Джон Хэлдон

История Византии

ОТ АВТОРА

В работу над настоящим изданием тем или иным образом внесли свой вклад многие мои друзья и коллеги по византиноведению, а также специалисты в других областях. Особенным образом следует выделить студентов, которым я имею удовольствие читать этот курс уже двадцать лет, поскольку эта книга адресована в первую очередь именно им, а также той части широкой публики, которую интересует нечто большее, чем романтизированная политическая история Византийской империи или каталог произведений ее искусства. Я хочу поблагодарить всех этих людей, особенно Джеймса и Розмари Моррис, которые прочли рукопись и сделали целый ряд ценных замечаний. И если я не сумел внести все поправки, то лишь благодаря нехватке времени и ограничениям, наложенным издателями на объем книги. Особую же благодарность я хочу выразить Энтони Брайеру, который впервые пробудил у меня интерес к Византии. Он всегда стремился пропагандировать историю Византии перед самой широкой аудиторией, и эта моя работа служит поставленной им цели и одновременно является данью уважения к его трудам. Большое спасибо Давиду Тернеру, предоставившему свой дом в Греции в мое распоряжение на заключительном этапе работы; Генри Баглаесу за составление превосходных карт и схем; Грэхему Норри за фотографические работы.

Бирмингем, март 2000

ПРОБЛЕМЫ ТРАНСЛИТЕРАЦИИ

Такого рода вступительные замечания делаются практически во всех книгах по византиноведению, поскольку греческие имена и термины различным образом произносятся и записываются в разных используемых системах. Я предпочел транслитерировать греческие термины самым простым и буквальным способом, без указания макронов при употреблении долгих гласных (то есть здесь не будет букв «к» и «ф»), и фонетической передачи некоторых букв, то есть буква «б» будет обозначать звук «б», а не «в». В ряде случаев учтено принятое в большинстве работ написание имен собственных, например написание «Салоники», а не «Фессалоники».

Следует также отметить и то, что греческий язык стал доминирующим языком государства и культуры в конце VI — начале VII в., а до этого такую роль играли и греческий, и латинский язык. Равным образом странно как латинизировать средневековые греческие имена, так и эллинизировать ранние латинские имена и названия, вызывая тем самым путаницу. Поэтому нам пришлось пойти на компромиссный вариант. Имена и термины представлены нами в латинизированной форме до 600 г. н. э., после чего используется эллинизированный вариант. Решение это в известном смысле противоречиво, однако лучшего мы не нашли. Я старался также использовать существующую стандартную терминологию там, где это возможно (например, Константин, а не Константинос).

ВВЕДЕНИЕ

Название «Византия» представляет собой удобную условность, придуманную в XVII столетии французскими учеными для обозначения Восточной Римской империи начиная с V–VI вв. н. э. Константинополь был основан в 330 г. н. э. на месте древнего города Византия (прежней мегарской колонии). Константинополем, «Городом Константина», назвал его в свою честь первый христианский император. Он намеревался таким образом создать новый стратегический центр Римской империи, а также отмежеваться от государственных деятелей предыдущей эпохи. В середине V в. западные области Римской империи, по сути, уже вступили в процесс распада, результатом которого явилось появление на ее бывшей территории варварских королевств франкского, остготского, вестготского, бургундского, в то время как эти перемены не затронули восточные области державы. Вопрос о конце позднеримской эпохи и начале собственно византийского времени является предметом разногласий. Одни прибегают к термину «византийский» в отношении восточных областей Римской империи начиная с 320–330-х гг., то есть с правления Константина I, другие с конца V–VI вв., а именно с правления Юстиниана (527–565). Но в обоих случаях термин «византийский» законным образом охватывает время, следующее за позднеримским периодом, и используется для описания политической истории, общества и культуры средневековой Римской империи вплоть до ее падения в результате турецкого завоевания в XV в.

