятное времяпровождение. Все, как я и предполагала: «дружественные посылы» эволюционировали и приобрели несколько иную форму.

Я лежала, прижимаясь горящей щекой к ледяной плитке пола. Кудрявцев нависал надо мной. Пришла его очередь наслаждаться зрелищем. Я смотрела на него левым слезившимся от боли и обиды глазом.

- Приглашаю вас на чашечку кофе. Заодно обсудим, что вы сделали неправильно.

Чашечка кофе, значит. Чем не приятное времяпровождение? Особенно, если она выпита в компании Александра Кудрявцева.

В майке и легких хлопковых штанах, меня согнали по лестнице на улицу, в пятнадцатиградусный мороз. Снег обжег босые ноги. Мордоворот следовал за мной по пятам и время от времени толкал в спину. Черт, он мог сломать мне челюсть одним ударом огромного кулака! Правая сторона лица все еще горела, будто ошпаренная кипятком.

Ноги проваливались в снег по щиколотку. В машине нас ожидала сладкая парочка – та, что в компании Серого Гольфа ошивалась у пиццерии. Я присмотрелась к обоим мужчинам. Тот, что сидел за рулем, был костляв и угрюм, с выпирающими скулами и глазами навыкате. Это он фотографировал. У второго была золотая фикса, которую он незамедлительно продемонстрировал мне, как только я забралась на заднее сиденье. Снег растаял и мои штанины стали темными от воды. Мордоворот грузно забрался следом за мной, машина просела под весом его мускулистой туши. Он захлопнул дверцу и ссутулил покатые плечи.

Я оказалась зажата между Серым Гольфом и Золотой Фиксой.

Кудрявцев улыбнулся мне с переднего сиденья:

- Вам удобно?

Я улыбнулась в ответ и показала ему средний палец.

- Ну вот и замечательно, - обрадовался он.

Здание, у которого спустя четверть часа остановилась «альфа-ромео», находилось далеко от шумных улиц Кварталов. Единственным источником света здесь служили фонари, установленные по кромке дороги. Из-за туч электрический свет приобрел персиковый оттенок. Само здание напоминало декорацию к дешевому фильму ужасов.

Я посмотрела в черные провалы окон, затем – в оба конца улицы, но, ни увидев не одной машины или случайного прохожего, обратила взор к небу. Снежные хлопья облепили лицо. Словно на лицо положили много-много холодных перышек.

Брат как-то сказал, что никогда не простит себе, если из-за него со мной что-то случится. Сказал, что убьет любого, кто хоть пальцем меня тронет. Вопрос на миллион: проживу ли я еще достаточно долго для того, чтобы увидеть эту раздачу?

Костлявый отпер дверь и мы вошли. Судя по гулкости наших шагов, помещение было большим. Глаза привыкли к темноте. Потолок терялся во тьме, вокруг было нагромождение каких-то коробок и ящиков. Бетонный пол холодил ступни. Меня провели по лабиринту коридоров и завели в какую-то комнату. Чиркнул стул. Меня грубо усадили на стул. Пахло дорогой туалетной водой, сыростью, древесиной. Из тьмы плыли шорохи подошв и одежды. Повинуясь внезапному порыву, я хотела встать, но чья-то рука тяжело легла на мою грудь. Я почему-то тут же подумала, что выйти отсюда будет гораздо сложнее, чем было войти.

- Не рыпайся, - прорычали мне в лицо.

- Ну, и где же обещанный кофе? – спросила я.

Под потолком мигнула лампочка, осветив голые стены и влив немного света в пары глаз, сверлами впившихся в меня. Я осмотрелась. Везде, куда ни плюнь, были гробы. Дамы и господа, гробы на любой вкус! Должно быть, уровень самооценки Кудрявцева резко возрастал именно в этом хранилище коробок смерти.

- Позже будет и кофе, - пообещал Золотая Фикса, и протянул мне мобильный. – А сейчас будешь звонить.

- Разве что твоей мамочке. Скажу ей, что ее сынишка – редкостный ублюдок.

Мне не дали договорить, наградив второй за эту ночь пощечиной. Стоявший за мной мордоворот удержал стул, иначе я бы оказалась на полу. Очень предусмотрительно.

- Кудрявцев, мать твою, скажи своим гориллам, чтобы не распускали руки! В самом деле, свинство чистой воды! – Я сплюнула на пол, но в слюне крови не было. Я поводила языком по зубам и, как только ко мне вернулось дыхание, ухмыльнулась. – Когда такие, как вы, Кудрявцев, рядом, жизнь полна сюрпризов.

- Бери телефон, кому говорю.

Золотая Фикса вложил мобильный мне в руку. Недолго думая, я стукнула ею по его широкому покатому лбу. Золотая Фикса отшатнулся, часто моргая и потрясенно тараща глаза. Зрелище было достойным внимания, и я хрипло расхохоталась.

- Так куда, сахарок, звонить? Твоей толстозадой мамаше?

Что-то врезалось в мою скулу, потом – в живот.

Слух, зрение и дыхание стали возвращаться в мое ставшее ватным тело, казалось, спустя целую вечность. А с ними, будто огненный прибой в преисподней, накатывали боль и жжение в горле. Я обнаружила себя на полу, перевернутый стул рядом, чей-то сапог на ребристой подошве упирается в мою щеку.

- Я же просил не бить ее кулаком, ты, идиот! – рычал где-то Кудрявцев. Где-то далеко-далеко, с другого берега моего моря боли. – А что, если бы ты сломал ей челюсть?

- Что вы, Александр Станиславович, не сломал бы! – оскорблено проблеял Золотая Фикса. – Я умею бить правильно.

Боже, какое облегчение! Он умеет бить правильно!

По полу знакомо чиркнул стул, и вот я снова сижу на нем. По подбородку текло что-то горячее. Я поняла голову, но ничего не смогла разглядеть из-за волос, тяжелой завесой упавших на лицо. Какой-то весельчак громко заржал. Серый Гольф, скорее всего. Но Александру было не до смеха – он старательно вживался в новый образ сочувствующего коматозника:

- Маргарита, умоляю, не давайте повода поднимать на вас руку. Вам надо сделать один-единственный телефонный звонок. Разве какой-то телефонный звонок стоит того, чтобы злить этих парней?

- Звонок кому?

- Владиславу, конечно.

- Конечно, - повторила я, смакуя слово. – Иисусе, да вы сумасшедший! Вы что, всерьез думаете, будто он спустит вам это с рук? После того, как вы угрожали мне, привезли непонятно куда, позволили этим гориллам поутюжить мое лицо? Я не знаю, что будет со мной. Зато знаю, что будет с вами. Клянусь Богом, я знаю это. Поверьте мне, как человеку, который вырос бок обок с Владиславом Палисси: пытаться отнять что-то у Влада равносильно забирать у ротвейлера кость.

На челюсти Кудрявцева проступили желваки.

- Дай сюда телефон, - внезапно прошипел он и выхватил у Золотой Фиксы мобильный. Кокон доброжелательности слетел с него подобно подхваченной шквальным ветром паутины, обнажая под собой страх, злобу и отвращение. Вот такого Кудрявцева я узнаю! Он потерпел фиаско как актер. Не без моей помощи, разумеется. – Звони брату, зараза, - рявкнул он мне в лицо, обдавая его капельками слюны.

- А то что?

- Боря?

- А то на тебе живого места не останется, - ответил Боря «Золотая Фикса», потирая костяшки пальцев и скаля желтые зубы. И знаете что? Я поверила ему.

Пальцы не слушались. Капли крови резко выделялись на тыльной стороне ладони. Что, спрашивается, мне еще оставалось делать? Серый Гольф все это время стоял за моей спиной, его огромная тень ложилась на меня, словно траурная вуаль. Костлявый же сидел на хлипком стуле и читал какой-то помятый покет. Казалось, его волнует происходящее также как и собственные выпирающие кости.

- Алло, - ответили после четвертого гудка.

- Влад?

Пауза.

- Рита?

А что, если я в последний раз слышу голос брата? Слезы сдавили горло.

- Влад, я так рада слышать тебя!

- Откуда ты звонишь? Номер не определен.

- Влад, послушай, меня просил позвонить тебе один мой э… знакомый. – Я шмыгнула носом, глотая хлынувшие потоком слезы. Вдруг вспомнились все те фильмы о похищениях. Я была в очень похожей ситуации, за тем исключением, что не питала шансы на спасение.

- Что с твоим голосом? Какой знакомый?

- Его не совсем устраивает то, чем ты занимаешься.

- Рита, откуда ты, черт возьми, звонишь?

Александр выхватил мобильный:

- Здравствуйте, Владислав. Рад, наконец, познакомиться с вами. Ваша сестра у нас. И пробудет у нас до тех пор, пока мы не убедимся, что мы с вами поняли друг друга…

- Неверный ход. Влад оторвет тебе голову, - пробормотала я.

Не знаю, услышал меня Кудрявцев или нет. В любом случае, если и услышал, то виду не подал.

- Значит, условия, - продолжал он. Его тон делового человека был бы безупречен, если бы не высокие нотки в речи, выдающие натянутые до предела нервы. – Слушайте меня предельно внимательно, Владислав, и проблем не будет.

Он вышел из комнаты, и я осталась наедине с тремя абсолютно не симпатизирующими мне мужчинами, двое из которых, к тому же, уже поднимали на меня руку.

- Твой братец – говнюк, - ухмыльнулся Серый Гольф и похлопал меня по голове, будто послушную собаку.

- Скажи это ему в лицо, образина. – Я дернула головой, скидывала его руку. Лучше бы я этого не делала: перед глазами поплыло, а к горлу подкатила тошнота.

- Что? Как она меня назвала? – В голосе была замешательство, подогретое тупой злобой.

- Образина, - повторила я, борясь с дурнотой.

Боря Золотая Фикса опустился на корточки передо мной:

- Интересно, в вашей сраной семейке все такие языкатые?

- Я же говорю, спросите это у Влада, он вам все доходчиво разжует.

- Что такое образина? – не унимался Серый Гольф.

- Это такое благородное животное, - подал голос Костлявый, выуживая свой нос из книги. – Толя, девушка делает тебе комплимент.

Господи ты Боже мой, Толя! Как я сразу не догадалась?

- Сколько тебе лет?

- Иди и поцелуй себя в зад.

Боря Золотая Фикса под громкое ржание Толи схватил меня за нос.

- Сколько тебе лет, спрашиваю, - спокойно повторил он.

Мне показалось, что он вот-вот оторвет мне нос.

- Двадцать три, - прогнусавила я.

- Ха! Если бы не знал, дал бы шестнадцать. А это правда, что вы со своим сраным братцем – двойняшки?

- Да, правда. Отпусти, - попросила я, щурясь от боли.

- А волшебное слово? – Он сильнее сдавил мой нос.

Я вскрикнула.

- П-пожалуйста!

- Хорошая девочка.

Влетел Кудрявцев.

- Осталась самая малость, - он вихрем пронесся мимо меня и скрылся за моей спиной. Я боялась оборачиваться. – Этот будет в самый раз.

Троица вслед за ним скрылась из поля зрения, последовал глухой звук удара, шорох подошв и дыхания. Меня сгребли за майку и дернули вверх, потом – в сторону, как будто на конвейере. Кудрявцев указывал на коричневый гроб. Меня швырнули внутрь, на белый атлас обшивки.

- Помните, я просил вас дать мне гарантии относительно Влада и прекращения его сомнительной деятельности? – спросил Кудрявцев. – Так вот, теперь вы – моя гарантия, которую я собираюсь поместить в… своеобразную сберегательную ячейку. Надеюсь, вы не против?

- Что сказал Влад?

Губы Кудрявцева, однажды подправленные кислотой, перекосились:

- Ваш брат умолял, как дитя, чтобы мы вас не трогали. Он согласился выполнить все наши условия. Как дитя, - повторил он ликующе.

- Какие условия?

- А это – самая интересная часть. На самом деле, условие только одно, Рита: ваша жизнь в обмен на его. Трогательно, не правда ли? Впрочем, к тому времени, когда он заглянет к нам на огонек, вы уже будете очень далеко, вероятно, даже не в пределах этого мира. Не забывайте присылать открытки.

Меня прошиб холодный пот, в ушах застучала кровь.

- Вы только что подписали себе смертный приговор, - продавила я сквозь зубы.

Капелька пота скатилась с виска Кудрявцева, и он нетерпеливо смахнул ее. Каким бы крутым он не хотел казаться, а волнение, возможно, даже страх, ему было не скрыть.

- Вы тоже, Рита, вы тоже, - и он ухмыльнулся.

Эта его ухмылка еще долго преследовала меня.

23

Крышка гроба захлопнулась, щелкнули замки, и я оказалась в кромешной темноте, с застрявшим в горле криком, в мире из прохладного скользящего атласа. Я протянула руку, и ладонь уперлась в крышку. Меня куда-то несли, я чувствовала движение, слышала приглушенные голоса и шарканье ног, а потом – хруст снега. Этакий предновогодний веселый хруст. Я начала что есть мочи колотить о крышку и кричать. В конце концов, сорвав голос, часто и сипло дыша и потирая онемевшие ладони, я замолчала.

Не знаю, сколько прошло времени. Вначале меня куда-то погрузили; судя по всему, «альфа-ромео» сменило некое более крупное авто. Ну да, в легковушку не затолкаешь гроб. Рычание двигателя долго звучало на периферии моего сознания. Авто то разгонялось, то тормозило. Потом было резкое торможение и также внезапно все стихло. Я уперлась руками в стенки, когда мир подо мной покачнулся – гроб подняли и несли. Никогда бы не подумала, что у меня будет опыт в подобных делах.

Казалось, это продолжалось целую вечность. Неожиданно – быстротечное ощущение невесомости и сокрушительный толчок, такой, что я подскочила и впечаталась в крышку. Боль горячей лепешкой плюхнулась на лицо. На какую-то долю секунды я потеряла ориентацию, из-за неоновых геометрических узоров, складывающихся перед глазами, казалось, будто я таращусь в калейдоскоп.

Что-то зашелестело по крышке гроба.

Да, я знала, что происходит: меня закапывали.

Очень скоро все смолкло – ни звука, ни шороха. Ничего. Я слышала лишь свое учащенное дыхание и сердцебиение. Слезы и кровь высохли и стянули лицо. А еще знаете что? Я никогда не замечала за собой клаустрофобии. Поправка: до теперешнего момента.

Коленки стукнулись о крышку, я попыталась привстать, ударилась головой, застонала. Дрожащими руками я нащупала что-то в кармане. Зажигалка! Заскрипело колесико, и язычок синего пламени высунулся наружу, едва не коснувшись белой обивки – гроб был очень тесным. Держа зажигалку в правой руке, левую я приложила к крышке. Атлас был ледяным.

Меня похоронили живьем и, что-то подсказывало мне, отнюдь не на заднем дворике дома Александра Кудрявцева.

Действительно ли Влад согласился на этот страшный обмен? В желудке тоскливо засосало. О да, брат согласился, потому что под ударом была я. К тому же, зная его как облупленного, я глубоко сомневалась, что у него был запасной план: он сделает все, как велел ему Кудрявцев. Все, только бы я оказалась в безопасности. Да только, любимый мой Влад, не будет никакого обмена. Меня не собирались выкапывать, о чем мне ясно дал понять Кудрявцев.

Громко сглотнув, я убрала палец от раскалившегося колесика зажигалки и язычок пламени пропал. Я лежала в непроницаемой темноте.

- Спокойно, Палисси, спокойно, - пробормотала я, елозя ладонями по холодному атласу.

Сломав четыре ногтя, мне, наконец, удалось проковырять обивку. Я начала рвать ее прямо над собой и вскоре добралась до дерева. Впившись в дерево, я сломала еще три ногтя. По рукам потекло что-то теплое. Часто и хрипло дыша, я забарабанила по наверняка потерявшей изнутри товарный вид крышке: вначале руками, затем ногами. Тщетно. Я только разбила в крови кулаки и ушибла коленки.

Трясущимися руками я нашарила зажигалку. На снежно-белом атласе была кровь.

Надо мной было как минимум полтора метра снега и земли. И, как минимум, два сантиметра прочной древесины. Запечатана не хуже консервы.

Глотку покинул сиплый протяжный вопль, больше походивший на стон раненого животного. Никогда прежде я не слышала подобного, тем более, в собственном исполнении. Меня била крупная дрожь. Кого я обманываю? Мне ни за что не выбраться отсюда. Мой мир, сузившийся до размеров среднего гроба, был испачкан кровью. Я держала зажигалку перед собой, затем убрала в карман. Достала, чиркнула колесиком, убрала в карман. И так повторялось много раз. Помнится, я звала маму.

Не знаю, сколько прошло времени. Я открыла глаза и, конечно же, ничего не увидела. Но я могла поклясться, что что-то услышала, что-то, кроме своего дыхания и сердцебиения. Схватив зажигалку, я чиркнула колесиком. Сверху доносилось какое-то шелестение. С каждой минутой оно становилось все ближе и ближе. Я слышала мужские голоса, прорывающиеся сквозь эти звуки. Они тоже, казалось, приближались.

И это был не Кудрявцев с его братией, равно как и не мой брат. Я задумалась: а где же я все-таки нахожусь? Голоса были мне незнакомы.

Я сжалась, когда животное, скорее всего, собака, заскулила и стала царапать лапами по крышке прямо над моей головой. Синий огонек пропал – закусив губу, я выпустила накалившуюся зажигалку из пальцев. Тьма была все такой же густой. По крышке топтались и жалобно скулили.

Приглушенный мужской голос что-то произнес, что я не смогла разобрать. Да я и не вслушивалась особенно. Лапы с удвоенной силой заелозили по гробу, пока собака (ладно, я предполагала, что это именно собака, а не что-то иное) не выбралась из ямы со мной, на дне.

Какое-то время ничего не происходило, я даже подумала, что это было сном. А потом щелкнули замки, крышка поддалась под чьими-то сильными руками и тьму разбавила полоска света. Крышка откинулась в сторону. На лицо посыпался снег и земля. Ледяной воздух прижался к телу, обжигая содранное горло и руки. Надо мной было ночное звездное небо. И три силуэта на его фоне. Один из них принадлежал огромной лохматой собаке. Высунув язык, шумно выдыхая облачка пара, она залаяла.

Мужчина, тот, что откинул крышку гроба, присвистнул. У него была мохнатая огромная голова, что на деле оказалось шапкой-ушанкой и бородой, столь гармонично сочетавшихся друг с другом. Из-за объемной куртки и множества одетых под нее свитеров его тело казалось опухшим, будто у надувного снеговика. Собака заходилась лаем, неистово маша хвостом и бегая по краю ямы. Я поднесла руку к лицу, когда земля посыпалась на лоб.

- Привет, - прохрипела я. – Помогите, прошу вас.

- Иисусе Христе и пресвятая Дева Мария! – выдохнул мужчина в шапке-ушанке. – Олежа! Ты только посмотри!

Второй мужчина с такой же мохнатой головой (из-за шапки-ушанки и кустистой бороды, разумеется) зацокал языком:

- Твою же мать, Славик, надо было сразу делать ноги! Нам ли не знать, что гробы никогда не бывают пустыми? Особенно те, что закопаны на свалке! – Последние слова Олежа буквально провизжал.

Славик не торопился с ответом. А когда ответил, голос его был тих и спокоен:

- Девушка нуждается в нашей помощи.

- Нуждается в нашей помощи! Ты бы слышал себя! А что, если она только и ждет, чтобы свить из наших кишок веревки?

- Тьфу ты! Да ты посмотри на нее! Посмотри, кому говорю. Дались ей твои паршивые кишки.

Я слушала перепалку и вежливо не перебивала, пропуская мимо ушей все крепкие выражения. Нависший над ямой Олежа язвительно заметил:

- То, что она выглядит как темноволосый ангел, еще ничего не значит. Мишка тоже иногда выглядит как святой, а потом берет и сгрызает к чертям собачьим пару-тройку лиц.

- Так, все, Олежек, прекращай ерундить.

- Это ты прекращай ерундить! Как хочешь, а я умываю руки. Меньше знаешь – крепче спишь.

- Ах ты трусливое дерьмо, - беззлобно фыркнул Славик. – Лучше болтай поменьше и попридержи Барона, иначе он вновь свалится в яму.

- Если из-за тебя со мной что-то случится…

- Ничего с тобой не случится, - перебил его Славик, - разве что в кое-то веки сделаешь хорошее дело. Как вас зовут? – Когда я представилась, он деловито продолжил: - Значит так, Рита, сейчас я помогу вам вылезти отсюда.

Это претендовало на лучшее, что я слышала за последнее время.

Большие мозолистые руки обхватили мои ладони. Чтобы не вскрикнуть от боли, я закусила щеки изнутри. Снег и земля крошились при малейшем прикосновении. Олежа вытянул меня наверх так, будто тащил мешок с картошкой, в то время как Славик позволили мне опереться ногами о его плечи. Я буквально вывалилась из яма и упала на колени. С шумным сопением ко мне подскочил Барон и начал лизать мое лицо горячим шершавым языком. Улыбнувшись, я погладила сенбернара. От него шел неслабый запашок, как, впрочем, и от обоих моих спасителей. Я уже знала, куда попала по воле Кудрявцева. И с удивлением обнаружила, что, не смотря на боль, сжала обе руки в кулаки.

Я слышала о загородной свалке множество историй, чтобы внести ее в свой персональный список «Запретных уголков развлечений Порога». Впрочем, благодаря Кудрявцеву мои развлекательные горизонты значительно расширились.

Что-то действительно умерло во мне, пока я лежала там, под землей, в любезно предоставленном похоронным бюро Кудрявцева гробу. Быть похоронной заживо, потерять всю надежду на спасение, оплакивать себя и брата. О, кто-то ответит за это.

- Олег, поверьте, ваши кишки и уж тем более веревки из них мне ни к чему, - прохрипела я. Казалось, будто в горле застряла подушечка с иглами. – Вы случайно не знаете, какое сегодня число?

Если вопрос и был неожиданным при других обстоятельствах, то не сейчас.

- Тридцатое декабря, - ответил Славик. Он выбрался вслед за мной и стоял, широко улыбаясь и поправляя съехавшую шапку.

Выходит, меня выкопали в ту же ночь. Разве могла я рассчитывать на такое везение? Нет, не могла. Впрочем, разве Уна Бомбер не раньше, чем вчера вечером, рассказывал о том, что наше положение во Вселенной изначально предопределено? А, плевать. Чем бы ни было это дерьмо – везением или судьбой, - а я была свободна. И первым делом мне надо позвонить Владу и сказать, что со мной все нормально.

Небо было все таким же темным, но биологические часы внутри меня подсказывали, что близится рассвет. Я пробыла в гробу около пяти часов.

Я продолжала сжимать кулаки, наслаждаясь внезапным избавлением от страха и появлением нового, отрезвляющего чувства. Внутри меня всходили первые ростки злости; с фотографической ясностью помня издевательства Кудрявцева и его прихвостней, я рассчитывала собрать щедрый урожай, причем, в самом скором будущем.

Справа, будто на другой планете, сиял Порог, небо над ним было персиковым из-за отраженного света и дыма работающих ночи напролет заводов. Покачиваясь на затекших ногах, я рассматривала своих спасителей.

Оба были в похожих дутых куртках и шапках-ушанках, как если бы одевались в одной точке на рынке. Это было очень близко к истине: все, что было нацеплено на них, найдено здесь, на огромной загородной свалке. Свалка была тем же рынком, только громадным, во много раз превосходившим любой молл или гипермаркет. К тому же, ассортимент здесь был куда более разнообразным. Посетители тоже.

Я смотрела на двух пахучих заросших бомжей и на не менее пахучую заросшую собаку. В их ногах валялись две лопаты. Такие, как они, ищут все, что можно либо съесть, либо надеть на себя, либо продать. А нашли меня. Я вдруг подумала о Быке. Нашел ли его кто-то?

Никто из парочки не выглядел законченным психопатом, жаждущим крови. Сенбернар не отходил от меня и все норовил лизнуть.

- Деточка, вот, накинь, - по-отечески сказал Славик, снял с себя куртку и накинул мне на плечи.

Ветер выдавливал слезы из глаз, став куда более хлестким на открытой местности. Я подозревала, что температура на ветру была около минус двадцати пяти. А этот мужчина отдает мне свою куртку. Вероятно, они еще не поняли, кто я.

Покачав головой, я протянула куртку обратно. Я вдруг поняла, что получаю удовольствием от того, как при этом изменяются их лица, за пару секунд пройдя путь от недоумения к подозрению и глубинному страху.

- Спасибо, но мне не холодно. Я… я коматозник, - я попыталась улыбнуться.

Славик взял куртку. Олежа тем временем медленно отошел от меня, держа дышащего, как паровоз, сенбернара за ошейник.

- За что вас так, Рита? – Славик кивнул на яму.

Если бы он не кивнул на яму, я могла бы решить, что он спрашивает о другом.

- У моих знакомых весьма специфическое чувство юмора. Но я не оставлю шутку неоцененной.

- Не сомневаюсь, - усмехнулся Славик.

- Однако для этого, - продолжала я, - мне надо добраться до ближайшего телефона.

- О, вы обратились по адресу!

- Вячеслав, вы выручаете меня, - я улыбнулась.

- Слава, твою мать! У тебя что, все пробки выбило? – театральным шепотом спросил Олежа.

- Рита, простите этого неудомка, он немного не в себе.

- Эй!

- Заткнись, Олежек, просто заткнись, хорошо?

Спутник Славика сжался во враждебный комок.

Я вознесла короткую импровизированную молитву за то, что меня нашла эта парочка.

- Мы проведем вас к Мишке. Видите ли, - словно извиняясь, объяснил Славик, - с ним вам будет намного безопасней. Территории, через которые он вас поведет, очень опасны, но иначе вам вообще не выбраться со свалки, я не говорю уже о том, чтобы сделать телефонный звонок. Мишка здесь – бесспорная знаменитость. Дурную славу тоже надо заслужить. Он выведет вас к «Фонду».

- К «Фонду помощи бездомным»?

- Оттуда вы сможете позвонить. Рядом проходит трасса.

Значит, некий Мишка с «дурной славой». Отлично. С трогательной последовательностью напомнив себе все то, что я сделаю с Кудрявцевым, я бросила последний взгляд на яму с гробом, и мы побрели прочь.

Только представьте: среди заваленного снегом мусора идут два человека, коматозник и пес. Оба человека несут лопаты, кутаются в одежду и прячут лица от жалящего порывистого ветра. Коматозник прикрывает от метущих льдинок глаза рукой, вышагивая босиком, в майке и легких хлопковых штанах. Лохматый пес, шумно пыхтя, плетется следом.

Да, я была таким же человеком, как Влад – беззаботным ловеласом.

Вскоре на пути стали попадаться кучи мусора; в некоторых, подсвеченные изнутри, находились человеческие норы-лежанки. Входы в норы были заделаны либо войлоком, либо забросаны коробками. Мы обходили их, соблюдая дистанцию минимум в двадцать метров. За исключением одной норы, у входа в которую мы остановились.

Славик подошел к завалившим вход заснеженным коробкам и позвал:

- Мишка!

- У тебя гости! – противным голоском добавил Олежа.

Не смотря на пробивающийся сквозь коробки мигающий отсвет, мне вначале показалось, что там никого нет (у меня не поворачивался язык назвать эту нору «домом», хотя для многих обитателей свалки дела обстояли несколько иначе). Но внезапно из норы донеслось клокочущее рычание, которое, к моему изумлению, сложилось в следующие слова:

- Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Мужики, заходите!

«Заходите», впрочем, было не совсем верным словом.

- Э, Мишка, спасибо, но мы тут не одни, - осторожно заметил Славик и попридержал Олежу, который уже собирался прокладывать себе путь внутрь норы.

- Не одни? Минутку, я сейчас.

Я не удержалась и отступила, когда из норы донесся скрип, трест и громкое сопение – приближалось что-то большое. Теперь я, кажется, поняла, почему обитатель этой норы не утруждал себя поиском чего-то более внушительного, чем обыкновенные картонные коробки. Ответ был простым, как дважды два: потому что никто в здравом уме не полезет в дыру, проделанную в мусоре, не зная, что или кто там внутри. Судя по приближающимся звукам, этот Мишка был весьма крупным парнем.

Я не ошиблась. Парнем Мишка оказался воистину крупным. Да и не совсем парнем, говоря по правде. Не человеком, я имею в виду. Я отшатнулась от вылезшего из норы зверолюда. Мигающий отсвет, скорее всего, от телевизора, плясал в клокастой шерсти, подсвечивал медвежью морду с влажным черным носом, придавая ей некое демоническое подобие. Морда ухмылялась, обнажая частокол клыков.

Медведь Мишка. Очаровательно.

Выплеснувшаяся вместе со зверолюдом вонь напомнила мне запах, который я слышала в зоопарке у вольеров с крупными животными. Тем не менее, я напустила на лицо выражение заинтересованности. Если во всех светящихся на километры впереди норах живут такие, как Мишка, то я просто нуждаюсь в этом конкретном зверолюде. Что-то подсказывало мне, что обитатели тех нор-лежанок не будут цитировать «Винни Пуха» при встрече.

- Где вы ее встретили? – спросил зверолюд и оскалился шире. По всей видимости, это была улыбка.

- Вообще-то мы ее откопали, - ответил Олежа. – Теперь я могу идти? – Он выразительно посмотрел на Славика. Тот закатил глаза и кивнул. Поудобней перехватив лопату, Олежа безбоязненно полез в нору, мимо туши Мишки. Да и чего бояться того, кто является тебе другом, пусть у него и медвежий оскал в прямом смысле слова? – Барон! – Олежа обернулся. – Дуй ко мне, старый ты проститут! Живо!

Я присела и заключила теплую слюнявую морду Барона в обе ладони.

- Спасибо тебе, - сказала я, теребя плюшевые уши пса.

Рыкнув, обдав мое лицо очередной порцией слюней, сенбернар рванул к Олеже. Собака какое-то время игриво скакала вокруг Мишки, пока Олежа не схватил ее за ошейник и не затянул в нору.

Славик бросил лопату себе в ноги.

- Мишка, это Рита. Рита, это Мишка.

- Рада познакомиться, - улыбнулась я.

- Откопали, говорите? – Зверолюд прищурился, впившись в меня глазами.

- Позвольте, я все объясню, - я коснулась руки Славика. Слова сами посыпались изо рта: - Дело в том, Михаил, что со мной сыграли злую шутку. Собственно, это была не шутка вовсе, да и лежала она за гранью понятия «злая». Меня похоронили живьем. Кое-кто спал и видел, как бы добиться от меня принятия одного решения. Решения касалось моего брата. Однако когда этот кое-кто понял, что разбить мне голову намного проще, чем вложить в нее свои бредни, он похитил меня и вынудил позвонить брату. Он поставил ему условие: либо брат делает то, что от него хотят, либо мне конец. Иными словами, жизнь брата в обмен на мою. Да только мне не собирались сохранять жизнь, Славик и Олежа могут это подтвердить, выкапывая гроб со мной с двухметровой глубины. Сейчас мой брат едет сдаваться этому мешку с дерьмом. Если я не позвоню брату в самое ближайшее время и не скажу ему, что со мной все в порядке, его схватят и убьют, причем, по его же согласию. Я прошу вас, Михаил, помочь мне. Пожалуйста, проведите меня к «Фонду».

Славик вытаращил глаза и пробормотал что-то неразборчивое. Что-то вроде «такая себе обычная история». Зверолюд переваривал услышанное. Однако, судя по выражению медвежьей морды (я не могла назвать это «лицом»), он уже принял решение.

- Не помочь девушке, которая попала в сложную ситуацию? Вот уж нет. Рита, я любому живот порву, кто помешает нам в дороге.

Оказывается, я задержала дыхание, ожидая ответа.

Я попрощалась со Славиком, пожав ему руку. Вероятно, со стороны это выглядело несколько нелепо: босая девушка жмет руку укутанному в слои одежды бездомному. Очень скоро небо стало неоновым, на востоке, сквозь плотные облака, забрезжил декабрьский рассвет. Чем ближе к «Фонду», тем больше попадалось заваленных всякими отбросами нор. Из некоторых, когда мы проходили мимо, доносилось то рычание, то резкий шорох. Если бы не Мишка, мне не пройти и десяти метров.

Здание «Фонда помощи бездомным» представляло собой бетонный прямоугольник без окон. Перед «Фондом» была небольшая асфальтированная площадка. Бетонные лавки и столы укрыты шапками снега. К входу вела очищенная от снега дорожка, и по ней к дверям тянулась вереница бомжей. Я еще некоторое время смотрела на удаляющегося на четырех мощных лапах Мишку. Это был уже, скорее, зверь, нежели человек; по крайней мере, внешне.

Я увидела пустую трассу, но не увидела телефона. Мне ничего не оставалось, как пристроиться в конце вереницы бездомных и попасть внутрь «Фонда».

Я вошла в небольшое помещение с энергосберегающими лампами и скользким ковром. Крысятник еще тот. В воздухе толкались запахи дешевой еды, моющего средства, пота, туалета. Часы в углу показывали начало восьмого. Неужели я поспела к самому завтраку? Окинув взглядом очередь из угрюмых обитателей свалки, решив, что орудовать локтями в такой толпе не выход, я взяла со столика поднос и одноразовые вилку и нож и встала в конец очереди. Мне нужно было узнать о наличие телефона, а иначе к работникам «Фермы» не добраться.

На завтрак «Фонд» предлагал картофельное пюре, сомнительного вида котлеты и не менее сомнительные булки с кунжутом – большие, желтые, похожие на строительную пену, которой заделывают окна, чем на булку.

Кто-то пнул меня под ребра, да так, что я едва не упала. Ничего страшного, переживу. Это не то место, где следует закатывать сцены и качать права, ведь есть шанс лишиться глаза, в который собеседник, вместо извинений, заботливо ткнет пластиковой вилкой.

Сгорбившись, я уставилась на свои босые ноги. Никому не было до меня дела. Никого не волновало, что я одета, мягко говоря, не по сезону. Кто может утверждать, что по утрам он страдает любознательностью?

Подошла моя очередь. Парень, приблизительно моего возраста, с волосами, кожей и глазами морковного цвета, в рубашке и кепке с вышитой «Ф» и нашивкой на груди «Ваш друг Ян», принялся наполнять мою тарелку.

- И как оно? – не удержалась и спросила я, глядя на нашивку. Наверное, так на людей влияет стресс – вы перестаете контролировать свой болтливый язык.

- Питательно.

- Нет-нет, я не об этом.

- Прошу прощения? – Мой друг Ян даже не глянул в мою сторону. Его улыбка, впрочем, уменьшилась на пару миллиметров.

- Я спрашиваю, как оно? Выполнять такую полезную работу.

Он не ответил. Картофельное пюре с противным звуком плюхнулось в мою тарелку. А в следующее мгновение стоявший за мной в очереди грубиян стал отпихивать меня в сторону. Я вцепилась в столешницу и всем телом подалась к морковному другу Яну.

- Есть ли здесь где-нибудь телефон?

Мой морковный друг словно очнулся ото сна и взглянул на меня. Ложка зависла в воздухе. Его брови поползли вверх и остановились на отметке «не верю своим глазам и ушам». Он указал на телефон-автомат, который я сразу не заметила. И тут я сообразила: мелочи-то у меня нет. Цель была близка, и все, что отделяло ее от меня – чертова мелочь! Виноватым во всех моих бедах в эту минуту был морковный парень. Я рявкнула:

- Ты видишь где-то на мне карманы, в которых могла бы лежать мелочь?

Он опустил взгляд на мою грудь, прикрытую майкой.

Я щелкнула пальцами перед веснушчатым носом:

- Нет-нет, там карманов нет. Послушай, приятель, я в затруднительном положении. Мне надо воспользоваться вашим служебным телефоном.

Морковный Ян явно не знал, как ему поступить: позволить мне позвонить с их служебного телефона, либо дать от ворот поворот. Мои шансы добиться своего уменьшались прямопропорционально возрастающим возмущенным воплям за спиной.

- Посмотри на меня! – с мольбой в голосе попросила я, из последних сил цепляясь за прилавок. – Так ли я соответствую здешнему контингенту?

- Ладно, ладно. Проходите вон в ту дверь.

Я кивнула и прошла в служебное помещение, на двери была табличка «Только для персонала». Дверь закрылась за мной с мягким шлепком. Воздух здесь казался почти стерильным после напоенного ароматами главного зала. Я села прямо под поток теплого воздуха из кондиционера и подняла трубку. Пальцы сами пробежались по нужным цифрам, набирая мобильный брата. Сердце билось как сумасшедшее, во рту пересохло. Я боялась, что опоздала.

Влад ответил на втором гудке:

- Алло.

- Влад, это я! С тобой все в порядке? – Я поняла, что улыбаюсь и плачу одновременно.

- Рита, - он буквально выдохнул мое имя.

- Я в безопасности, слышишь? Влад, я в безопасности!

- Зато Кудрявцев – нет, - зарычал брат. Я могла поспорить на что угодно, что в данный момент лицо Влада приобрело фотографическую четкость с каменной поверхностью. – Он труп.

- Довольно грубая констатация факта, учитывая его физическое состояние. Кудрявцев, впрочем, будет удивлен, когда ты скажешь ему это, придавив ногой его голову к полу.

- Рита!

- Ладно, молчу.

Впервые в жизни я слышала в интонации Влада страх. Господи милосердный, куда катится мир, если такие, как Влад, вдруг начнут бояться?

- Что он с тобой сделал?

- Ты не хочешь этого знать, - я сглотнула. – Но что бы он ни сделал, я вылезла. В буквальном смысле слова вылезла. Главное, что он не знает об этом. Можем сделать ему сюрприз. Что на это скажешь?

- Где ты сейчас?

- В «Фонде помощи бездомным», в том, что за Порогом…

- Господи, как тебя туда занесло?

Он выплевывал вопросы с пулеметной скоростью.

- Во-первых, без Господа. Во-вторых, не занесло, а занесли. Но давай оставим разговоры до лучших времен, о’кей? Ты знаешь, куда ехать?

- Да, знаю. Никуда не уходи. Я скоро буду.

Я положила трубку, встала и вышла на заваленную снегом площадку. Внезапно я с горечью сообразила, что, если Влад увидит меня в таком виде, он все поймет. Мои шансы сохранить мою маленькую тайну таяли вместе с солнечным диском, затягивающимся снежными облаками. Даже если я смогу какое-то время вешать лапшу ему на уши, к нему, так или иначе, закрадутся подозрения. Позавчера я сказала Эдуарду, что мой брат не настолько трудолюбив, чтобы свернуть голову вначале мне, затем ему. Так вот, я солгала. Говоря на чистоту, я чертовски боялась реакции Влада на новость о моей коматозности. Но я готова была вытерпеть все, лишь бы он потом простил меня.