Сами византийцы называли себя «римлянами» (ромеями), и если они пользовались словами «византийский» или «Византия», то оно применялось ими (иллюстрируя связь, которую ученые византийцы видели между собственной культурой и культурой Древнего мира) для обозначения столицы империи — Константинополя, древнего Византия. Основными характеристиками этой культуры был ее христианский характер, греческий язык в качестве государственного, правящая элита и политическая идеология, основанная на тождестве христианской Римской империи Константина Великого. Куда более существенно то, что с точки зрения культурной самоидентификации грамотная византийская элита начиная с конца VIII–IX столетий видела свои корни уходящими в позднеримский мир и рассматривала классическое научное и литературное наследие — естественно, в приемлемой христианской трактовке — как свое собственное. Указанная элита пользовалась этим культурным наследием, чтобы подчеркнуть свое отличие от иноземцев, варваров и чужаков — с одной стороны, а в рамках византийского общества — от полуграмотного или вовсе необразованного простонародья города и деревни.

Византия представляла собой общество контрастов: провинциальное крестьянство, производившее сельскохозяйственную продукцию, составляло до 90 % всего населения страны на протяжении всей ее истории. С ним соседствовали несколько крупных городских центров. Константинополь — мать городов, второй Рим, резиденция императоров, средоточие грамотности и элитной культуры — намного превосходил все остальные города. В Византийской империи существовал разветвленный государственный механизм со сложной фискальной системой, которая поддерживала армию, флот, государственную бюрократию. Этот механизм позволил сохранить позднеантичное по форме государство вплоть до позднего Средневековья. Это государство было также цитаделью христианской православной церкви и с IX в. превратилось в центр христианского культурного сообщества, простиравшегося от Балкан до русских княжеств. В империи существовала стройная политико-идеологическая система, при которой император, самодержавный правитель, считался помазанником Божиим и должен был поддерживать порядок и гармонию в царстве земном, взяв за образец Царство Небесное. Как следствие, религиозные ритуалы играли ключевую роль как при царском дворе, — что воспринималось как образец для всего общества и для варварского мира, — так в византийском понимании мира. Императоры считались наместниками Бога, но император мог оказаться низвергнутым, и удачливый узурпатор должен был иметь на то произволение Божье (даже если народ при этом не в силах был понять логику Божьего выбора), без которого не мог надеяться на успех. Если Господь избирал дурного правителя, это обстоятельство, подобно, например, стихийным бедствиям или военным поражениям, обычно расценивались как данный Богом знак — обыкновенно как свидетельство Его гнева. А в записанном в VII в. повествовании рассказывается, что настоятель расположенного близ Константинополя монастыря видел сон, в котором ему представилась возможность спросить Бога о том, все ли правители и тираны назначаются по Божественному усмотрению. Он получил утвердительный ответ. «Тогда почему же, о Господи, — спросил настоятель, — ты послал злого тирана Фоку править ромеями?» «Потому, что не смог отыскать худшего», — прозвучал ответ.

Эпидемии, землетрясения, войны, кометы и т. д. расценивались как часть взаимоотношений между жителями земли и небесами и воспринимались соответствующим образом. Стихийные бедствия, как и политические смуты, рассматривались как данные свыше указания на то, что избранный народ — ромеи — уклонились от правильного пути и должны на него возвратиться. В подобных случаях обычно искали причины случившегося, а также — козлов отпущения. Эти мотивы лежали в основе многих имперских начинаний, даже если они были вызваны к жизни объективно действующими долговременными социально-экономическими факторами. Отсюда же следовало и давление на православие («правую веру», то есть правильное толкование Писания и трудов Отцов Церкви). Поэтому многие религиозно-политические конфликты в рамках византийского мира, или конфликты между византийской церковью или правительством и папством, начинались с разногласий по поводу того, приемлема ли конкретная имперская стратегия с точки зрения православия.

Принимая во внимание долгую историю этого государства, неудивительно, что за это время произошли весьма значительные изменения и в государственной организации, и в социальных и культурных ценностях. Поэтому, хотя наличие достаточного количества общих черт и особенностей позволяет пользоваться одним и тем же термином применительно ко всему общественно-экономическому образованию, во многих отношениях государство и общество XV в. очень мало напоминало то, что существовало в VI в. В особенности это справедливо для общественно-экономических отношений в византийском обществе и того словарного запаса, с помощью которого они становились понятными; в еще большей степени это относится к ряду ключевых государственных институтов.

Вот что писал в 1869 г. историк Уильям Ликки:

«Что касается Византийской империи, то общий приговор заключается в том, что она представляет собой без единственного исключения самый низменный и никчемной образец, который когда-либо принимала цивилизация. Ни одна иная достаточно долго просуществовавшая цивилизация не была в такой мере лишена всех признаков и элементов величия, и ни к одной из них не приложим с такой точностью эпитет посредственная. История этой империи являет монотонное повествование об интригах духовенства, евнухов, женщин… об отравлениях, заговорах и неблагодарности, ставшей обычным делом» (W. E. Lecky. A History of European Morals from Augustus to Charlemagne. L. 1869,11, 13–14).

Подобное представление, превосходно иллюстрирующее нравы и предрассудки викторианской эпохи, оказалось удивительно живучим. Действительно, оно сохраняется в популярных представлениях о византийском мире, сочетающем викторианскую мораль с предрассудками крестоносцев, и в употреблении прилагательного «византийский» в отрицательном смысле. Некоторые современные авторы — по большей части непрофессиональные историки — осознанно или нет, вносят эти предрассудки в мир современной науки если не представлением о «продажности» византийского двора, то путем создания особого романтического и «восточного» образа Византии, что едва ли приближает нас к пониманию действительной природы византийского общества и цивилизации. В свете свидетельств письменных и археологических источников оказывается, что византийский двор был не более развращен, жесток или подвержен заговорам, чем любой средневековый двор Запада или Востока. Однако потребовалось длительное время, чтобы избавиться от упомянутых ошибочных представлений. Особенно подвержены им оказались историки, работавшие в рамках западноевропейской традиции, благодаря евроцентристской пропаганде, возникшей в XVII–XVIII вв. с присущей им идеологией национализма и рационализма, рамках этого направления западно- и североевропейской культуре приписывались целостность, чувство чести и осмысленность, будто бы утраченные византийским миром (как и исламским Востоком).

Как и другие государства, Восточная Римская империя на протяжении своего существования боролась за сохранение территориальной целостности. Величайшую ее проблему составляло само географическое положение, так как Византия постоянно была окружена потенциальными и реальными врагами. На востоке это была Сасанидская Персия (до 620 г.), затем исламский халифат, наконец, турки — сельджуки и оттоманы; на севере — различные переселявшиеся племена славян (VI–VII вв.) и кочевые народы (авары, булгары, хазары, венгры (мадьяры) и др.); в западном прибрежном районе Балкан — лангобарды, франки, а позднее — сарацины (из Северной Африки и Испании) и норманны (с конца X в. до сер. XII в.). Наконец, с XII в. морские государства Италии также стремились, по возможности, подчинить своему влиянию византийских императоров и территорию империи. Излишне амбициозные (хотя первоначально оказывавшиеся довольно удачными) планы вернуть утраченные имперские земли в сочетании с ограниченной и недостаточно гибкой бюджетной системой стали ключевыми факторами, определившими историю империи. Начиная с XI в. византийская экономика постепенно уступала быстро крепнувшей экономике стран Западной Европы, в особенности государств Италии. Взятие и разграбление крестоносцами Константинополя в 1204 г. в результате Четвертого крестового похода и последующий раздел ее территории между рядом латинских княжеств и Латинской империей ознаменовало закат Византийской империи как влиятельной международной силы. Хотя в 1261 г. Константинополь вновь обрел имперский статус, быстрый рост балканских держав (таких, как Сербия) и турецкая экспансия в Анатолии и впоследствии на Балканах лишали Византию реальных шансов на восстановление своего могущества в регионе. Перед окончательным поглощением империи оттоманским государством она состояла лишь из области, прилегающей к Константинополю, нескольких эгейских островов и южной части греческого Пелопоннеса.

Конечно, история Византии не есть только политическая история. Эволюция византийского общества, экономические преобразования, взаимоотношения между городским центрами и сельскими общинами, постоянно преобразующиеся аппараты государственной фискальной и административной машины, укрепление церковной и монастырской власти — как в экономической, так и в идеологической форме, природа и развитие византийского (ромейского) права, развитие форм и стилей визуального изображения, литературы, искусства, архитектуры и науки — все эти элементы представляют собой часть общей совокупности, именуемой термином «Византия», которую я постараюсь описать на последующих страницах. За описанием, однако, следует и толкование, и я попытаюсь привести достаточно информации, чтобы неподготовленный читатель сумел составить картину, которая охватит направление и ход всей византийской истории, а также предложит соответствующие объяснения. Византийское общество, подобно всякому другому средневековому обществу, характерно тем, что общественные отношения в нем, — основанные на родстве, личном богатстве и власти, контроле над природными и человеческими ресурсами, доступе к политической власти и прочим формам легитимизации, — можно проанализировать с помощью самого тщательного и дотошного изучения источников. В процессе этой работы я постараюсь, с одной стороны, демистифицировать историю Византии, а с другой — показать ее глубокое своеобразие.