На бетонных лавках, смахнув снег, сидели те, кому в помещении не хватило места. В паре метров от меня сидел мужчина в дубленке и шапке с потускневшей фотографией Примадонны в ее лучшие времена. Он раз за разом погружал зубы в булку и вырывал из нее куски. Я отвернулась.

Я думала о том, что в жизни каждого без исключения человека было или будет что-то поистине плохое, что-то, от чего не отвертеться, как бы ты ни старался. И вот пришло мое «плохое», и мне надо пережить его, и тогда все встанет на свои места.

Оставалась самая малость: поверить в это.

24

А вот и он.

Влад вышел из машины и, бросив взгляд вправо-влево, направился ко мне. Не надо иметь рентгеновское зрение, чтобы понять, что каждый сантиметр его тела был в полной боевой готовности. В коротко остриженных волосах, словно нанизанные на иголки, белели снежные хлопья. Я искала в его лице хоть какую-то эмоцию, за которую могла бы зацепиться. Но ничего не находила. Я все еще пыталась, даже когда нас разделяли несколько метров. Он ловко скинул с себя куртку и накинул на меня, единым движением притягивая меня к себе и обнимая за плечи. Я прижалась к нему. Мы не виделись около месяца. Каждый раз эти разлуки казались все дольше и мучительней. Спустя минуту мы катили по трассе в направлении Порога.

Он не сказал «привет», не спросил «как настроение». Первая фраза, которую он озвучил при встрече, содержала весьма насильственное намерение.

- Я собираюсь замочить этого гада, - совершенно обыденно сказал мой брат.

С таким же успехом Влад мог сказать: «Сегодня я съел много риса со сметаной и разочаровался в себе», или «Ты потрясающе выглядишь», или «Что-то у меня спина ломит». Его тон оставался ровным и холодным. Идеальный голос для автоответчика. На челюсти перекатывались желваки, так сильно он стискивал зубы.

- Я не отпущу тебя одного.

- Это не обговаривается.

- Влад, я должна быть там. Пожалуйста, не лишай меня этого.

- Что такое? – Он выстрелил в меня испепеляющим взглядом. – Откуда такие желания?

- Вся в тебя.

Это немного приструнило его. Он понимал справедливость моих притязаний, не мог долго спорить со мной. Особенно со мной. К тому же, просила я не много – всего лишь отплатить обидчику той же монетой.

- Ты можешь объяснить мне, почему Кудрявцев взъелся на тебя?

- До этой ночи я знать не знал о его существовании. Рита, я не знаю, какого черта он выпустил когти. Возможно, хочет прикрыть кого. Или уберечь свою паршивую задницу. Может, у него нелегальное зерно. Кто, мать его, знает? Но вот что: мне плевать. Он расстроил меня и мою сестру, и я собираюсь отправить его в неоплачиваемый вечный отпуск в преисподнюю. Кудрявцев и раньше доставал тебя?

- Не то, чтобы доставал… - Я сглотнула и хмыкнула. – Мы виделись всего-то три раза. На третий раз он вконец распоясался.

Боковым зрением я видела, что с каждым моим словом Влад застывал все больше. Каждое произнесенное мною слово приближало смерть Кудрявцева к тройке лидеров в рейтинге «Худшая смерть» за оценкой Владислава Палисси, эксперта в этой области.

- Распоясался, - повторил Влад, крепче стискивая руль. – Почему ты ничего мне не рассказывала? Почему пустила все на самотек?

- Прости.

Я понимала, что этого жалкого «прости» не достаточно, чтобы сгладить мою вину, и, тем не менее, я больше ничего не сказала, думая о том, главном, что утаила от брата. Уцелевшие ногти впились в ладонь. Содранные костяшки болезненно пульсировали.

- Когда меня нет рядом, ты всегда можешь обращаться за помощью к Эдуарду.

Я прикусила язык, и готовые было сорваться с него слова застряли в горле. Ох, знал бы Влад… Внутренний голос не замедлил разразиться визгливым смехом: «Узнает, Рита, узнает, даем ему только времени побольше!» Я пожелала внутреннему голосу мучительной смерти.

- Рита, ты слышишь меня? Мне надо знать, что Кудрявцев сделал с тобой.

Кровь отхлынула от лица.

- Зачем? Ты разозлишься.

- Да ну? Не может быть!

- Давай без сарказма, - попросила я.

- Говори, - приказал он.

- Не сейчас.

- Я сказал, говори! – Он повысил голос, совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы все мое тело пошло мурашками.

- Нет, - я сжала зубы.

Он больно схватил меня за волосы, и я встретилась с ним взглядом. Владу бы разносить в щепки не головы всяким козлам вне закона, а дамские сердца. Он здорово изменился за последнее время, и продолжал меняться, становясь все более собранным, расчетливым, жестоким. Эти мысли пронеслись вспышкой. Я смотрела в яркие голубые глаза брата и даже не морщилась от боли. Его ноздри раздулись, между бровей залегла складка. Его рука была близко к моему затылку, куда попала пуля Быка.

- Ты что, совсем охренела? – одними губами спросил он.

На самом деле он выразился несколько иначе.

- Влад, мне больно, - тихо сказала я.

Вздохнув, он отпустил меня и уставился на дорогу.

Все это заняло не больше пяти секунд. Я досчитала до сорока, набрала полную грудь воздуха и ответила на его вопрос:

- Похоронили заживо.

- Что?

- Кудрявцев похоронил меня заживо. Но мне повезло – меня выкопали. Затем провели к «Фонду». Если совсем коротко, то это будет звучать именно так.

Я постаралась взять себя в руки. Главное – не паниковать. Просто когда паникуешь в присутствии Влада, последствия могут быть неутешительными. Буквально две-три минуты, и все пройдет. По крайней мере, руки перестанут дрожать. Влад был единственным человеком, кто одним-единственным словом мог вогнать меня в это состояние.

- Я никогда не прощу себе этого, - процедил Влад.

Мне во всех отношениях не понравилось, что он это сказал.

- Это еще почему? Что за самоуничижение?

- Все заварилось этой наглой рожей из-за меня.

- Прекрати. Если бы я была немного умнее, то сразу бы все рассказала тебе.

- Ты хочешь мести. – Это был не вопрос. Он вернулся к своему холодному чеканящему тону.

- Я всегда находила слово «месть» поэтичным. Да, именно мести я и хочу, но желательно подать ее горячей, понимаешь? Давай посмешим.

- Прости, что сделал тебе больно.

Я не совсем поняла, о какой боли он говорил – о боли, когда уезжал на полтора-два месяца, оставляя меня нервничающей и переживающей за него, или когда пару минут назад схватил меня за волосы. В любом случае, я не стала уточнять – не хотела знать, давно простив его за то и другое.

Уже через четверть часа мы въезжали в Кварталы. Я оценила усилия Кудрявцева провернуть все по высшему разряду. Говоря по правде, я невольно восхитилась масштабами безумия этого коматозника.

- Тебе не мешало бы переодеться, - заметил Влад, выруливая на боковую улочку.

- Для этого нет времени.

Он посмотрел на меня как-то странно. Я прикусила язык, вспомнив, что я босиком.

- А на воспаление легких у тебя есть время?

Но подозрения, вопреки моим опасениям, в его взгляде или голосе не было. И я вдруг очень ясно поняла, что он ни за что не догадается о том, кем я стала. Моя коматозность была для него из разряда тех вещей, которым никогда не суждено случиться просто потому, что они идут вразрез с его понятиями об окружающей действительности, касающейся непосредственно нас, двойняшек Палисси. Внутри его головы просто-напросто срабатывал блокиратор, отсекая часть информации. Я не видела иного объяснения. Влад большую часть своего времени имел дело с коматозниками, но не распознал оного в сестре.

Я смотрела на стремительно приближающиеся огни супермаркета «Лес». В последний раз я была здесь с Константином, причем, бороздила эти ярко освещенные просторы тоже отнюдь не в товарном виде. Я не стала говорить Владу, что остановилась у Эдуарда, следовательно, какая-то часть моих вещей сейчас у него, и вовсе не обязательно заставлять ранних покупателей нервничать при виде меня. Это утро и так было перенасыщенным, чтобы вписывать в него еще и разговор двух лучших друзей, в течение которого могут всплыть некоторые весьма интересные подробности.

Владислав обошел машину. Открыл дверцу с моей стороны и, подсунув одну руку под мои коленки, другу – за спину, взял меня на руки.

- В самом деле? Ты это серьезно? – Я улыбнулась и смахнула снежинку с его носа. Надо признать, нос у него красивый, папин.

- Серьезней не бывает. Слушай, ты нормально кушаешь? А то легкая, как пушинка, - он криво улыбнулся, входя в супермаркет. Вокруг закружились знакомые по прошлому визиту запахи кофе из автоматов и «Ам-Незии». Тепло обволокло тело, подобно тому, как сахарный сироп обволакивает грушу. – А еще ты много куришь.

Я наградила его тяжелым взглядом. Он опустил на меня пол. Ступни коснулись прохладной плитки. Это было на удивление приятное ощущение. Нас провожали взглядами, но, ни Влад, на это не обращали внимания.

Минут через десять, перекинув через руку подобранную одежду, я задернула шторку примерочной. Вылезла из грязных штанов и майки и натянула на себя черные узкие джинсы и черный ангорский свитер с вырезом. Я не специально подобрала все черное: я бы взяла свитер другого цвета, но, кроме черного, там был розовый и сиреневый. Сказать, что мое настроение было розовым или сиреневым, я не могла даже под угрозой пыток.

Взяв скомканные штаны и майку, я вышла из примерочной и направилась прямиком к обувному отделу. Влад шел за мной а-ля тень. Я остановилась перед первыми попавшимися на пути ботинками. Вытащив коробку с тридцать восьмым размером, я села на пуфик. Влад протянул мне черные тонкие носки. Оторвав этикетку со штрих-кодом и вручив ее брату, я нацепила носки и зашнуровала замшевые ботинки. Вначале правый, затем левый. Сидели они как влитые. Я наградила брата улыбкой.

- Ну вот и замечательно, - кивнул брат, подхватывая коробку и беря меня за руку.

- В следующий раз не отрывайте этикетки, - попросила девушка на кассе и этак негодующе посмотрела на нас. Влад улыбнулся ей, на его щеках появились ямочки (ямочки у Влада от мамы, зато у меня мамины губы). Результат был мгновенным – колючий взгляд кассирши смягчился.

- Не будем, - пообещала я, наблюдая за тем, как она пробивает товар, в который я уже облачилась.

Брат прихватил у кассы парочку шоколадных батончиков и две банки энергетика. Стоило ему забрать сдачу, и отвернуться от растаявшей от его белозубой улыбки кассирши, как его лицо вновь утратило всякое выражение. Он выкинул чек в урну вместе с моими пришедшими в негодность майкой и штанами, включил печку на максимум и протянул мне шоколадку и энергетик.

- Влад.

- Что, Рита? Ешь шоколад и пей эту ерунду. Тебе нужны калории. Потом, когда все закончится, поедем откармливать тебя к Эдуарду.

Когда все закончится… Я едва не спросила: а когда все закончится? Проблемам, казалось, не будет конца и края. Вдобавок к уже свалившимся на плечи тяготам, надо мной нависла угроза потерять работу. Я уже не говорю о моем брате. Уходящий год проявил себя настоящим сукиным сыном.

- Влад, можно задать тебе один вопрос?

- Конечно.

- Ради меня ты был готов закинуть на шею свитую Кудрявцеву петлю и позволить ее затянуть. Я права?

Он смотрел на меня несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, а затем кивнул.

- Ради тебя я готов на все.

По рукам и спине прошла дрожь; я сконцентрировалась на комке в горле и попыталась загнать его обратно в желудок, после чего глубоко вздохнула и прикоснулась к его руке. Я обманываю его. И кто я после этого? Свинья, вот кто.

Так мы некоторое время и сидели: я держала его за руку, положив голову ему на грудь, он обнимал меня правой рукой. Вообще, внешне мы во многом похожи, однако Влад выше меня на полголовы, рядом с ним я кажусь еще меньше, впрочем, стоит мне надеть каблуки, и наши глаза оказываются на одном уровне. Влад крепкий парень – не мускулистый, но крепкий, натренированный. Он через многое прошел чтобы добиться того, чего добился: это и изнуряющие тренировки, и травмы, плюс психологически надо быть готовым. Да, я горжусь братом, но в то же время веду постоянную борьбу сама с собой – с каждым разом мне все сложнее отпускать его. Я живу в вечном страхе за брата, страхе, который, благодаря многолетней практике смогла скрутить в тугой узел и спрятать где-то в грудной клетке. Я боюсь, что однажды он не вернется, а все благодаря таким ненормальным, как Александр Кудрявцев.

Я видела, как зол брат, как он переживает – ему не удастся надурить меня, примерив одну из своих фирменных масок «лицо кирпичом». В это утро он был зол на весь мир – за то, что тот мог забрать меня у него.

Брат не знал, что в каком-то смысле это уже случилось. Еще не знал.

- Кудрявцев ждет, - шепнул Влад.

- Опаздывать нехорошо, - кивнула я и села прямо. Энергетик открылся с громким «пшик». На золотистой банке было написано: «Официальный напиток закрытых вечеринок ангелов». Отхлебнув терпкой жидкости и поморщившись, я добавила: - Это дурной тон.

- Мне давно следовало научить тебя управляться с пистолетом.

Я посмотрела на брата поверх банки с энергетиком:

- Что ты сказал?

- Ешь шоколадку, - повторил он, взял батончик, развернул и сунул мне под нос.

- Пристал со своей шоколадкой. – Я не верила своим ушам. – Влад, ты что, собираешься доверить мне огнестрельное?

Сколько его помню, он вел себя, как чертов конспиратор – все, что касалось его работы заранее было обречено на «я отвечу на пару-тройку вопросов из вежливости, но не более того». Но времена изменились, еще бы.

- Для современной девушки владение огнестрельным оружием так же необходимо, как умение готовить. – Он серьезно посмотрел на меня. – Научишься хотя бы одному.

Я выдерживала его взгляд, сколько могла. Потом расхохоталась. Это несколько разрядило напряженную атмосферу. И вот Влад улыбается вместе со мной. В отличие от улыбки, которую он подарил кассирше, эта улыбка была пропитана искренностью.

Без перехода брат запустил правую руку под сиденье и достал черную кожаную кобуру. Я все еще посмеивалась, когда он расстегнул кобуру и вытащил из нее черный матовый пистолет. Смех скатился по пищеводу и утонул в энергетике, все еще пузырящемся в желудке.

Я сглотнула, глядя на то, как брат держит пистолет. Внезапно я поняла, что делает Влада монстром в глазах коматозников: оружие и Влад составляли крепкий союз, построенный на любви и доверии. Идеальный, по сути, союз, в котором не возникало разногласий по той простой причине, что и оружие, и Влад одинаково любили свою работу и умели слушать друг друга.

- А теперь будь внимательна, - брат показывал и рассказывал мне о матовой «беретте» минуты три, затем вложил ее мне в руку.

Пистолет оказался тяжеловат, но держать его было удобно даже моим крючковатым пальцами. Я не была уверена на все сто, что не оцепенею после грохота первого же выстрела, но ничего не говорила, только кивала – верная тактика при моем брате. Я не хотела спорить с ним в эти уникальные мгновения откровений: он знакомил меня со своим другом, с частью себя.

После того, как я поняла, откуда ноги растут, Влад сунул пистолет в кобуру и положил мне на колени. Вслед за кобурой с пистолетом – шоколадный батончик. Влад всегда был великим оригиналом.

- Десерт да перед горячим блюдом? – Я фыркнула, беря шоколадку. – Я перебью аппетит.

- Или ты ешь это, или мы никуда не едем.

И редкостным упрямцем.

25

При дневном свете склад (или чем бы это, черт побери, ни было) производил еще более удручающее впечатление – все изъяны, трещины, каждый сантиметр ржавчины, содранной краски и граффити были как на ладони. Я вышла из машины, держа в руках пистолет. Вокруг никого. Снег хрустел под подошвами, ветер скинул с плеч волосы и перебросил их на спину.

Меня одолевало неприятное ощущение. Оно растекалось по телу волной микроскопических покалываний. Это было не предвкушение, ни нетерпение, ни страх. Я смотрела на здание, куда этой ночью меня завели трое лбов, погоняемых Кудрявцевым, и откуда меня вынесли буквально ногами вперед. Что-то щекотало мой нос, спину, каталось по моей коже – вверх-вниз, вверх-вниз. Я была на грани того, чтобы запустить руки под свитер и впиться уцелевшими ногтями в спину и шею и чесать их до красноты. Что, дьявол побери, происходит? Я готова была поклясться, что это не из-за свитера и не из-за нервов.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я запустила пятерню в волосы на затылке. Влад поглядывал на меня, копаясь в багажнике. Захлопнул его и расправил плечи. Если он и был вооружен (а он был), то это было не заметно. Сие, впрочем, не делало Влада менее опасным. Скорее, наоборот.

- Ты готова? Может, еще передумаешь?

Я качнула головой, спохватилась и убрала руку из волос:

- Ага, держи карман шире.

Зуд усилился по мере приближения к складу. Пальцы свело в судороге, я едва могла держать пистолет. Я поняла, что задержала дыхание, когда Влад толкнул дверь, и нырнул в плотный сумрак.

Знаю, я должна была окликнуть его, сказать о своем предчувствии (да и предчувствии ли?). Сделать, черт возьми, хоть что-то, лишь бы он не входил в эту дверь!

Но я промолчала. И, впиваясь зубами в нижнюю губу, вошла следом за ним.

Брат шел первым, черная кожаная куртка поскрипывала при каждом его движении, шаги отлетали от пола и неслись вверх, к высокому потолку. Его затылок окаменел, он внимательно вслушивался в тишину, готовый отреагировать на любой звук. Мои глаза привыкали к полутьме, и я различала все больше деталей окружающей обстановки.

Что-то хлюпнуло. Влад остановился как вкопанный. Я опустила взгляд. Под ногами – бетонный пол, хорошо знакомый моим ступням по той короткой прогулке с Серым Гольфом, толкающим меня в спину. Я медленно убрала ногу. Хотя нас окутывал густой сумрак, но я смогла разглядеть на полу рельефный отпечаток подошвы.

- Рита, - позвал Влад.

И я поняла: он видел далеко не так хорошо, как я. Ну да, его же не фаршировали зерном категории «А». Мои чувства обострились, кожа покрылась мурашками, кончики пальцев щекотало. Я обернулась.

За нами тянулась вереница шагов: каждый наш шаг отпечатался и темнел на бетонном полу. Чуть дальше, ближе к входу, была клякса чего-то черного, в которую мы, судя по всему, и влезли, не заметив ее при резком переходе из света в густой сумрак. Клякса изгибалась и уползала влево, в тень, падающую от ящиков, поставленных друг на друга наподобие детской башенки из кубиков с буквами алфавита.

Я быстро смекнула, что это за клякса, и в следующий момент уже смотрела в ее сторону поверх прицела «беретты».

- Влад! – выдохнула я.

Сердце отбивало бешеный такт. Пистолет дрожал в руках. Я сглотнула, звук показался мне невыносимо громким.

- Здесь кровь, - пробормотала я. Губы пересохли, и я провела по ним языком. – Здесь повсюду гребаная кровь!

- Живо в машину!

- Влад… Вот черт!

В следующее мгновение произошло сразу три события: из темноты донесся шорох и шаги, где-то что-то тихонько взорвалось, и Влад, как подкошенный, упал на пол. Я громко выкрикнула имя брата и бросилась к нему, плюнув на все. Он лежал на животе, подмяв под себя руку, из его шеи, у линии волос, торчала дротик, какими пуляют в животных на всех этих каналах о дикой природе. Я перевернула его на спину и обвила его лицо своими ладонями. Из расквашенного при падении носа хлобыстала кровь.

- С ним все будет в порядке, - прозвучал знакомый голос за моей спиной.

Я обернулась. Возле кляксы стояла темная фигура, в ее руках был какой-то увесистый предмет. Не оружие, решила я.

- Кто вы?

- Не узнаете? Не проблема. Тот, кто хочет стать вашим другом, - сказала широкоплечая фигура. – Кстати, Марго, у меня для вас маленький презент. Уверен, он обрадует вас.

И мужчина швырнул увесистый предмет на пол, будто бросал шар для боулинга. Странный предмет, противно хлюпнув, остановился у моего левого бедра.

- Что это? – Голос дрожал.

- О! Прошу прощения. Чак-Чак, свет!

Тут же на потолке, одна за другой, стали мигать лампы дневного света, помещение склада с наваленными коробками начало постепенно наполняться противным гудением. От этого света хотелось спрятаться, а лучше – при помощи хлорки к чертовой матери смыть его.

Возле моего левого бедра, качнувшись, застыла отрубленная голова Александра Кудрявцева. Свет облил ее синюшным светом, завораживающе сверкал влажный гладкий срез в том месте, где между головой и шеей прошло острое лезвие. Глаза подмечали каждую деталь, в то время как сознание еще не переварило мысль, на что я смотрю. На меня обрушилась внезапная слабость, головокружение раскрутило складское помещение, превратив его в карусель. Я плюхнулась на пятую точку и стала лихорадочно отползать от отрубленной головы. Помню, я еще подумала, как же широко распахнуты глаза Кудрявцева – выражение крайнего удивления.

Стефан улыбнулся мне и приветственно кивнул, словно обстоятельства встречи были, что называется, заурядными. Он стоял в шести метрах от меня, черное пальто делало его силуэт строгим. Пока мое воспаленное сознание выдавало случайный набор стонов и слов, Стефан подошел ко мне и помог мне подняться на ноги.

- Ну-ну, не стоит так волноваться. Дышите глубже. Медленный вдох-выдох, вот так, - он обнимал меня за талию. – Вы что, расстроены? Я сделал что-то не так? Ага, я понял. За брата не переживайте, он проснется через пару часов. Понимаете, мне хотелось избежать лишних вопросов, которые непременно возникли бы. Честно говоря, Марго, я опасаюсь разговаривать с Владом Палисси, когда он вооружен и зол, и без этого хватит приключений для предновогоднего утра. При всем моем уважение к Владиславу и вам, я был вынужден принять меры.

Ничего себе меры! На лбу и над верхней губой выступила испарина. Я спихнула с себя руки Стефана, ловя ртом воздух. Быть может, это все мое воображение, но я ощущала на корне языка медный привкус крови. Запах крови витал в воздухе, и с каждый вдохом проникал в меня… Я уперлась руками в колени и зажмурилась, борясь с тошнотой. Зуд в теле слабел. Возможно, таким образом, тело отреагировало на опасность. Или на смерть. Или на Стефана.

- Как вы узнали, где меня искать? – Я не поднимала головы, волосы облепили лицо.

- Это было не сложно. Меня встревожили слухи о том, что некий коматозник крайне неуважительно ведет себя по отношению к вам. Пришлось форсировать события. Я обязан был отреагировать. И отреагировал. Можете забыть о куске дерьма по имени Александр Кудрявцев и его шестерках.

- Отреагировать? Да вы отрубили ему голову! Вы пришли и хладнокровно отрубили ему голову!

- Это гуманно, - не согласился он. – Особенно для таких, как Кудрявцев. Вот что я вам скажу, Маргарита: честному коматознику нечего бояться, а вот Кудрявцев боялся, и еще как. Классический пример параноика и лгунишки. Знали ли вы, что его зерно было нелегальным? Да-да, именно так. Еще во времена Первого Урожая Александр Александрович по понятным только ему соображениям приобрел на расцветающем пышным цветом подпольном рынке фуфловое зерно. С тех пор много чего изменилось, он заколотил капитал и открыл свое дело, но факт, Рита, есть факт: Кудрявцев как был фуфлом, так им и остался, и плевать, сколько стоили его костюмы – внутри он всегда был гнилым. Потому и боялся вашего брата, как Судного дня.

Я смотрела на Стефана снизу вверх.

- Вам-то какое дело до всего этого? Ответ в духе доброго самаритянина засуньте себе именно туда.

- Да, можете не благодарить меня, - Стефан улыбнулся уголками своего змеиного рта. – Таким девушкам, как вы, можно простить абсолютно все.

Я решила поставить вопрос ребром:

- Это все из-за зерна «А»? Да, я уже кое-что знаю о дряни, которую проглотила.

Мне не померещилось: его тело напряглось, но на лице неизменно продолжала паразитировать улыбка. Зато я поняла, что для него это были не пустые слова.

- Вы удивительная, Марго.

- На кого вы работаете, Стефан? Кто заставляет вас реагировать столь… гуманным образом?

На короткий миг мне показалось, что сквозь нацепленную им маску проступило раздражение. А потом я моргнула и уже не была уверена в этом на сто процентов. Стефан расслабил плечи. Этот сукин сын умел блестяще контролировать себя: как движения, так и голос. Ходячий пример для подражания.

- О! Вы еще познакомитесь с ним.

- Это босс Церкви механизированных. – Я вложила в голос всю твердость, на какую была способа, учитывая обстоятельства: лежащее тюфяком тело Влада, кровь на полу и отрубленную голову Кудрявцева, да где-то там, в глубинах склада, еще три трупа, и только Господу Богу и Стефану известно, каким образом порешенные. «Ты должна быть сильной! Должна!» – Обладатель такого же зерна «А», как и у меня.

- Осторожней, Рита, я все больше и больше попадаю под ваше очарование.

- Вы уходите от ответа.

- Только не я!

Мне хотелось стереть эту до неприличия вежливую улыбку с его лица. И мне это удалось:

- В аду улыбаться будете уже не вы.

- В аду, - повторил он и как-то разом осунулся и постарел. Произошедшая в нем перемена заставила меня отшатнуться. Казалось, это мрачно позабавило его. – Есть вещи похуже баек об аде, Рита. Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!

- Шекспир, - пробормотала я.

- Верно. Однако не хочу утомлять вас разговорами на эту тему и сразу перейду к делу, не возражаете?

Поскольку Стефан разбирался именно в байках об аде и Шекспире, и ни черта не смыслил относительно истинного положения вещей, я кивнула:

- Что вы, жду не дождусь.

- Вы правы как минимум в двух вещах: тот, на кого я работаю, заинтересовался вами, поскольку в вас редчайшее зерно категории «А». Мой босс желает встретиться с вами и обсудить ваше дальнейшее сотрудничество.

Для меня было достаточно единственной фразы, подтверждения того, что я сделала правильные выводы. Уна Бомбер, хитрый ты лис! А потом до меня дошел смысл последних слов Стефана.

- Я не ослышалась? Вы сказали – дальнейшее сотрудничество? Да кто, мать вашу, сказал вам, что я собираюсь с кем-то сотрудничать?

- Ваше зерно говорит за вас.

- А если я не соглашусь?

- Обсудите все с моим боссом. Не смею портить сюрприз.

- К черту сюрпризы. За последние трое суток мне хватило их с головой.

Когда последнее слово сорвалось с моих губ, я невольно бросила нервный взгляд на Кудрявцева – на то, что от него осталось. Часть меня при этом подумала: «Что я говорила. Вот он, смертный приговор». Несомненно, худшая часть меня.

Чак-Чак рассовал наше с Владом оружие по карманам, из-за чего его пиджак затрещал по швам. Я узнала лысого громилу. Это был тот самый водитель, который забирал меня из «Тюльпана», спасая от вооруженной камерами и микрофонами толпы – бритоголовый здоровяк, с покатыми плечами и мощной грудной клеткой. На нем был строгий черный костюм с галстуком, застегнутый воротничок определенно причинял ему массу неудобств, вдавливаясь в бычью жилистую шею. Я еще раз по достоинству оценила его габариты. Чак-Чак ухмылялся, проследив за моим взглядом, и сделал шаг по направлению к Владу.

Меня как током ударило, в ушах зашумело.

- Не трогай его! – завизжала я и кинулась на Чак-Чака.

Лысый детина терпел какое-то время, пока я лупила его кулаками, затем выставил вперед руку и легонько оттолкнул меня, будто какую-нибудь назойливую шавку. Я потеряла равновесия и упала, больно ударившись копчиком.

- Ну что вы, Рита! Вам больно? Чак-Чак! – укоряющее произнес Стефан. Горилла пожал плечами, наклонился и взвалил на плечо тело Влада, словно то было легче пушинки.

- Уберите от меня свои поганые лапы! – продавила я сквозь зубы, отпихивая руки Стефана. От боли, бессилия и разочарования по щекам катились слезы. Я не понимала, что уже надрывно кричу: - Вам что, не ясно? Не трогайте меня!

Стефан, казалось, не замечал моей забористой ругани, лишь снисходительно время от времени качал головой и грустно улыбался.

Я стояла и смотрела, как захлопывается дверца за бессознательным Владом, а Чак-Чак отваливает от джипа. Тонкие губы Стефана шевелились над самым моим ухом, нашептывая что-то успокаивающее. Его дыхание было мятным, горячим.

- Ваш босс, Стефан, может гордиться вами, - перебила я его. – Вы опасный человек. А еще вы умеете красиво говорить – почти не хочется снимать навешанную вами лапшу на уши, настолько мастерски она приготовлена и подана. Браво.

- Должно быть, сложно не верить никому.

- Сложно, - подтвердила я, - но в моем случае это необходимость.

- Не боитесь из-за этого остаться однажды одной?

- Благодаря вам это «однажды» кажется мне ближе, чем когда-либо. Могу я поинтересоваться, куда вы забираете Влада? – Голос был плоским и сиплым. Слезы высыхали, жилы натянуло напряжение.

- Не беспокойтесь, с ним все будет в порядке.

- Я задала конкретный вопрос.

- Вы увидитесь совсем скоро…

- Проклятие, не говорите со мной шаблонами, хорошо? – Я глубоко вздохнула и медленно заговорила: - Мы увидимся тогда, когда ваш босс даст на это согласие. Когда я соглашусь со всеми его гребаными условиями.

Он продолжил говорить, словно и не слышал моих слов:

- Тем временем, Марго, вам надо закончить кое-какие дела. Или Александр Александрович был вашей единственной проблемой?

- Деревские, - сгримасничала я.

Стефан кивнул, изучая мое выражение лица.

- Да. Вряд ли вы готовы потерять «Темную сторону» из-за вшивого обвинения. Тем более, девяносто девять процентов проблем решается очень легко, надо всего-навсего знать, на какие точки давить, - и он бросил красноречивый взгляд на Чак-Чака. Я сразу сообразила, что в данном случае выражение «давить на точки» следует воспринимать буквально.

- Черед Чак-Чака «реагировать»? Похоже на то, что мои проблемы стали всеобщим достоянием. Знаете что, я не хочу в этом участвовать, - отрезала я и попыталась вырвать локоть из его цепких пальцев.

- Отлично. Вы облегчаете жизнь подставившим вас подонкам. Моя очередь говорить «браво».

«Черт, Палисси, он действительно может помочь. Да помочь ли? Можно ли назвать помощью то, что Чак-Чак надавит на нужные точки на теле Деревского?» - Эти мысли пронеслись в голове и утонули в игривом смехе Стефана. Он склонил голову на бок, облизал губы, протянул руку и убрал прядь моих волос мне за ухо. Он смотрел на меня как на нечто весьма занимательное. Возможно, он действительно находил меня, черт побери, занимательной, да только я считала его психом гребаным. В то же время он каким-то образом умудрялся выглядеть… надежно. Хотелось верить ему, верить, что с Владом все будет в порядке, понимаете? В конце концов, у меня ничего другого не оставалось. Стефан мастерски подбивал ко мне клинья, со знанием дела. Ему, вернее, его боссу, нужен был результат. Результат нужен был и Уна Бомберу. Меня зажали со всех сторон.

Я закрыла глаза, чувствуя себя беспомощной и жалкой.

- Скажите, Стефан: если бы не зерно, вы бы и пальцем не пошевелили ради меня?

- Хотите услышать правду или ложь?

- Правду.

- Да.

- Простите?

Он выплюнул дребезжащий смешок.

- Ответ: да, и пальцем не пошевелил бы. Если бы не зерно «А». Впрочем, в данный момент лучше сосредоточьтесь на том, как вас облапошил Деревский и его женушка. Вернее, тот, кто дергает за ниточки, приводя обоих Деревских в движение, словно марионеток. Не надо так на меня смотреть, моя дорогая, и вы, и я, мы оба знаем, кто это.

Я резко открыла глаза и хрипло сказала:

- Громов.

Стефан медленно кивнул.

Но как же Влад? Влад, Влад, Влад…

- Я… я не могу, - почти заплакала я.

- Можете. Только подумайте: они хотят отнять все, ради чего вы трудились.

- Вы тоже. Того, ради кого я живу.

- Глупо, Маргарита, переживать за то, за что переживать не стоит. С Владиславом ничего не случится. Верьте мне.

Он просил у меня невозможное – верить ему. Однако у меня, так или иначе, не было выбора – за меня давно все решили. Может, я просто не видела выбора – во всем виноват метущий как в Пороге, так и в моей голове снег.

Завтра Новый год, но вместо того, чтобы заниматься приятными приготовлениями, я еду на разборку бок о бок с качком с совершенно дурацкой кличкой (или это все же имя?). Мой брат без сознания и Стефан в данный момент увозит его в противоположном моему направлении, в берлогу к загадочному господину М., который неровно дышит к тому, что я проглотила по воле случая. Или Константина. Или судьбы. Я мысленно послала Уна Бомбера к чертям собачьим и пристегнула ремень безопасности. Кошмарный бардак в моей жизни!

Я вздрогнула, когда перед внутренним взором всплыло видение отрубленной головы Кудрявцева. Я поклялась себе, что, каким бы проходимцем не был бы Деревский, а с его головы не упадет ни один волосок. Не говоря уже о том, что его голова должна остаться на плечах и только на плечах. С Деревским и его благоверной будет разбираться милиция, выслушивая их чистосердечные признания. Видите ли, я не сомневалась ни секунды, что, имея под боком такой веский аргумент, как Чак-Чак, с этим проблем не возникнет.

Ладно, пара-тройка волосков таки упадет, но не более.

26

Чак-Чак казался чем-то инородным за рулем машины моего брата. Не переставая зубоскалить, точно сегодня был счастливейший день в его жизни, он тяжело ввинтился на водительское сиденье, и я почувствовала, как просело под его тушей авто. Я промолчала об этом обстоятельстве. Именно для таких, как Чак-Чак, и существуют джипы.

- Вернешь оружие? – спросила я и подбородком указала на топорщащиеся карманы дорого пиджака.

- Потом, - ответил Чак-Чак и завел двигатель. В гнезде зажигания маятником раскачивался серебряный брелок – мой подарок брату. Сердце екнуло.

- Чак-Чак – твое настоящее имя?

- Мне платят не за болтовню. Помнишь такое?

Чак-Чак хмыкнул, мол, а вот и я уел тебя.

- И все-таки, - тихо произнесла я, - мне интересно.

Громила стрельнул в меня лукавым взглядом:

- Кличка. Как понимаешь, она возникла не на пустом месте. Знаешь, что такое чак-чак?

- Восточная сладость?

- А знаешь, как она выглядит? Кучка палочек из теста, залитых горячим сиропом. Так вот, Палисси, это именно то, что остается от человека, который разозлил меня – кучка косточек, залитых…

- Я поняла, - перебила я и тяжело сглотнула. Я готова была поспорить, что чувствую, как краска сползает с моего лица.

Глядя на Чак-Чака, не смотря на его последние слова, я вдруг поняла вот что: если понадобится, я прикончу его. Откуда такая уверенность у девушки с ручками-прутиками и талией, которую такой шкаф, как Чак-Чак, мог обхватить ладонями? Я вспомнила залитое кровью лицо брата, почувствовала, как напрягается мое тело, и поняла, откуда. Пусть он будет хоть самым кровожадным мерзавцем во всем Пороге – если будет в том надобность, я порешу его.

Судя по отрешенному лицу, Чак-Чак знал, куда ехать. По пути – видимо, перестав заботиться о том, что я подумаю о нем, - он заехал в пиццерию и уже через считанные минуты (обслуживание в Кварталах бьет по всем статьям обслуживание на Левом берегу) вновь вкручивался на переднее сиденье. Его кадык ходил ходуном. Он подмигнул мне, уничтожая мощными челюстями внушительный кусок пиццы и шумно втягивая сквозь трубочку «Ам-Незию».

Авто затормозило у обочины. Там, где запарковался Чак-Чак, стоянка была запрещена, да только бедный тот служитель закона, который укажет на это Чак-Чаку. Вполне возможно, что у таких, как этот качок, были все необходимые связи, чтобы не волноваться, к примеру, за поворот в неположенном месте, или за проезд на красный свет. Блат, господа.

Хотя всю дорогу Чак-Чак поглощал пиццу, он ни разу не подавился. Этот тип был подкован не только в вопросах ломания рук и ног, но и в том, как пожрать на рабочем месте. Кожаный руль, впрочем, как и квадратная физиономия Чак-Чака, уже лоснился от жира. Будучи более не в силе смотреть на танец его челюстей, сунув наполовину истлевшую сигарету в угол рта, я вышла из машины. Чак-Чак толстым, как сарделька, пальцем указал на огороженный двухметровым забором дом и ухмыльнулся так, что у меня мурашки пробежали по коже.

- Нам туда, - пробасил он.

Что ж, приятно знать, что Деревские живут безбедно. Я позволила им насладиться последними мгновениями этой жизни, докуривая сигарету до фильтра. С последней затяжкой в горле появилась приятная тяжесть. Я знала, что заговори я сейчас, и голос будет сиплым. Потушив окурок о глаз мраморного ангела, присобаченного возле калитки, я утопила кнопку звонка.

В динамике раздался щелчок и знакомый голос произнес:

- Слушаю.

Я обернулась и взяла из рук Чак-Чака плоскую коробку, из которой он как раз достал последний кусок пиццы. На коробке был запечатлен крепкий плечистый мужчина, с бронзовым загаром и мускулистыми руками, такими, что рукава футболки едва не лопались, словно перезрелый арбуз, в который вонзили нож, в фартуке и поварском колпаке – механический Николай собственной персоной. Повар на вывеске пиццерии «Вояж» не шел ни в какое сравнение с этим плечистым буйволом.

- Доставка пиццы «Механический Николай», - сказала я, разглядывая коробку.

Динамик заскрипел, на мгновение воцарилась тишина.

- Я не заказывал пиццу.

- Боюсь, мы иного мнения на этот счет.

- Вы, ребятки, должен вам сказать, наглеете не по дням, а по часам!

- Послушайте, господин, у меня в руках горячая пицца, и она ждет, когда за нее заплатят.

На «господине» меня перекоробило. Надеюсь, Деревский не услышал нотки отвращения в моем голосе.

- Ладно, черт с вами. Открыто.

Не черт, а Чак-Чак.

- Ловко, - хищно ухмыльнулся громила, выставляя напоказ зубы с застрявшей между ними петрушкой. Или чем бы ни была та зеленая ерунда.

Я толкнула калитку. За забором был совершено прелестный дворик, с газоном, беседкой и посаженной среди фруктовых деревьев маленькой сосной. Единственное, что выпадало из ансамбля, так это псевдоразумный декор, сверкающий любопытными глазками.

Я остановилась перед белой дверью с медной ручкой. Чак-Чак раздраженно сопел за моей спиной, не зная, куда пристроить жирные клешни, держа их подальше от дорогого пиджака. Сразу видно, он не переживал за тех, кто жил за этой дверью. Да разве может переживать тот, кто за двадцать минут проталкивает по пищеводу почти килограммовую пиццу, запивая все мегасладкой «Ам-Незией»?

Послышались шаги. Звякнул замок. Дверь распахнулась. На пороге, в сиреневом свитере из тончайшей шерсти, легких бежевых брюках, тапочках с логотипом известного бренда, и с выражением на лице, словно ему под нос подсунули навоз, стоял Лев Деревский. Я видела, как меняется выражение его лица, будто в замедленной съемке: как сужаются, а потом расширяются его глаза, приоткрывается рот, как он делает маленький шажок назад, инстинктивный, но мне этого хватает, чтобы понять – мое появление его не обрадовало.

- Что вы здесь делаете? – выдохнул он. Казалось, он вот-вот свалится в беспамятстве. Он стал белым, как полотно, на левом виске задергалась жилка. Мне доставляло удовольствие подмечать все это.

- Разношу пиццу, - я улыбнулась. – Можете не давать мне на чай, я не обижусь. Но вообще, должна вам сказать, безработица – страшная штука.

Лев попытался захлопнуть дверь. Именно что попытался.

Чак-Чак уперся ручищей в дверь, мышцы под его пиджаком вспухли.

- Здрасьте, - осклабился качок и прищелкнул языком.

Лев метнулся в сторону, но Чак-Чак в один шаг настиг его и схватил жирной лапищей за горловину свитера.

- З-здравствуйте, - прохрипел Лев, выпучивая глаза.

Чак-Чак кивнул, мол, так намного лучше, и разжал пятерню. Подойдя к окну, он вытер руки о штору, чего, впрочем, явно было недостаточно, поскольку, когда он повернулся, руки все еще лоснились. Пистолеты он оставил в машине, но даже это не способствовало смягчению его образа ходячей угрозы. Лев, должно быть, не на шутку испугался, решила я, наблюдая за тем, как он приваливается к стене, дыша часто и неглубоко. Его лицо теперь идеально сочеталось с платиновыми волосами. Он был похож на фарфоровую фигурку, которую ничего не стоит разбить. Еще бы не испугаться такого, как Чак-Чак!

- Вы знаете, что мне нужно, - закрывая входную дверь, сказала я. – Обсудим это за чашечкой кофе?

- Если вы немедленно не уберетесь, то я… - Лев проглотил окончание фразы, нервно зыркнув на Чак-Чака. Тот в свою очередь прошел языком по верхним зубам и сыто срыгнул.

- Не забывайтесь, Лев. То вы – что? Позвоните в милицию? Подкупите еще кого-то? Интересно, а что будет, если я попрошу этого молодого человека переговорить с вами с глазу на глаз? Держу пари, камера пыток покажется вам релаксирующим местом отдыха, уважаемый Лев Как-Вас-Там. Так что прекратите грубить.

Я обнаружила в себе доселе неизведанный закоулок, битком набитый угрозами или, если следовать Разговорнику Александра Кудрявцева, «дружественными посылами».

Я бросила коробку из-под пиццы на столик для корреспонденции. В доме было тихо, я нехотя перевела взгляд с лестницы на Деревского. Умей сосредотачиваться на том, что делаешь – гласило одно из моих правил. Правило, которые я слышала с детства. И я сосредоточилась.

- Пожалуйста…

- Я тут подумал, а не завалить бы тебе, дружок, пасть, - Чак-Чак ткнул в нос Льва пальцем.

- Мне вот что покоя не дает, - медленно проговорила я, - сколько Громов предложил вам? Сколько стоило дело всей моей жизни? Ладно, можете не отвечать – Громов ответит.

- Отпусти меня, ты… ты… - Лев подбирал слово, однако что бы он ни подобрал, я знала, оно аукнется ему с лихвой, - животное!

- Не стоило этого говорить. – Я покачала головой. Не хотела бы я сейчас оказаться на месте Льва.

Сиреневый дизайнерский свитер Льва оказался в кулаках Чак-Чака и громила пару раз встряхнул блондина, да так, что у того громко стукнули зубы. Белобрысая голова болталась на плечах, будто тряпичная, пришитая кое-как и готовая в любую секунду оторваться и откатиться под вышеупомянутый столик для корреспонденции.

- Да я проглочу тебя и не поперхнусь, - прорычал Чак-Чак в посеревшее лицо мужчины. – Червяк, - почти ласково пробасил он спустя пару секунд – наверное, тоже примерял слова на язык, подбирая наиболее подходящее.

Мне было все это отнюдь не в радость. Еще вчера я бы прыгала от радости, наблюдая за тем, кем струшивают налет крутости с Деревского. Но не сегодня. Больше нет. Я решила вмешаться:

- Где Арина?

- Вы не понимаете!..

- Нет, это вы не понимаете, - перебила я. – Вы подставили меня. На кону «Темная сторона», моя практика, моя репутация. У меня выдалось не самое фееричное утро, так что советую вам быть чуть более сговорчивым.

- Постой, Палисси, я еще не закончил, - сказал Чак-Чак и, одной рукой прижав Льва к стене, второй схватил его за мизинец. – Слушай сюда, ублюдок: если ты будешь продолжать препираться, я сделаю твою руку похожей на ершик для чистки унитазов. Чтобы собрать потом твою руку, косточка к косточке, и вновь научиться подтирать ею твой вонючий зад, у тебя уйдут месяцы и месяцы операций и реабилитации. Поверь мне, уж я-то знаю, о чем говорю.

- Где Арина? – сглотнув, повторила я.

- В спальне, наверху, - выдохнул Лев.

На его лбу и над верхней губой выступили капельки пота, будто пластиковая роса на лепестках искусственных цветов. Он с ужасом смотрел на свой мизинец, обернутый ладонью Чак-Чака, словно сосиска в тесте. Сговорчивый тип. Такие, когда их прижмут, продадут друзей и мать родную, только бы их не трогали. Хотя, знаете что, можете осуждать меня, но я могла понять Льва: когда рядом с вами ошиваются такие, как Чак-Чак, вы сделаете все, лишь бы увеличить дистанцию между вами.

Я поднялась по лестнице. Во рту было сухо и противно, ладони вспотели, и я вытерла их о штанины. Нервы ни к черту.

- Чак-Чак, - сказала я, остановившись на верхней ступеньке, - отпусти его. Мы же в гостях.

В ответ послышалось недовольное рычание, словно я ни многим, ни мало только что отобрала у голодного пса кость. Кто был костью, а кто – псом, вероятно, и так очевидно.

Коридор был широким и светлым, свет проникал сквозь завешенные легкой, цвета шампанского, тюлю окна. Действительно, прекрасное зимнее утро. Из окон открывался великолепный вид на ухоженный садик. Слишком живописно и умиротворенно, чтобы не насторожиться. Да и вообще, пришла я сюда не для того, чтобы любоваться плодами дорогой и, смею предположить, не слишком честной жизни. Мне нужна была Арина. Я будто собирала конструктор, и не хватало одной его части. Вру, не хватало двух частей – второй был Богдан Громов. Но его я оставила напоследок.

Все двери были закрыты, кроме одной, в конце коридора. Судя по тому, что я видела сквозь щель, там находилась спальня. Я направилась именно туда.

Я толкнула дверь и поняла, что не ошиблась, оказавшись в просторной дорого обставленной спальне, с французским окном, ковром с крупным ворсом и застеленной широкой кроватью. Все поверхности и текстуры были дорогими и изысканными.

На кровати, расчесывая блестящие и гладкие, как шелк, волосы, сидела Арина Деревская. За ту нашу памятную встречу в «Темной стороне» я едва услышала от нее целое предложение. Она, впрочем, не спешила разбавлять позитивными моментами мое первое впечатление о ней. Она подняла свои темные глаза и посмотрела на меня, ее рука с длинными тонкими пальцами и наманикюренными ногтями продолжала сжимать расческу, то и дело погружая зубчики в смольные волосы и медленно ведя расческу вниз, до самых кончиков. Казалось, ее не волновало мое присутствие. Да уж, каким-каким, а радушным прием не назвать.

- Круто! То был отличный спектакль. – Мой голос прозвучал резко и сипло в убаюкивающей тишине комнаты. Я вдруг поняла, что рядом с Ариной кажусь себе грубой, неотесанной. Есть такой тип женщин, рядом с которыми ваша самооценка оказывается в минусе. Это тревожило крошечную частичку моего мозга. Прочистив горло, я все же продолжила: - Из вас бы получилась великолепная актриса.

- В самом деле? – Женщина отложила расческу и перекинула волосы на левое плечо.

- Прошу прощения?

- Вы, в самом деле, считаете, что это был спектакль?

- Ну, судя по тому, что с вами все тип-топ, соответственно, злые языки, утверждающие, что вы спятили, лгут, то да – я, черт побери, действительно считаю, что это был спектакль. – Я непроизвольно сжала правую руку в кулак.

Арина с любопытством смотрела на меня. В последнее время люди (и не совсем люди) только и делают, что смотрят на меня с любопытством, будто я преподношу им некую ну дико интересную информацию. А ведь я даже не умею красиво говорить.

- Надо же! Я, право, думала, что вы умнее, Маргарита. Думала, вы давно все поняли.

Терпеть не могу, когда люди говорят подобное. Я пересилила себя и чудом не сорвалась на крик:

- Никогда не прощу себе, что разочаровала вас. Собирайтесь, Арина, вы поедете со мной.

Но это не впечатлило ее. Черноволосая женщина откинула голову назад и рассмеялась. У нее был чудесный звонкий смех. Я вспомнила собственный хрипловатый смех и поморщилась. Многие говорят, что у меня женственный смех, но я имею на этот счет иное мнение. В этой так называемой «женственности» виновата пачка сигарет раз в два дня. Арина же, бьюсь об заклад, не курила.

Передо мной сидела дьявольски красивая женщина и заливалась переливчатым смехом, словно я только что отмочила неплохую шутку. Или выставила себя на посмешище. Здраво оценивая ситуацию, я склонялась ко второму варианту.

Стиснув зубы, я сделала шаг в ее сторону. Арина, все еще смеясь, посмотрела на меня. Тут же по коже скользнул ветерок, точно чье-то дыхание. Только вот чье? Я остановилась как вкопанная. Кроме нас с Ариной в комнате не было никого. Если бы вы, впрочем, спросили у меня, уверена ли я в последнем обстоятельстве, боюсь, я бы не смогла дать однозначный ответ. Последние годы я только и делаю, что нахожусь в комнатах, в которых подобный ветерок, в конце концов, оказывается дыханием ребят из потустороннего мира. Чаще, чем хочется – агрессивно настроенных ребят.

Мне поплохело от мысли, что и на этот раз ветерок может оказаться не таким уж и ветерком.

В это мгновение стала очевидна неискренность смеха Арины. Черт возьми, с досадой подумала я, а ведь сука не так проста, как может показаться на первый взгляд. Я шлепнула ладонью по губам, не позволяя истеричному смешку в пух и прах разнести то, что осталось от моей крутости.

Поправка Номер Один: я тоже была большего мнения о собственных умственных способностях. Поправка Номер Два: слово «спектакль» в ее случае действительно неуместно. Спектакль был по части Льва.

Мысли мигали в голове подобно лампочкам новогодней иллюминации. Именно Арина была главной в паре Деревских. Не Арина сопровождала Льва, а Лев сопровождал Арину на тот злополучный спиритический сеанс. Я вспомнила и прокисшие у меня на глазах сливки, и ее невнятное бормотание на вызове, и то состояние, в котором она покидала стены «Темной стороны». Девочка просто выложилась по полной программе, улавливаете?

Я шумно выдохнула, когда ветерок окреп и вжался в мою спину, растекаясь между лопаток колючим холодом, стекая за джинсы, вдоль ног, в ботинки. Мои дела шли все гаже и гаже с каждой секундой. Комната остывала, дневной свет мерк, словно невидимая рука вырвала с фундаментом целый дом и швырнула в реку, и теперь он величественно, грузно шел на дно. Да только сквозь щели в спальню вливалась не ледяная вода. А приторная концентрированная жуть.

Я была рыбой, пойманной на крючок, совсем как тот карась, которого мы с Владом однажды поймали на хлебный шарик. Мой «хлебный шарик», вернее, его половина, сидел передо мной и глумливо улыбался, сверкая жемчужными зубами.

Все свидетельствовало о том, что Арина Деревская обладала весьма незаурядными способностями. Не удивительно, что Громов остановил свой выбор на ней. Тот еще мерзавец! Я стиснула зубы. Он прощупывал меня тогда, в «Темной стороне», когда пришел с предложением выкупить организацию. Разумеется, он наперед знал, что я дам ему от ворот поворот. Он все это время играл со мной. И все это время я жила с крючком, проглоченным мною еще на том спиритическим сеансе с Деревскими. Господи Боже. Громову было недостаточно запятнать мое имя. Он нацелился на то, чтобы запятнать мою душу: проведи я хоть один вызов после того спиритического сеанса с Деревскими, и «помутилась рассудком» стало бы славным комплиментом в мой адрес. Я представила заголовки газет, вопящие о том, что следующей «жертвой» Риты Палисси стала… она сама!

Арина отработала каждый нолик в чеке, который вручил ей Громов, натравив на меня некоего мертвого парня с исключительно замораживающим дыханием. Вручила ему удочку с крючком, на котором трепыхалась я. И именно в этот момент она хотела помочь ему выловить и разделать меня – не иначе, как исполняя роль инструктора по рыбной ловле по эту сторону бытия. Ловко, как сказал бы Чак-Чак.

Я застонала.

- Что, черт побери, прямо сейчас? Я не в кондиции, у меня выдалась не лучшая ночка.

Арина грациозно пожала плечами, бретелька ночной сорочки соскользнула на предплечье. Она поправила ее и улыбнулась мне. Так вышло, что эта улыбка врезалась в мою память, как нож в растаявшее масло.

- Не чертыхайтесь. Извините.

Я бросилась к двери, но она захлопнулась перед моим носом и я отнюдь не грациозно врубилась в нее лбом. Внезапность удара привела меня в чувство. Отшатнувшись и вцепившись в ручку, я пыталась провернуть ее. Бесполезно. Ручка замерзала, пока не стала настолько холодной, что боль пробежала по руке, и я была вынуждена отказаться от варианта покинуть спальню через дверь. Да-да, и так всегда, с пресыщенностью подумала я, войти легче, чем выйти.

Я схватила стул и кинулась к окну, полная решимости разбить его, спуститься со второго этажа не было проблемой. Но так вышло, что проблема была: за окном не было ничего. Мне было просто-напросто некуда спускаться. Я имею в виду, действительно некуда. Такой тьмы не бывает даже самой темной ночью.

В нашем мире – да, не бывает.

На стекле образовались капельки влаги. Я готова поклясться, что слышу, как они потрескивают, превращаясь в льдинки. Льдинки ссыпались на паркет, будто маленькие бусинки. Здесь и сейчас было запредельно холодно. Я замерзла, не смотря на то, что мое тело было изменено зерном и я не должна была столь остро ощущать холод. Я отшвырнула стул, он что-то перевернул – то ли декоративную вазу, то ли горшок с цветком, не важно. Застонав, я обернулась к кровати с сидящей на ней черноволосой женщиной.

- Чак-Чак! – завопила я что было мочи.

- Какое необычное имя, - заметила Арина. – Или это кличка?

Мне хотелось схватить Деревскую за волосы и задать ей хорошую трепку, такую, чтобы надолго запомнила. Но что-то в ее лице останавливало меня. На ее прекрасном лице было прописано следующее: «Тебе до меня как до гребаной Луны, куколка». Арине не надо было ломать передо мной комедию или делать над собой усилие, чтобы придать лицу это ужаснувшее меня выражение. Познакомьтесь, Арина Деревская (или то, как она себя называет). Тоже не суть важно.

- А, дьявол, - в сердцах бросила я и сделала инстинктивный шажок ближе к свету.

Тьма давила со всех сторон, собираясь по углам, накатывая на единственный источник света – ночник на прикроватном столике… Я лихорадочно соображала, как выпутаться из ситуации. Но ничего толкового в голову не шло. Мой внутренний генератор гениальных идей заело на отметке «бестолковое»: например, разорвать круг силы (которым здесь и не пахло) или встать в оборонительную позицию (от которой толку, как от дыры в башке, учитывая происхождение моего пока что невидимого противника). Внутренний голос, переходя на ультразвук, твердил: «Сделай хоть что-нибудь, Рита! Не стой бревном, иначе тебе крышка!»

- Нет-нет, - поспешно заверила меня Арина. Ее глаза были калейдоскопами, в которых, щелкая, складывались фантастические узоры. – Вы не настолько значимы, чтобы он пришел за вами.

До меня дошло не сразу, о чем это она. А когда дошло, я онемела. Сюда бы Стефана, глупо подумала я, Арина бы открыла ему глаза на кое-что. Ведь она не только треплется, но и демонстрирует. Я с некоторым неодобрением обнаружила, что дышу отрывисто и быстро. Спокойней, Палисси. Я прижала руку к вздымающейся и опадающей груди и оскалила зубы в том, что, боюсь, даже с большим натягом нельзя было назвать улыбкой:

- Невероятно мило с вашей стороны, Арина. Обычно мне твердят… - я резко запнулась, и уставилась на дверь, - обратное, - странным, деревянным голосом закончила я и тяжело сглотнула. Желудок словно набили гвоздями.

За дверью послышались шаги – медленные, степенные, завораживающие. Будто шел кто-то очень… большой. Пол вздрогнул под моими ступнями: раз, другой, третий… Не сказать, чтобы я не помнила себя от страха, но и приятного в ситуации было мало. Это как содрать кожу с большого пальца ноги и потом постоянно чувствовать дискомфорт, но продолжать бегать как белка в колесе, усугубляя боль. Я хочу сказать, содранная с большого пальца кожа делает погоду не сразу, а постепенно. Деревская выдрала внушительный кусок из моего самообладания, но на первых парах я могу это пережить. Я была потрясена, я боялась, но держала себя в руках и хотя бы не вопила. Вопрос в том, насколько меня хватит. Когда я завоплю от ужаса. Ваши ставки, господа.

- Время веселиться, - пробормотала я, напрягая плечи и задерживая дыхание, когда заскрипела дверь. Я еще сварливо подумала, мол, и эта дверь в сговоре, когда по комнате прокатилась волна запредельного холода, полоснув по ногам и заставив меня вцепиться в спинку кресла, чтобы не упасть.

В детстве я имела обыкновение зажмуриваться, когда что-то пугало меня. В ход шли также ладошки, которыми я закрывала лицо, или одеяло, которым укутывалась с головой. Помню, в моей комнате был платяной шкаф. Его дверцы, если их плотно не закрыть, открывались, что всегда сопровождалось пробирающим до потрохов скрипом. Иногда дверцы открывались посреди ночи, и тогда я не помнила себя от ужаса. Я лежала в темноте, боясь пошевелиться, с твердой уверенностью, что из шкафа вот-вот вылезет злобное чудовище и проглотит меня вместе с пижамой и одеялом, или, чего хуже, утянет за собой.

И вот, мои детские страхи нашли меня в двадцать три года, вопреки лжи взрослых оказавшиеся очень даже ненадуманными. Я, впрочем, не столько боялась злобного чудища, сколько неизвестности.

Я смотрела на открывающуюся миллиметр за миллиметром дверь, и мне хотелось зажмуриться. Но я продолжала стоять и смотреть. А знаете почему? Я не хотела ничего пропустить, дабы дать объективную оценку проделанной Ариной работе. И еще раз напомнить себе, почему Богдан гребаный Громов – не жилец.

Ночник замигал из-за внезапного перепада напряжения. Ореол света то растягивался, то сужался. Моих пяток коснулась тьма. Я шагнула к ночнику. Мой правый ботинок еще не коснулся пола, а я уже знала, что мне надо сделать.

Дверная ручка стукнулась о стенку. Скрип прекратился.

Дверь открылась.

Я подняла голову и посмотрела на дверь; забавно, но я готова была побиться об заклад, что чувствую, как седеют мои волосы, один за другим. Или это мое воображение? Так или иначе, я бы не уповала на воображение. Оставим это менее практичным людям.

За дверью было темно, я имею в виду, по-настоящему темно. Однако что-то все же выделялось на этом фоне. Что-то, что было вынуждено наклониться, чтобы войти в комнату. Я не была уверена на все сто процентов, но мне показалось, будто оно… мохнатое.

Доводилось ли вам сталкиваться с чем-то, что не вписывается в ваше мировосприятие? К чему нельзя применить такие привычные и уютные отмазки, как, к примеру, «а, фигня, померещилось» или «не ерунди, это невозможно», и что, в конце концов, оставляет глубокий скол на вашей душе?

Если да, то, мой вам совет: немедленно обнулите ваш личный счетчик паранормального опыта. Считайте, что вы ничего еще не видели. Поскольку то, что увидела я…

То, что увидела я в дверном проеме, замешивало из моих мозгов тесто и выпекало из него пирожки, которые потом намеревалось проглотить.

Я прыгнула – если, впрочем, прыжком можно назвать тот жалкий нескоординированный рывок, с которым я налетела на Арину Деревскую. Готова спорить, она не ожидала нападения с моей стороны. В этом я с ней, пожалуй, соглашусь. Ногти Арины впились в мое лицо. Завязалась возня. Активно пуская в ход коленки, локти и кулаки, я пыталась увернуться от ее острейшего маникюра, вознося про себя импровизированную молитву, чтобы ее ногти и искаженное злобой лицо не стали последним, что я увижу… Черт побери! Стоит ли говорить, что все случилось именно так, как я того не хотела? Моя нога угодила в прикроватную тумбу и опрокинула ее. Вместе с ней упал и разбился ночник. Ночник, единственный источник света в этой треклятой спальне.

Я не видела даже кончик собственного носа. Мы оказались в кромешной темноте. Сказать, что это очень страшно – мало. Ведь это было настолько страшно, что я всерьез испугалась за свое коматозное сердце, как бы оно не подвело меня в самый ответственный момент. Подо мной брыкалась и ругалась Деревская, ее ногти полосовали мое лицо и шею, но боли не было – ее заглушал адреналин и страх, бурлящие в моей крови.

Деревской почти удалось спихнуть меня с себя, когда я опомнилась. Отведя назад сжатую в кулак руку, я вложила в удар все свои силы.

Мне показалось, что я сломала руку. Может, и сломала. В ушах звенело. Я подмечала происходящее без внутреннего содрогания: что-то горячее стекает со лба и мешает моргать, сочась сквозь ресницы, Арина обмякает подо мной, я соскальзываю с кровати, мои руки, пытающиеся поднять ее тело, дрожат и тем самым сводят меня с ума, над кроватью нависает огромная тень. Тень, которая чернее самой черноты. Существо потянулось к нам. Я хорошо запомнила это ощущение невидимого давления по тому спиритическому сеансу. Я закусила губу, да так, что рот наполнил металлический солоноватый привкус, а по подбородку побежала горячая струйка. Меня это нисколько не взволновало – мое лицо и так было сплошной горячей маской, пахнущей медяками. Руки плохо слушались, но мне удалось поднять Деревскую.

Мне показалось, что существо вытянулось и раздалось вширь, будто питалось от тьмы. Пропало ощущение масштаба. Я находилась где угодно, но не в спальне Деревских. Единственное, что осталось от спальни, был мягкий ворсистый ковер под подошвами моих ботинок. И то, я не могла ручаться, что, стоит мне сделать шаг, и я не провалюсь в пустоту.

Пошатываясь, я стояла перед существом, держа на руках Арину.

- Возьми ее. Не меня, - сказала я поразительно ровным голосом.

Я не ожидала, что мне ответят. Но ответ пришел – мой собеседник засмеялся. По крайней мере, мысленно я окрестила этот звук смехом. Людям свойственно давать понятия тому, что они не понимают, что не подлежит навешиванию никаких ярлыков. Но так чувствуешь себя немного уверенней. Это был смех? Так точно, это был смех. Видите, как просто? Я все-таки нашла большим везением отсутствие света – мне совсем не хотелось знать, как выглядит рот, произносящий эти слова:

- Почему?

- Так будет правильно.

- Правильно?

Похоже, он ждал ответа. Я молчала, не зная, что ответить. Казалось, прошла вечность, прежде чем он выплюнул свой третий вопрос:

- Как звать тебя?

Выплюнул? Его вопрос буквально ударил меня, я закусила нижнюю губу, но устояла на ногах.

Если есть возможность, лучше не говорить свое имя. Но в моем случае игнорировать дьявольскую говорящую гору и дальше не представлялось мне целесообразным.

- Рита Палисси.

- Медиум, - он произнес это как оскорбление. Меня обдало ледяным порывом, выдавливающим из глаз слезы. – Я могу забрать вас обеих.

- Безусловно, можешь, - выдохнула я. Тело одеревенело и дрожало от перенапряжения. Не сказать, что мне было приятно узнать, что эта говорящая гора слышала обо мне. По ту сторону реклама не сослужит вам хорошей службы. – Но не я нужна тебе.

- Как раз ты.

- Послушай! Она сильнее меня, она призвала тебя, ее и бери.

- Она не сильнее тебя.

- Однако именно она призвала тебя, - повторила я. – Я бы не посмела. – И это была чистая правда.

- Почему?

Что можно ответить потустороннему монстру на подобный вопрос? Вновь – только правду, и ничего кроме правды, какой бы постыдной она не была. В данном случае правда могла спасти мою жизнь.

- Потому что боюсь.

Мои руки внезапно опустели. Я опустила их вдоль тела. Черный силуэт, успевший к этому моменту затмить собой едва ли не весь мой мир, двинулся прочь.

Дневной свет загорался, будто кто-то проворачивал невидимый выключатель. Вновь появилось ощущение пространства, вслед за ним – стены, потолок, пол. Небо было ярким и далеким. Зимним. Я стояла на коленях возле кровати со скомканным одеялом, подушками и простынею, здесь и там пестрящих кровью, осколки от разбитого ночника сквозь джинсы вдавливались в колени, дверь в спальню была приоткрыта. Арины Деревской нигде не было.

Я встала, опираясь о кровать, в левом кулаке – край одеяла, которым я не замедлила вытереть лицо. На ткани остались мазки крови. На полусогнутых ватных ногах я вышла в коридор и спустилась по лестнице. Споткнувшись, я прочесала коленями и ладонями три или четыре ступени и растянулась на полу прихожей. Чак-Чак был тут как тут: обвив рукой мою талию, он довел меня до дивана и помог сесть.

- Ничего себе! – Качок присвистнул, отступая на шаг и окидывая меня пристальным взглядом. – Ты что, с медведем подралась?

- Где Деревский?

- Здесь. Где же еще?

Я глянула туда, куда указал Чак-Чак: Лев сидел в кресле, вцепившись в подлокотники и таращась на меня глазами размером с блюдца. Хорошо. Теперь, когда Арины нет, он был второй и спасительной половинкой «хлебного шарика». Я угрюмо кивнула и попросила Чак-Чака принести мне воды. Но он пропустил мою просьбу мимо ушей.

- С ума сойти, - плечистый детина начал качать головой, и, похоже, не мог остановиться, будто механизм заело. Судя по сморщенному лбу, то, что он видел перед собой, нешуточно удивило его и, быть может, даже испугало. – Десять минут назад ты выглядела как конфетка… Что, черт побери, у вас там стряслось?

- Никакого черта, - я болезненно скривилась.

- У тебя волосы поседели.

- Просто принеси мне воды, о’кей?

- Палисси, ты похожа на невесту Франкенштейна.

- Зато ты – на актера разговорного жанра, - огрызнулась я, погружая пальцы левой руки в диванные подушки. Правая же рука нестерпимо болела, боль походила на жидкий огонь. – Или на потенциального безработного.

Отнюдь не весело ухмыляясь, Чак-Чак ушел. Четверть минуты спустя послышался звон посуды и звук льющейся воды.

- Где Арина? – одними губами спросил Лев Деревский. Его костяшки побелели и стали похожи на свитые из белой веревки узлы. Он вжимался в кресло с таким усердием, словно хотел раствориться в нем.

- Далеко.

- Далеко? – переспросил входящий в гостиную Чак-Чак. Он вручил мне стакан, до краев наполненный водой. Прежде чем я донесла стакан к губам, половина расплескалась на мои джинсы, так я дрожала. – Мне привести ее?

- Ну приведи, если сможешь, - я глотнула воды и закашлялась, когда Чак-Чак вышел из гостиной. Не надо быть мега проницательным, чтобы понять, куда и за кем он направился. – Стой! Ты что, до сих пор не понял ничего? Посмотри на меня! – срывающийся голосом попросила я. Он повиновался все с тем же обескураженным выражением на квадратной физиономии. – Ну как, ты все еще думаешь, что я с медведем подралась? Или, может, мне это Деревская наваляла? Не будь идиотом, Бога ради, - выплюнула я.

- А-а-а. – Чак-Чак приоткрыл от удивления рот. – Понял. Эти ваши спиритические штучки-дрючки. Деревская что, тоже была… того?

- Вот именно что «была».

- Что ты сделала с моей женой? Где Арина? – дурным голосом завопил Лев, вскакивая с кресла. – ГДЕ ОНА?

Он бросился на меня, но Чак-Чак без видимых усилий закинул его обратно в кресло, будто забил трехочковый. Нависнув над блондином, здоровяк ткнул в него указательным пальцем. Я не шелохнулась.

- Закрой. Свой. Говенный. Рот.

Игнорируя слова Чак-Чака, Лев накрыл лицо руками и зарыдал. Глядя на рыдающего мужчину, который еще недавно виртуозно лил на мою голову клевету, мои нервы не выдерживали. Если я немедленно не возьму себя в руки, то быть истерике! Я отвернулась и уткнулась пульсирующим лбом в спинку дивана, глубоко вдохнула и шумно выдохнула. Повторила упражнение «глубокий вдох – медленный выдох» несколько раз, пока не закружилась голова. Слезы смешивались с кровью из кровоточащих ранок, но я не обращала на такие мелочи внимание.

- Я не знаю, Лев, - прошептала я, - не знаю.

И это было чистейшей правдой. Безумно хотелось забыть то, что я увидела. Но я знала, что буду помнить это до конца моих дней – когда бы конец моих дней не настал. Есть такие вещи, которые не стереть из памяти, не смягчить временем. Увиденное там, в спальне, было из разряда именно таких вещей. Выход есть: загнать воспоминание в самый темный угол памяти и навесить на него огромный замок. Я так и сделала. Сосредоточилась на дыхании и щекочущих глаза слезах. Слезы были непозволительной роскошью, когда зерно категории «А», ставшее частью меня, столь волнует босса Церкви механизированных, а мой брат находится черт знает где.

Мой желудок в который раз перевернулся и сжался, когда я подумала о брате. Мое слабое не натренированное тело рефлекторно напрягалось, готовое в ущерб себе защищать его. В то же время я понимала, что тот же Чак-Чак будет серьезным противником. Я видела, на что способна его стокилограммовая туша. Если Деревский ему на один зубок, то меня он и подавно, не прилагая абсолютно никаких усилий, размажет по асфальту. Превратит в горку окровавленных косточек. Я была также опасна, как и любая другая девушка, которая все свое свободное время проводит на работе, не посещает спортзал, злоупотребляет сигаретами, кофе и нездоровой пищей. Учитывая все вышеперечисленное, я никак не могла сообразить, почему до сих пор жива, когда вокруг меня столько грязи и негодяев.

Ладно, не так, чтобы жива в классическом понимании этого слова. Но и не мертва, правильно?

Чак-Чак захлопнул дверцу за Львом, обошел авто и сел за руль. Я щелкнула ремнем безопасности и откинулась на сиденье, зажмуриваясь и сглатывая застрявший в голе стон. Что дальше?

27

Я всегда отдавала себе отчет в том, что монстров хватает как в нашем мире, так и в мире духов. Именно поэтому я старалась играть по-честному, с уважением, выдерживать дистанцию. Спасибо Арине за то, что разнесла мою осторожность в пух и прах. Из-за нее под удар попала моя душа. Плюс я обзавелась новым знакомым, который однажды не прочь сделать со мной тоже, что и с Ариной. Насыщенный конец года, а?

От незнания, что случилось с Деревской, меня начинало кидать то в жар, то в холод. Вообще-то я заметила, что насилие как таковое перестает пугать, когда рядом оказываются потусторонние ребята. Я хочу сказать, ваше тело пропитано страхом, в то время как разум осознает, что бояться надо отнюдь не физической расправы. Конечно, радости мало схлопотать по физиономии, но куда хуже увидеть нечто, что перевернет ваш рациональный мирок с ног на голову. Физически вы будете в норме, но психологически – развалиной, таким же изношенным и разодранным, как пара дешевых кроссовок.

Чак-Чак сказал, что у меня волосы поседели. Я, впрочем, не спешила оценивать причиненный ущерб. В качестве бонуса, у меня до сих пор дрожали руки, и дергался указательный палец на левой кисти. В остальном физически я была в порядке. Психологически вроде тоже. Возможно, пока что. Время покажет. Если будет у меня это самое время. Вопреки пережитому, я не могла вздохнуть с облегчением. Проблемы, казалось, только множились.

Босс Церкви механизированных. Уна Бомбер. Стефан. И, естественно, Громов, которому я планировала нанести дообеденный визит.

Заведомо позаботившись о достижении наибольшего эффекта неожиданности, я не спешила вкладывать мобильный в руку Деревского для звонка его адвокату, господину Пальто-Панцирь-За-Пять-Штук. Не важно, что мне безумно хотелось покончить с этим раз и навсегда; я заставила себя сосредоточиться. Громов тщательно спланировал свой бенефис, что заняло у него не день и не два, а я, выходит, не могу подождать пару часов? Позвони Деревский адвокату сейчас, и новость о капитуляции мгновенно долетела бы до Громова, а уж он нашел бы способ все замять…

Нет, исключено. Я из кожи вон вылезу, а Бодя ответит за содеянное. За то, что после того, как однажды посягнул на мое сердце, решил посягнуть на мою душу. Какой же ты все-таки козел, Богдан! Зная меня все эти годы, ты должен был давно понять, что проломить мне голову намного проще, чем сердце. Или душу.

Я сделала над собой усилие, чтобы унять убыстрившееся сердцебиение, когда увидела Его «мерседес». В это самое мгновение я поверила в случай. Прощу прощение, в Его Величество Случай.

«Мерседес» остановился на светофоре, между нами урчал двигателем чернильный «вольво».

- Чак-Чак, - мой голос был хриплым от волнения, - видишь вон тот серебристый «мерс»? Езжай за ним, но так, чтобы водитель не заметил хвост.

Качок гнусно осклабился.

«Вольво» свернул на следующем светофоре. Серебристый «мерседес», в свою очередь, продолжал уверенно катить по Кварталам, к реке, пока не затормозил и не припарковался на врезанной в тротуар стоянке.

- Нет-нет-нет, поезжай, поезжай! – затараторила я, вжимая голову в плечи и сползая по сиденью. – Свернешь на следующем повороте и припаркуешься там.

- Палисси, в тебе пропадает заправский бандит!

Завороженная увиденным, я пропустила его слова мимо ушей. Тем временем, дверца «мерседеса» открылась и на расчищенный от снега асфальт ступили дорогие замшевые ботинки на шнуровке. Темно-серые джинсы. Коричневая кожаная куртка. Рыжие волосы аккуратно уложены. Выспавшийся, элегантный, опрятный. Не подозревающий о том, что я смотрю на него. В эту самую секунду я почувствовала себя аллигатором, выжидающего верной секунды для атаки на подошедшего к воде оленя.

- Олень, значит, - пробормотала я. – Гребаный олень, черт бы тебя долго драл.

- Может, расскажешь, что происходит?

Следуя моим указаниям, Чак-Чак свернул и припарковался возле закрывшегося на дневное время суток тату-салона. Я не сразу сообразила, почему у меня жжет в груди. Оказывается, я задерживала дыхание. Шумно вдохнув, я нетерпеливо проговорила:

- Жди в машине, я скоро вернусь.

- Не-а. Не катит.

Я замерла и посмотрела на Чак-Чака.

- Отлично. Идем. Только вначале скажи мне вот что: как быть с Деревским. Может, сделать ему новогоднюю скидку и оставить в машине? Тогда уж я точно лишусь второй половинки «хлебного шарика».

- Что ты имеешь в виду под… - здоровяк нахмурился. Встряхнув головой, он непонимающе глянул на меня: - Что еще за шарик?

- Не важно. Я хочу сказать, Деревского нельзя оставлять одного. Из этого следует, что он должен быть под твоим присмотром. Никаких «но», - предупредила я.

И, отстегнув ремень безопасности, вышла из авто.

- То был что, дружок твой? – беззлобно полюбопытствовал Чак-Чак.

- Да, то был мой дружок.

- То был Громов, - Лев с отвращением уставился на меня с заднего сиденья. – Он оценит твое исполосованное лицо.

Мой голос не дрогнул:

- А как же, Арина ведь старалась.

Я не стала говорить ему, что раны от арининых ногтей болели уже не так сильно, как полчаса назад… Позволив вспышке надежды затуманить доводы здравого смысла, я медленно сжала правую руку в кулак. От пронзившей руку боли на глаза навернулись слезы. Нет, с этим придется помучиться. Лев, судя ликующему выражению физиономии, по-своему истолковал мои слезы. Мне, впрочем, было лень доказывать ему что-либо.

- Будешь вспоминать о ней всякий раз, глядя в зеркало, - прошипел он.

«Зато ты забудешь о ней уже завтра». Много оскорблений крутилось на языке, но я проглотила все до последнего. Я не стала спорить с ним. Если ему хочется, пусть думает, что я оплакиваю свой загубленный товарный вид. Деревский не знал ни о том, что я коматозник, ни о зерне категории «А». Ах, блаженное незнание.

- Ага, - улыбнулась я, захлопывая дверцу.

Стекло опустилось, и Чак-Чак перегнулся через пассажирское сиденье.