Существует множество дорог, позволяющих вступить в мир Византии. На английском языке наиболее доступными являются прекрасная работа Сирила Манго (С. Mango. Byzantium: the Empire of New Rome), а также книга А. Каждана и Дж. Констебля (A. Kazhdan, G. Constable. People and Power in Byzantium. An introduction to modern Byzantine Studies); материал в обеих работах изложен по тематическому принципу и концентрируется преимущественно на концепциях, основанных на изучении материальной культуры Византии. Настоящая краткая работа не может конкурировать с указанными работами как по охвату, так и по подходу к культурной и концептуальной вселенной византийского мира, но дополняет их, предлагая читателю введение в изучение этого сложного социально-культурного явления. Историки Византии посвятили множество томов искусству и литературе страны, истории ее церкви и православной веры, ее культурной эволюции в общем виде. Настоящее исследование едва касается этих вопросов и в еще меньшей степени претендует на сколько-нибудь подробное или полное описание истории византийского мира и его сложной культуры, — недаром большинство современных историков сходятся на том, что эта тема слишком необъятна для одного автора, тем более если ты надеешься выполнить работу на должном уровне. Поэтому я попытался представить с доступной точностью те аспекты проблемы, которые, по моему мнению, могут оказаться наиболее полезными для желающих понять — и узнать больше — о том, как работало византийское государство, какие корни соединяли его с обществом и каким было их взаимное влияние.

Учитывая это, я снабдил каждую из глав списком литературы для дальнейшего чтения, представляющим, по мысли автора, начальную точку для более подробного изучения, предоставив читателю возможность более обстоятельно познакомиться с некоторыми вопросами по более авторитетным трудам. Естественно, каждый историк рассматривает материал под собственным углом зрения, что неминуемо влияет на интерпретацию фактов. Важно понимать подобную перспективу и уметь истолковывать ее. Но важнее всего, чтобы эта работа, основанная на различных источниках, отразила подлинный облик людей, живших в исчезнувшей державе в минувшие времена.

ЧАСТЬ I. ПОСЛЕДНЕЕ ГОСУДАРСТВО АНТИЧНОСТИ

ПРЕОБРАЗОВАНИЕ РИМСКОГО МИРА (ОК. 300–741 гг.)

КОНЕЦ РИМСКИХ ПОРЯДКОВ

В III в. Рим был истерзан гражданскими войнами и вторжениями варваров. Этот кризис сделал необходимыми радикальные изменения как военного, так и гражданского аппарата. Тому сопутствовали несколько факторов. Во-первых, правительству приходилось иметь дело с колоссальной протяженностью имперских границ, простиравшихся от Британии на севере вдоль Рейна и верховий Дуная до севера Балкан и далее до Черного моря: на востоке от Черного моря и Кавказа через Армению, Ирак и Месопотамию до Синайского полуострова. В Африке граница проходила вдоль береговой полосы и к северу от Атласских гор до атлантического побережья и самой западной провинции Тингитании. Даже в мирное время при такой протяженности границ содержание пограничных гарнизонов и войск стоило огромных денег. А в случае войны было бы практически невозможно вести военные действия на два фронта. К несчастью для римлян, именно так и случилось в III столетии. На востоке персидское Сасанидское государство, пришедшее на смену Парфии, с которой Рим поделил в свое время Ирак, бросило вызов римскому господству в этом регионе. На севере переселяющиеся германские племена атаковали границы Рима на Рейне и на Дунае. В результате возросла концентрация войск, подчиненных провинциальным военачальником, а их удаленность от Рима на практике означала, что центральная власть не могла эффективно контролировать ситуацию. Исходившие от солдат требования о выплате жалования и наград ложились тяжким бременем на центральную казну, а поддержка солдатами удачливых полководцев провоцировала восстания, перераставшие в гражданские войны, и множество смут в III столетии создали реальную угрозу самому существованию империи. К концу века, после ряда успешных пограничных войн, удалось восстановить некоторую стабильность, но прежний порядок государственного управления явно исчерпал свои возможности и показал свою несостоятельность.