- Уверена, что не нуждаешься в сопровождении? Я могу оглушить Деревского и засунуть в багажник, - это было произнесено совершенно будничным тоном. – Багажник-то вместительный… Не бузи, конь, я не шучу, - Чак-Чак свирепо зыркнул на блондина.

- Да, уверена. Скоро вернусь.

Теплее не становилось. Я тенью скользила по заметенному тротуару; под подошвами хрустел снег. Из-за колючего мороза правая кисть налилась пульсирующей тяжестью. Я на полном ходу толкнула дверь и вошла в ресторанчик, запустив за собой снежинки, которые тут же осели капельками на паркет. При взгляде на холодильную витрину я с удивлением резюмировала, что не отказалась бы от плотного завтрака. Неужели после всего, что я пережила этим утром, я могу думать о еде? Выходит, что да.

А вот и Богдан за дальним столиком, изучает меню. Он выглядел решительно настроенным на утреннюю трапезу и, следовательно, не собирался портить мой праздник души и именины сердца, сваливая раньше времени.

Никто не остановил меня, когда я направилась в сторону двери с табличкой уборной. Я закрыла дверь на замок и подергала ее для полной уверенности. Затем медленно повернулась к зеркалу. Господи помилуй!

Я открутила кран и, сунув под теплую воду левую, здоровую руку, умылась. Вода на дне раковины приобрела едва заметный ржавый оттенок. Оторвав сразу четыре салфетки, я промокнула лоб, щеки, подбородок и шею. Ранки больше не кровоточили, процесс заживления, благодаря зерну, набирал обороты, однако прикасаться к ним все равно было достаточно неприятно. Выкинув салфетки в мусорное ведерце, я набралась смелости, открутила кран с холодной водой и сунула под нее правую кисть. Словно обожглась огнем. Было еще кое-что…

Я провела кончиками пальцев по седой пряди. Прядь начиналась над левым ухом и белой змеей по блестящей каштановой поверхности ползла до самых кончиков. Кое-как скрыв ее в переброшенных на левую сторону пробора волосах, я заставила себя улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла перекошенной.

- Ну же, Палисси, ты можешь лучше.

Нет, не могла: перед глазами с фотографической четкостью проступила отрубленная голова Кудрявцева, следом – лежащий без сознания Влад… А, к черту. Я щелкнула замком и зашагала прямиком к Богдану Громову.

Громов, впрочем, все еще был поглощен меню. Фактически, он зафиксировал мое присутствие лишь тогда, когда я взялась за спинку стула и начала отодвигать его, чтобы сесть.

- Да, я готов сделать заказ. Значит, омлет с беконом, томатами и шампи… - он запнулся на полуслове.

- Привет. Не спеши заказывать, о’кей? Девушка! – Я села и подняла руку, подзывая официантку.

Миниатюрная официантка не заставила себя долго ждать.

- Еще одно меню, будьте добры, - попросила я.

- Секундочку.

В ее случае – в буквальном смысле «секундочку».

- Позовите, как будете готовы сделать заказ, - улыбнулась официантка, вручая мне меню, и упорхнула так же быстро, как и появилась.

- Губа не дура, да, Богдан? Место не из дешевых, да и чаевые здесь положено оставлять приличные.

- Рита…

- Итак, - я открыла меню на первой странице, - что посоветуешь отведать? «Цезарь»? Нет, для «Цезаря» рановато. Так-так… - Я переворачивала страницу за страницей. – Может, оладьи с кленовым сиропом? Нет, лучше мюсли с холодным молоком. И фрукты с медом. А из горячих напитков… кофе грубого помола. На правах твоего возлюбленного конкурента, так уж и быть, позволю тебе заплатить по счету, - я заговорщицки подмигнула, откладывая меню и вновь подзывая официантку.

Я проворковала свой заказ. Пришла очередь Богдана. Стоит отдать ему должное, он быстро оклемался от первого потрясения. Его голос был почти таким же самодовольным и зычным, как обычно. Но даже Богдан, каким бы притворщиком он не был, не настолько искусен, чтобы скрыть скользящий в голосе страх, словно подводное течение, сотнями микроскопических иголок колющее ноги. Я чувствовала его страх комом, застрявшим в моем горле. Страх окружал его липкой тягучей аурой… Стоп, какого черта? Я чувствовала его страх! Возможно, это еще одно проявление зерна «А». Однако – нет, я не хотела ничего знать об этом. Даже если мне удастся выпутаться из всей этой передряги и остаться в здравом уме и, что не менее важно, функционирующем теле, я не буду лезть из кожи вон, чтобы узнать обо всех дарованных мне зерном «А» возможностях. Я бываю такой нелюбознательной.

Кроме нас, в ресторанчике было четверо посетителей, потягивающих кофе и шуршащих утренними газетами. Идиллия.

- Ты был очень плохим мальчиком, Богдан, - сказала я, закидывая ногу на ногу. – Не жди от Деда Мороза ничего, кроме горки углей.

Наши глаза встретились. По коже словно пробежал электрический разряд, но, в отличие от Богдана, который скривился и передернул плечами, я не шелохнулась.

- Меньше всего ожидал встретить тебя… здесь.

- О, не сомневаюсь. Иначе не сунул бы сюда свой нос.

Он нахмурился, и между медного цвета бровями залегла морщинка.

- Не понимаю, чем тебе не угодил мой нос.

- Всем угодил. Мне, между прочим, всегда нравился твой нос.

- А мне твои глаза, - неожиданно он улыбнулся своей фирменной обезоруживающей улыбкой, и подался ко мне. – И губы. А твои ноги… они кажутся бесконечными.

- Ну-ну, полегче. Ты смущаешь меня.

- Разве? А мне всегда казалось, что это невозможно.

- Чепуха! Еще как возможно. Последний раз это произошло не далее, чем позавчера, когда ты был в «Темной стороне».

Он в притворном удивлении выпучил глаза:

- Не может быть!

Я важно закивала:

- Свиньей буду, если солгала.

- И чем же я смутил тебя?

- А тем, что я вдруг почувствовала жгучее желание превратить твою красивую голову Кена в полигон для моих кулаков. Учитывая то, что раньше это желание никогда не было столь сильным, мне пришлось нелегко.

Громов потрясенно моргнул.

- Что? – выдохнул он.

- Нет, Бодя, на этот раз это не слуховые галлюцинации. А забавная действительность. Я объясню, почему забавная: вместо того, чтобы переломать тебе вначале руки, потом ноги, я сижу и продолжаю трепаться. А знаешь, почему я продолжаю сидеть и трепаться?

- Достаточно, Палисси. Все это утомительное кривляние не способствует пищеварению, - Громов напустил на лицо пресыщенное выражение. Я невольно задалась вопросом, сколько еще он продержится, прежде чем сорвется. – В тебе столько негатива! Просто неисчерпаемый источник. Я вот что слышал, - он зыркнул по сторонам и, убедившись, что никто не подслушивает, самодовольно продолжил, - что вчера на «Темную сторону» выдали ордер на обыск.

- Ублюдок.

- И что по удивительному стечению обстоятельств именно вчера ты пропала с радаров общественности. Тебя ищут, Рита. Ты принесла много горя в семью Деревских. Ты знаешь, что виновата, потому и скрываешься.

Еще чуть-чуть, и, плюнув на все, я бы размазала его по стене! А, принимая во внимание то, что я чувствовала в себе небывалую тягу приложить кулаки к чему-то, это не закончилось бы хорошо. Для Богдана – в первую очередь. Для меня – во вторую, поскольку в таком случае я бы наверняка повредила вторую руку. Я вспомнила слова отца: «Собаки лают, а караван идет». Так что, давай, караван, иди дальше.

- Я задала вопрос, - напомнила я, прикрывая глаза и взывая к самоконтролю. Я была за шаг от срыва, будто вернулась на пару лет назад, и вот мы с Громовым вновь вместе, а ссора в самом разгаре. Старые добрые времена. – Я спросила: знаешь ли ты, почему я продолжаю сидеть и трепаться, вместо того, чтобы доставить тебе массу неприятных ощущений?

Звук удара кулака о столешницу, звяканье столовых приборов. Я открыла глаза. Ага, такого Громова я знала очень хорошо.

- Вот мой ответ, Рита: нет, черт побери, я не знаю, почему ты так поступаешь. Я в принципе не знаю, почему ты появляешься, словно из-под земли, и начинаешь озвучивать всякие гнусности, хотя я больше не дразню тебя красной тряпкой с вереницей ноликов на конце.

Мне особенно потешило «появляешься, словно из-под земли».

- Моя очередь отвечать? В таком случае, слушай внимательно, Бодя, чтобы ничего ненароком не упустить, - я придвинула свое лицо как можно ближе к его разозленной роже. Он учащенно дышал и хмурился, но молчал. – Я появляюсь, словно из-под земли и начинаю озвучивать всякие гнусности по двум причинам…

- Ваш заказ.

Когда все было красиво расставлено, официантка улыбнулась и упорхнула.

Моя правая рука лежала на коленях, левая приняла на себя все ее обязанности. Отхлебнув горького кофе, я отправила в рот облитый медом кусочек дыни, затем взяла ложку и принялась за мюсли.

- Рита.

Я подняла глаза – Громов смотрел на меня. Омлет, тост и кофе дымились перед ним, нетронутые.

- Что? – не поняла я.

Закладываюсь на что угодно, он скривился не из-за моей реакции, а из-за кусочка мюсли, вылетевшего у меня изо рта и шмякнувшегося на скатерть в паре сантиметров от его чашки. Как я уже, наверное, говорила: у Богдана пунктик на счет чистоты.

- Как на счет двух причин? Ты недоговорила.

- Когда я ем, я глух и нем.

- А также неуважителен и неаккуратен.

- Господи Боже, да не нервничай ты так, я сейчас все уберу, - я скомкала салфетку с кусочком мюсли и поелозила ею по оставшемуся на скатерти маленькому пятнышку. – Видишь? Все чисто.

Будто делая мне одолжение, он взял вилку и нож и в течение пары минут сосредоточенно знакомил их с омлетом, который по мере сего знакомства становился все меньше. Я отодвинула пустую тарелку из-под мюсли и принялась за фрукты, политые медом. Кофе был именно таким, как надо – достойное завершение достойного завтрака. Богдан не доел тост, и теперь сидел, мрачно потягивая кофе с коронными двумя ложками сахара.

- Так мило с твоей стороны пригласить меня позавтракать, - я положила в рот последний кусочек манго, допила кофе и промокнула губы салфеткой.

- Две причины, Риты, - напомнил он.

- А вот теперь слушай меня как никогда внимательно. – Я выдержала паузу. Он нахмурился. – Первая причина – на улице, в машине нас ждет Лев Деревский с застрявшим в горле чистосердечным признанием, что во всех ошибках его жизни виноват ты и только ты. И я хочу, чтобы ты насладился каждым мгновением своего фиаско вместо того, чтобы испытывать затуманивающую разум боль от переломов, не замечая ничего, кроме своего ничтожного страдания. Вторая причина – у меня чертовски болит правая рука. Я разбила ее о челюсть Арины Деревской после того, как она, выполняя твои пожелания, позвала к нам на огонек некоего очень мертвого и обстоятельного парня. Ты подставил меня. Хотя нет, ты не просто подставил меня, ты посягнул на самое драгоценное, что у меня есть – на мою душу. Можно кое-что спросить у тебя, Богдан? – Не дожидаясь его ответа, я выдохнула: - Почему, мать твою? Почему ты сделал это?

- Ты ничего не докажешь.

- И это все, что ты можешь сказать в ответ на мою речь?

Богдан пожал плечами и глотнул кофе. Он не выглядел шокированным или мало-мальски взволнованным. Поставив чашку обратно на блюдце, он блеснул зубами:

- Без своего адвоката я глух и нем. Таково положение вещей.

- Ну что ж, Деревский внесет изысканное разнообразие в сие положение вещей.

- Не забывайся, Рита. У меня много влиятельных знакомых. Даже если он взболтнет лишнее, мне от этого не будет ни холодно, ни жарко.

- Я искренне недоумеваю, когда ты успел вылизать нужные задницы. Например, местного судьи.

- Фу, как грубо.

- Я могу убить тебя, - я задумчиво почесала переносицу. – Бьюсь об заклад, госпожа Смерть не числится среди твоих так называемых «влиятельных знакомых».

- Как медиум медиуму: ты же знаешь, это не решение проблемы.

Смерть?

- О да, уж я-то знаю. Благодаря тебе.

- Прости, Рита. Это все конкуренция и, пожалуй, такой фактор, как сильная личная неприязнь. Только без обид, идет?

Я, скорее, почувствовала, чем увидела Чак-Чака, и перевела взгляд на входную дверь. Чак-Чак как раз входил в кафе.

- Да. Идет, - подтвердила я. – Спешит.

Лысый детина увидел нас и зашагал в нашу сторону.

- Это нечестно, - процедил Громов, завидев здоровяка.

- Да, Богдан, нечестно. Познакомься, это Чак-Чак. В отличие от твоих знакомых, он влиятельный физически. Влияет на целостность челюстей и конечностей. Чак-Чак, а это Богдан Громов, собственно, ты уже слышал о нем.

Чак-Чак поднял и опустил здоровенные плечи:

- Палисси, я не могу влиять не целостность его черепа – честно говоря, я получил указания от Стефана не трогать обоих господ… слишком интенсивно. Очень жаль.

Я посмотрела на Чак-Чака другими глазами. А у этого парня, оказывается, есть свой стиль. Он не просто ходячая мясорубка, но еще и неплохой шутник.

- Ну, судя по всему, одного из господ ты уже доставил кое-куда. Где Деревский?

- В багажнике, - как само собой разумеющееся, ответил Чак-Чак. – Не будешь жрать это? – Не дожидаясь ответа, он взял надкушенный тост Громова и отправил в рот. – М-м-м, французский тост. Недурно. – Громов вскочил, но Чак-Чак, не поднимая головы, рявкнул: - Сидеть, сука.

Громов всем своим видом – сморщенным носом и опущенными уголками рта, - демонстрировал недовольство и пренебрежение. Но сесть он сел без препираний. Еще бы, попробуй выделывать финты с таким парнем, как Чак-Чак.

Я подозвала официантку и попросила принести счет. Когда Громов расплатился, я оставила его на Чак-Чака и заглянула в уборную. Пять минут спустя тесной троицей мы направились к машине. Из багажника не доносилось ни звука: Деревский лежал подозрительно тихо, но Чак-Чак заверил меня, что не оглушал его. Сила убеждения, гордо сказал он. Я представила, как подействовала сила Чак-Чак на убежденность Деревского переместиться из салона в тесный багажник, и скривилась.

- Тебе комфортно на заднем сиденье? – заботливо поинтересовалась я у Громова.

- Я больше ни слова не пророню без своего адвоката.

- Я тебя сейчас так пророню, что вмиг отпадет желание… Что, Рита?

- Не безобразничай. Как это ни печально, но он имеет полное право на адвоката. Кстати, самое время связаться с моим адвокатом. Чак-Чак, можешь пробить номер мобильного Юлия Морозова?

- Без проблем.

Пару минут спустя Чак-Чак заглянул в салон, протягивая мне матово-черный «слайдер».

- Алло, - раздался в динамике знакомый голос.

- Юлий, здравствуйте. Это Рита Палисси.

- Рита! Как я рад слышать вас!

Мое нутро клокотало, я стала еще на шаг ближе к списыванию со счетов этой проклятой заварушки с «Темной стороной». Быстрее бы. Потому что мысли о Владе с каждой минутой причиняли мне все больше и больше боли.

- У меня хорошие новости: сейчас рядом со мной сидит подтверждение нашей с вами теории, по которой Деревские были лишь орудием в руках опытного манипулятора.

- Спасибо, - едко фыркнул Громов. Он закурил. Я не возражала, поймав себя на мысли, что сама не отказалась бы от сигареты. А лучше от пары-тройки.

- Дайте угадаю: его имя уже звучало в наших с вами разговорах?

- Да.

- Богдан Громов?

- В яблочко!

- Да. В яблочко, - повторил Морозов со слышавшейся в великолепно поставленном голосе улыбкой.

- В табло, - мрачно ухмыльнулся Чак-Чак, застывшим взглядом глядя на Громова.

- Со мной рядом также Лев Деревский.

- Езжайте ко мне в офис, Маргарита. Я организую вашим друзьям теплый прием.

Я отдала «слайдер» Чак-Чаку и попросила его, ради всего святого, вытащить Льва из багажника.

Хлопнул багажник и Деревский неуклюже плюхнулся на заднее сиденье. Дизайнерский свитер, платиновые волосы, аристократическое лицо – все смято, словно использованный носовой платок. Он не смотрел на Громова и не проронил за всю дорогу ни слова.

Прием действительно оказался теплым – насколько это вообще возможно в такой холод. Морозов подскочил к нашей машине. С ним было четверо не самого дружелюбного вида мужчин в зимних куртках и натянутых на глаза шапках. Мне не надо было спрашивать, кто они – их лица и так безмолвно вопили: «Прокуратура». Тут был и господин Пальто-Панцирь-За-Пять-Штук.

Выдыхая облачка пара, Морозов постучал по окошку, и я опустила стекло. Чак-Чак тем временем, словно заботливая мамаша, передавал Громова и Деревского в руки служителей закона.

Любопытно, но Громов выглядел довольным: он наконец получил благодарных зрителей, и – я читала по его шевелящимся губам – как раз исполнял арию попранной невинности, при этом используя весьма крепкие выражение, с которыми можно ознакомиться в лифтах, подъездах и на заборах. Говнюк, ни дать, ни взять. Он показушно достал мобильный и набрал какой-то номер. Понты налево и направо. Деревский тем временем что-то тихо говорил господину Панцирю.

- Не волнуйтесь, - проследив за моим взглядом, сказал Морозов, - я все проконтролирую. Да только, боюсь, Громова нам не прижать. – Он наклонился ниже и затараторил: - Я навел кое-какие справки; он как пить дать откупится.

- Влиятельные знакомые, - я скорчила гримасу.

- Верно. Все шишки достанутся Деревскому, да и то я почти уверен, что его тоже отмажут… чтобы потом разобраться за опущенным занавесом.

- Пусть разбираются. Плевать. – Я сделала свою часть работы, доставила его целым и невредимым. Все, как и обещала: пара-тройка волосков, не более. – Главное, чтобы Деревский спел свою песенку перед свидетелями, газетчиками… кем угодно, лишь бы это было зафиксировано и обрело огласку. Пусть он подплетает к делу хоть самого дьявола – все, чего я хочу, это получить назад свое доброе имя.

- Само собой. Кстати, где Арина Деревская? Она сыграла не последнюю роль в этом спектакле.

- Спектакль, - повторила я. – Не-а. Арина не считала это спектаклем. И я склонна согласиться с ней. – Я перекинула волосы на плечо и кончиками пальцев здоровой руки взялась за седую прядь. Увиденное произвело на Морозова впечатление. – А еще, как вы, наверняка, успели заметить, она распахала мое лицо.

- Вы хотите сказать, что…

- Что она уехала в неоплачиваемый отпуск, да.

- Бог мой, - взгляд Юлия перебегал с царапин на моем лице на седую прядь и обратно. – Господи милосердный.

Я пожала плечами. И ответила на незаданный вслух вопрос:

- Спиритические штучки-дрючки.

- Будем считать, что я ничего не слышал, - уголки рта Морозова дрогнули, но брови оставались нахмуренными. В его глазах был страх. Я не хотела пугать его больше. Потому что не была уверена на все сто, что не испугаюсь вместе с ним.

- Как вам угодно.

- Надеюсь, документация «Темной стороны» в безопасности?

Я кивнула, зная, что Федор не подведет.

- В таком случае все в порядке, - он улыбнулся. Морозов был одет не по погоде легко, но так одеваются все, кто бывает на улице ровно столько, чтобы дойти от машины до офиса или наоборот. Сегодня, однако, ему пришлось немного изменить заведенный порядок вещей, и он уже порядком окоченел. Еще чуть-чуть, и можно будет струшивать иней с его волос. – Берегите себя, Маргарита.

- Обязательно. До встречи.

Юлий, ежась под порывами ветра, зашагал в офис.

Я позвала Громова. Он обернулся: мобильный прижат к уху, лицо напряжено. Я подняла левую руку с двумя оттопыренными пальцами в знаке «мир». Его верхняя губа поползла вверх, оголяя передние зубы; он беззвучно, одними губами обозвал меня «сукой». Моя улыбка не стала уже. Я медленно развернула кисть на девяносто градусов, одновременно загибая указательный палец, оставляя средний. Громов с отвращением смотрел на меня, потом отвернулся и зашагал вслед за Морозовым. За ним – Деревский в окружении четверых мужчин. Пока, мальчики.

Чак-Чак отвез меня домой. Он сказал, что заедет в ближайшее время, а именно – как только загадочный коматозный босс сможет меня принять. Я смотрела на здоровяка и понимала, что спорить с ним – то же самое, что доказывать что-то трансформаторной будке. Он простой исполнитель. Ну, настолько простой, насколько может быть человек, заявляющий, что может сделать из вас горку костей.

Ключи, паспорта и тому подобные важные вещички остались у Эдуарда. Но у моих соседей из квартиры напротив были запасные ключи, врученные мной же на всякий случай. Собственно, вот он, случай.

По-быстрому распрощавшись с соседкой, которая при виде меня побледнела, позеленела и побагровела одновременно, я закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной. Без помощи рук сняла ботинки. Я ощущала волнение, застрявшее где-то в груди, словно мишура от новогодней елки. Знаете, та мишура, которые кошки съедят, а потом блюют, иначе мишура попадет в ее кишечник и распорет все кишки. Так вот, я была кошкой, проглотившей много-много праздничной мишуры.

Стоя под горячими струями в душе, я дала волю эмоциям и расплакалась. Слезы смешивались с шампунем и щипали глаза. Хотелось просидеть в ванной до утра, ведь здесь тепло и вкусно пахнет, а в квартире холодно и пусто. Но я пересилила себя. Выключила воду, замоталась в полотенце и вновь стала Ритой Палисси.

Я переоделась в шорты и майку и не заметила, как в ожидании звонка Чак-Чака заснула с телефоном в руке.

28

Мне снилось, как злобного вида орангутанг тычет в мое лицо длинным пальцем и приговаривает: «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!» А потом орангутанг набрал в грудь воздуха и запел голосом Элвиса.

Открыв глаза, я не увидела ровным счетом ничего. Густая тьма. Был момент паники, но потом я сообразила, что нахожусь у себя дома, и что мне больше не угрожает никакой потусторонний монстр.

Из будильника гремел голос Элвиса и его «Вива Лас Вегас». Скатившись с кровати, я прошлепала босыми ногами по полу и тюкнула кнопку будильника, обрывая песню и погружая спальню в тишину. Времени было 20:04. Восемь часов сна! Голова была тяжелой, и я поспешила умыться холодной водой. Затем подошла к зеркалу. Раны на лице к этому времени выглядели так, будто были нанесены мне неделю назад. На их месте остались розовые полосы. Готовая среагировать на малейшую боль, я осторожно согнула и разогнула пальцы на правой руке. Руку все еще неприятно тянуло, но я могла жить с этим.

Телефон молчал.

Я и не заметила, как начала бездумно слоняться по квартире, перекладывая вещи с места на место и тут же забывая, что и куда я положила. Многое в моей жизни за эти четыре дня обратилось прахом – катись, куда хочешь, поступай, как знаешь. Даже, несмотря на то, что я уже который год жила по собственным правилам, именно в этот момент я почувствовала, как обрезаются все пуповины и меня уносит течением. В неизведанные дали.

Эдуард, Федор, мама, папа, - все они волновались за меня, но я не могла заставить себя занять телефон хотя бы на минуту, боясь пропустить тот самый звонок, который приведет меня к Владу. Мне уже было наплевать и на Стефана, и на его босса, и на Уна Бомбера, и на Чак-Чака. Пусть весь мир катится куда подальше! Все, чего я хотела, - чтобы мне вернули моего брата.

Телевизор работал на беззвучном, месиво рекламы и улыбок. Заблеял телефон. Я вскочила и бросилась в спальню. Сердце билось как сумасшедшее, когда я вжимала кнопку ответа.

- Рита? Это ты?

Казалось, со вчерашнего утра прошла целая вечность…

- Нет, не я.

- Ну слава Богу! Кстати, Морозов хорош, сразу видно – мужик знает свое дело.

- Гранин, я не могу сейчас…

- А что я тебе говорил на счет Деревского? У него на лбу буквально было написано «говнюк»! Теперь уж, когда его благоверная сделала ноги, он отгребет за двоих.

- Я сейчас повешу трубку.

- Но что взбесило меня, так это эта Наглая Рожа Громов! Черт меня раздери, если ему удастся выйти сухим из воды!

- Похоже, таки удастся. – Я вздохнула, опускаясь на краюшек кровати. – И нам придется с этим смириться.

Он что-то пробурчал сквозь зубы.

- Как ты, Рита? – спросил он.

При всем желании я не могла рассказать ему, что Громов был моей отнюдь не единственной головной болью.

- Все отлично.

- Понятно, босс. Я сейчас приеду. И не отнекивайся, меня это все равно не остановит.

- Гранин, ты хуже занозы в заднице, - сказала я, но возникшая на моем лице слабая улыбка говорила сама за себя.

- Рад стараться, - загоготал он и грохнул трубку.

Только после этого до меня дошло, как сильно я нуждалась в компании. Ожидание сводило с ума. С Гранином будет проще отвлечься от тягостных мыслей.

Я начала считать про себя: один, два, три, четыре… Чтобы не сидеть на месте, направилась на кухню проверить запасы продуктов, при этом накидывать в уме десяток за десятком. Стоп, запасы продуктов? Откуда взяться этим самым продуктам, если в последнее время я только и делаю, что питаюсь вне дома?

В холодильнике, который втрое превосходил меня по размерам, обнаружились: большая луковица, уксус, прокисшая сметана, половинка лимона, кетчуп, замороженные брокколи, манка в баночке, сыр. А ведь ко мне намылился Гранин! Чем я буду кормить этого кашалота? Хотя обычно я ничем подобным не компостирую себе мозг, но в данный момент мне это было нужно. Мне нужно было что-то, что забьет мою голову подобно тому, как голову самодельной игрушки набивают ватой, понимаете?

Я быстро оделась и, схватив ключи, деньги и радиотелефон, выбежала в ближайший круглосуточный супермаркет. Четыре минуты быстрым шагом. Я бросила считать, дойдя до тысячи четырехсот двадцати пяти – в супермаркете хватало внешних раздражителей, чтобы отвлечь меня. На Левом берегу супермаркеты и гипермаркеты как сплошной внешний раздражитель.

Я выбирала варенье, когда почувствовала на себя чей-то взгляд – словно холодок стек по позвонку. Я скосила глаза. Мальчик лет восьми тянул маму за край полушубка, настойчиво пытаясь привлечь ее внимание.

- Мама, мама, это та тетя, которая разговаривает с привидениями.

Разговаривает с привидениями? Я улыбнулась. По ходу, это самое милое, что я слышала в адрес спиритизма. Дети такие забавные. Куда забавнее рассвирепевших верующих.

Остановив выбор на банке с клубничным вареньем, я повернулась к мальчику. Мальцу как кислород перекрыли: он открыл рот и, судя по остекленевшим глазам, навсегда забыл, как теперь закрыть его.

- Саша, прекрати! – рявкнула ему мама.

- Привет, - улыбнулась я.

Эффект был молниеносным: мальчик скривился, и, вцепившись в мамин норковый полушубок, заныл.

- Саша! Отпусти меня! Да что ты за свинья такая! Ты прекратишь, или нет?

Я опустила банку с вареньем в корзину с остальными продуктами, и направилась к кассе. Хватить пугать детей.

- Дисконт есть? Пакет нужен?

При этом кассирша коротко глянула на меня. Что-то в ее лице сместилось, щелкнуло и перешло из состояния «как мне все осточертело» в «разрази меня гром». Еще одна.

- Дисконта нет. Пакет нужен. Маленький, будьте добры.

- Э-э, да-да, конечно, - пролепетала она, спохватившись и начав быстро пробивать товары. Руки плохо слушались ее.

Насколько в Кварталах всем до тебя нет дела, настолько здесь все наоборот.

Я расплатилась, загрузила купленное в пакет и уже на выходе не смогла справиться с любопытством и полуобернулась. Кассирша что-то возбужденно частила охраннику, заставляя стоявших в очереди недовольно хмуриться. Сам охранник улыбался, но как только его взгляд встретился с моим, его челюсть поползла вниз.

Я успокаивала себя следующим: меня и раньше узнавали, но какое-то время это внимание будет чуть более навязчивым. Чуть более навязчивым? Да над моей головой будто висела огромная неоновая стрелка! Ничего, скоро всем осточертеет мусолить одно и то же. Все уляжется… угу, чтобы потом вновь вспыхнуть. Искрой послужит новость о моей коматозности.

Стоять на кухне у плиты среди ночи, мягко говоря, неприятно: на улице темно, а на кухне горит свет. Выходит, что ты как на ладони, а тебе за окном ничего не видно. Уступая паранойи, я выключила свет и продолжила печь блины под тусклый свет вытяжки. Так-то лучше.

Гранин пришел в пять минут десятого. Я открыла дверь и отступила в сторону, пропуская его в прихожую. Не разуваясь, он заключил меня в медвежьи объятия, в которых я буквально утонула.

- Как это ни странно, Палисси, а я успел соскучиться. Чем это ты пахнешь?

- Блинчиками? – предположила я, аккуратно высвобождаясь из его хватки.

Он выпучил глаза, и я уже было приготовилась отбиваться от заявлений в духе «не может быть, ты да готовишь!» Но, по-моему, он не собирался говорить ничего подобного. Он нахмурил брови; его взгляд, словно рентгеновский луч, скользнул по моим волосам и с почти слышимым «щелк» зафиксировался – о, я знала, на чем – на седой пряди. Бумажный псевдоразумный пакет, который он принес с собой, протестующе затрещал, когда он стиснул его в кулаке. Он держал пакет перед собой как Дед Мороз – мешок с подарками.

Чеканя каждое слово, Гранин утробно спросил:

- Что. С. Твоим. Лицом.

- Упала на лапки котика и поцарапалась.

Его глаза засверкали, как лампочки на снегоуборочных машинах.

- Хрена с два, Рита. Хрена. С. Два.

Я пожала плечами.

«И все равно я рада ему, - подумала я, одним ухом слушая его монолог, как наплевательски я отношусь к собственной безопасности и все в том же духе. – Если он сейчас не взорвется, как Везувий, то это будет почти нормальный ужин – редкость в моей подчиняющейся работе, а в последнее время и переменчивым настроениям всяких подонков, жизни».

- Все? – спросила я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. – Выговорился?

- Рита, - его плечи внезапно поникли, а на лице появилась гримаса страдания, - я ведь переживаю за тебя. – В голосе проклюнулись рычащие нотки: - Или это запрещено законом?

- Можешь переживать, сколько влезет, но не тогда, когда у меня остывают блины.

- Я не притронусь к твоей стряпне, пока ты обо всем мне не расскажешь.

- А вот это удар ниже пояса.

Когда у Гранина появляется идея фикс, он становится просто невыносимым.

Я вздохнула и коротко пересказала то, что произошло в доме Деревских. А именно – в спальне Арины Деревской. Он внимал каждому моему слову, все больше мрачнея, сжимая псевдоразумный пакет в кулаке. Пакет пищал все громче. Выслушав меня, Гранин кивнул, открыл дверь, вышел в подъезд и начал спускаться по лестнице.

- Ты куда? – Я бросилась вслед за ним. – Я что-то не так сказала? Федя! Не уходи!

Он остановился как вкопанный, но оборачиваться не стал. Свет из распахнутой двери лился на площадку. Я стояла в этом свете, словно в центре цирковой арены, чувствуя себя уязвимой и слабой.

- Не уходи, - повторила я, - когда я во веки веков что-то приготовила. Да что с тобой?

- Что со мной? – Федор аж затрясся. – Что со мной?! Ты еще спрашиваешь! Я убью его. – Он так сильно стиснул бумажный пакет в кулаке, что костяшки стали совсем белыми. Сам псевдоразумный пакет к этому моменту уже пищал, не переставая, впрочем, писк по мере удушения становился сдавленным. – Убью Громова и плевать, что я сяду за это.

- Не говори глупостей!

Я в два шага приблизилась к нему. Помедлив, положила руку ему на плечо. Стоило сделать это, как я буквально ощутила покидающий его гнев. Когда его спину перестала сотрясать мелкая дрожь, я убрала руку. Федор повернулся и посмотрел на меня снизу вверх.

- Ты же знаешь, - я улыбнулась, вспоминая слова Громова, - смерть это не решение проблемы. Надо быть снисходительнее. Богдан получит по заслугам. Однажды, - добавила я.

- Не люблю ждать, - проворчал Федор. – И все равно, когда я встречу его…

- Ты будешь снисходительным и вежливым.

Он сокрушенно покачал головой:

- Черт подери, Палисси!

- А теперь дай мне этот треклятый пакет, и идем отсюда, пока к нашей милой беседе не подключились соседи.

Гранин послушно протянул мне из последних сил стонущий псевдоразумный пакет. Левой рукой впившись Федору в предплечье, я потащила его за собой в квартиру, от греха подальше. Точнее, от подслушивающих за закрытыми дверьми соседей.

Я поставила тарелку с блинчиками на стеклянный журнальный столик, рядом – варенье в пиале, сахарницу и чайничек с заваркой. Чайник, чашки и блюдца были взяты из некогда подаренного мне фарфорового набора. Так цивилизованно, так по-домашнему.

Так неправильно.

- Чай? Но почему чай?

- Потому что с блинами не пьют кофе, проклятие! Прости, - быстро добавила я, видя, как меняется в лице Гранин.

- Не извиняйся, - он покачал головой, и прядь темных волос дугой упала ему на лоб. – Это я должен просить прощения за то, что постоянно вывожу тебя из себя.

Я затаила дыхание. Вот он, настоящий Федор Гранин, без той маски дерзкого сквернослова, плюющего на всех и вся, каким его знали люди. Мне захотелось взять фотоаппарат и щелкнуть его пару раз, для истории. Я смотрела на него и не могла отвести глаз.

- Чего? Где рога? – Федор принялся ощупывать лоб.

Без лишних слов я скользнула к нему и поцеловала. Его удивление длилось считанные секунды, а потом он засмеялся мне в губы, обвил меня руками и притянул к себе. Стоп, что я делаю? Нет, нет, нет… Я застыла, мои губы прекратили отвечать на поцелуй. Я медленно отстранилась, хотя его руки все еще были на моей талии.

- Это была не самая лучшая идея, - призналась я, отсаживаясь от него и оправляя футболку.

По телевизору шло какое-то кулинарное шоу. Бабур Околоцветник, готовя салат с кальмарами, признавался красавице-ведущей, что это его кулинарный дебют, ибо он человек занятой и на готовку времени не хватает. Зал зааплодировал непонятно чему. Околоцветник продолжал откровенничать, заявив, что, проснувшись сегодня утром, он понял, что в его организме случилась острая нехватка кальмаров, и он просто обязан компенсировать ее сегодня на шоу. И снова зал зааплодировал непонятно чему.

Гранин хмыкнул:

- По мне, так ты гений. Теперь буду чаще просить у тебя прощения. А вообще, я давно должен был сделать это.

- Поцеловать меня или попросить прощения за тот вагон свинства, который ты беспардонно вкатил в мою жизнь?

- Что, правда? Целый вагон?

- Будь уверен. Слушай, у меня предложение: давай кушать. Как-никак, последний ужин в уходящем году.

Гранин, конечно же, не почувствовал наигранного энтузиазма в моем голосе – он смотрел на меня щенячьими глазами. Но именно в тот момент упала первая стена в моей обороне от скверных мыслей: о том, что, не исключено, это не только последний ужин в уходящем году, но и в моей жизни, и для этого больше не нужны ни религиозные фанатики, ни двустволки, ни гробы. Достаточно просто лишить меня Влада. И снова ожидание протянулось хрупким мостом, целостность которого могла нарушиться пылинкой.

В итоге Федор проглотил четыре блинчика и запил все двумя чашками чая. Это было поистине трогательно, поскольку чай он ненавидит – в его персональной вселенной официальным напитком провозглашен кофе, максимум Федор может снизойти до каппучино и какао.

В бумажном пакете оказались пряники а-ля маленькие человечки, с глазурованными пуговицами и штанишками.

- Намек на то, что следующими после гномов будут пряничные человечки?

- Да брось! Это же весело.

Я вспомнила нападение псевдоразумных садовых гномов, их визгливые смешки, синие камзолы, деревянные щечки, и мрачно подтвердила:

- Очень.

- Попробуй хоть чуть-чуть, это малая спекла. – «Малой» он называл свою двадцатипятилетнюю старшую сестру. – Тебе голову, животик или ноги?

Он еще что-то говорил, но я больше ничего не слышала – в ушах зазвенело, на лбу выступила холодная испарина, а к горлу подкатил ком. Комната поплыла. «Он спрашивал о прянике. О прянике…» Но я уже видела перед собой Кудрявцева, а именно, ту его часть, которая, покатившись, брошенная, замерла у моего бедра…

- Рита? С тобой все в порядке?

Я с трудом сфокусировала взгляд. Гранин сидел на корточках прямо передо мной, его руки сжимали мои предплечья, он испуганно всматривался в мое лицо.

- Я в норме, - я вытерла со лба испарину.

Я пыталась возражать, но когда встала, меня повело, и ему пришлось поддержать меня.

- Ага, в порядке, я вижу.

- Просто переутомилась.

- Не переутомилась, а позеленела. А под глазами у тебя серые круги. Давай ты сейчас приляжешь, а я пока все уберу.

В ушах глохло, я все норовила завалиться на бок. Голос Гранина звучал в отдалении, хотя он говорил мне в лицо. Была бы у него артикуляция получше, на моем лице блестели бы уже капельки слюны.

- Пеняй на себя, - пробормотала я, - если разобьешь что-то.

Он воспринял мои слова серьезно, что с ним случалось крайне редко. Подведя меня к дивану, подложив мне под голову подушку, он выключил телевизор и принялся осторожно относить посуду на кухню. Тени лентами дыма скользили в мое ставшее податливым сознание…

Когда я открыла глаза, как мне показалось, в следующее мгновение, свет за окном сменился на пушистый, предрассветный. Рассветы зимой особенные, как если бы в стакан с темно-синей акварелью капнули немного оранжевой краски. И оранжевое дрожит сквозь муть.

Значит, настало тридцать первое декабря. Новогоднее утро.

Я не помнила, какой продукт на этот раз сварило мое подсознание; меня, впрочем, более чем устраивали ночи без сновидений. Я приподняла на локте и убрала упавшие на глаза длинные волосы. Правой рукой. Я удивленно моргнула и медленно согнула руку в кулак. Боли не было.

Федя спал на полу, подложив под голову куртку. Такой храп, как у него, я слышала у бульдога моей бабули; пес уже тогда побил все рекорды собачьего долголетия, и храпел так, словно собирался вот-вот взорваться и отправиться к собачьему Богу.

Стянув с себя плед, я накрыла им Гранина, а сама направилась в ванную.

Я почистила зубы, умылась, сварила кофе и, сидя перед распахнутым настежь окном на кухне, употребила его с четырьмя сигаретами. Окурки я один за другим сминала о блюдце. Предостережение на сигаретной пачке вызывало улыбку: никогда прежде мне не доводилось слышать, чтобы хоть один коматозник умер от рака легких.

Телефон зазвонил в десять минут девятого, разорвав утреннюю тишину в клочья и заставив меня подпрыгнуть на меня. А я стала нервной. Пульс застрял в горле. Я сконцентрировалась на том, чтобы голос прозвучал ровно:

- Слушаю.

Приглушенный из-за плохой связи клокочущий смешок:

- Хорошо, что слушаешь. Я заеду за тобой в половину девятого.

- Чак-Чак, если что-то случится с моим братом…

Смех в трубке оборвался, пошли гудки. Я какое-то время бездумно продолжала сжимать трубку в руках. Потом заставила себя разжать руку. Телефон скользнул по ладони и упал на пол, подскочил и замер, покачиваясь на округлой спинке.

- А что может случиться с Владом?

Я подняла голову.

Гранин стоял в арке, ведущей на кухню, и смотрел на меня. Он был заспанным, помятым и еще более взлохмаченным, чем накануне, но взгляд был на удивление цепким и ярким.

- Тебя никто не учил, что подслушивать нехорошо?

- А тебя, что нехорошо отвечать вопросом на вопрос?

Он подошел, поднял телефон и положил на стол, рядом с блюдцем с окурками.

- Мне скоро надо будет уйти, - сказала я. – Кофе будешь?

- Не откажусь.

Оправив футболку, я достала банку с меленым кофе и турку.

- Ты не ответила на мой вопрос.

Я чудом сдержалась от того, чтобы что-то не швырнуть в него.

- А ты на мой.

- Да, Рита, - Гранин плюхнулся на диванчик, следя за моими манипуляциями с банкой и туркой, - меня этому не научили. Твоя очередь.

- Ты невыносим, - продавила я сквозь зубы. – Ничего. Ничего с Владом не случится. В отличие от тебя, если ты сейчас же не прекратишь гримасничать.

Гранин постарался придать своей небритой физиономии мученическое выражение, но его глаза смеялись надо мной. Он по очереди давился то смешками, то зевотой, пока я сторожила содержимое турки. Недолго же продлились его метаморфозы: щенячьи глаза и тому подобное трогательное дерьмо. Надо почаще целовать его? Еще чего!

Поставив перед ним чашку, я налила ему кофе и придвинула ближе сахарницу.

- Лови момент и наслаждайся, - посоветовала я. – Я пошла одеваться.

- Можно еще три вопроса?

- Один, - не оборачиваясь, рявкнула я. На часах было тринадцать минут девятого; на все про все у меня пятнадцать минут.

- Один с половиной, ну пожалуйста!

- Один вопрос или твой завтрак вместе с тобой перемещается на лавочку под подъезд.

- Хорошо. Можно мне блинчик с вареньем?

- Конечно, на здоровье. А теперь, если позволишь…

- Задержись еще на минутку, Рита. То был не вопрос. Вопрос вот: что с твоим лицом?

- А что с моим лицом?

- В том-то и дело, что ничего, - он вгрызся в холодный блинчик и продолжил говорить с набитым ртом: - Вчера, а я точно помню, оно было в этих отметинах… поцарапанное. – Он продемонстрировал скрюченные, как у Дракулы из старых фильмов ужасов, пальцы и рассек ими воздух. Выйдя из образа, взял ложку и съел пару ложек варенья прямо из банки. Я промолчала, не став собачиться из-за подобной небрежности. – Но тут один момент: уже вчера они выглядели так, будто им с неделю, хотя позавчера никаких царапин у тебя на лице в помине не было. И вот сейчас тоже – ни следа. – Он улыбнулся, как на приеме у стоматолога, демонстрируя плохо прожеванные куски блина, все в варенье.

Гранин, может, и не самый тактичный и вежливый человек на Земле, но и идиотом он никогда не был. Такими темпами, подумала я, он быстро догадается, что к чему.

- Выметайся. Подальше.

Я грохнула за собой дверью в спальню и, трясясь от желания вернуться и собственными руками вытолкать его прочь взашей, начала одеваться. Останавливала только нехватка времени. Знаю, это глупо – злиться на того, кто просто делится своими наблюдениями. Другое дело, когда эти наблюдения касаются щекотливых тем. Не сейчас.

Мой гардероб полностью отвечает тому образу жизни, который я веду… или вела, кто теперь скажет точно. Но, помимо пиджаков и блуз, в нем также хватает маек, футболок, свитеров и джинсов.

Я остановила свой выбор на серой майке, поверх – кофта с капюшоном на молнии. Кофта была чуть великовата, из-за чего мои ноги в узких темно-серых джинсах походили на две тощие ходули. Плевать, если это не отвечает утонченному вкусу коматозного деятеля, с которым мне предстоит познакомиться через считанные минуты. Я была не в настроении надевать ни каблуки, ни неудобные юбки. Волосы я собрала в «хвост» на затылке.

Я не надела куртку, и теперь, по пути к стоянке за домом, старалась игнорировать косые взгляды замерзающего Федора. Ладно. Я накинула капюшон и сунула руки в карманы. Этого достаточно?

Чак-Чак оказался пунктуальным парнем – в нескольких метрах от машины Гранина уже урчало двигателем авто Влада. Я бы все отдала за то, чтобы за рулем был брат. Мысли Гранина, судя по всему, были созвучны моим: он в открытую, без тени неловкости, таращился на Чак-Чака, причем, на такой ингредиент, как дружелюбие, в его взгляде был явный дефицит.

Он проворчал:

- Что эта обезьяна делает за рулем машины твоего брата?

- Давай без оскорблений, - нехотя сказала я – как-никак, он только что проявил чудеса проницательности. – Ах да, на всякий пожарный: смотри, чтобы документация была в порядке. Я рассчитываю на тебя.

- Иначе ты с меня шкуру спустишь, да-да, знаю. Слушай, ты точно хочешь ехать с этим… - Гранин запнулся, наверное, решил, что «обезьяна» не полностью передаст весь драматизм внешности Чак-Чака.

У меня, впрочем, не было времени поощрять его желание говорить красочно. Я кивнула Гранину и села в машину. Чак-Чак приветствовал меня знакомой ухмылкой.

- С наступающим, - пророкотал он, выворачивая руль и вдавливая педаль газа.

Да, с наступающим, мать-перемать.

Я обернулась и увидела одиноко стоящую фигуру Федора Гранина, смотрящую нам вслед.

29

Я вошла в отель «Тюльпан», Чак-Чак шагал в метре за мной.

Шаги взлетали под зеркальный потолок. Я не сбавила шаг, когда у зеркальных лифтов увидела мужчину. Хотя он и не тряс табличкой с моим именем, я сразу поняла: этот пришел за мной. Все, что он делал – смотрел на меня. Даже издалека его взгляд ощущался тяжелым грузом. Хотелось передернуть плечами и ссутулиться. Однако я встретила его взгляд и удерживала некоторое время. Во мне, вероятно, не осталось никакой загадки – я самоуверенно играла в гляделки. Лет пять назад я бы покраснела, стала бы производить бессмысленные манипуляции с сумкой, теребить серьгу – да что угодно, лишь бы не смотреть человеку в глаза. Или убийце, как в данном случае, - под его левым глазом была вытатуирована слеза.

Метрдотель, эффектная скуластая блондинка, блеснула отрепетированной улыбкой. По пятибалльной шкале я бы дала ей твердую пятерку. Я вернула ей улыбку, по сути, больше смахивающую на демонстрацию стиснутых зубов.

Пока я шла к мужчине, я внимательно рассматривала его. Средней комплекции, моего роста, одет в серый костюм, сидящий на нем как влитой. Белизна воротничка и манжет рубашки резала глаза. Из-под воротничка выглядывали татуировки, не говоря уже о вытатуированной слезе. Сразу ясно, кто не ходит на собеседования. Его нос был когда-то сломан и теперь представлял собой не самое приятное зрелище. Присутствие этого хищника само собой говорило о том, что коматозный босс любит людей и не оставляет им ни малейшего шанса. Я поймала себя на том, что ногти на левой руке впиваются в ладонь. Я разжала кулак и вновь смастерила на лице нечто похожее на улыбку. Читой воды ширма, за которой прятались напряжение и страх.

Вежливым жестом мужчина пропустил меня в лифт, с зеркалами сплошь в матовом узоре из геральдических лилий. Чак-Чак, сделав мне ручкой, остался в вестибюле. Одного плохиша заменил другой, чему уж тут радоваться? Тем временем, мой новый сопровождающий достал из кармана штуковину, похожую на ключ от домофона, и приложил к мерцающей панели. Потом набрал код. Ох, примерно этого я и ожидала.

Лифт бесшумно рванул вверх.

Телохранитель смотрел перед собой, коротко стриженый затылок окаменел, спина была идеально прямой. Нет, я не преувеличиваю – он мастерски имитировал фонарный столб. Или же просто очень ответственно относился к своей работе.

Девятнадцатый этаж.

- Уши закладывает, - сказала я. – Как вас зовут?

Нет, мне вовсе не хотелось знакомиться с ним. Надо было что-то сказать, вот я и сказала.

Мужчина моргнул, будто я вывела его из транса.

- Григорий.

Двадцать третий этаж.

- Очень приятно, Григорий. А я Рита. И давно вы на… этой работе?

Он посмотрел на меня. Не на мое отражение, а повернул голову и посмотрел через плечо. Редко когда увидишь такое: словно внутри его черепа горел фитиль от бомбы, а отсветы от него мерцали в его глазах.

- Давно.

Я вдруг почувствовала себя запертой в клетке с гиеной. Самое время начинать колотить в стены и орать, чтобы меня выпустили, но тут лифт замер с легким толчком, тем самым избавив меня от позора.

Пентхаус, значит. У меня язык не повернулся бы назвать это «гостиничным номером». Царскими покоями – это да. Впрочем, во всем, что я видела, был существенный недостаток, который напрочь отметал желание донести пятую точку до ближайшего дивана и, раскинувшись, закурить. Этим недостатком было присутствие умного, расчетливого и дорого упакованного куска мяса. Мы еще не были лично знакомы, но уже были крепко связаны зерном «А» и моим братом. Непозволительно длинный список общего, как по мне.

А еще было это крайне занимательное обстоятельство, от которого я буквально потеряла дар речи.

Дело в том, что я сразу узнала коматозного босса Церкви механизированных (хотя известность ему принес несколько иной род деятельности). Сидящий передо мной мужчина был так же узнаваем, как Иисус или Президент. И, надо же, именно его хотел сожрать, прожевать и выплюнуть Уна Бомбер! Теперь уж у меня были абсолютно все основания полагать, что я вляпалась по уши.

Белые кожаные диваны плавно огибали огромную плазму. У французского окна стояли вазы с хризантемами. Вообще, здесь было много цветов – излишество чистой воды. Я сделала два шага по ковру цвета шампанского, заметив без особой, впрочем, досады, что комочек грязи, а может и дерьма – в которое я периодически окунаюсь в последние дни, - отлепившись от моей подошвы, остался на ковре. Я полуобернулась. Мужчина с вытатуированной слезой прожигал меня взглядом, но остался стоять у лифта. Видимо, дерьмо – это не по его части. Тут что-то ткнулось в мой ботинок. Я опустила глаза. Несколько псевдоразумных уборщиков появились черт знает откуда и, зажужжав, вмиг расправились с грязным напоминанием о мире вне стен «Тюльпана».

Он сидел в кресле, за массивным дубовым письменным столом, и что-то сосредоточенно писал в разложенных перед ним бумагах. Он был в очках в тонкой золотой оправе, воротник накрахмаленной рубашки расстегнут, галстук ослаблен. Конечно же, он знал, что я стою и смотрю на него, но продолжал делать вид, что поглощен работой. Дешевые понты в духе Овального кабинета. Президент решает судьбы человечества, ага.

Я некоторое время таращилась на него. Вот он – мое главное препятствие на пути к Владу и к спокойной жизни, любимец общества, ведущий двойной образ жизни, ловкий бизнесмен, и все в одном лице. В лице Человека-Цыпленка.

Он заставил всех полюбить сахар и холестерин, предложив простой рецепт счастья – обеды по 12.99. Ненавидеть его это как ненавидеть Олимпийского Мишку, то есть невозможно. Теоретически невозможно. Но копни глубже – и причины всегда найдутся. А мне вот даже копать не пришлось.

- Здравствуйте, - сказала я. – Надеюсь, что не помешала вам.

Еще до того, как наши глаза встретились, я уже знала, что такие, как он, шутки шутят только на стаканчиках с содовой и на коробочках из-под бургеров и цып-пирогов. В реальности они поглощены проблемами. И вот он смотрит на очередную свою проблему, которую стремится сделать безопасной для себя и бросить в свою копилку, как очередной сияющий рубль.

Кто еще кого бросит в копилку, сукин ты сын.

Кроме меня, Человека-Цыпленка и мужчины с вытатуированной слезой, стоящего со сложенными руками перед лифтом, в апартаментах не было никого. Ладно, я никого больше не видела, а это две разные вещи. Я закусила щеку. Где они держат Влада?

- Очаровательная Маргарита Палисси! Рад видеть вас в моей скромной обители.

Человек-Цыпленок встал навстречу мне, левой рукой снимая очки, правую протягивая для рукопожатия. Я колебалась всего секунду, и, надеюсь, он этого не заметил. Что мне понравилось – обе наши руки остались в вертикальном положении, он не пытался доминировать. Поздоровался со мной, как с равной. Возможно, так и было, да только равной ему была никак не я, а зерно внутри меня. Его ладонь была массивной, широкой и тяжелой. От таких, как он, не жди болезненных пощечин. Эти руки не для воспитания, а для сокрушительных ударов в челюсть. Ели он сожмет руку, его кулак будет размером с два моих. С другой стороны, если он и захочет меня ударить, он, зуб даю, перепоручит эту работу кому-то другому. Я подавила желание отдернуть руку и вытереть ее о свитер.

И все-таки созерцать его со столь близкого расстояния было, мягко говоря, странно. Будто перед тобой ожившая фотография. Серовато-белые перья на голове – его визитная карточка, - были по-особому зачесаны и уложены. Судя по морщинкам вокруг глаз и губ, он стал коматозником в возрасте за сорок, и застыл в этом возрасте на… сколько прошло времени с момента знакомства зерна с его телом? Время, впрочем, больше не имело значения; оно по-своему обтесало его, подобно тому, как вода воздействует на камень, оставив на его лице отпечаток постоянного стресса и бремени ответственности. Он был важной персоной от ногтей до кончиков перьев на голове. Важность разве что не капала у него с пальцев.

И вот она я – кучка пыли и камней, которая по фатальному стечению обстоятельств стала горой, и, вопреки всему, сама пришла к Магомету.

- Да вы, оказывается, умеете не только сколотить деньги там, где, казалось, уже ничем нельзя удивить, но и прибедниться не к месту.

По мере того, как из моего крикливого рта вылетали слова, я словно бы воспарила над своим телом и стала наблюдать за происходящим со стороны. Фу ты, черт, неужели я не могла ограничиться какой-то стандартной пустозвонной фразой? Подкол не стоил и выеденного яйца, хотя в любой другой ситуации, с любым другим собеседником, я бы непременно оценила острые нотки в своем голосе. Но сейчас это было также неуместно, как и мое пребывание в этих шикарных апартаментах.

Человек-Цыпленок вышел из-за стола. По всему было видно – и даже в том, как он подвигал кресло, - что он привык работать на публику. Хозяин-барин, будь он неладен.

- Спасибо, - поблагодарил он. – Может, хотите закурить?

Он подвинул ко мне шкатулку. Не знаю, где он достал такую шикарную шкатулку, но она распалила мое художественное воображение. Безо всякого выражения я взяла сигарету. Под недовольное ворчание псевдоразумного уборщика, я стряхнула пепел после первой затяжки на пол.

Человек-Цыпленок сел напротив, перекинул ногу на ногу, левую руку положил на спинку дивана, а правой манерно держал сигарету. Я задалась вопросом: а было бы проще, выложи он сразу, что к чему, и начни грязно играть?

Чертовски проще, да.

Нас разделяли два метра. Мне не хотелось сокращать эту дистанцию. Это как сидеть на ток-шоу и улыбаться ведущему и подвывающей публике. Напряженно улыбаться, сплетя пальцы на коленке. Именно так я всегда и сидела. Так сидела и сейчас.

- Мне нравится ваш стиль, - сказал Человек-Цыпленок, наблюдая за моими манипуляциями с сигаретой, во всей красе продемонстрировав свой идеальный прикус.

Я глубоко затянулась и, выдохнув дым, потянулась к стеклянному журнальному столику. Столешницу держали три купидона, со стразами вместо глаз, сочными губками и толстенькими мясистыми ножками. Я придвинула пепельницу и струсила пепел туда. Все-таки лучше быть «очаровательной», чем свиньей.

- А мне ваш стиль как кость поперек горла.

Мое сердце вновь екнуло, пропустив два удара. Ну почему я не могу быть более сдержанной? Я прикинула, слышит ли нас тип с набитой слезой. Да и не обязательно ему слушать нас краем уха – Человеку-Цыпленку достаточно кивнуть ему, и татуированный живо покажет мне, что такое кость поперек горла. Хотя, вполне возможно, Человек-Цыпленок еще не готов настолько упасть в моих глазах.

- Как так? – Пепельные брови в изумлении взлетели вверх. – А я думал, мы с вами одного поля ягоды.

- Одного поля, - согласилась я, чувствуя, как потеют ладони, - но с разных кустов. Мы похожи в том, что оба пытаемся казаться теми, кем не являемся на самом деле. Вы – добрым дядечкой, а я – добропорядочной гражданкой. Скажите… э-э… проклятие, - я щелкнула зубами, зажмурилась и покачала головой. – Это нелепо. Не называть же мне вас Человеком-Цыпленком?

Разрази меня гром, если я когда-то встречала информацию о том, как на самом деле зовут Человека-Цыпленка! Должно же быть у него нормальное, человеческое имя, верно? Вообще, он настолько сросся со своим образом оперенного добряка, что раньше (а если быть точным, пять минут назад) я бы и не задумывалась о том, какую он ведет жизнь вне вылазок на телешоу, вне шумихи вокруг «Фермы» и его головы в пепельных красиво уложенных перьях.

Я ждала реакции, но, кроме лучистой улыбки, ничего не получила.

- Все ясно. Можете не говорить. Переживу.

Я встала, чтобы уйти. Естественно, никуда бы я не ушла, но как элемент театральщины это смотрелось неплохо. По-крайней мере, мне хотелось так думать.

- Простите, простите, я не хотел злить вас. Меня зовут… – он назвал свое имя. Я остановилась и посмотрела на него в упор. – Прошу вас, скажи, что вас так удивило.

- Я ожидала чего-то… не нашего.

На загорелом лице проступили все до единой мимических морщинки. Он не пытался спрятать улыбку – играл со мной, как с несмышленышем. Да и зачем, в самом деле, прятать улыбку, когда вы вложили в нее столько средств?

- Чему вы улыбаетесь? Я сказала что-то смешное?

- Вовсе нет. Я просто хочу произвести на вас хорошее впечатление.

- Вы давно произвели на меня впечатление.

- Но нехорошее, - он зажег новую сигарету. – Замечательно! Я представлял вас именно такой.

- Какой такой?

- Вы говорите, что думаете, и не идете на уступки.

- Ну почему же, иду на уступки, и еще как, особенно когда мне тычут в лицо пистолетом. Надеюсь, вы не собираетесь вытворять ничего подобного. Это бы очень огорчило меня.

Еще чуть-чуть, и у него треснет физиономия, как переспелый арбуз, решила я. Мне уже порядком начало доставать, что он смеется над каждым моим словом.

Человек-Цыпленок обладал тем типом внешности, благодаря которому о мужчине говорят «мужественный», но не «привлекательный». Его скулы были широкими, туго обтянутыми кожей, как на качественном барабане, и когда он смеялся, на них появлялись длинные тонкие морщины. Он смеялся, но глаза оставались далекими и пустыми, словно не принимали участия в улыбке, жили собственной жизнью и не разделяли веселья хозяина. Мне вдруг меньше всего захотелось испытывать на себе его гнев или другие опасные для моего физического благополучия эмоции.

- Я не такой подонок, как вы обо мне думаете.

- Откуда вы знаете, как я о вас думаю?

- Право, Маргарита, это же очевидно! Вы ждете подвоха. У вас костяшки побелели. Расслабьтесь. В мои планы не входит ничего из того, о чем вы говорили.

Я разжала пальцы и откинулась на спинку дивана. Сердце ухало, я кинула все свои силы на то, чтобы мой голос звучал хладнокровно, но на душевное хладнокровие сил не хватило. Я боялась его отстраненных глаз. Телевизор и фотография не могли передать их засасывающей пустоты. Такой взгляд может быть только у обтесанных жизнью людей, болезненно обтесанных, которые, хотя и реабилитировались от старых ран, но уже никогда не станут прежними.

Я чувствовала, как сужаются мои глаза, приподнимается верхняя губа, а губы вдавливают в пахнущий лилиями воздух слова, одно за другим:

- Как знать, как знать. Все так переменчиво. Поэтому, на вашем месте я бы не ставила на это.

- К счастью для меня, - хохотнул Человек-Цыпленок, - вы не на моем месте. Однажды, - заметил он задумчиво, - могли бы занять его, если бы сейчас согласились работать на меня.

- Совершенно верно – «если бы». Должно быть, хлопотно: целая сесть «Ферм», да Церковь механизированных в довесок. Общественность метала бы заголовки, как осетр икру, узнай о том, что вы держите под крылышком еще и Церковь. Это несколько снизило бы планку вашей святости в глазах тысяч потребителей, не так ли? Не говоря уже о детях, которые так любят вас. Не то, чтобы я переживала, что ваши рейтинги могут упасть, просто я знаю, какого это – обманываться.

Бизнесмен неторопливо подался вперед и струсил пепел в пепельницу. Вместе с пеплом он струсил часть своей ослепительной улыбки.

- Маргарита Викторовна, со мной уже давно не говорили таким тоном. Однако, - в его ухмылке появилось что-то новое, зловещее, тяжелое, иными словами, сразу ясно, почему с ним не смели разговаривать дерзко, - вам простительно.

- Вы забыли уточнить: мне или моему зерно? Видите ли, Стефан заверил меня, что мое мнение в вопросе сотрудничества с вами никому не интересно.

- Приношу свои извинения за Стефана. Это, несомненно, было грубо.

- Грубо? Он сказал правду – в отличие от вас, продающего мне свой образ святоши. Я не знаю, чего от вас ожидать, - я назвала его по имени. – Стефан и Чак-Чак хотя бы обходятся без свиста художественного. Они открыли мне глаза на многое. Но благодаря вам я увидела гораздо больше. Достаточно для того, чтобы сделать нужные выводы.

- Не поделитесь?

- Нет.

- А вот у меня от вас нет секретов.

Я знала несколько предпосылок для таких громких заявлений. Обычно фразу «от вас у меня нет секретов» говорят либо влюбленные, либо психи, либо те, кто не исключает вашу скоропостижную смерть. Даже не знаю, к кому относится Человек-Цыпленок.

Я похолодела, боковым зрением заметив какое-то движение.

- Если вы отвечаете за свои слова, тогда прямо сейчас скажите мне, где мой брат, - внезапно осипшим голосом сказала я, глядя на Человека-Цыпленка в упор и боясь отвести глаза – увидеть то, что, даже будучи на периферии, показалось мне знакомым.

- Эмма! – Человек-Цыпленок встал, глядя в направлении странного движения. – Что я тебе говорил! Нельзя донимать гостям! – назидательно отчеканил он, судя по всему, говоря это уже не в первый раз.

- Папочка, мы пили чай с Алиной и Катей.

- Это ее куклы, - объяснил Человек-Цыпленок краем рта, и вздохнул. – Зачем ты надела на него слюнявчик?

- Алина сказала, что он ест торт, как свинтус, и велела мне надеть на него один из ее слюнявчиков. Папочка, а кто такой свинтус?

- Неопрятный поросенок, любимая, совсем как в той книжке, которую вы недавно прочитали с Алиной. А бантики? Зачем ты надела на нашего уважаемого гостя бантики?

- Это красивые бантики.

- Только красивые? Какие еще?

- Замечательные.

- Правильно, а еще?

- Изумительные.

- Умница, - похвалил Человек-Цыпленок. – Однако боюсь, Эмма, наш гость согласился надеть эти изумительные бантики исключительно для того, чтобы не огорчить тебя.

- Нет! Ему понравились бантики! Он сам это сказал!

Онемев, я смотрела на девочку лет пяти-шести, в кремовом платьице принцессы, гольфах и лакированных туфельках. Глядя на нее, я вдруг вспомнила мультфильм времен детства моих родителей.

Девочка по имени Эмма, стоящая возле высокого витого торшера, и Поночка из мультфильма отличались лишь в том, что у первой на голове не было никакого проклятого банта.

У Эммы было много общего с обычным человеческим ребенком – за исключением того обстоятельства, что, в отличие от Человека-Цыпленка и его оперенной головы, она была полностью покрыта белыми мягкими на вид перьями. У нее был короткий желтый клюв и внимательные карие глаза. Каждый из десяти пальцев на обеих руках впивался в псевдоразумную куклу в таком же платье, как и у нее. Кукла улыбалась совсем не по-доброму.

Эмма назвала Человека-Цыпленка «папочкой».

Но потрясение от этого было и близко не таким сильным, как от вида направляющего ко мне зверолюда…

- Святые Небеса, - выдохнула я.

Я не заметила, как оказалась рядом с ним.

Константин издал нечто среднее между вздохом и стоном, когда я коснулась его лица. Кожа под моей ладонью была холодной и твердой, как если бы я гладила лед; она разве что не таяла и была не такой холодной, как моя рука.

- Святые Небеса! – тупо повторила я, глядя на него сквозь нахлынувшую на глаза пелену.

- Рита, - его голос был глухим, будто звучал из барахлящего динамика- я замерз.

- Сейчас, сейчас.

Я надежно положила руку ему на спину и, вцепившись второй в предплечье, повела к диванам. Я заметила, что он передвигает ноги неуверенно, осторожно, будто вот-вот забудет, как это – делать шаг за шагом, идти. Я усадила его на диван и сдернула с кресла верблюжий плед. Накинула плед ему на плечи, села рядом и обняла его.

- Я так рада, что с тобой все хорошо! Я думала, что больше не увижу тебя. Стефан сказал, чтобы я… что ты…

- Рита, я замерз, - повторил Константин. – Почему здесь так холодно?

Я прижала ладони к его лицу и заставила посмотреть мне в глаза.

- Послушай, здесь не…

Константин не просто смотрел на меня, а впивался полубезумным взглядом, точно горел изнутри, точно внутри него ревело пламя, сжирая его, причиняя нестерпимую боль. В его черных, как два колодца, зрачках отражались силуэты, которых в помине не было в номере… Я могла провалиться в его зрачки, словно Алиса в нору. Да только, в отличие от Алисы, преследуя не белого кролика, а сам ад, выглядывающий из его глаз.

Разум сразу все понял, но естество отказывалось верить ему.

- Он пил горячий чай и не обжег язык, - сказала Эмма несколько обиженно. – А я обожгла. Катя сказала, что мать его – турист. Но я не поняла, причем тут его мама, когда…

- Это Катя так сказала? – рявкнул Человек-Цыпленок. – Ничего страшного, милая, - возвращаясь к прежнему, бархатному тому, утешил он, - нашему гостю не больно, он и не заметил, что обжегся. А вот Катя уже не в первый раз… говорит неправду. Надо провести с ней воспитательную работу.

- Только быструю воспитательную работу, хорошо, папочка? Мы вечером смотрим фильм.

- Очень быструю, любимая. Гриша, будь добр, э… попроси госпожу Катерину на выход.

Яростно смаргивая туманящие взор слезы, я срывала с черных, жестких волос Константина банты. Одну за другой сняла цветастые заколки, развязала и отшвырнула желтый слюнявчик с летающими по нему бабочками. Сквозь душащие меня слезы, я бормотала мольбы, чтобы он простил меня.

Его лицо осунулось и стало напоминать отражение в кривом зеркале.

- Я что, умер?

- Д-да…

- Я попаду в ад?

- Не знаю, - призналась я.

- Рита, прости меня за все плохое, что я сделал тебе.

- Успокойся, ш-ш, ты ничего плохого не сделал мне.

Я услышала мелодичный смешок и свирепо зыркнула на Человека-Цыпленка.

- Мертвые заслуживают знать правду, - сказал он с виноватой улыбкой и присел на корточки перед девочкой. – Эмма, мне надо поговорить с нашими гостями. Пусть Алина почитает тебе какую-то книжку.

- Не какую-то, папочка, а «Незнайку в Цветочном городе».

- Рад за вас, любимая.

Топанье маленьких ножек вскоре затихло вдали.

Я сидела с закрытыми глазами и повторяла про себя: «Успокойся, Палисси, успокойся…» Толку-то.

- Кто?

- Маргарита, я не буду отвечать на этот вопрос.

Ничего, не проблема, я узнаю.

Тогда я продавила сквозь зубы:

- Когда?

- В ту же ночь, когда вы были в Церкви. Меньше пяти дней назад. Да, ваш друг неплохо выглядит, - продолжал Человек-Цыпленок, словно прочитав мои мысли, - во всем виновата непомерная доза «Туриста». Не смотрите на меня так. Я уважительно отношусь к усопшим и, поверьте, вовсе не нахожу привлекательным факт пребывания в моем доме мертвеца. Но Эмме он понравился, а дети – им так сложно сказать «нет». Когда тело Константина израсходует последние запасы «Туриста»… - он развел руками – жест смиренности. – Сами понимаете.

Да, я понимала.

Константин дрожал под пледом, но я видела, его глаза были остекленевшими, он внимал каждому слову Человека-Цыпленка. Будь я проклята, если это не так.

- Что вы хотели от него?

- Имя заказчика зерна, - ответил он и лениво улыбнулся. – Но, похоже, ваш друг затрудняется с ответом.

- Он не знает заказчика?

Я вспомнила его же слова: под «Туристом» не врут.

- Нет, - медленно подтвердил Человек-Цыпленок, следя за моей реакцией, - не знает. В отличие от вас, разумеется.

«Разумеется», - повторила я про себя мрачно. Хотя оперенный сукин сын добрался до меня практически без помех, изначально я – нежданный игрок на поле. Вот Уна Бомбер – другое дело. Он жаждал зерно категории «А» и, зуб даю, был осведомлен в том, с кем оно его сроднит. Бомбер знает маленькую отвратительную тайну любимца детей страны. И у него на Человека-Цыпленка свои планы.

- Я не в теме.

- Это лишь подтверждает мою догадку, что заказчик зерна выходил с вами на связь.

Без особого удивления я услышала собственный хрипловатый смех.

- Ну-с, раз вы готовы поставить на это, как теперь поступим? Как и Чак-Чак, вы, уважаемый… - я назвала его по имени, - распрекрасно знаете, на какие точки давить, чтобы вызвать страх. Что это будет? Что мне надо сделать, чтобы вы оставили Константина в покое?

- Ничего. Моя обязанность – проследить, чтобы, когда Константин… гм, вновь заснет, его больше не потревожили.

По телу Константина прокатилась волна дрожи. Я зажала его уши ладонями и впилась испепеляющим взглядом в Человека-Цыпленка.

- Вы нужны мне, Маргарита.

- А вы мне нет.

- Прошу вас, обдумайте все хорошо, прежде чем отвергать мое предложение.

Я оценила это. Обычно такие, как он, влиятельные шишки, непосредственно перед тем, чтобы что-то попросить, как бы невзначай замечают, что «обычно просят их, а не они».

- Думаете, что достаточно прополоскали мне мозги для того, чтобы я вписала свое имя в Лигу друзей Человека-Цыпленка? Черт, - я шумно выдохнула, - таки достаточно. Дайте мне время.

Пора освобождать помещение.

- Сегодня в Церкви механизированных новогодняя вечеринка. Приходите. – Это прозвучало легко и добродушно. – Буду ждать вас с нетерпением.

Но, по-моему, он уже кое-что понял.

Он понял, что я не соглашусь стать его собачкой. Ни за какие гребаные коврижки.

Хотя я не раз подводила его к этому, Человек-Цыпленок по известной ему одному причине не спекулировал моим братом в разыгрываемой партии. Никто не ставил меня перед выбором: либо я соглашаюсь с Человеком-Цыпленком, либо мой брат умрет. Это было, по меньшей мере, странно. Причем, я готова была спорить, здесь основополагающую роль играл отнюдь не человеческий фактор. А фактор зерна. Какие-то тонкости эксплуатации зерна категории «А»? Наверное. Может, я еще узнаю об этом.

- Я вернусь, - прошептала я на ухо Константину и встала, чувствуя покалывание в ногах.

- Рита…

- Скоро, - я потрепала его по щеке и поспешила отвернуться, пока он не увидел вновь наворачивающиеся на мои глаза слезы. – Обещаю.

- До встречи, Маргарита.

Я направилась к лифту, моя спина горела, словно на нее положили проваренное в кипятке полотенце.

«Обернись, Господи Боже!» - пульсировало в мозгу.

Но я не обернулась.

Я размышляла о том, что только что услышала. То сотрудничество, которое предлагал мне Человек-Цыпленок, явно не сводило меня до роли технического исполнителя. Но все равно, это были бы непаритетные отношения. Я-то знала, откуда ноги растут. Какие к черту байки о преемстве? Человек-Цыпленок не хотел покидать насиженную, такую удобную жердочку, а посему заклевывал любого, кто сознательно или несознательно посягал на нее.

Вокруг него не было никого с зерном «А» в кишках. Наверное, потому что однажды ответили отказом на его щедрое предложение стать его собачкой.

Что-то подсказывало мне, что он не будет особо переживать по поводу моего отказа. Он сотрет меня с лица земли, сдует, как пылинку. И заживет дальше как ни в чем не бывало.

Мужчина с вытатуированной слезой спускался со мной. Стоял, сложив руки перед собой, но по взбугрившимся желвакам я поняла, что мое общество он не приветствует. Не ново. Я вжалась в угол и, не отрываясь, смотрела на цифры: шестнадцать… семь… два… Я вылетела из лифта и вихрем пронеслась через фойе, к выходу, покрыв все расстояние за считанные секунды.

- Палисси!

- Свободен, Чак-Чак. – Он не последовал за мной, скорее всего, получив кое-какие инструкции. Ключи от машины Влада остались у него, но это не могло остановить меня. – Вот упырь, - пробормотала я.

Сбежав по ступеням и запустив по мостовой, я про себя горько улыбнулась: как же легко поддаться панике! Но, спрашивается, как не поддаться панике, когда я только что фактически отшила самого Человека-Цыпленка? Едва не свалившись, я перескочила через кучу грязного снега и оказалась прямо на дороге. Таксист дал по тормозам, и капот замер в тридцати сантиметрах от меня. Таксист, курчавый мужчина лет сорока, уставился на меня, не в силах даже начать ругаться. Я открыла дверцу и скользнула на переднее сиденье.

- Добрый день, - вежливо сказала я. – В Кварталы, пожалуйста.

За последние дни я моталась в Кварталы чаще, чем за весь уходящий год. Однако в той ситуации, в которой оказалась я, помощи ждать не от кого.

Кроме как от Эдуарда.

Мужчина поморщился.

- Девушка, вот вы остановили такси и вам хорошо, а меня чуть родимчик, черт подрал, из-за вас не схватил. Никогда так больше не делайте!

Таксист тронулся с места, то и дело стреляя взглядом карих, почти черных глаз в зеркальце заднего вида. Я вжалась в сиденье, гладя на проносящееся мимо марево зданий, столбов и светофоров. Многие деревья по проспекту были украшены паутиной лампочек – Порог был во всеоружии, готов к встрече Нового года. Нас обогнала иномарка, водитель иномарки опустил стекло и, шипя сквозь зубы проклятия, сунул в окно самый востребованный на дороге жест.

Перед плотиной образовался затор, и мы стояли в веренице сигналящих машин. Правый берег лежал как на ладони – заснеженные массивы старых домов, скелетов деревьев и фонарных столбов. По сравнению с Кварталами, центр города нервно курил в сторонке – противоположный берег тонул в иллюминации, хотя время было не позднее, начало первого дня. Небо, казалось, вот-вот с треском упадет в реку. В тучи врезался бивший из глубин противоположного берега сноп света; дразнящий женский силуэт, реклама очередного увеселительного заведения, пританцовывал, повиливал бедрами. То, что в Новый год в этом заведении яблоку негде будет упасть, я была уверена на все сто.

Я чувствовала себя чем-то вроде лампочки для самой прожорливой моли в этом городе. Мне уже не сойти со сцены целой и невредимой. Но надо хотя бы попытаться. И даже не ради себя, а ради Влада.

Таксист включил печку на полную мощность. Он был в толстенном свитере, под которым наблюдалась еще пара-тройка более легких слоев, и все равно было видно, что он мерзнет. Я же сидела с расстегнутой до середины груди кофтой. Будь я человеком, это давно обеспечило бы мне топ-болезнь моего детства – бронхит.

«Фиат» вильнул в сторону и прибавил скорость. Вслед за ним мы объехали место аварии. Ничего страшного, пара-тройка вмятин на кузовах и разбитая фара, водители бодрячком, разве что посиневшие от холода и злобы, милиция в высоких фараоновых шапках и с поднятыми овчинными воротниками заполняет какие-то бумаги.

Чем ближе такси подъезжало к «Ананасам в шампанском», тем туже сжимался узел в моем желудке. Эдуард не любит вдаваться в долгие анализы. Он мог списать мое исчезновение на изъяны моего характера. А изъянов у моего скорпионьего характера, следует признать, чертовски много. Я задалась вопросом: расскажу ли я ему о том, что случилось на самом деле? Если он не выведет меня из себя в первую минуту нашего разговора, то возможно.

Я подумала о Кирилле, эдуардовом телохранителе: уволен ли он? Как-никак, именно он был последним, кто видел меня. Помнится, он весьма однозначно отзывался о том, что, если со мной что-то случится, его по стенке размажут. Хотя такого попробуй размажь по стенке – одна головная боль.