Так как попытки разрешить эту проблему в рамках прежней системы не давали успеха, то император Диоклетиан попытался найти новое решение. Исходя из огромных размеров Римской империи и сложности организации связи между Римом и пограничными армиями, он решил разделить военное командование между четырьмя большими регионами. Была создана «коллегия» правителей. Она состояла из двух старших императоров — «августов», Диоклетиана на Востоке и Максимиана на Западе; их помощниками стали два младших правителя, «цезаря» — соответственно, Галерий и Констанций. Цезари должны были сменить августов после окончания их правления и также назначить себе в помощь двух цезарей.

Эта тетрархия — власть четырех — первоначально показала свою эффективность; однако новая система расстроилась после того, как Диоклетиан отрекся в 305 г., принудив отречься и своего соправителя, августа Максимиана. Диоклетиан лично определял все основные направления государственной политики, а поскольку тетрархия касалась только военной власти (гражданская оставалась пока единой), то после его отречения склоки между преемниками привели к новой гражданской войне. Сыновья Максимиана, бывшего августа Запада и его цезаря Констанция, были обойдены при назначении новых цезарей. Выбор пал на любимцев Галерия: Севера, назначенного цезарем на Запад к Констанцию, и Максимина Дайя, которого назначил своим цезарем на Востоке сам Галерий. После кончины Констанция находившиеся в Йорке войска провозгласили императором его сына Константина. Но одновременно появился и второй претендент на трон — Максенций, сын Максимиана, поддержанный своим вернувшимся к власти отцом. Ему удалось низложить и казнить Севера. После этого Максенций провозгласил себя августом.

За этим последовали ссора Максенция с Максимианом, союз последнего с Константином, назначение цезарем на Западе Лициния (человека Галерия) и повторное отречение Максимиана. В итоге к 310 г. в империи правили не менее пяти августов. Через два года Константин вступил в союз с Лицинием и разгромил войско Максенция в знаменитой битве у Мальвийского моста, в которой его воины несли на щитах монограмму, состоявшую из первых двух букв имени Христа. Константин считал, что его победа явилась следствием покровительства Христа. Заняв Рим, он разоружил преторианскую гвардию и в 313 г. заключил с Лицинием договор о праве для христиан отныне свободно исповедовать свою религию и о возвращении им собственности, конфискованной во время репрессий при Диоклетиане и Максимине. В том же году Миланский эдикт узаконил этот договор. Однако мир между Константином и Лицинием оказался непрочным. В 323 г. разразилась новая война, но через год Константин одержал победу, низложил Лициния и стал единовластным императором. Империя оставалась единой до конца столетия.

Константин понимал, что реально управлять империей из Рима более невозможно. Он перенес столицу на восток, в старую греческую колонию Византий, назвав его Константинополем. Его стратегическое положение было выгодным, поскольку из новой резиденции император мог держать под контролем и западные, и восточные провинции. Сенат и другие римские центральные государственные институты были перенесены в Константинополь. Город был значительно расширен и обновлен, соорудили новые городские стены, Константин предпринял дорогостоящую реконструкцию новой столицы. Эта реконструкция была начата в 326 г., а в 330 г. было торжественно объявлено об основании нового города.

Константин инициировал ряд важных реформ военной и гражданской структур империи. Прежня налоговая система была разрушена, и для укрепления финансовой системы государства начали чеканить солид, новую золотую монету, что способствовало стабилизации государственных финансов. Было проведено разделение военных и гражданских властей и восстановлена центральная администрация. На высшие должности назначили сановников, непосредственно ответственных перед императором. В армии выделены были два основных рода войск — пограничные войска и несколько мобильных боевых армий, находившихся в распоряжении императорского двора и готовых к отражению внешней агрессии. Провинции были разбиты на административные округа для большего удобства административного и фискального управления. К этому следует добавить, что официальное признание христианства и содействие церкви со стороны императорской власти со временем способствовали превращению церкви в могущественную социально-политическую силу Восточной Римской империи. Однако, при всех усилиях императора Константина, обширные размеры империи и значительные различия интересов Востока и Запада объективно способствовали разделению государства. Восток и Запад фактически управлялись разными правителями, хотя система тетрархии уже не возрождалась.