Может, Эдуард сейчас места себе не находит, бросил все силы на мои поиски. Может, рвет и мечет. Или уже возненавидел меня за то, что не выключила свет в зале, прежде чем уйти, подгоняемая, словно овечка на лугу, громилой пастухом.

Кристально ясно было одно: я определенно произведу фурор, ввалившись в «Ананасы в шампанском».

30

Таксист сунул полтинник в «бардачок», проворчал что-то и укатил.

Вдохнув через нос, я медленно выдохнула через рот, повторила это несколько раз, и когда убедилась, что держу себя в руках, то зашагала по направлению к входу в закрытый на дневное время суток ресторан.

- Кто там?

- Открывай давай, умник.

Дверь щелкнула, и распахнулась. Из темного вестибюля пахнуло ванилью, сигаретным дымом, дорогим парфумом, кожей. Сердце болезненно сжалось, к горлу подкатил ком. Вдруг войти в эту дверь стало почти также физически сложно, как протиснуться в кроличью нору. Но я вошла, Бог видит, я вошла и не замедлила шаг. Дверь закрылась, и тьма сомкнулась вокруг меня теплым коконом. Артур выскочил мне навстречу, как черт из табакерки, и заключил в объятия. Я заметила, что он без перчаток. Теперь он мог не бояться причинить мне вред.

- Да-да, взаимно, малыш, - я не могла ни улыбнуться. Прочистив горло и упершись рукой в грудь Артуру, я восстановила между нами некоторую дистанцию.

Артур широченно ухмыльнулся, но глаза его оставались взволнованными:

- Ты как сквозь землю провалилась! Где ты пропадала?

Я всмотрелась в его лицо.

- Не знаю, догадываешься ты или нет, насколько ты сейчас близок к правде. Нет, - решила я, - не догадываешься.

- Уходишь от ответа?

- Ухожу от ответа, - кивнула я. – Эдуард здесь? Мне надо с ним поговорить. Давай, Артур, вываливай, у меня нет времени на позы и ужимки.

Артур поморщился.

- Что, неужели его одолел вирус обиды? – Я вскинула брови. На самом деле я ничуть не удивлюсь, если это так.

- Не думаю, что это так.

- Артур! – рявкнула я.

Он мотнул головой и поморщился. Ага, согласна, это было громко даже для меня.

- Помнишь Софию? Прости, глупый вопрос. Конечно, помнишь. Так вот, она сейчас здесь, - сказал Артур, понизив голос.

Он это серьезно? Ощущение было таким, точно мне двинули под дых. Я приказала себе учесть позитивные стороны такого заявления. Артур с таким же успехом мог начать рассказывать мне о том, какой теперь дрянью считает меня Эдуард. Вместо этого он распространяется о психопатке Софии. Значит, все не так плохо. Совладав с собой, я решительно мотнула головой:

- Мне надо увидеть Эдуарда. И меня не волнует, что по этому поводу думает эта чокнутая. Плевать.

Вообще, я не расценивала категоричность в даваемых Софии оценках как признак своей импульсивности или незрелости. Напротив, я считала себя объективной. София тоже верила, что все крепкие выражение в мой адрес были ничем иным, как объективной оценкой. София и я на ножах после первой нашей встречи, когда она налетела на меня сгустком черных волос и красных ногтей и попыталась выцарапать мне глаза. Да, сознаюсь, я спровоцировала ее. Во всем виноват мой длинный язык. Как я потом выяснила, прикладывая лед к ушибам и синякам, она считает, что я неблагоприятно влияю на Эдуарда. Что-то в этом роде. Они типа друзья, представляете? Дружба вообще странная шутка. Все сводилось к тому, чтобы я не приближалась к Эдуарду на расстояние пушечного выстрела. Я бы с радостью не приближалась к нему на расстояние сотни пушечных выстрелов, но, увы, обстоятельства складываются иначе.

Я уставилась Артуру за спину, вглубь вестибюля, отороченного, как кружевом, мягким синеватым светом.

- Да, я вижу, как тебе плевать, - Артур коснулся моей щеки кончиками пальцев, заставляя меня посмотреть на него.

Я вздрогнула и поморщилась. Он мог подумать, что это из-за его слов, и ошибся бы наверняка.

Его рука была холодной и твердой. Ничего общего с теплым человеческим прикосновением. Даже когда человек замерзает, прикосновение не бывает таким. Артур все понял: уголки его глаз болезненно сжались, и что-то появилось в его глазах, затравленное и печальное, от чего я почувствовала себя редкостной сволочью. Если вы думаете, что одно удовольствие иметь друзей, когда вы одним прикосновением можете убить, вобрав в себя их тепло, словно содовую через трубочку, то вы глубоко заблуждаетесь.

Артур не убрал руку – по правде говоря, это стоило ему огромных усилий.

Слова крутились на кончике языка. И я сказала это, хотя понимала, что не надо, что уязвлю его еще больше, но сказала:

- Во-первых, если я говорю, что мне плевать, значит, так и есть. Во-вторых, убери руку, Артур и сделай два шага назад.

Он покорно отступил от меня. Я постаралась не думать о том, что могла обидеть Артура. У меня действительно не было времени разводить болтовню.

- И все же, имей в виду, со мной ты можешь пооткровенничать.

- Даже не мечтай, - рявкнула я, но парень уже улыбался. Едва заметно, уголками губ. Шею и щеки залило жаром. Он заметил, он знал, что мое отношение к сказанному им выходит далеко за рамки моего грубого ответа. Я закрыла глаза, а когда открыла их, то уже с железной уверенностью, что мой панцирь не пробить. – Артур, я не шутила, когда говорила, что приехала по делу.

- Ладно, больше не достаю. Так что, говоришь, стряслось?

- Я не уверена, что могу рассказать это тебе, а потом ручаться за твою безопасность. Эдуард – другое дело, - я невесело хмыкнула. – Идем.

Мы вошли в зал. Я окинула быстрым взглядом зал и в дальнем углу, на диванах, увидела Эдуарда. С ним сидел внушительных габаритов мужчина, в сером костюме, с лежащим на плечах шарфом и проглядывающей из-под расстегнутой на верхние пуговицы рубашки золотой цепью.

Затем я заметила Софию. Она отделилась от тени, подсела к Эдуарду и – я непроизвольно напряглась – коснулась его плеча, струшивая невидимые пылинки. На ней была белая шелковая блуза, узкие джинсы и туфли не иначе как на пятнадцатисантиметровом каблуке, насыщенного цвета бургунди. Я напряглась. Словно что-то почувствовав, Артур положил руку мне на плечо.

- Марго, - позвал он.

- Отстань, все феерично.

Я повела плечами, тем самым струшивая его руку, и направилась к диванам. У меня в распоряжении было достаточно времени, чтобы насладиться производимым эффектом. Эдуард поднял голову. Он так и остался сидеть, глядя на меня, перьевая ручка замерла в сантиметре над блокнотом. Поставщик продолжал что-то бубнить, пока не понял, что его никто не слушает, и тогда тоже уставился на меня, правда, скорее, негодующе, чем доброжелательно. Он не был коматозником, что, судя по надменной мине, ничуть не смущало его. Я перевела взгляд на Софию. Улыбка исчезла с ее лица, будто была срезана подобно гнильце из яблока. Я с садистским удовольствием наблюдала, как хорошенькое личико вытягивается и застывает.

Время текло одновременно и быстро, и медленно. Затянутый страхом узелок рассосался, когда я посмотрела Эдуарду в глаза. Я указала глазами в сторону, мол, отойдем. Но вместо него мне навстречу поднялась София:

- Да это же Палисси! Сколько лет, сколько зим.

Ни дать, ни взять, красота Софии была едва ли не удушающей. Вплоть до того, что это было нечестно по отношению к другим представительницам слабого пола. Однако меня таким не смутить.

- Ты удивишься, узнав, что я не числюсь среди твоих фанатов, София. И, тем не менее, это так. Так что советую сменить тон на более уважительный, - сказала я. Обычный такой треп.

- Да ну? А чем ты особенная?

- Да так, особенно ничем. Две руки, две ноги, одна голова. – Я с облегчением заметила, как дрогнули уголки губ Эдуарда. – Эдуард, нам надо поговорить. Немедленно.

Он поднялся, но путь ему продолжала заграждать София. Поскольку он был из воспитанных мира сего, то лезть через столик не стал. А надо было. Меня начинало порядком доставать, что из-за этой дуры я теряю время. Я чувствовала Артура у себя за спиной. Он стоял не дальше, чем в трех шагах за мной. Толстяк что-то чиркнул в тетради и вперил на меня маленькие блестящие глазенки, словно два вращающихся металлических колесика.

- София, прочь с дороги, - сказала я.

- Подойди ближе и скажи мне это в лицо.

- Я не в том настроении, чтобы перекидываться пустозвонными угрозами, поэтому считаю своим долгом сразу поставить тебя перед фактом: если я подойду, то ты ляжешь.

На ее лице появилось неподходящее для такой красотки выражение. Еще чуть-чуть, и она взорвется как паровой котел.

Я перевела взгляд на Эдуарда и слегка улыбнулась ему. София проследила за моим взглядом. Я сразу поняла, чему суждено случится.

У всех бывают черные полосы в жизни. Среднестатистическая черная полоса: вы разлили кофе на новые штаны, опоздали на работу, босс сделал вам выговор, вы поцапались с любимым человеком. Черная полоса Риты Палисси: на вас клепают липовое обвинение, вас убивают, вы становитесь коматозником, любимые вам люди попадают под удар, вы знакомитесь с Уна Бомбером и самим Королем Начинок. Как видите, мое невезение носило весьма насильственный характер. Так и хотелось заорать: «Да что с тобой, большой белый мир? Ты это серьезно?» А тут еще эта неуравновешенная коматозница. Как говорится, все дерьмо до кучи. Жаль, что к такому невозможно привыкнуть.

Проворнее, чем я ожидала от женщины на таких каблуках, она налетела на меня черно-белым сгустком. Я упала, стукнувшись затылком, в ушах зазвенело, а из глаз посыпались искры. Я еще отметила, что у нее хорошие духи, когда она ладонью заехала мне по физиономии – это хорошо, значит, я не настолько достала ее, чтобы она была готова сломать себе ногти. Как бы там ни было, а это было последней каплей.

Я сгребла ее блузку на груди в кулаки и в следующую секунду оказалась на Софии. А вот и еще один плюс коматозничества: я чувствовала себя сильнее, в самый раз, чтобы потягаться с кем-то моей весовой категории. Я двинула Софии в челюсть, но удар соскользнул и получится не таким тяжелым, как мне хотелось бы. Тогда я схватила ее за волосы и пару раз приложила затылком к полу. Дала сдачи, угу. Я и забыть забыла, что мы не одни.

Чьи-то руки обвили меня вокруг талии и содрали с ругающейся девицы. Я попыталась спихнуть с себя руки Эдуарда. Но бороться с Эдуардом то же самое, что вступать в ближний бой с куском закаленной стали. Усилив хватку, от чего у меня перехватило дыхание, он тем самым ясно дал мне понять, что не намерен отступать. Софию держал Артур, но долго ему ее не удержать.

Я услышала властный голос Эдуарда:

- Немедленно прекратить!

- Какого черта, она первая начала, - рявкнула я, вытирая кровь с разбитой губы. Я коснулась языком губы там, где ее припечатали к зубам, и невольно поморщилась.

- София, - холодно проговорил Эдуард.

Девушка оттолкнула от себя Артура и стояла, поправляя всклокоченные волосы. Не без мрачного удовлетворения я отметила, что порвала ей блузу, а ведь вещь явно не из дешевых. Проглядывал белый кружевной лифчик, подчеркивающий смуглость ее кожи.

- Мы еще не закончили, Палисси, - она ткнула в меня указательным перстом. Жест вышел театральным.

- А я думаю, что закончили.

- Все равно, что бы ты ни говорила, ты боишься меня до судорог.

Любопытно, догадывается ли София, что я теперь одна из коматозников? Держу пари, что нет, но у нее есть шанс, когда она успокоится и посмотрит на вещи не сквозь туман злобы, то бишь еще очень не скоро. Не знаю как, но я чувствовала других коматозников. Как будто во мне теперь радар, способный указать, какой домик пустой, а какой полный. Впрочем, кто был обладателем пустого, а кто полного домика – люди или коматозники – я не бралась утверждать. Равно как говорить и о коматозниках, используя «мы». Не сейчас, но и не в ближайшем будущем.

- Ну да, до судорог, а как же. Тебе подарить шапку Наполеона? Я могу, мне не жалко. Эдуард, или ты угомонишь эту чокнутую, или я сама все организую. И лишиться мне мизинца, если я только что соврала.

- Я лишу тебя не только мизинца, - охотно пообещала София.

Я устала от всей это свистопляски, моя голова была нафарширована совершенно другим и заботами, поэтому я просто пожала плечами:

- О’кей, сладенькая.

Толстяк кривил губы в ухмылке. Персонал ресторана, обрадованный незапланированной передышкой от кропотливой подготовки к новогодней ночи, отвлекся от дел; обращенные в нашу сторону лица десятками лун мерцали в сумраке. Бесплатное представление, а я – главный клоун.

- Возвращайтесь к своим обязанностям! Рита, ты все еще хочешь поговорить с глазу на глаз?

Я сглотнула солоноватую от крови слюну и кивнула. Эдуард подошел к толстяку и что-то тихо сказал ему, тот решительно кивнул и сделал очередную пометку в блокноте. Ухмыльнувшись по очереди мне и Софии, толстяк подхватил пальто и направился к выходу. Мы отошли в дальний угол, причем, Эдуард шел сразу за мной. Боялся, что я захочу реванш? Ну нет, меньше всего мне хотелось продолжать перепалку с Софией и довести ее до логического завершения. Моя правая многострадальная рука онемела от падения, но я даже не пикнула, лишь крепко сцепила зубы. Сказать по правде, я бы не ставила на себя в схватке с этой фурией – хотя София и выглядела хрупкой, у нее был тяжелый удар.

- Прости, - выдохнула я, когда убедилась, что никто нас не услышит. – Эдуард, моя проблема в том, что я неуважительно отношусь к чувствам окружающих. Я признаю это. А ты слишком добр ко мне. Даже София придерживается такого мнения.

Его лицо окаменело, я ничего не могла прочитать по нему.

Глядя на меня в упор, даже не моргая, он холодно, не меняя интонации, проговорил:

- В следующий раз предупреждай, когда собираешься куда-то, на ночь глядя. Не меня, так Кирилла или Артура. Ты понимаешь, как я волновался. – У него даже вопрос прозвучал не вопросом.

- Следующего раза не будет. – Я поспешила добавить: - Позволь мне все объяснить.

- Откуда у тебя седые волосы?

- Я все объясню, - хрипло повторила я и сложила руки на груди – не хотела, чтобы он видел, как они дрожат. – Только, чур, не перебивать. Если хочешь сесть – садись, потому что тебе это вряд ли понравится. – Он не шелохнулся, и я выдавила из себя улыбочку: - Ну как хочешь, мое дело – предупредить.

- Да, ты всегда предупреждаешь, - заметил он мрачно.

Я некоторое время думала, как начать. Эдуард терпеливо ждал. Ничего не придумав, я стянула с волос резинку, и волосы тяжелыми ровными прядями рассыпались по спине и груди. И заговорила.

Я рассказала ему все. Ну, или почти все – ни Кудрявцев, ни «Темная сторона» не всплыли в моем повествовании. Я бы сказала следующим образом: я рассказала Эдуарду достаточно для того, чтобы его лицо наполнилось потрясением с оттенком страха. Редко кому удается развести его на столь явные эмоции, а мне вот удается, причем, не в первый раз. Я опустила глаза и поняла, что руки Эдуарда сжимают мои. Более того, что по моим щекам текут слезы, а губы шевелятся, беззвучно произнося имя брата. Вот как легко потерять лицо.

- Это все из-за меня, - слышала я чей-то сиплый надтреснутый, так не похожий на мой, голос. – И кто я после этого? Что они сделают с Владом после моего отказа? Я не переживу, если с ним что-то…

- Ничего с ним не случится. Тебе надо поговорить с Человеком-Цыпленком и объяснить ему, что ты не претендуешь на его место.

Я посмотрела Эдуарду в лицо. Из-за слез оно было расплывчатым.

- Твои слова, да Богу в уши! Попробуй объяснить это подонку, который, чтобы достичь своего нынешнего положения, оставил за собой ни один труп. И ему ничего не стоит переступить еще через парочку. – Глаза защипало. – Человек… гребаный… Цыпленок!

- Что ты предлагаешь?

- Мне нужна твоя помощь. Но я пойму, если ты откажешься.

Я выглянула из-за его спины. София сидела за барной стойкой и прикладывала к вырезанной, словно из слоновой кости, скуле стакан со льдом, Артур сидел на некотором отдалении от нее и нервно поглядывал в нашу сторону.

- Рита, посмотри на меня.

Я покорно посмотрела и сразу все поняла. Мне захотелось обнять его, но я вовремя вспомнила о Софии, сделала шаг назад и решила обойтись кивком. Мое лицо было стянуто слезами, поэтому улыбка, задуманная как благодарная, получилась, скорее, мученической. По крайней мере, я все еще могу улыбаться.

31

С широко открытыми глазами я вбирала в себя наступающую ночь. Я пыталась прислушаться к своим ощущениям, к тому, что диктует мой внутренний голос. Но он молчал.

Мы были в кабинете Эдуарда. Я приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Все, как я и предполагала: в аду не суетятся так, как в «Ананасах» тридцать первого декабря. Столики в ресторане на новогоднюю ночь были зарезервированы задолго до декабря. Трапезничающие гудели не хуже диких пчел, звучала живая музыка, звякали столовые приборы. Эдуард сказал, что праздничная программа будет насыщенной. Организация любого мероприятия требует полной отдачи, а Эдуард относится как раз к тем руководителям, которые не могут делать что-то половинчато.

Минус был один: на этом празднике жизни не будет меня. Я буду на своем празднике – в Церкви механизированных. И я выдергивала вслед за собой Эдуарда. Считайте меня свиньей, но меня успокаивало следующее: да, я, черт возьми, совершила ошибку, рассказав ему обо всем, но на остальные ошибки он подписался сам.

Я прикрыла дверь и повернулась к присутствующим. Артур сидел на диване; казалось, все его существо перебазировалось во взгляд. Впрочем, как и мое. И Артур, и я, - мы оба во все глаза вытаращились на Эдуарда. Не боясь помять белую выглаженную рубашку, Эдуард как раз застегивал ремень наплечной кобуры, затем поверх накинул пиджак. Я впервые видела его с оружием и меня, по правде говоря, увиденное пугало. Его образ заиграл иначе, в нем появилась иного рода… харизма.

Здесь был и Кирилл и, судя по белозубому оскалу, мои волнения были напрасны – с наполовину китайцем все в порядке. На нем был темно-серый костюм, только вместо рубашки – черная тесная футболка. Пиджак он снял, и наплечная кобура предстала во всей красе. Вторая кобура крепилась к поясу на сильной стороне. Пистолет в напоясной кобуре был безошибочно узнаваем – совсем недавно фанатик по имени Игорь угрожал мне таким же. Кирилл осклабился и привалился к стене. Совсем как ковбой гребаный Мальборо.

Не знаю, чего во мне, глядя на Кирилла, было больше – радости или разочарования. Наверное, парень просто-напросто действовал мне на нервы. В то время как я кусала губы и непрерывно хмурилась, он выставлял посаженные частоколом зубы на просушку. Никакого видимого волнения, представляете! Раздражал, не смотря на то, что любезно привез все мои вещи из эдуардовой квартиры. Впрочем, из всего того барахла, которое делало мою сумку похожей на вот-вот готовый лопнуть стручок, мне по-настоящему был нужен один-единственный клочок бумаги, выуженный из кармана джинсов. С номером телефона Уна Бомбера.

У меня появлялось ощущение давящей пустоты в грудной клетке всякий раз, когда я думала о том, что собираюсь сделать. Я была нужна Бомберу как ниточка, которая приведет его к зерну категории «А», которое, в свою очередь, позволит ему лихо подняться по карьерной лестнице жизни. Зерно категории «А» было нечто вроде пропуска в вип-зону. В отличие от меня, Бомбер жаждал воспользоваться этим пропуском.

Я сжимала клочок с телефоном в кулаке, а мое внимание было приковано к оружию, которыми теперь были нафаршированы находящиеся в комнате мужчины.

- «Макаров»? – спросила я, нарушая тишину. Кирилл испытующе посмотрел на меня, будто бы спрашивая: «Да ну?» Я пожала плечами: - У отца такой же. Он редко носит его, но когда носит, то в напоясной кобуре… Что? Что я такого сказала? А, ясно. Да, черт возьми, - рявкнула я, прожигая взглядом потешающегося Кирилла, - мы, Палисси, все с криминальными наклонностями.

- Пора выдвигаться. Все готовы? – поинтересовался Эдуард. Он всегда снисходительно относился к моим всплескам раздражительности.

Я не была готова.

- Да, - кивнула я, - готовы. На все сто процентов.

- Говори за себя, принцесса, - Кирилл упер руки в боки, демонстрируя накаченные бицепсы. – Потому что я готов на все двести.

Небрежно накинув пиджак на бугристые плечи, Кирилл подмигнул мне и вышел. Эдуард, Артур и я – следом за ним.

Я попросила у Эдуарда мобильный и, замедлив шаг, набрала написанный на клочке бумаги номер. На четвертом гудке мне ответил знакомый клокочущий голос. Говорила я не долго, по существу.

- Ах, как это мило! Маргаритка очаровала пчелку, и теперь пчелка пригласила маргаритку в свой улик! – сладко пропел Бомбер, выслушав мое сухое повествование. – Встречаемся в Кварталах у «Фермы».

- Но мне нечего предложить тебе. Я не достала зерно «А».

- Зато ты очаровала главную пчелку, - повторил он. – Запомнила? Кварталы, на «Ферме». Не начинайте без меня, цветочки.

Я стояла, сжимая в руке мобильный и слушая гудки.

- Рита. – Эдуард подошел ко мне и протянул руку. Наверное, хотел коснуться меня, зато я этого не хотела, просто вложила ему в руку телефон. Хватит на сегодня прикосновений.

- Через, - вздохнув, я посмотрела на часы, - пятнадцать минут, на стоянке «Фермы», ты познакомишься с Уна Бомбером.

Трудно было понять реакцию Эдуарда, выражение его лица не изменилось, ни одна морщинка не углубилась, даже ресницы не дрогнули. Он закрылся в себе не хуже чертового моллюска, приоткрываясь лишь тогда, когда считал нужным. Наверное, уже раз двадцать подряд успел пожалеть, что однажды связался с двойняшками Палисси.

Бок обок мы вошли в зал с гостями. Декор был на высшем уровне. Ледовые скульптуры походили на огромные драгоценные камни, каждый столик поражал богатством убранства, повсюду были композиции из заснеженных ягод, плодов и еловых веток.

Идя рядом с Эдуардом, в джинсах, объемной кофте и ботинках на шнуровке я выглядела как обормот. Но да ладно, все равно все взоры отскакивали от меня, как горох от стенки, и впивались в Эдуарда. Женщины улыбались ему, мужчины приветственно кивали; здесь были и целые семьи, и пожилые пары, и влюбленные парочки, и компании друзей. Кто-то поворачивался ему вслед, кто-то провожал взглядом, но все, я повторяю, все без исключения реагировали на его появление.

- Куда это вы собрались без меня? – вопросила вынырнувшая черт знает откуда София.

- Дай нам минуту, - попросил меня Эдуард.

Не в моих правилах наступать на одни и те же грабли, поэтому, поджав губы, я оставила их и вышла на улицу, где меня поджидали Артур с Кириллом.

«Ауди» мигнуло фарами. Кирилл сидел за рулем, Артур умостился на пассажирском сиденье. Я же осталась стоять на морозе (хотя мороз нынче стал для меня понятием относительным). Закурив и облокотившись о багажник, я смотрела, как по дороге проносятся авто, как сквозь насыщенный персиковым светом воздух скользят снежные хлопья. Когда, наконец, появился Эдуард, я захотела провалиться сквозь землю.

Я отшвырнула окурок в сугроб и, не прокашлявшись, прохрипела:

- София, дорогая, ты заблудилась? Позволь мне указать тебе верное направление, в нем всего три буквы…

Порванную блузу черноволосая сменила на кофту с глубоким декольте, на ее плечи был накинут норковый полушубок. О, боги, куда там мне, в моей серой майке и растянутой кофте!

- Рита, прошу тебя, не начинай, - Эдуард щелкнул литой зажигалкой, язычок пламени лизнул сигарету. – Она поедет с нами.

- Не понимаю, почему ты постоянно выгораживаешь ее!

- Рита…

- Так, признавайтесь, у кого здесь еще сезонное обострение слабоумия?

- Палисси, да в чем твоя проблема?

- Мне жаль, София, что я не могу объяснить тебе это так, чтобы ты поняла.

- Мне тоже, - сказала черноволосая с сарказмом, - я бы хотела это послушать.

Я открыла дверцу и хотела сесть в авто, когда смуглая рука легла на тонированное стекло.

- София, убери руку.

- Послушай…

- Убери руку! У меня нет времени на это дерьмо.

- Палисси… Рита. Твой брат – лучший друг Эдуарда, и я не могу стоять в стороне, когда ему плохо.

Если бы я не знала эту змею так хорошо, ее слова прозвучали бы для меня двояко. А так все кристально ясно.

Я хрипло расхохоталась:

- Ты только послушай, Эдуард: она не может стоять в стороне, когда тебе плохо! Я умилена. Ты, трепло, на кой ты рассказал ей все?

Эдуард не отреагировал на «трепло». А жаль. Я была в настроении выместить на него свою злость.

- Иначе она бы не отстала, - ответил он, я услышала потрескивание сигареты при очередной затяжке.

- Если тебе сложно сказать ей «нет», так бы сразу и сказал – я бы все уладила.

- Видишь ли, Пал… Рита, я действительно могу оказаться полезной. Я буду перетягивать большую часть внимания на себя. Я как рыба в воде на подобных мероприятиях.

- Мы идем туда не языки чесать.

- Я знаю, что кому и что вы там будете чесать, - София фыркнула. – Ставлю сотку на то, что потом ты скажешь мне спасибо.

- Звучит так, будто только что я срубила сотку.

Я впервые видела ее улыбающуюся. На ее щеках появились ямочки. Да, если бы я не знала ее лучше, она могла бы мне понравиться.

- Я у окна! – воспользовавшись моим замешательством, проворковала девушка и приглашающим жестом указала на авто.

Сжав зубы, сдерживая готовые вот-вот посыпаться с языка проклятия, я влезла в салон. Когда все расселись, Кирилл сдал назад и вырулил на дорогу. Я предупредила, что в первую очередь надо заехать на здешнюю «Ферму». Я ближе придвинулась к Артуру и уставилась в окошко с его стороны. От запаха духов Софии голова становилась чугунной.

Меньше чем через пятнадцать минут «ауди», мягко миновав «лежачий полицейский», въехало на стоянку «Фермы». Судя по забитой стоянке, дела «Фермы» шли как нельзя лучше. Коровы-зазывалы то и дело поправляли съезжающие на глаза новогодние красные колпаки. Черт, что за нелепица!

Я вытянула шею, пытаясь найти взглядом Бомбера, но все, что я видела, это месиво пятнистых шкур, красных колпаков и воздушных шаров.

- Дайте я вылезу.

- Если я открою дверцу с этой стороны, то зацеплю «опель», - сказал Артур.

- По ходу, парковаться здесь умею только я, - проворчала я. – София, выпусти.

Голова шла кругом. Самообладание влетало мне в копеечку, однако волнение потихоньку брало свое – мои руки начинали дрожать. Я сунула их в карманы и направилась к входу на «Ферму». Одна из коров, с шоколадно-коричневым пятном на глазу и в красных часах «касио», незамедлительно поспешила ко мне, словно я была огромным цветком клевера.

- Специальное предложение в честь праздника! И сам Король Начинок поздравит вас с наступающим Новым годом!

Упоминание Короля Начинок заставило меня дернуться, как от пощечины.

- Не нужно мне его гребаное поздравление, понял? Пошел вон, парнокопытный.

Зазывала бросил взгляд мне за спину, помрачнел и отошел. Я обернулась. Кирилл шутливо отдал мне честь, обеспечивая тыл.

Я подошла к панорамным окнам. Внутри я насчитала шесть новогодних елок и как минимум дюжину новогодних венков из еловых веток и ленточек. Все до последнего поверхности сияли; даже ногти на руках кассиров. На «Ферме» было полно семей: папочки, мамочки и чумазые от кетчупа и сладких начинок детишки. Судя по улыбкам, взрослые и в ус не дули, что привезли своих ребятишек в Кварталы, что в данный момент они находятся на территории полуживых. Впрочем, следует признать, преступность в Кварталах гораздо ниже, чем на Левом берегу. Коматозники пекутся о своем имидже и готовы порешить любого, кто поставит их доброе имя под угрозу. Конечно, другое дело «Ферма». Здесь угроза уже иного рода – спрятана под румяными корочками.

Что-то заставило посмотреть в сторону.

В натянутой на глаза шапке, с обмотанным вокруг шеи шарфом, Уна Бомбер стоял в паре шагов от меня. В верхней одежде он выглядел еще внушительнее. Такой себе шкаф. Если упадет, услышат все.

- Ну что, поздравим Короля Начинок с наступающим Новым годом? – спросил он и подкрепил свой вопрос хищной ухмылкой.

Я окинула Бомбера взглядом. Если он и припрятал оружие, то его не было видно. Он может зайти на «Ферму», и никто его не остановит. Он был волком в овечьей шкуре: ходил, блеял, щипал траву совсем так, как овечки, но при этом находился в постоянной готовности вцепиться в курчавую глотку.

- Зачем вам это? – Я подалась к нему, чтобы промышляющие по соседству зазывалы ничего не услышали. – Хотите откусить свой кусок от птички? Я ведь не вчера родилась, Бомбер.

- На счет куска – непоэтично.

- Проглотить Человека-Цыпленка целиком – так будет поэтичнее?

- Несомненно.

- Что ж, полагаю, сегодня у вас будет шанс получить свое. Но должна вас предупредить, что моя цель – не зерно «А», а мой брат. Он у них и… – Я сглотнула слюну. Я также не стала говорить ему о Константине – сомневаюсь, что это взыграет на струнах его души. – Я понимаю, что изначально спутала ваши планы и мне очень жаль. Если бы у меня была машина времени, в тот вечер я бы поехала домой, а не к Агнии. Возможно, она была бы жива сейчас… Да, я чертовски сожалею о случившемся.

Уна Бомбер кивнул. Он нависал надо мной, в рыжей бороде запутались снежинки. Он мог сойти за доброго здорового дядьку, если бы не этот блеск в глазах. Глаза всегда выдают людей с потрохами.

- Тише, - он обернулся. Пятнистая корова, та, что в часах «касио», смотрела на нас.

Я подняла руку в неприличном жесте. Ничего не могу с собой поделать, никогда не любила стиль «Фермы», особенно ее разношерстных в буквальном смысле слова сотрудников.

- Ну-ну, не будем дразниться, - сказал Бомбер и взял меня под руку. – Идемте, идемте же, Марго.

Эдуард стоял возле открытой дверцы «ауди».

- Я не доверяю вам, - заявил он, не успели мы подойти.

- Эдуард! – Я выразительно посмотрела на него.

- Ну-ну, не ссорьтесь из-за меня, детки.

- Вы проходимец.

Рыжебородый заржал:

- Ну спасибо!

Так, хватит.

- Эдуард, лезь в машину, черт тебя дери! И вы, Уна. Живо! Нашли место и время для словесных баталий.

Софии пришлось потесниться; теперь ее бедро прижималось к моему, а ее волосы щекотали мою щеку. Но я как воды в рот набрала. На часах было шесть минут десятого. Меньше трех часов до боя курантов, брызг шампанского и исполнения всех-всех желаний.

Ага, а как же.

32

Казалось, иллюминации в Пороге прибавилось за последние часы. Десятки обвешенных гирляндами деревьев делали улицы похожими на сказочный лес. Кому-кому, а детям праздник. Мороз, много снега – идеальная погода для Нового года.

Стоянка у Церкви была забита похлеще фермерской, а ведь час парковки здесь стоит не многим ни мало полтинник. Вот и говорите потом о высших целях. Конечно, не все, кто сейчас находился в Церкви, были с зерном, но так или иначе, судя по мигающему сигнализацией обилию иномарок и джипов, Церковь добилась благодарной аудитории. Благодарной во всех смыслах и во всех физических состояниях.

В одном из прихожан – поодиночке, парами или группами направлявшихся к Церкви, - я узнала ведущего новостей. У него были вертикальные зрачки и мохнатые беличьи уши. Мы пристроились за ним.

Сад искрился под тонкой коркой инея. Будто все было облито жидким серебром. Под подошвой хрустнул заиндевевший листок. Сквозь витражи на сад падал мягкий свет. Я шла и внимательно изучала окружающую обстановку. Я так и не увидела стационарного поста охраны, но на входе в само здание Церкви стояли два охранника в форме и проверяли гостей по списку. Я не сомневалась, что была в списке. В отличие от остальных.

Ведущий новостей вошел в фойе Церкви.

- Добрый вечер. Ваше имя, - пророкотал один из охранников. Здоровенный парень, скажу я вам.

- Маргарита Палисси.

Я невольно напряглась, когда он углубился в просмотр электронного списка.

- Что-то не так, - я посмотрела на нашивку, - Евгений?

- Все в порядке, госпожа Палисси. Можете проходить.

- Гм… Вообще-то я не одна.

Без надежды на успех я представила всех по очереди, Бомбера оставила напоследок и представила под выдуманным именем.

Дохлый номер, разумеется.

- Здесь, должно быть, какая-то ошибка! – неубедительно возразила я.

- Исключено. Прошу прощения, вы задерживаете очередь.

Я еще успела подумать: «Вот он, отличный пример дрессировки. Интересно, сколько им платят в час?», когда меня окликнули по имени. Обернулась. По ступенькам ко мне поднимался… Я не сразу сообразила, кто это. А потом мысленно надела на него розовый свитер и все мгновенно встало на свои места. Пять дней назад, на моих глазах он перерезал глотку такому же бандиту, как он сам.

- Платон, - улыбнулась я, - вечер добрый.

Платон был одного роста со мной, но тяжелее этак килограмм на сто. Его костюм безукоризненно сидел по фигуре, не сковывая движения и пряча недостатки. Толстые щеки раскраснелись от холода. Он улыбнулся мне с выражением приятной внимательности на лице, поправил очки, на пальце блеснул массивный золотой перстень.

- Маргарита! Вот мы с вами и пересеклись, - он галантно поцеловал мою руку. – Ох, душенька, я так сожалею за тот инцидент!

Я поборола сильнейшее желание вытереть руку о джинсы.

- Все в порядке, Платон.

Свет отражался от линз очков. Я не видела его глаз, но пухлые губы с готовностью треснули в улыбке:

- Похоже, у вас возникли некоторые трудности с этими парнями. Поправьте меня, если я вздор несу.

- Вовсе не вздор. Молодые люди говорят, что… моего имени нет в списке.

- В самом деле? – Лысый сладко улыбнулся ошарашенному такой вопиющей ложью охраннику, в резце блеснул бриллиант. – Так-так, не понял, в чем фишка. Ты знаешь, кто эта молодая особа?

- Маргарита Палисси, - кивнул охранник. – Но…

- Никаких «но». Наше с тобой общение строиться на принципе «вопрос-ответ». Ты меня понял?

- Да, господин.

- Чудесно.

Вот ведь дела! Рядом с Платоном Евгений больше не казался всесильной горой мышц. Минус девяносто процентов крутости, а то, что осталось, взирало на толстяка сверху вниз испуганными щенячьими глазками. Евгений только что допустил колоссальную ошибку и навлек на себя недовольство одного из криминальных авторитетов города. В его лице вдруг ясно прочиталась потребность умаслить хозяина. Был бы у него хвост, он бы его поджал.

- Еще вопросы к Маргарите Палисси будут?

- Приносим свои извинения за причиненные неудобства, - вступил в разговор охранник Павел. Просек, чем может закончиться треп, если его напарник будет продолжать гнуть свое. – Должно быть, ошибочка вышла.

Вот что я вам скажу: списки – это святое. Ошибки быть не может. И вышибалы прекрасно понимали это. Евгений был хорошим мальчиком и все делал правильно, пока не появился Платон. А таким, как Платон, плевать на списки.

Что ж, теперь обоих охранников теперь, как пить дать, вышибут с работы.

- Ошибочка, - фыркнул Платон. – В следующий раз за такую ошибочку будете двор мести или сидеть в будке и жать на кнопку, поднимая и опуская шлагбаум. Замечательно, что мы поняли друг друга.

Платон уплыл прочь совсем как планета, осознающая свои масштабы.

Вчетвером – я, Эдуард, Уна Бомбер и София – мы прошли в холл, когда охранники остановили Кирилла и Артура. Я как печенкой почувствовала неладное, и обернулась.

- Стоять, - пробасил Евгений. Покорность и испуг как ветром сдуло с его квадратной рожи.

Его осанка была безупречной, но я видела напряжение в его плечах. Я даже могла его понять. Он переживал, злился. Но злости было куда больше. Откуда я это знала? Очень просто: в нем была легкая примесь животного, гены медведя, подаренные технологией, и энергия, исходящая от него, будто пульсация сверхновой, щекотала мой нос.

- Не будь занозой в заднице, приятель, - Артур ослепительно улыбнулся охраннику. Мое коронное выражение. Я бы оценила это обстоятельство по достоинству, если бы так не переживала.

Евгений медленно, мучительно медленно подался к Артуру, поднял руку, которая на мгновение зависла в воздухе, а потом опустилась парню на плечо. Лично я на месте Артура отступила бы на шаг и не позволила этому здоровяку коснуться меня. Но я не была на месте Артура.

Артур не шелохнулся.

- Я тебе не приятель, - охранник наклонился к лицу Артура и почти интимно прошептал, - понял, урод гребаный?

Кирилл зыркнул на меня поверх плеч вышибал. Его взгляд упрекал меня: «Я хочу туда, с вами».

- Ждите в машине, - одними губами сказала я.

Если их начнут тормошить, на дно сядут все, а это недопустимо.

Кирилл кивнул – быстро, четко. Он все понял. Молодец. По очереди пронзив взглядом обоих охранников, он зашагал вниз по лестнице, Артур за ним. Может, оно и к лучшему. Я волновалась за каждого, кто приехал в Церковь со мной. Теперь же с моих плеч упало два грузика волнения. Осталось три. Нет, вру, два – Уна Бомбер может катиться на все четыре стороны. Я удивилась, что не смогла сказать подобного о Софии. Наверное, моя неприязнь к ней была несколько раздутой. Красивые люди получают по жизни больше скидок, так?

В фойе журчал фонтан. Единственные распахнутые двери вели в огромный зал. Мы вошли. Я огляделась и присвистнула. Ни скамей, ли алтаря, ни икон. На паркете из темных пород дерева стояли столики и кресла с низкой спинкой, переходящей в подлокотники. У ломящихся от кулинарных изысков столов крутились гости. Линию обслуживали официанты. Отдельно был установлен бар. Сцена в другом конце зала, с микрофоном, колонками, подсветкой. Фоновая музыка – продукт «Музыкальных Небес», - гармонично сочеталась с обстановкой. Все учтено и гармонирует, вплоть до салфеток на столах.

- Скукотища, - констатировала София.

Уна Бомбер стянул шапку и лихо сунул ее в карман:

- Они нашли с Ним наиболее простой и прямой способ взаимодействия – через выпивку и караоке.

- Здесь нет Бога, - сказала я.

- Я говорю о механическом Иисусе.

Я наградила бородача тяжелым взглядом:

- Смотрю, вам здесь уж больно нравится. Может, тоже хотите вступить в секту? Ну разумеется, хотите.

Стоявший в паре метров от нас объемистый мужчина оглянулся, мол, кто это там базарит; его взгляд выражал такое же удивление и потрясение, как если бы пятилетний ребенок рассуждал о ядерной физике.

- Это не секта, Марго, - Бомбер облизал губы и поспешил растянуть их в оскале, - а закрытый клуб тех, кто владеет этим городом. Здесь и сейчас собрались самые крупные представители своего вида. Рабочей пчеле не пройти – ее остановят и выбросят.

- Да-да, всегда пожалуйста.

Бомбер и ухом не повел.

Я ни на секунду не забывала, что это бизнес, просто бизнес, сдобренный добрыми сказочками и евроремонтом. Интересно, какие здесь действуют системы выкачивания денег? Может, скоро узнаю.

У меня по спине толпами бродили мурашки, пульс застрял в горле. Я знала, что Человек-Цыпленок где-то поблизости. Не спрашивайте, откуда. Это из рода тех ощущений, которые вливаются в каждую клеточку вашего тела и растекаются по нему обжигающей волной.

Я задрожала и пошатнулась.

- Все в порядке. В порядке, говорю! – Я спихнула руку Эдуарда, когда он полуобнял меня.

- Не трогай ее, - влезла София. – Видишь, ей не нравится.

- Идите за столик, - я сглотнула, - я сейчас приду. Эдуард, не надо со мной спорить. Я знаю, что делаю. Я связана с ним через зерно, и сейчас ощущаю такое, чего не должен ощущать нормальный человек. Коматозник в том числе. Ситуация ясна? Или повторить под запись?

- Зерно? Коматозник? – попугаем повторила София.

Следует отдать Эдуарду должное, он разболтал далеко не все. Да, я бываю не справедлива к нему.

- Только не злись слишком громко, не стоит привлекать внимание.

И я оставила троицу, взяв курс к шведскому столу.

Не надо быть знатоком моды, чтобы понять, что я была неподходяще одета для вечера. Это, впрочем, скорее, ремарка, чем чувство вины. Без Эдуарда под боком я ловила на себе взгляды. О, много взглядов. Взгляды делились на две категории: узнающие и не узнающие. Если в первых в равных пропорциях были смешаны удивление и любопытство, то вторые были сугубо оценивающими. Впечатление о человеке почти на восемьдесят процентов формируется из того, как он выглядит. И требуются годы, чтобы трансформировать первое впечатление. Что-то подсказывало мне, что у тех, кто не узнавал меня, впечатление складывалось средней паршивости. Волновало ли меня это? Ничуть. Женщина с длинными рыжими волосами улыбнулась, что-то сказала собеседнику и легким кивком головы указала в мою сторону. Да, я засветила физиономию. Наберется пол зала, которые потом смогут засвидетельствовать, что я была здесь.

Если будет это «потом».

Надо было чем-то занять руки. Взяв тарелку, я стала наполнять ее, без намерения, впрочем, в дальнейшем набить желудок. Аппетита не было. Официант порывался помочь мне, но я дала ему понять, что не нуждаюсь в помощи. Параллельно я косилась по сторонам, ища взглядом Человека-Цыпленка. Я чувствовала, что он в Церкви, но не в зале. Выбрал более укромный уголок для встречи. И правильно. Кто знает, на какой уровень выйдет наше общение после моего отказа.

Между лопаток возникло неприятное покалывание. Кто-то буравил мою спину взглядом. Или то, что пониже спины. Я напряглась, рука зависла над блюдом с канапе.

- Так-так-так, - услышала я тягучий, как расплавленный сыр, голос. Я не шелохнулась. Черта с два. Я сюда не знакомства пришла заводить. – Какой соблазнительный экземплярчик.

Унизанная перстнями рука легла на стол аккурат передо мной. Ногти были выкрашены в черный. Только этого не хватало. Передо мной возник мужчина с доходящими до плеч платиновыми выжженными краской волосами. Он был небрежно расчесан и аналогично выбрит. На нем была подчеркнуто мятая футболка, из серых замшевых ботинок неопрятно торчали джинсы. Солнцезащитные очки скрывали глаза. Мистер Острая-Нехватка-Кальмаров-В-Организме собственной персоной.

Ни слова не проронив, я взяла канапе и положила на тарелку. Мужчина придвинулся ко мне, и я была вынуждена отступить на шаг. Он стал в позу, опершись ягодицами о стол и сложив руки на груди.

- Как жизнь, мисс Стройные Ножки?

Я улыбнулась плотно сжатыми губами, ничего не ответив.

- Вы, наверное, не узнали меня. Меня зовут Бабур Околоцветник.

Вздохнув, я взяла тарелку в левую руку, а правую протянула для рукопожатия. Вежливость, даже с такими, как он, пока никто не отменял. Блондин протянул руку ладонью вверх. Он слабо сжал мою руку, словно она, черт возьми, могла треснуть и рассыпаться. Но, поскольку у меня такого страха не было, я все сделала наилучшим образом, беря на себя инициативу и властно встряхнув его руку. Мне понравилось, как при этом расширились его глаза.

От Бабура резко пахло сигаретами и пряной туалетной водой. Он все не выпускал мою руку из своей – ждал, когда я представлюсь. Поборов поползновение закатить глаза, я сказала:

- Маргарита.

- У меня такое чувство, будто мы с вами уже встречались. Случайно, не на какой-нибудь закрытой вечеринке Острова?

- Сомневаюсь.

- Нет, я определенно где-то уже видел вас, - он пригрозил пальцем. – Маргарита, Маргарита… - забормотал он, задумчиво прищурив глаза.

Я хотела было облегчить ему задачу, но передумала.

- Прошу прощения, Бабур, я бы непременно осталась с вами поболтать, но меня ждут.

Я не видела его глаз за стеклами очков, но была уверена, что он прожигает меня взглядом.

- И кто же этот счастливчик?

- Прошу прощения?

- Кому выпала честь сопровождать такую прелестную девушку?

- Ему, - я уныло ткнула пальцем в сторону Эдуарда.

- А я его знаю. Это владелец ресторана в Кварталах. Он ваш…

- Он мой друг.

- Друг! – повторил Бабур и облизал нижнюю губу. – Это очень, очень хорошо. Впрочем, меня не смутило бы и иное положение вещей. – Он наклонился ко мне и шепнул: - Когда мне что-то нравится, я готов на все, чтобы заполучить это.

Рядом с именем Бабура слово «придурок» просто блекнет.

- Уверяю, Бабур, - я отступила на шаг. Хватит влазить в мое личное пространство. – На такое вы не готовы. Нам ли с вами не знать, что у всего есть рамки, определяющиеся благоразумием. А теперь вынуждена раскланяться и удалиться.

Непонятно откуда у него в руках возникла ручка. Он написал свой номер на салфетке. Естественно, я не собиралась звонить ему. Словно прочитав мои мысли, он попросил:

- Оставьте и вы мне свой телефончик, ага?

Прозвучало больше как приказ, нежели просьба.

Я задалась вопросом: а что, если бы он узнал меня? Стал бы в таком случае просить мой номер телефона? Не все мужчины захотят звонить девушке, которая в трудовые будни трещит с призраками. Все девушки, впрочем, хотят, чтобы им позвонил Околоцветник. Считайте меня ненормальной, но я не хотела давать ему свой номер. У меня была секунда, чтобы решить, как поступить.

Хорошо, пусть откусит вот это: я написала на салфетке номер Федора Гранина. Федор презирает недалеких людей. Ладно, людей в принципе, а особенно тех, кто звонит ему, ожидая услышать вовсе не его прокуренный злобный голос. Помнится, он рассказывал, как его сестра однажды заказала ему поздравление-розыгрыш на радио. Гранин продержался ровно минуту, затем в прямом эфире стал угрожать жесточайшим побоищем ведущему. Бабур непременно оценит безвкусно исполненные угрозы Гранина.

- Клуб охотников на лису, - пробормотала я, плюхаясь на стул рядом с Эдуардом… Стоп! – Где Бомбер?

- Тебе пальцем показать? Рита Палисси, коматозник, - процедила София, поджав напомаженные губы.

Хорошо, теперь она знает, что я коматозник, и что с того?

- София, ты отвлекаешь меня. Либо ты начинаешь пахать над тем, чтобы отработать свои заверения на счет помощи. Либо, - я указала на выход, - сваливаешь с миром. Ну так как?

Черноволосая молчала.

У меня не было настроения переживать над тем, уязвила я ее чувства или нет. Она уже большая девочка, к тому же, вроде неплохо справилась с новостью о моем вступлении в ряды коматозников. Внутренний голос, как заправский рефери, досчитал до десяти. Я выиграла.

Я отвернулась и стала сканировать помещение на предмет бородача. Почувствовала, как сужаются мои глаза, а в висках начинает пульсировать. Уна Бомбер, избавившись от несолидной куртки и оставшись в белой рубашке и жилете, потягивал шампанское из высокого бокала и ворковал с блондинкой модельной внешности. Не знаю, что на уме у Бомбера, но, судя по тому, как блондинка заглядывала ему в рот, он прекрасно владел ситуацией.

- Я так понимаю, фрегат ушел в свободное плаванье. Пожелаем ему всяческих успехов.

Словно услышав это, Бомбер посмотрел в мою сторону. Наши глаза встретились.

Хитрый лис улыбнулся. Никогда не видела, чтобы люди так улыбались, об этом не может быть двух мнений. Что он задумал?

В висках продолжало пульсировать. Что-то было не так, катилось по наклонной, и я катилась вместе с ним, все набирая и набирая скорость… Воздух вдруг стал вязким, липким. Стараясь не делать резких движений, я поставила тарелку на стол и приложила ладони ко лбу. Руки были одновременно холодными и горячими. Над верхней губой выступила холодная испарина. Я стала дышать быстро и неглубоко.

Эдуард что-то говорил, но я не слышала ни слова; его левая рука легла мне на спину, правая, обжигающе холодная, коснулась щеки. Я хотела попросить, чтобы меня оставили в покое, но язык прилип к небу.

- Панический приступ? – поинтересовалась София.

- Отродясь у меня не было никаких приступов. Я знаю, в чем дело. Он хочет видеть меня.

Я резко встала, Эдуарду пришлось вцепиться стул, чтобы он не опрокинулся. Меня тащило вперед, будто мои кишки были намотаны на невидимый крюк. Утром, в «Тюльпане», я не ощущала ничего подобного. Кажется, я начинала понимать значение слова «притяжение». Я была уверена, что Человек-Цыпленок в значительно большей степени владеет собой, чтобы противится этому притяжению. В данном случае его зерно призывало мое.

Тошнотворное ощущение, словно кто-то перекапывает мои кишки.

Я позволила невидимому крюку тащить меня. В конце концов, разве у меня был выбор? Выбор – это роскошь, которая есть не у всех.

33

Я переступила через порог и едва не упала на колени от облегчения. Мои внутренности вернулись на место, крюк исчез. Сделав глубокий вдох, я подняла глаза.

Все кабинеты похожи друг на друга. Этот был не исключение. Но далеко не в каждом кабинете вас ждет мужчина с перьями вместо волос на голове.

Человек-Цыпленок приветственно развел руки. Он был в свитере, какие носят прилежные семьянины, бежевых брюках и мокасинах на тон темнее брюк. Сразу видно, дорогие тряпки.

- Вы привели друзей! – Его голос – громкий, чистый и поддразнивающий в равных пропорциях – растекся по кабинету. – Я и надеяться не смел, что у нас сложится такая душевная компания! Проходите, проходите, пожалуйста, не стойте на пороге!

Двадцать восклицательных знаков в конце. Мне вдруг до умопомрачения захотелось развернуться и бежать отсюда сломя голову.

Вместо этого я сделала два шага вперед. Эдуард и София стояли за мной.

- Быть может, представите своих друзей? – поинтересовался Человек-Цыпленок.

- Нет.

- Примерно такого ответа я и ожидал. – Он засмеялся низким, приятным смехом. – Ничего страшного, верно?

Я оставила вопрос без ответа. Да, ничего страшного. Страшное будет потом, позже.

Чак-Чак вертелся в большом белом кожаном кресле. Здесь вообще было много белого: стены, ковры, диван. И вот, собственно, белое кресло с оприходовавшим его лысым качком. Мне показалось, или Чак-Чак еще больше раздулся с момента нашей последней встречи? Рукава пиджака были опасно натянуты на бицепсах; складывалось впечатление, что стоит ему согнуть руку, и раздастся треск рвущейся материи.

- Если долго крутиться, Чак-Чак, можно блевануть.

- У меня крепкий желудок, Палисси. – Он на миг замер – руки на подлокотниках из темного полированного дерева, - и посмотрел мне в глаза: - Я и не то делал, и потом не блевал.

Чак-Чак выглядел непомерно расслабленным, словно только что вылез из горячей ванны. Тем временем он продолжил вертеться в кресле. У меня не было никаких иллюзий на счет этого бревна. Он не стал для меня хорошим малым, помогая мне с Деревскими и Громовым. Если ему прикажут, он убьет меня. Конец истории. Какие могут быть сомнения?

Кроме нас пятерых, в кабинете не было никого. Это обстоятельство как пугало, так и злило. Злости, впрочем, оказалось немного больше, и я ухватилась за нее, как за спасательную соломинку. Именно злости я была обязана громким и ровным голосом:

- Я не буду ничего обсуждать, пока не увижу своего брата.

- Ах, опять вы за свое. Поразительная нетерпеливость! Разве Стефан не обещал вам этого? Разве я не обещал?

- Да, - согласилась я, - но с тех пор прошла чертова прорва времени. Вы уж поймите меня, капризную бабу, правильно: ну не могу я существовать в такой атмосфере и одновременно обдумывать вопросы, касающиеся моего зерна и его возможного попадания в ваш оборот.

- Прошу прощения, Рита, но я не уверен, что вашим друзьям стоит знать тонкости наших с вами взаимоотношений.

Эдуард ответил за меня:

- Конечно, стоит. У Риты от нас нет секретов.

- Тогда вам повезло. Со мной она очень осторожна. Выпьете что-то?

- Не заговаривайте никому зубы. Нет, не выпьем.

- Хм, а вот и второе «нет». Ко мне начинают закрадываться подозрения, что большинство ваших ответов сегодня будут именно отрицательными.

- Правильные подозрения, должна вам сказать.

Что-то промелькнуло на лице Человека-Цыпленка. Что-то нехорошее.

Чак-Чак прекратил вертеться в кресле. Воцарилась тишина, от которой звенит в ушах. В такой тишине сердцебиение кажется оглушительным.

- Палисси, да ты рехнулась, - произнес качок почти нараспев и почти дружелюбно. Чертово «почти» портило все. – Тебе горы золотые предлагают, а ты носом ворочаешь.

- Я и не знала, что у тебя есть абонемент.

Это озадачило бритоголового, и он притормозил:

- Какой еще абонемент?

- В городскую библиотеку, конечно же. Где бы еще ты разнообразил свой хреновый словарный запас? И, так уж и быть, я отвечу, почему я ворочаю носом от непомерных благ, предлагаемых твоим господином. Слушай внимательно, Чак-Чак. Все до смешного просто: мой брат у вас. Можно ли при таком раскладе построить крепкие и доверительные отношения? Ответ: нет, нельзя.

- Маргарита права, - неожиданно заявил Человек-Цыпленок. Чак-Чак к этому моменту сжимал и разжимал руки в кулаки и тяжело дышал, будто собирался взорваться. Жилы на его шее вздулись. – Это мое упущение. Я недооценил ее связь с братом. Гнусно с моей стороны держать ее в неведении. Особенно теперь, когда, боюсь, она уже приняла решение. Неверное решение.

У меня дыхание перехватило.

- Насильно мил не будешь.

- Я знаю, - вздохнул он. – Именно поэтому до последнего рассчитывал на ваше благоразумие. И вообще, насилие – это не по моей части.

- А по моей, - издевательски пропел Чак-Чак и поднялся из кресла. Его пиджак был расстегнут. В руке на уровне бедра, как в каком-нибудь старом вестерне, он держал пистолет. – Опусти пушку, пирожок. Ты на прицеле.

- Ты тоже, - парировал Эдуарда.

- Нет, пирожок, ты не понял. Ты на прицеле, - выразительно повторил качок.

И тут я поняла: целился Чак-Чак не в Эдуарда, а в меня.

- Брось пистолет. Руки за голову. Только без глупостей, - прозвучал новый голос. Вернее, не такой уж и новый. Мне уже доводилось слышать его раньше. Это был Григорий – тип с вытатуированной слезой.

Человек-Цыпленок сложил ладони в молитвенном жесте и попытался скрыть улыбку, но ничего у него не вышло. Он выглядел как добрый папочка, который смотрит, как его дражайшее чадо разворачивает подарки. Гадость.

- А, Гриша! Как я рад, что ты заглянул к нам на огонек!

- Брось пистолет, - ледяным тоном повторил Григорий.

Эдуард подчинился и выронил пистолет.

- Руки за голову, - напомнил татуированный тип.

Я посмотрела на Чак-Чака. Все так же держа пистолет на уровне бедра, он в три шага пересек комнату и подошел ко мне. Я узнала пистолет – «беретта», которую вручил мне Влад. Что, пришлась по вкусу? Частичка меня клятвенно пообещала разбиться в лепешку, но застрелить ублюдка из этой же «беретты». Несомненно, громкое обещание.

Схватив за сгиб локтя, Чак-Чак потащил меня к дивану. Там он отпустил меня, а пистолет сунул в наплечную кобуру. Я позволила себе бросить быстрый взгляд на Эдуарда и Софию. Оба стояли со сложенными за головой руками, будто собрались делать вечернюю зарядку. Григорий тем временем, не выпуская из руки ствол, обыскивал Эдуарда. Наверное, неудобно, когда у тебя в распоряжении всего одна рука, плюс ты постоянно должен следить за тем, как бы обыскиваемый не выкинул никакого фокуса. Но Григорий справлялся как нельзя лучше.

- Что, Палисси, не ожидала?

У меня чуть колени не подогнулись, когда тяжелые лапищи Чак-Чака легли мне на плечи.

- Чушь собачья, - выдохнула я. – От тебя разит предсказуемостью.

Он заставил меня снять кофту. Я осталась в майке. Прохлопал мои штанины. Бьюсь об заклад, от его прикосновений останутся синяки.

- Что, никаких подарочков?

- Не-а, - улыбнулась я.

- Чисто, - объявил Чак-Чак.

Григорий поддакнул. Его лицо, в отличие от предвкушающего, светящегося лица Чак-Чака, было отсутствующим, пустым. Лицо безжалостного убийцы. Такого не пронять слезливыми просьбами о пощаде.

- Изумительно! А теперь, если вы не против, мы немного прогуляемся, - сказал Человек-Цыпленок.

Этап вежливой болтовни закончился. Мы перешли на качественно новый уровень общения, где слова больше не играли такой важной роли, как ранее.

Эдуард и София возглавляли шествие. По правде говоря, они не выглядели испуганными или мало-мальски растерянными. В отличие от меня. Я знала, что мои эмоции читаются на моем лице не хуже, чем в сочинении на сию тему. Григорий выполнял роль пастуха, только вместо прутика у него была пушка.

Мы с Чак-Чаком и Человеком-Цыпленком замыкали процессию. Лысый детина топал рядом. Пистолет в кобуре. Честно говоря, у него было оружие помощнее ствола – его руки. Ему достаточно было обхватить меня за талию и сдавить, и я была бы вне игры. Он прекрасно понимал, что на раз плюнуть справится со мной. Я уступала ему по всем физическим характеристикам. Человек-Цыпленок, видимо, тоже считал меня не самым опасным членом его сколоченной на скорую руку Лиги друзей. На его губах играла приятная улыбка, словно он думал о чем-то, доставляющем ему колоссальное удовольствие.

Двери в зал с гостями были распахнуты. Развлекательная программа, судя по аплодисментам и смеху, наполняющим анфиладу, была в самом разгаре.

Мы остановились напротив ничем не примечательной двери, находящейся левее от ведущей на второй этаж лестницы. Вернее, дверь была сделана так, чтобы казаться примечательной. В действительности же это была укрепленная, мощная дверь с кодовым замком. Если не присматриваться, ее можно не заметить.

За дверью была лестница, уводящая в темноту. Дьявол, я так и знала! Лестницы и темнота – лучшие помощники плохишей. Я сдержала поползновение хлопнуть в ладоши. Наполнявший анфиладу свет растекся по верхним ступенькам, остальные ступени тонули в тени и, чем глубже, тем гуще эта тень становилась. Я не люблю темноту. Нет, не боюсь, но не люблю. Именно поэтому сплю с включенным ночником.

Мы начали спускаться. Когда дверь захлопнулась, все погрузилось в кромешную тьму. Сама лестница была не шире полутора метров. Чтобы кубарем не покатится вниз, я расставила руки в стороны, ладони скользили по шершавым стенам. Чак-Чак спускался следом за мной, тихо мурлыча под нос новогоднюю песенку, какую обычно поют ребятишки на утренниках в детских садах. Не знаю, что расстраивало меня больше: тьма, застрявший в горле пульс или его немелодичный голос.

Внизу забрезжил свет. Я не слышала ничего, кроме шуршащего дыхания, шагов и детской новогодней песенки. Через сорок-пятьдесят ступеней мы приблизились к свету вплотную. Я видела квадрат бетонного пола. Еще пару шагов – и новый коридор.

Эдуард и София скрылись из виду, за ними – Григорий с пистолетом в руке. Либо он знал эту лестницу как свои пять пальцев, потому и не нуждался в опоре при спуске, либо у него была блестящая координация. В любом случае, его осанка была идеальной, а пистолет – на месте.

Часто моргая и щурясь, я стояла в длинном, с низким потолком и гудящими лампами, коридоре. Это был бункер. В Пороге много бункеров. Большинство из них были выкуплены и переоборудованы под магазины, склады, кафе (да-да, даже такое). Этот же не был переоборудован. Словно темная сторона Луны. В данном случае – Церкви механизированных. Вряд ли кто-либо из резвящихся сейчас на новогодней вечеринке Церкви знал об этом бункере. Я догадывалась, что такие места показывают не от широты душевной. Более того, если вы попадаете в находящуюся глубоко под землей берлогу не по воле своей, вероятность того, что она станет для вас перевалочным пунктом в иной, загробный мир, значительно возрастает.

Коридор упирался в железную дверь. Она была распахнута. Кажется, нас ждали. Наша Лига друзей Человека-Цыпленка за полминуты покрыла оставшееся расстояние, и мы вошли в помещение.

У дальней стены был мягкий уголок: огромный кожаный диван, цветастый ковер, парочка торшеров, книжный шкаф, журнальный столик. Образцовая гостиная, окруженная голым стылым бетоном. Я оценила такое разнообразие: то пентхаус, то бункер.

На диване, раскинув руки и ноги, полусидел-полулежал Стефан. На нем не было ничего, кроме черных брюк. Босой, с закрытыми глазами и запрокинутой головой. Он тяжело дышал, будто пробежал стометровку. Перед ним, на ковре, была кучка каких-то тряпок. Стефан открыл глаза и поднялся нам на встречу. На пальцы правой руки был надет кастет. Он моргнул и улыбнулся. Весьма доброжелательная улыбка.

Человек-Цыпленок улыбнулся в ответ:

- Извини, что заставили тебя ждать, Стефан.

- Без проблем, - эхо усилило его голос. – Вижу, Маргарита привела с собой друзей. Это только к лучшему. Как дела, Марго?

Я не ответила, глядя на шевелящуюся горку изодранной одежды перед ним. Крови не было. Да и где взяться крови в мертвом почти неделю теле?

Это был Константин.

Константин был туристом. Живым мертвецом. И в этом обстоятельства я была склонна винить себя.

Я вскрикнула. Мне удалось сделать шаг в сторону Константина, когда Чак-Чак схватил меня за шкирку и притянул обратно. Я бы непременно упала, если бы он не дернул меня вверх, словно куклу, ставя прямо.

- Стоять, блин, - прорычал он.

- Вы же говорили, что не тронете его! – заорала я, разворачиваясь к Человеку-Цыпленку.

Он сочувственно улыбался:

- Я и не трогал.

- Сукин сын!

Я кинулась на Человека-Цыпленка. Чак-Чак схватил меня за волосы. От боли и злости на глаза навернулись слезы. Вцепившись в его руку, сжавшуюся в кулак и выдирающую мои волосы, я упала к его ногам. Он продолжал держать меня за этот импровизированный поводок.

События развивались с молниеносной скоростью. Я услышала глухой удар. Эдуард упал на колени. Григорий занес рукоять пистолета для сокрушительного удара, когда на него набросилась София. Он зарычал и сшиб ее с ног размашистым ударом тыльной стороны ладони. Хлопок получился оглушительным. София рухнула на пол. Григорий наставил на Эдуарда ствол. Но Эдуард уже был на ногах и в следующее мгновение уже направлял перехваченную пушку Григорию в лицо. Я хотела закричать, но Стефан был слишком быстр – он напал со спины и свалил Эдуарда косым ударом. Блеснул кастет. Пистолет рявкнул, но пуля ушла вбок, никого не задев. От раскатистого звука выстрела, приумноженного эхом, у меня заложило уши. В них будто затолкали вату. Стефан ногой отшвырнул пистолет в направлении мягкого уголка. Эдуард перекатился на спину, когда Стефан сгреб пиджак на его груди и нанес тяжелый удар в челюсть.

Я отвернулась.

Тишина шипела. Ей вторил Человек-Цыпленок. Я смотрела на его губы и читала по ним.

- У вас был шанс присоединиться ко мне, Маргарита. Добровольно присоединится. – Человек-Цыпленок опустился на корточки передо мной. Он протянул руку и убрал упавшие мне на глаза волосы. Заботливый жест. – Вы им не воспользовались. Как вы уже, наверное, поняли, я не даю второго шанса. Если вы не со мной, значит, вы против меня. Похоже, Бог наказал меня. В Пороге был и будет лишь один коматозник с зерном категории «А». И это я.

Взгляд был мутным из-за слез. Я старалась не смотреть в сторону Эдуарда и Софии. Не думать, что они… Нет, нет, нет!

- Что, не любите здоровой конкуренции?

- Я не люблю головную боль, Рита. Поэтому сразу стараюсь устранить ее очаг.

- Со мной вы не спешили.

- В отношении вас я питал некоторые надежды.

- Некоторые надежды, - горько повторила я. – Хотели сделать меня своим ручным зверьком.

- У вас было бы все.

- Мне не нужно ваше гребаное «все».

- Чак-Чак, спокойно! Рита, Рита. – Он вздохнул. – Значит, вот какая мне благодарность за все то, что я сделал для вас?

- Именно такая.

- Кого еще вы привели с собой? Слабо верится, что эти двое были вашей главной надеждой. Кого еще пропустила моя безалаберная охрана?

«Уна Бомбер. Но можете не волноваться на его счет. Он остался на вечернике. В сотне ступенек над нами».

- Больше никого.

- Ну да ладно, - Человек-Цыпленок заговорщицки подмигнул. – Никого так никого.

- Вы все еще можете взять меня в оборот грубой силой, не так ли?

- К сожалению, нет. Особенности зерен «А» таковы, что все базируется на доброй воле.

Мне нужно было узнать всю правду! Или сейчас, или никогда. Если я сейчас остановлюсь, потом меня даже сам дьявол не заставит заговорить. Во мне что-то ломалось. И когда это «что-то» сломается, мне будет не до вопросов.

- Зачем вам Влад?

- Это как покупать оптом. Считайте, что он шел в комплекте с вами. Ваше зерно подчинилось бы моему, а я, в свою очередь, попросил бы вас, Рита, подчинить зерно Влада. Наши возможности значительно возросли бы. Естественно, теперь во всем этом нет смысла. Как и в вас. А жаль.

Он хотел заставить Влада проглотить зерно? Черт возьми, двойняшки Палисси на поводке у босса Церкви механизированных и сети ресторанов быстрого питания: один из Палисси – медиум, другой – убийца в законе. Да, неплохое дополнение, ничего не скажешь.

- Мое сердце разрывается на куски, - сказал Человек-Цыпленок печально и встал с корточек. Оправил штанины и отступил от меня на два шага.

И тут его завели в комнату двое.

- Влад… - выдохнула я.

34

При мне с него содрали рубашку, обнажая торс. Глаза Влада оставались полуприкрыты. Его губы шевелились. Они заставили его встать на колени.

- Нет, нет, нет, нет, нет… - забормотала я.

Чак-Чак рывком поставил меня на ноги.

- Наслаждайся, - шепнул он мне на ухо.

- Пожалуйста…

- Нет уж, смотрите, внимательно смотрите, Рита, что вы натворили, - сказал Человек-Цыпленок.

Влада держали за обе руки, его голова повисла над грудью.

Григорий навел на Влада пистолет.

- НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! ПРОШУ ВАС!

Время остановилось. Я видела, как палец Григория вдавливается в курок, подминает его под себя. Короткая вспышка, ствол пистолета дернулся. Я закричала. Пуля попала Владу в живот, и он обмяк в руках держащих его мужчин.

Чак-Чак выпустил меня. Я хотела побежать к Владу, но ноги не слушались. Я упала, как подкошенная.

- Дима, Валера, Гриша, вы нужны мне наверху. Чак-Чак, займись нашими гостями. Стефан, не был бы ты так добр…

- Я все уберу. Без проблем, босс.

Стефан стоял ко мне спиной. С его спины на меня взирал печальный лик Иисуса. Подвижная тату. Иисус моргнул и шире открыл глаза, глядя на меня. Шаги стихли вдалеке.

Я лежала и смотрела на спину Стефана, пока он не отошел куда-то, скрывшись из поля зрения. Вместо него возник Чак-Чак. Секунда уплывала за секундой. Лениво, пуговица за пуговицей, будто танцует для меня приватный танец, Чак-Чак расстегнул пиджак. Придавливая меня своим ростом, он приближался ко мне.

- С Новым годом, Палисси, - пробасил он, его правая рука полезла в кобуру.

Голос Стефана был подчеркнуло ласковым:

- Хороший мальчик, ну же, отдай дяде пист…

Внезапно его слова утонуло в грохоте выстрелов. Три подряд! Глаза Чак-Чака полезли на лоб. Одна пуговица осталась не расстегнутой. Когда выстрелы прекратились, Чак-Чак пошатнулся и как в замедленной съемке свалился на бок.

Я приподнялась на локтях и смотрела на Константина, держащего пистолет – тот самый, который Стефан отфутболил в сторону мягкого уголка. Зверолюд смотрел на меня. Он был изуродован кастетом Стефана, я с трудом могла узнать в нем прежние черты. Живой человек испытывал бы неимоверную боль от таких травм, но Константин… Он слабо кивнул. Улыбнулся уголками разбитого рта и сказал одно-единственное слово. Я прочитала слово по его губам.

Этим словом было «спасибо».

Стефан ногой выбил пистолет из скрюченных пальцев зверолюда.

Это был мой шанс. Адреналин кипел в крови. Я буквально подпрыгнула на месте и, под звуки неравного боя, подползла к Чак-Чаку. Теперь у него было аж три подарка, и все три подарка до смерти порадовали его. До смерти в буквальном смысле слова. Впрочем, создавалось впечатление, что он просто прилег подремать. Я отвернула его пиджак и вцепилась в рукоять «беретты». Внезапно туша подо мной дрогнула, как если бы по ней пропустили ток. Мое сердце пропустило удар. Глаза Чак-Чака широко распахнулись и зафиксировались на мне. Вначале удивленные, затем – напоенные ненавистью. Его рука выстрелила вверх и сжалась на моем горле. В голове точно что-то взорвалось, перед глазами заметались искорки. Я не могла дышать, но отчаянно продолжала дергать за пистолет. Скорее всего, одна из пуль перебила Чак-Чаку позвоночник, иначе он бы задействовал в процессе превращения меня в горку костей несколько больше, чем одна рука. Но, видит Бог, ему и одной руки было достаточно, чтобы прикончить меня.

Лицо Чак-Чака было искажено злобой. Когда я выдернула из кобуры пистолет, сняла его с предохранителя и вдавила в грудь качка, я уже почти отрубилась. Громыхнуло четыре раза подряд. Словно подо мной разорвались сразу четыре фейерверка. И все ушли в Чак-Чака. Фейерверочный мальчик. Упирающиеся в мой позвонок пальцы разжались, я сделала судорожный вдох, и воздух раскаленным металлом хлынул в легкие, выжигая их. Я дышала, в то время как Чак-Чак подо мной был мертв. Мертв! Обещания, данные себе, превыше всего.

Сжимая пистолет, я скатилась с него и попыталась встать. Со второй попытки мне это удалось. Горло и легкие саднило, я буквально заставляла себя делать вдох за вдохом. И я заставляла, поскольку это еще был не конец. Далеко не конец.

Стефан уверенным шагом приближался ко мне – вооруженный, улыбающийся, опасный.

- Рита, не глупите. Игра окончена.

- Это не игра, ты, ублюдок проклятый. И никогда не было игрою.

Я обеими руками нацелила «беретту» на Стефана. Руки дрожали, и дрожь передалась пистолету.

- Ну зачем вам это? – Он улыбнулся, но глаза оставались далекими и сосредоточенными. Расстояние между нами сокращалось. – Помните, я говорил, что мне нравится, когда вы злитесь? Оказывается, гораздо больше мне нравится, когда вы напуганы. Маленькая испуганная девочка. Так волнительно!

Я спустила курок.

Ничего не произошло.

Стефан хохотнул, остановился и склонил голову на бок.

- Ой, ну неужели! Какая неприятность!

Не желая верить в это, я продолжала спускать курок, раз за разом. Смех Стефана становился громче, и вскоре ему вторило эхо. Нас разделяли пять метров.

- Быть может, - Стефан выпучил глаза и поднял брови – сама Искренность, - вы хотите попробовать без оружия? Я могу, честно. Ради вас я могу.

Я опустила «беретту», ставшую бесполезным куском металла.

- Обещаю, Маргарита, я постараюсь сделать все очень быстро. Как с Константином. С ним уж я постарался. Оба раза.

И Стефан двинулся на меня, параллельно выуживая из кармана брюк кастет. Он, вероятно, был слишком сосредоточен на мне, и не заметил, как замигали лампы. Когда одна за другой они начали гаснуть, Стефан нахмурился и остановился.

- Это был ты, - услышала я собственный голос. – Ты убил Константина.

Все, что в данный миг связывало меня с окружающей действительностью и не позволяло вконец слететь с катушек, был лежащий без сознания Влад (он не умер, не мог умереть, просто не мог!) и впившаяся в мой разум раскаленной клешней мысль о Константине.

- Что за?.. – забормотал Стефан.

Тьма стремительно сомкнулась вокруг нас, а вместе с ней – пробирающий холод. Я почувствовала, как ветерок коснулся упавших на щеку волос. Это была пуля. Грохот выстрела оглушил меня с опозданием в секунду. Громыхнуло еще шесть раз подряд, но вспышек от выстрелов не было. Прикрывая голову руками, я лежала на полу. Стефан выругался и, судя по звуку, отбросил пистолет. Я слышала его шаги, однако вдруг не смогла ручаться за расстояние, на котором он находился от меня… Исчезло ощущение пространства. И тут я поняла: я знаю, что происходит. Знаю благодаря Арине.

Эта потусторонняя тварь не отстанет от меня, пока не получит свое. Она недолго довольствовалась Деревской. Ей была и буду нужна я.

Неожиданно Стефан закричал – непереносимый, полный муки и страдания вопль. Я зажмурилась и закрыла уши руками. Стефан вопил, не переставая. Никогда раньше не слышала, чтобы люди так кричали. Крик оборвался, не оставив после себя эхо.

Мгла стала рассеиваться так же внезапно, как нахлынула, будто кто-то невидимый, страдающий нечеловеческой жаждой, высасывал ее сквозь трубочку.

Я отняла руки от головы и огляделась. Стефана нигде не было. От него остался кастет.

Напряжение в сети, однако, не стабилизировалось. Мигали лампы, от чего, казалось, все тени ожили. Стало значительно прохладнее.

Ушла ли потусторонняя хренотень? Я бы не ставила на это.

Валерий и Дмитрий – те, что держали Влада – стояли на входе, возле распахнутой двери. Они выглядели так, будто только что увидели… увидели что? Ад во плоти? Может быть. Их лица были пустыми. Никого нет дома. Еще не существовало таких слов, которые могли бы описать ужас столкновения с неизведанным, запредельным. Страшно? Да. Насколько страшно? Все просто до колик: настолько, что вы седеете.

Да, было это пугающее обстоятельство – оба были седыми. Я хочу сказать, полностью седыми, как два семидесятилетних старика. Они поседели, пока стояли здесь. Как долго? Полминуты? Минуту? Я вспомнила про свою седую прядь. Но почему я не поседела полностью? Способности медиума сгладили губительный эффект?

Один из мужчин вяло направил в меня пушку. Вяло? Его сшибла пуля. Вслед за ним упал его напарник.

Валерий и Дмитрий, оба седые и мертвые, двумя опрокинутыми невидимой рукой солдатиками лежали на входе в бетонный резервуар.

Кирилл и Артур вынырнули из коридора.

- Помогите, - только и смогла прошептать я.

Кирилл, обежав взглядом помещение, сунул пушку в наплечную кобуру и бросился к Эдуарду и Софии, а Артур – ко мне.