После кончины Константина Великого в 337 г. наследниками имперской власти стали трое его сыновей. Старший, Константин, стал правителем Запада, Констанций правил на Востоке, а младший, Констант, получил центральные провинции — Африку, Италию и Иллирию. Между Константином и Константом существовали напряженные отношения, которые привели к войне в 340 г. Константин потерпел поражение и погиб, после чего Константу достались также и западные области империи. Но из-за недовольства народа и армии в этих регионах Констант в 350 г. был низложен, его место занял полководец варварского происхождения Магненций. Констанций не признал его власть, и Магненций вторгся в Иллирик. Однако в 351 г. Магненций потерпел поражение и бежал в Италию, где, потерпев еще несколько поражений, свел счеты с жизнью. Констанций единолично правил империей до своей кончины в 381 г.

В 355 г. Констанций сделал своего двоюродного брата Юлиана наместником в Галлии, а в 357 г. поручил ему отразить нападение вторгшихся в пределы империи франков и алеманов. После нескольких побед войско провозгласило Юлиана августом. В это время Констанций вел войну против персидского царя Шапура, который в 359 г. вторгся в восточные области империи, и факт провозглашения, возможно, был обусловлен требованием, чтобы Юлиан пришел к нему на помощь со своими лучшими войсками. Юлиан направился на восток, но Констанций скончался прежде, чем они успели встретиться, и завещал свою власть Юлиану. Последний был одаренным полководцем и администратором, но вызвал недовольство части населения и армии, так как возрождал языческие культы и возобновил преследования христиан. Во время персидской кампании 363 г. он был смертельно ранен (возможно, кем-то из своих), и после этого войско провозгласило императором Иовиана, командующего гвардией. Заключив мир с Шапуром, Иовиан вернулся в Константинополь, но всего через 8 месяцев скончался в Вифинии.

После этого императорами были провозглашены братья Валент и Валентиниан, уроженцы Паннонии (территория современной Венгрии). Валентиниан правил на Западе, сидя в Милане, в то время как Валенту почти сразу пришлось иметь дело с мятежом верных Юлиану войск, во главе которых встал популярный среди солдат узурпатор Прокопий. Но к 366 г. восстание удалось подавить.

Оба эти императора вели тяжкие войны. Валентиниану пришлось отражать вторжения в Галлию франков, алеманов, саксов, а в Британии — пиктов и скотов; кроме того, против него восстали вожди мавританских племен. В 375 г. во время войны с германским племенем квадов в Паннонии он скончался, передав власть назначенному им преемнику Грациану. На Востоке Валенту пришлось отражать неоднократные вторжения готов, вытеснявшихся во Фракию гуннами, разгромившими государство остготов (восточных готов) на территории современной Украины. После военных действий в Армении, где в 371 г. Валент воевал с персами, стремясь вернуть захваченные ими территории, он в 377 г. прибыл во Фракию, чтобы преградить путь готам. Потерпев сокрушительное поражение, он погиб в 378 г. в сражении близ фракийского города Адрианополя, после чего готы захватили и разграбили провинцию Фракия.