- Влад, Влад, Влад… - судорожно забормотала я, вцепившись в куртку Артура. – Они стреляли во Влада!

Артур дернулся как от удара, его глаза полезли на лоб.

- Вот дерьмо, - выдохнул он.

Шурша одеждой, он рванул к Владу, но так и не коснулся его.

- Но я… я не могу… иначе заберу его тепло…

Кирилл помог Софии подняться. Левая половина ее лица покраснела и начала опухать. К завтрашнему утру ее лицо будет как новеньким.

Эдуард был бледен и постоянно морщился – кастет Стефана поработал на славу. Темно-рыжие волосы свалялись и были черными от крови.

- Кирилл, помоги Эдуарду. Артур, отойди, - скомандовала София и, прихрамывая, подбежала к Владу. Опустилась на колени и начала прощупывать его пульс. – Пульс слабый. Но он жив. – Тут девушка выругалась, белые изящные руки зависли над раной Влада. Из-за постоянного мигания ламп они казались эфемерными. Она скинула полушубок, кофту, оставшись в бюстгальтере. Приложив кофту к ране, она рявкнула Артуру: - Зажми ему рану! – Ей пришлось щелкнуть пальцами перед его носом, чтобы тот, наконец, обратил на нее свой взор. – Зажми ему рану, черт возьми! Только не касайся голой кожи!

Подхватив полушубок и накинув его на плечи, София подошла ко мне. Отрывисто цокали каблуки. Ее шатало, и она избавилась от туфель. Она смотрела на труп Чак-Чака не дольше двух секунд. Затем ее ловкие тонкие пальцы пробежались по моим рукам, груди, лицу, волосам. Она крепко и надежно обхватила мою голову руками и заставила посмотреть на нее.

- Давай же, Палисси, - взмолилась она, - приходи в себя! Прием, прием!

Эдуард прижимал к ране Влада успевшую пропитаться кровью кофту Софии. Боже, столько крови! Уже невозможно было сказать, какого цвета была кофта – она насквозь пропиталась кровью.

- Ему долго не продержаться, - сказал Эдуард; голос не дрогнул, затылок окаменел. А руки были в крови лучшего друга, словно он окунул их в багряную акварель.

В отличие от Эдуарда, Артур не так хорошо владел собой. Впрочем, никто в этом проклятом бункере по части самообладания не мог сравниться с Эдуардом. Но Артур пытался, лучше всех пытался:

- Надо доставить его в больницу.

- Он потерял слишком много крови. Рита, он умирает. – Эдуард посмотрел на меня. Его глаза были сосредоточием муки. Они горели полубезумным огнем. Я силилась понять, о чем он говорит. Влад? Умирает? Это невозможно. Нонсенс. Нет-нет-нет, только не Влад!

- Должен быть какой-то выход, - возразила София.

- Да. И он есть. Дать ему зерно. Не забывайте, мы в Церкви механизированных. Где-то здесь должны быть зерна, много легальных зерен.

- Нет, - сказала я.

- Ты сказала «нет»?

Я сказала «нет»?

- Эдуард, мы оба знаем, он был бы против этого. Он не простит мне, если я позволю ему стать коматозником.

- Чего он не простит, так это если умрет!

Видит Бог, я не хотела возражать, хотела довериться ему, позволить всобачить во Влада зерно. Лишь бы он жил.

Я открыла рот сказать «действуй». Но сказала другое:

- Эдуард, послушай меня. Мы сейчас везем его в больницу. Влад не станет коматозником, когда есть шанс спасти его.

- Мы спасем его, дав ему зерно.

Каждое слово давалось с почти физической болью:

- Я знаю Влада. Знаю его лучше, чем кто бы то ни было. Как бы я не хотела, но я не могу, просто не могу позволить этому случиться.

Эдуард смотрел на меня. Потом кивнул.

- Хорошо. Кирилл, помоги мне, - скомандовал он.

Теперь главное успеть, успеть вовремя…

- Это ты превратила его в решето? Классно. – София говорила о Чак-Чаке. Улыбка – широкая, белозубая, с примесью боли и страха, - как вспышка появилась и исчезла на смуглом лице. – Вставай, Палисси, пора уматывать из этого гадючника.

Кирилл с Владом на руках вышел в коридор и направился к лестнице. Хотя Влад был далеко не мелким парнем, наполовину китаец нес его без видимых усилий. Артур оглянулся, чтобы увидеть жесткий кивок Эдуарда и поспешить вслед за Кириллом. Времени было в обрез, даже меньше, чем в обрез, но я должна была еще кое-что сделать.

- Помоги дойти до дивана, - сказала я.

Черноволосая девушка нахмурилась, но кивнула. Эдуард промолчал.

Константин лежал на ворсистом ковре. Сломанная, выброшенная тряпичная кукла. Мигающий свет заставлял тени на его лице танцевать. Я опустилась на колени возле его головы и, коснувшись тонких полупрозрачных век, опустила их… Пять дней назад я вот так вот стояла на коленях подле Агнии. Пять дней, ставших для меня длинной долгой дорогой.

- Я же сказала, что вернусь, - прошептала я. – Спи спокойно. И спасибо тебе.

Дробный звук шагов. Кто-то бежал по коридору.

- Быстрее! – выкрикнул Артур, заносясь в помещение. – На лестнице дым!

- Церковь горит? Чудесно, просто чудесно, - проворчала София.

- Все на выход, - скомандовал Эдуард.

Сильные руки взяли меня подмышки и потянули вверх.

И тут я почувствовала дым. Словно щупальца, он проникал в носоглотку и вызывал кашель. У меня и так драло горло, за которое успел подержаться Чак-Чак, а дым все усугублял.

Кто поджег Церковь? Или это случайность? Нет, исключено. Не здесь, не сегодня, когда в Церкви собрались, по меньшей мере, сотня самых влиятельных деятелей Порога.

- Почему они поседели? – бормотал Артур по мере нашего продвижения по коридору. – Почему они, черт бы их побрал, поседели?

Я поняла, о ком он. Может, как раз черт их и побрал… Да, я определенно могла бы ответить на вопрос Артура, если бы не мигающие во всем бункере лампы. Они не позволяли мне вслух озвучить то, что заставляло мои руки дрожать и покрываться мурашками.

Что бы тогда не натравила на меня Арина, а оно сейчас было здесь. Эта хренатень никуда не делась.

Лестница превратилась в дымный водопад, уводящий во мрак. Дым, как нечто живое, нес свое плотное серое тело по ступеням. Эдуард поднимался первым, Артур за ним. Я не отставала по одной простой причине: София, шлепая по бетону босыми ногами, изо всех сил тянула меня за собой, при этом, не брезгуя крепкими словечками, общий смысл которых укладывался в одну-единственную фразу: «Шевели задницей».

- Кирилл с Владом уже должны быть наверху, - прохрипел Артур.

- Где Человек-Цыпленок? – спросил Эдуард. В отличие от меня и Артура, он почти не запыхался.

- Уна Бомбер взял его на себя. Кирилл подстрелил того татуированного урода. Но пуля лишь зацепила его; он жив и сопровождает Цыпленка. А тех двоих мы отбили и погнали вглубь Церкви в надежде, что они приведут нас к вам. Так и случилось. В бункер, будь он сто раз неладен! – Артур нервно хохотнул.

Дым делал оставшийся внизу свет тусклым. Свет мигал и бегущие впереди нас тени – в унисон с ним. Я оглянулась. Лучше бы я этого не делала.

- Рита, - позвал Эдуард.

Я замычала. Грудь сдавливали тиски страха.

- Куда делся Стефан? – спросил он.

Идеальное время для вопросов.

- Если мы не поторопимся, то лично поинтересуемся у того, кто утащил его. Ни вопроса больше! – опережая его реакцию, на одном дыхании произнесла я. Голос у меня был еще тот, должна вам сказать. – Я не знаю, кто и куда. Такие себе спиритические штучки-дрючки.

Похоже, скоро эта фраза прочно войдет в мой обиход.

Эдуард резко остановился и обернулся. Артур едва не налетел на него, замерев ступенькой ниже. «Замерев», впрочем, громко сказано: его грудь тяжело поднималась и опадала, он боролся с собой, чтобы не согнутся пополам. София впилась в мою руку, как если бы хотела ее оторвать; она не позволяла мне свалиться.

Мы стояли и смотрели, как внизу мигает свет.

Когда свет погас, я почувствовала, как рука Софии крепче стиснула мою руку. Куда уже крепче? Мне показалось, что она хотела ее раздавить. Боль, впрочем, отрезвила.

- Ну их в задницу, все эти фокусы-покусы! – сказала София. Однако, не смотря на явную агрессию в словах, страх тонкой ядовитой леской пронизывал ее голос. – Все, чего я хочу, это свалить отсюда как можно быстрее. Кто-нибудь против?

- Полностью поддерживаю, - подхватил Артур.

Мы бросились вверх по лестнице. Мое сердце колотилось так отчаянно, что, казалось, вот-вот вывалится из груди и упадет мне под ноги трепещущим комком.

Трубный, низкий, пробирающий до костей вой огласил бункер, прокатившись по нему и ударив нам в спину, едва не сбив с ног.

- О, Боже, что это? – взвизгнула София. Ее голос утонул в трубном вое.

Я никогда прежде не слышала ничего подобного. Никогда. Ни одно живое существо на земле так не выло.

У меня бы не хватило дыхания на ответ. Да и не было никакого ответа. София, держу пари, все равно не хотела знать, что выло так, словно солнце больше не взойдет. Не все ответы приносят удовлетворение.

Когда мне показалось, что – все, финита, я больше не смогу сделать и шага, София, будто чувствуя, что я сдаюсь, начала яростней волочь меня. У нее даже хватало дыхания на ругань.

Свет был слабым. Далеко-далеко впереди, словно в конце кроличьей норы.

Мир вновь сузился до лестницы, упирающейся в неясный свет. И этот свет становился все ближе и ближе, будто несся к нам как по эскалатору. Еще ближе… Мы вывалились в задымленную анфиладу Церкви механизированных. Рука Софии разжалась, и я упала, судорожно глотая воздух. Запредельный холод ударил по ногам, все лампы в анфиладе разом мигнули.

- Дверь… дверь… закройте дверь! – не своим голосом заорала я.

Секунду спустя Эдуард был возле двери. За порогом была беспросветная тьма. Как если бы падающий за порог свет растворялся в ней без остатка. Что-то шевельнулось во тьме – огромное, едва протискивающееся в проход, враждебное. Оно устремилось ко мне.

Эдуард с размаху захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Что-то врезалось в дверь по ту сторону. Мне показалось, или пол подо мной действительно дрогнул?

Хорошие новости заключались в том, что холод сию секунду схлынул, будто отозванный пес. Я подняла глаза к потолку. Лампы мигнули и засветили ровно, без перебоев.

София уставилась на меня как на страшилище:

- Все? Эта чертовщина больше не вернется?

Я хрипло рассмеялась и накрыла лицо ладонями. Обе ладони были липкими от пота. Смех стал рыданиями, а рыдания – вновь смехом. Нервы ни к черту.

- Это что-то вроде потустороннего киллера. Вернется, как пить дать, - сказала я. – Мне обязательно надо будет сходить в церковь. В настоящую церковь.

- Ага, а пока желательно выбраться из этой.

Я сообразила, что все это время слышу его. Пламя. Я отняла ладони от лица и увидела ярко-оранжевые отсветы, колышущиеся на полу, стенах и потолке фойе, в пятнадцати-двадцати метрах от нас. Дым валил пышными клубами, казалось, образуя непреодолимое препятствие.

Зал торжеств превратился в пылающий трещащий ад. Жар бил в лицо, от дыма слезились глаза. Огонь полз по мраморной плитке, словно это была сухая трава. Стоп, по мраморной плитке?

- НАЗАД! – не своим голосом заорал Эдуард, стараясь перекричать ревущее пламя. – ЗЕРНО ГОРИТ!

Спотыкаясь, мы рванули обратно. Пламя ревело за нашими спинами, растекаясь по фойе оранжевым приливом. Эдуард дергал за ручки дверей, пока одна из них не распахнулась. Внутри были стулья, помост, витражи. Много стульев и витражей. В похожей комнате перерезали горло Пушистому Хвосту.

Схватив стул, Артур швырнул его в витраж. Стекло с шуршанием посыпалось на паркет. Стащив с одного из стульев чехол, Эдуард обмотал его вокруг руки и принялся счищать с рамы разноцветные осколки.

Расстояние до земли не превышало двух метров, но и они дались мне нелегко. Я шмякнулась на хрустящую от инея траву, ноги одеревенели от падения. Лицо Софии было темным от копоти, испуганным и в то же время решительным. Сомневаюсь, что я выглядела также. Потому что, бьюсь об заклад, я выглядела значительно хуже. Черноволосая девушка обвила меня за талию и помогла подняться на ноги.

Я споткнулась и упала, содрав ладони о вымощенную плиткой дорожку. Тогда Эдуард поднял меня на руки и понес. Я не возражала, ощущая, как усталость гранитным камнем придавливает сверху.

Через его плечо, не веря своим глазам, я таращилась на Церковь механизированных. Церковь стонала. Столбы дыма поднимались в ночное небо, выделяясь на его фоне серыми громоздкими аппликациями.

Возле входа на территорию Церкви толпились люди. Здесь были как зеваки, любители хлеба и зрелищ, так и покашливающие, с черными лицами и загубленными вечерними туалетами, гости вечеринки. Вечеринки, которая стала горячим событием уходящего года. В буквальном смысле горячим.

Пожарные топтались возле мигающей пожарной машины. Не похоже, чтобы они спешили тушить пожар. Эдуард сказал, что это горит зерно. Что-то подсказывало мне, что здесь не обошлось без Уна Бомбера.

Здесь также были две машины милиции и две «скорые». Возле одной из «скорых» стоял Кирилл – ага, взмыленный, напряженный, с темным от дыма и адреналина лицом Кирилл возле чистенькой, беленькой, как яичная скорлупа, машины. Эдуард опустил меня, и я, не чувствуя под собой земли, кинулась к «скорой».

Влад лежал на носилках, на нем была маска кислородного дыхания, и врач как раз вводила ему в вену иглу. Крови было много.

Я зажала рот ладонью, слезы сдавили горло.

- Девушка, сюда нельзя!

- Он мой брат! – сама не своя, завопила я женщине в халате. Она нахмурилась, но кивнула – сдержанный, профессиональный кивок.

Я влезла в «скорую» и села рядом с носилками. Меня больше не тревожили ни Человек-Цыпленок, ни Уна Бомбер, ни пылающая Церковь механизированных. На меня словно надели шоры, и все, что я видела, о чем думала, - Влад.

- Как он? – спросила я.

- Состояние тяжелое.

Это было все, что она мне сказала.

- Мы подъедем в больницу, - сказал Эдуард.

Они вчетвером – он, Артур, Кирилл и София – стояли у «скорой», пока дверцы не захлопнули, двигатель не заурчал, и машина не тронулась в места. Их лица стали отдалятся; красно-синий отсвет мигалок делал их похожими на картонные маски. Весь мир вдруг стал для меня картонной декорацией. Все, что было реально, так это машина «скорой помощи», с воем несущаяся по пылающим от праздничной иллюминации улицам Порога.

35

Влада готовили к операции. Он потерял чертовски много крови, и я настояла на том, чтобы стать донором. Мою идею восприняли со скептицизмом. Но проблема, как оказалось, была не в том, что я коматозник. Да, врачи знали – я сказала им об этом первым делом, - кто я, причем, на них не произвело впечатления ни то, кем я являюсь по паспорту, ни то, кем стала благодаря зерну.

Проблема была в том, что я еле стояла на ногах. Чтобы доказать обратное, я стала хрипло орать и пригрозила перевернуть все отделение вверх дном, если мне немедленно не всадят иглу в вену.

Как только иглу вытащили из моей руки, я села, свесила ноги с кушетки и попыталась встать. Пол вывернулся из-под ног, словно палуба при качке корабля.

- Ну что вы, в самом деле, Маргарита! – негодующе воскликнула седовласый доктор. Под ее глазами были тени усталости. Она поддержала меня, усадила обратно на кушетку и заставила лечь. – Давайте без геройства! Мало мне работы, что ли, чтобы и вас еще приводить в чувство?

Ловко проделав всю нужную работу, она вихрем унеслась из палаты с пакетом моей крови. Как же восхитительно это звучит – с пакетом моей крови!

Как только за доктором захлопнулась дверь, я отбросила воняющую спиртом ватку. Лежала, крепко зажмурившись. А где-то там, среди переплетения белых коридоров, возможно, сейчас умирает мой брат…

Зерно бы поставило его на ноги за считанные часы. Даже шрама не осталось бы. Он бы стал коматозником. Загвоздка в том, что я знала Владислава Палисси как облупленного. Он бы не хотел себе такой судьбы.

Но что, если я приняла неверное решение? Что, если надо было в первую очередь думать о спасении его самого, нежели его чертовых убеждений? Что, если он умрет? Это будет моей виной и только моей. Выходит, я настолько люблю его, что поставила его жизнь под угрозу. И теперь она висит на волоске.

В палату кто-то вошел, я услышала шорох подошв и одежды. Тремя секундами позже София села в моих ногах. Эдуард придвинул к кушетке стул и опустился на него. Оба выглядели значительно лучше, чем час назад. София подобрала волосы, ее лицо было умытым, будто звезды после дождя, без намека на гарь и косметику. Левая половина лица, однако, выглядела отнюдь не здоровой – вспухшей и посеревшей. Челку она заколола, и были видны черные, выразительные брови. Она сжала мою руку, и я сжала ее в ответ.

Я обратила внимание, что на девушке черные мокасины. Ну да, ведь туфли на каблуках она оставила в бункере Церкви. В принципе, вспоминая себя, бредущей босиком по снегу, дискомфорта как такового не наблюдается, но и приятного мало. София может ходить босиком хоть круглый год. Но мы же в цивилизованном обществе живем, так? Плюс, косые взгляды раздражают.

Мне надо было отвлечься, не думать о том, что мой мир может вот-вот рухнуть…

- Догадываешься, что сейчас услышишь? – спросила я у Софии.

Горло саднило, на моей шее уже проступили синюшные отпечатки пальцев Чак-Чака. В отличие от Эдуарда и Софии, я все еще была в гари, моя майка была грязной, тут и там в засохших пятнах крови. Чувствовала я себя препаршиво.

Черная бровь Софии взлетела вверх:

- Неужели я срубила сотку?

- Спасибо, София.

Она улыбнулась и слегка кивнула. Я улыбнулась в ответ.

- Рита, - Эдуард подался ко мне, его лицо было серьезным и собранным, - с Владом все будет в порядке. Слышишь? Главный хирург дает обнадеживающие прогнозы.

- Я не вынесу, если он…

- Нет. Не говори это.

- Не буду.

- Он поправится, вот увидишь. Ты правильно сделала, что тогда остановила меня. Идея с зерном была, по меньшей мере, необдуманной. Влад бы голову мне оторвал, проснись он коматозником, - Эдуард улыбнулся уголком рта, от чего улыбка вышла печальной.

Я стиснула зубы и шумно вдохнула через нос.

- Эта была здравая идея. Потому что все лучше, чем, если он вообще не проснется.

- Рита…

- Прекрати. Ты знаешь, о чем я. Коматозник, не коматозник. Какая к чертям собачьим разница? Смирился бы. А так сходи теперь с ума, жди, пока они там копаются в нем… Обнадеживающие прогнозы, значит? В него стреляли, проклятие! Гребаные обнадеживающие прогнозы! – Мой голос сорвался.

Отвернувшись, я уперлась лбом в стену.

Где-то, возможно, в одной из палат, работал телевизор, бормотание вперемешку со смехом и музыкой действовало на нервы. По коридору то и дело кто-то проходил, звук шагов то приближался, то затихал вдали.

- Есть какие-то новости о Человеке-Цыпленке? – спросила я.

- Нет. Впрочем, как и о Бомбере.

- Как думаешь, мог Бомбер организовал пожар?

- Не исключено. Когда ты уехала, я переговорил с пожарными и с милицией. Они уверены, что это было зерно-поджигатель. Большая редкость. Мгновенная цепная реакция. Огонь катится как зараза. Горит абсолютно все. Это мощные, опасные зерна. Понятия не имею, как оно попало в руки к Уна Бомберу. Так или иначе, Бомбер – если это все же был он, - позаботился об определении четких границ пожара. Зерно-поджигатель на раз плюнуть может сожрать полгорода.

Я похолодела, и некоторое время молчала, переваривая услышанное.

- Жаль, что Человеку-Цыпленку удалось унести ноги. Так бы Бомбер приготовил нам цыпленка по-новогоднему.

- Кстати, о еде, - подала голос София. – Тебе надо перекусить.

- Я не хочу.

- То, что коматозный организм быстрее восстанавливает себя, еще не значит, что надо пустить все на самотек. Ты только что сдавала кровь. Если не хочешь, чтобы, когда Влад проснется, на месте своей сестры он увидел бледную поганку, тебе придется сейчас поесть.

София по-деловому встала и оправила джинсы. Да, нам всем не помешает душ и стирка.

- Я сбегаю в кафетерий. Что будешь?

Я вздохнула:

- Кофе. А к кофе – пачку сигарет.

- Гениально.

- Ты собираешься оставить меня наедине с Эдуардом, - заметила я, когда девушка была в дверях. – Как ты себя чувствуешь, София?

Черноволосая обернулась:

- Сегодня ночь сюрпризов, не правда ли, Палисси?

И ушла, оставив нас с Эдуардом наедине. Воистину сюрприз.

Медленно, без резких движений, я села и спустила ноги на пол. Голова кружилась, но уже не так сильно. Хорошая новость заключалась в том, что мне больше не хотелось стравить. Привкус желчи на корне языка, однако, никуда не делся.

- Кстати, уже можно поздравлять с Новым годом? – спросила я.

- Вот уже как, - он посмотрел на часы, - сорок шесть минут можно.

- Тогда с Новым годом.

- Тебя тоже.

- Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь. Надеюсь, врут.

Мы переглянулись и обменялись слабыми улыбками.

- Где Артур и Кирилл?

- В «Ананасах в шампанском».

- Даже не знаю, как отблагодарить вас всех.

- Ты уже отблагодарила. Тем, что осталась жива.

- Не спеши радоваться, - я фыркнула. – Человек-Цыпленок наверняка захочет исправить это досадное обстоятельство. Тогда, в Церкви, я чувствовала нашу связь. Так, будто мы скованы одной цепью… - Я прислушалась к своим внутренним ощущениям. – И сейчас чувствую это. Цепь. Бьюсь об заклад, и он ее чувствует. Не хватает Бомбера третьим, угу.

- Да уж, - подтвердил Эдуард с бесстрастным выражением на лице.

- Так что радуйся, что твое зерно без всяких идущих в комплекте чертовых буков «А».

Хотя выражение лица Эдуарда не изменилось, в его голосе появились доселе отсутствующие поддразнивающие нотки:

- Выходит, у тебя теперь есть шанс стать большим боссом всех коматозников Порога?

Меня это озадачило лишь на секунду.

- Нет, - категорично отрезала я и нахмурилась, пытаясь дословно вспомнить то, что рассказывал мне Бомбер в «Ананасах». – Бомбер говорил, что все, что окружает нас, на Границе всего сущего имеет аналогию, и зерна не исключения. Что, благодаря зерну «А», я соответствую какой-то важной точке на Границе… Но если дерьмо категории «А» Цыпленка тоже соответствует некой важной точке на Границе, почему он допустил, чтобы сгорел его курятник? Значит, не такой уж он и крутой мужик. Или же просто не все знает о своих способностях. Скорее всего, второе. Что он умеет, так это тяпать за цепь, которая связывает нас с ним, да пугать такими мордоворотами, как Чак-Чак. Типичный высокомерный хрен. Кто знает о возможностях зерна «А», так это Бомбер, - добавила я тихо.

Мы провели в молчании минуты две.

Может ли зерно «А» подчинить себе другие, рядовые зерна? Не этого ли хочет Уна Бомбер? К этому ли шел Человек-Цыпленок? Под ним, в конце концов, был весь зерновой бизнес Порога, а это уже неплохой старт; Церковь механизированных была его любимым кукольным домиком. А теперь, когда ее не стало, когда…

- Пожар уничтожил все легальные зерна.

- Многое, - уточнил Эдуард, - но не все. Какое-то время в Пороге не будет притока новых коматозников. Легальных, я имею в виду.

- И свежей цып-жратвы. Хотя нет. «Фермы», как и «Фонд», не пропадут. Это его долгоиграющие детища. Его образ святоши имеет хорошую крышку.

Я подумала об Эмме – пернатой девочке. Что будет с ней?.. Ничего, черт возьми, с ней не будет! Судя по продажам цып-синтетики, птичка в платьице принцессы обеспечена на долгие годы, естественно, при условии, что Человек-Цыпленок скоро станет сотней неприятных воспоминаний и одним-единственным трупом. Я снова прислушалась к своим ощущениям. Действительно ли я чувствовала Цыпленка? Или это уже был кто-то другой? Бомбер, например.

Еще пару минут в палате царила тишина. Телевизор вперемешку выплевывал какую-то жизнеутверждающую песню и аплодисменты. Новогодний огонек? Что-то в этом роде.

- Бомбер знает гораздо больше, чем рассказал мне, - сказала я. – Я уверена, он получит то, что хочет. Сегодня. Возможно, уже получил. Как – не спрашивай, я не знаю. Его целью был Человек-Цыпленок, у него на Цыпленка свои планы, иначе, думаю, он бы давно нашел, как вытащить проглоченное зерно из меня и умыть руки…

- Не думаю, что это возможно. Вытащить из кого-то проглоченное зерно. Видишь ли, зерно…

- Эдуард, Бомбер чертовски опасный тип. Он поджег Церковь. У него было, как ты говоришь, это редкое зерно-поджигатель. Он угрожал мне, и это не было пустым звуком. Он получит свое. Более того, проглотив зерно «А», не станет скрывать этот факт, как Человек-Цыпленок. Если он знает, - я сглотнула, - как подчинить себе рядовые зерна, он это сделает. Вероятность того, что в Пороге появится новый поганец, зашкаливает.

- А ты?

- А что я? Я – нейтральная сторона. Бомбер знает мою позицию, знает, что я не стану вмешиваться в его грязные делишки. Именно поэтому он для меня не угроза. А я – для него.

В коридоре послышался топот шагов, открылась дверь и двое мужчин в халатах ввели в палату парня с перемотанной головой. Его голова походила на голову снеговика. За бедолагой по пятам следовала молодая женщина с перекошенным от волнения лицом.

- Прошу прощения… - начал было санитар.

- Считайте, нас уже нет.

Эдуард рукой обвил меня за талию и вывел в коридор. Даже не смотря на то, что мы оба были грязные, в засохшей крови и пахли отнюдь не миндальными пирожными, он все равно выглядел как полубог. Его осанке мог позавидовать любой морской офицер.

- Куда пойдем? – спросила я.

- Пожалуй, тебе следует…

- Черта с два! Я не уеду, пока состояние Влада не нормализуется. Это не обговаривается, Эдуард.

Он вздохнул:

- Тогда – не первый этаж.

- Вот вы где!

София догнала нас. В ее руках было два белых пищевых контейнера. На верхнем контейнере стояли две пластиковые чашки с кофе, и пакетик с апельсиновым соком. Ни капельки кофе не выплеснулось, пока она шла.

Мы расположились на одном из диванов. Не смотря на максимально приближенную к домашнему очагу атмосферу, я ни на секунду не забывала, где нахожусь.

Здесь все пахло больницей: каждая подушка, каждая страница в сваленном кучей на журнальном столике глянце, каждый листок растущего в кадке розового куста пропитались запахом больницы. Даже украшенная «дождиком», гирляндами и пузатыми шарами елка словно бы несла на себе штамп: «Да, приятель, это все еще больница!»

Я почти не чувствовала вкуса еды. Что было в контейнерах? Картофель, отбивная, салат, брокколи и кусок подгоревшей запеканки («новогоднего пирога», как сказала София). Еда горячими кусками проваливалась по пищеводу в желудок, принося насыщение, но не удовольствие.

Не у кого ни спрашивая, я закурила. Ко мне тут же подбежали и велели немедленно потушить сигарету. Тогда я вышла на крыльцо, села на лавку и курила, пока Эдуард не затащил меня внутрь, в тепло. Спрашивается, какая теперь к черту разница, тепло, не тепло, когда я коматозник? На мою ругань он не отреагировал.

Стрелка на больших белых часах ползла медленно, издевательски медленно.

София листала журнал, Эдуард сидел с закрытыми глазами, я же свернулась клубочком на другой половине дивана и пялилась в беззвучно работающий телевизор. Праздничный концерт, шампанское рекой, бенгальские огни, конфетти, двое кривляющихся ведущих, весь певчий бомонд страны за круглыми столиками. Крупный план – улыбающаяся Примадонна поднимает бокал…

Что-то холодное коснулось моего лица. Я отозвалась на это прикосновение и открыла глаза. Эдуард. Он убрал волосы с моего лица. Под глазами у него были синяки, лицо осунулось, морщины, казалось, углубились. Меня как кипятком ошпарило. Я резко села на диване, из-за чего окружающая действительность протестующе выгнулась и начала медленно закручиваться спиралью.

- Который час? О нет. Влад! Что с ним?

- Тише, Софию разбудишь. Влад в послеоперационной. Доктора довольны. Его состояние стабилизировалось.

Я некоторое время смотрела на Эдуарда, а потом накрыла ладонями лицо и разрыдалась.

36

Небо посветлело на два тона, но звезды оставались такими же яркими. Если небо не запрудят тучи, можно будет полюбоваться рассветом.

Владислав открыл глаза и кривовато улыбнулся. Он попытался поднять руку и махнуть, но я шикнула на него. Все равно он бы не смог. Он был слишком слаб даже для того, чтобы махнуть рукой.

- Привет, - стараясь не шуметь, я пододвинула к его кровати стул, села и кончиками пальцев коснулась его руки. – Как дела?

Он облизал нижнюю губу, его улыбка стала на миллиметр шире. Он был очень бледен, его кожа имела нездоровый пепельный оттенок. Глаза с поволокой. Но это был Влад, мой Влад. Живой Влад.

- Привет. Уже хорошо, ведь ты рядом, - ответил он. – Живот, правда, болит. Я что, съел что-то не то?

Это у Владислава такой юмор.

Я погладила брата по голове:

- Ничего, скоро все пройдет.

- А как моя сестра поживает?

- Хорошо. Ведь ты рядом.

Влад в упор посмотрел на меня. Он всегда лучше меня умел играть в гляделки. Я первой отвела глаза.

- Рита, это был очень необдуманный поступок с твоей стороны. Соваться в место лежанки зверя. Тебя могли ранить…

- За вами, парниша, нужен глаз да глаз.

Он не улыбнулся:

- Рита, я все знаю.

- Ты о чем?

- У меня не было основания не поверить ему. Когда тебя не собираются долго держать среди живых, тебе начинают говорить правду. Он назвался Стефаном. Он сказал, что ты коматозник.

Я знала, что хочет услышать Влад. Любопытно, но мой голос даже не дрогнул:

- Он сказал правду. Ты ненавидишь меня?

- Рита, - брат прикрыл глаза и поморщился, - пожалуйста, вот только не начинай плести чушь, чем наверняка добьешь меня.

- Влад…

- И каково это?

- Что?

Он открыл глаза и выразительно посмотрел на меня:

- Каково быть коматозником?

И знаете что? Я ответила:

- Ну… я могу щеголять в майке в пятнадцатиградусный мороз и не замерзну. Влад, - я придвинулась к нему, сжала его руку и заглянула ему в лицо, - клянусь, я все та же.

- Нет. Не та. – Закружилась голова, когда он шепотом добавил: - Ты стала морозоустойчивой.

- Это было ничуть не смешно, - процедила я.

Перед внутренним взором мелькали видения, в которых Влад съедает очередную порцию горькой правды. Кому понравится, узнай он, что его сестре стреляли в голову? Но рано или поздно придется все рассказать.

- Конечно, не смешно, - согласился он. – Ты могла рассказать мне обо всем, и не говори, что у тебя не было возможности.

- Я боялась твоей реакции. И все еще боюсь ее.

- О какой реакции может быть речь? Да я пальцами с трудом могу пошевелить!

- Влад, мне так жаль!

- Жалко у пчелки, - проворчал брат, морщась, когда я принялась расцеловывать его.

- Прости, прости, тебе больно?

- Терпимо. Ладно, если хочешь, - Влад деланно снисходительно вздохнул и закатил глаза, - можешь продолжать. Чмокнешь меня в нос?

Я запечатала поцелуй на кончике его носа.

- Я не уберег тебя, Рита, - сказал он внезапно потяжелевшим голосом, и я отодвинулась от него. – Я никогда не прощу себе этого.

- Знакомая пластинка. Именно этим я всю ночь пилила Эдуарда и Софию.

- Они тоже здесь?

- А как же. Ты у нас главный нарушитель спокойствия. – Я подумала и добавила: - И главный подарок на Новый год.

Верхушки тополей, похожие на рыбьи скелеты, заметали небо, будто хотели соскрести с него все звезды. Молодой месяц со свитой из облаков важно плыл к горизонту.

Мы молчали, глядя друг на друга. Рука об руку с таким молчанием обычно идет неловкость и напряжение. Но, ни первого, ни второго в протянувшейся между нами тишине не ощущалось. Никогда не ощущалось. Влад первым заговорил:

- Тебе пригодилось то, чему я тебя научил?

Что толку скрывать?

- Да. В одного стреляла. Второго честно хотела пристрелить, но, в конце концов, его прикончил идущий по моему следу призрачный киллер.

Я наклонила голову и кончиками пальцев взялась за седую прядь волос. Взглянув на окаменевшего Влада, я пожала плечами с видом «дерьмо случается».

- Расскажи подробнее, - процедил брат.

- А, - я отмахнулась. – Все завязано на «Темной стороне». Скоро ты узнаешь всю историю от и до, причем, у тебя будет широкий выбор источников информации. Надеюсь, ты обратишься к тому, который сидит перед тобой.

Несомненно, Влада ожидали еще много насыщенных открытиями минут. Громову повезло, что брат будет некоторое время не в кондиции: у засранца будет время сделать заказ на собственные похороны.

- Рита.

- Черт возьми, не сейчас, о’кей? В конце концов, ты разозлишься, и мне придется звать кого-то, чтобы вкололи тебе успокоительного.

- Ты оскорбительно низкого обо мне мнения.

Я поправила ему подушку.

- Но, заметь, не смотря на это, я все равно люблю тебя.

- И я люблю тебя.

Атмосфера перемирия, любви и заботы растеклась в воздухе. Я наслаждалась каждым мгновением спокойствия.

Я решила для себя, что не расскажу ему об Агнии – о том, что она сотворила по отношению ко мне. Что узнала от Быка. Я не держала на нее зла, каким бы отвратительным не был ее поступок. Думая о ней, я испытывала щемящую боль в области груди. Но эта боль была без слез. Я не буду оплакивать ее. Знаете, я простила ее. И отпустила. Куда бы теперь ни привел ее путь… Я знала, что не буду это выяснять.

В палату постучали.

- Можно? – поинтересовался из-за двери Эдуард.

София вошла следом. Она еле перла огромный букет роз. Не удивлюсь, если букет был тяжелее меня. Черт, где они выдрали розы в такое время? Она коротко улыбнулась Владу, блеснув жемчужными зубами, и потупила взгляд.

- Как на похороны, - заметил брат.

- Язык прикуси, - прошипела я. – Если бы не смягчающие обстоятельства, я бы непременно влепила тебе хороший подзатыльник за эти слова.

Широченные улыбки синхронно расползлись по лицам обоих мужчин.

- На самом деле, я не против подзатыльника, - заметил Влад. Ямочки на щеках придавали ему невинный вид. – Надеюсь, Эдуард тоже не будет против, когда я буду откручивать ему голову. Эд, - в голосе брата появились рычащие нотки, - ты мой суфлер, пока меня нет в Пороге, и ты тоже не уберег эту проблемную женщину от проблем.

Ну вот, начинается.

Эдуард покачал головой, и полными грусти глазами взглянул на меня:

- Что я тебе говорил? Ты на очереди.

- Не-а. Мне он не грозился ничего открутить. У нас, видишь ли, момент счастливого воссоединения. Я его любимая сестра.

- А я его лучший друг.

- Увы, я все еще бью тебя по всем статьям.

- Знаю.

Мы дружно захихикали. Эдуард? Да захихикал? Воистину удивительное утро.

- Вообще-то в этом нет ничего смешного, - заметил Влад с все еще играющей на лице легкой, как бриз, улыбкой. – Я привык держать свое слово.

- Брось, ты не настолько трудолюбив, чтобы скручивать головы направо и налево. К тому же, это потребует огромных затрат энергии. А ты сейчас и стакан воды поднять не сможешь.

- Спасибо, сестренка. Люди любят выглядеть глупо. Я тоже люблю. – И он посмотрел в сторону Софии. Черноволосая хихикнула. И она туда же?

Минут через десять в палату вошла доктор и выставила нас за двери. Никто не возражал – Владу нужно было отдыхать и набираться сил.

- Софии понравился Влад, - сказал Эдуард, закрывая за мной дверь.

Черноволосая метнула в него свирепый взгляд.

- Только учти, София, - я позевала и не потрудилась прикрыть рот ладонью, - он настоит на том, чтобы первого ребенка, если это будет мальчик, назвать Тимофеем. В честь нашего дедушки. Не спорь с ним, запомнила? Нервы целее будут.

София долгие пять секунд поочередно всматривалась в наши лица, а потом поджала губы и рявкнула:

- Да ну вас!

Глядя вслед уносящейся по коридору девушке, я задумчиво произнесла:

- Она без шансов. Влад не парень, а ходячее Обаяние. Они ведь прежде не встречались, так?

- Нет.

- Ладно, говорливый ты наш, - я остановилась, чтобы позевать. Зевота раздирала рот. Тело ныло, как если бы меня атаковала стая обезьян. – Когда там нам разрешили навестить Влада?

- В десять утра.

- То есть у нас есть четыре с половиной часа.

Эдуард улыбнулся уголками губ:

- Душ, сон и обратно?

Я улыбнулась в ответ и взяла его под руку.

- Именно в таком порядке.

Воистину, наша жизнь как лотерея – не знаешь, когда сорвешь Джек-Пот. В день Большого Выигрыша у вас нет и тени предчувствия, что это должно произойти. В это утро, первого января, у меня действительно не было никакого предчувствия. Зато было знание, наполняющее меня до краев. Я знала, что, переступив порог, выиграла больше, чем жизнь.

Content

Павлик Анастасия Зерно А