Грациан назначил Феодосия — сына носившего то же имя удачливого полководца, также опытного военного предводителя — сначала главнокомандующим, а потом августом. Сочетая военные действия с дипломатией, последний смог добиться мира с готами, разрешив им поселиться в пределах империи с сохранением их автономии; готы должны были посылать солдат в войска империи в обмен на ежегодную продовольственную помощь. После гибели Грациана в 383 г. в результате переворота и после победы над узурпатором Максимом Магном в 388 г., Феодосий стал единодержавным императором. Но он был последним единовластным правителем. После его кончины в 395 г. его сыновья правили совместно: Аркадий на Востоке, а Гонорий на Западе. Они были молоды и находились под влиянием полководцев и придворных. Германские полководцы Стилихон и Гайнас были фактическими правителями и хорошо справлялись с этой ролью (хотя последний правил в Константинополе недолго). Но уже при Стилихоне западная часть империи начала распадаться. В 410 г. после новых восстаний были оставлены британские провинции. В том же году сам Рим был захвачен и разграблен визиготами. Все чаще вождей варварских племен удавалось подкупить — чаще всего при содействии родственников, занимавших важные посты в имперском правительстве, — территориальными приобретениями, в результате которых на территории империи возникали в той или иной степени независимые племенные анклавы. В результате этой политики к 430 г. уже целые области находились под управлением варваров, формально считавшихся федератами или союзниками империи, а фактически являвшихся независимыми: вандалов в Северной Африке, свевов в Испании, визиготов на юге Франции и Испании и др. Когда германский вождь Одоакр в 476 г. низложил последнего императора Запада, Италия уже была фактически занята германскими войсками и управлялась их полководцами.

Восточная империя уцелела по нескольким причинам: благодаря более здоровой экономике, более гибкой системе отношений между городом и селом и более солидной налоговой базе, поскольку Константинополь имел в своем распоряжении Египет и богатые провинции Сирии. К тому же дипломатия восточной части империи ориентировала вождей варваров на запад, а стены Константинополя, — в существенной части заново построенные при Феодосии II (408–450), — делали бесплодными попытки овладеть этим городом. Однако магистры милитум, командовавшие имперскими полевыми силами, и здесь были в основном варварами германского происхождения и имели огромное влияние на императорский двор. Подобная ситуация исчезла только при императоре Льве I (457–484), который хотя и был сначала ставленником германского полководца Аспара, «делателя царей», но с помощью исаврийских наемников перехватил инициативу и в последние годы правления избавился от Аспара.

И хотя сами исавры активно участвовали в борьбе партий при дворе и в провинции, и потому представляли проблему, относительную стабильность удалось восстановить.

Преемником Льва I стал его внук Лев II, сын некого Зенона, являвшегося командиром экскубиторов, то есть исаврийской гвардии. Лев II назначил своего отца соправителем, но скончался в 474 г., и Зенон остался единоличным императором. Подавив придворный мятеж и выиграв гражданскую войну (растянувшуюся почти на все его правление) с помощью готских наемников, которых он потом услал в Италию под предлогом восстановления там имперской власти, Зенон скончался в 491 г.

Его преемником стал одаренный государственный деятель Анастасий (491–518), выдвинутый императрицей Ариадной, вдовой Зенона. При нем в 498 г. был подавлен мятеж исавров, затем успешно отражено вторжение славян, а в 506 г. была наконец успешно завершена война с персами. Главным деянием Анастасия была финансовая реформа, которая стабилизировала золотую монету солид (solidus) и соотношение между ее долями и медной монетой. После смерти Анастасия в 518 г. престол унаследовал Юстин, также командир экскубиторов, избранный благодаря поддержке гарнизона Константинополя, главных государственных чиновников и сенаторов, и популярный в народе. Его правление ознаменовалось военной и политической стабильностью, основы которой были заложены еще при его предшественнике. После кончины Юстина в 527 г. к власти, не встречая сопротивления, пришел его племянник Юстиниан. Его царствование стало поворотным этапом в развитии Восточной Римской империи — Византии, и эту эпоху не без оснований можно считать началом средневековой византийской истории.

Начиная с правления Константина в истории Византии возрастает роль христианской церкви, а ее собственная история тесно переплетается с культурным и историческим развитием империи. Для Константина церковь была ценным политическим союзником — с ее помощью он стремился укрепить порядок в империи и свою собственную власть. Поэтому было особенно важно, чтобы церковь оставалась единой; раздоры и разногласия представляли политическую угрозу для императора, который, хотя и принял крещение лишь незадолго до кончины, оказывал церкви поддержку, жаловал ей конфискованное имущество языческих храмов и отводил значительную роль в политических планах. Однако почти сразу же Константину пришлось иметь дело с крупным расколом в церкви, который был вызван появлением арианской ереси, касающейся понимания сущности Троицы и положением в ней Христа. Арий (250–336), дьякон александрийской церкви, знаток древнегреческой философии и аскет, в своих попытках объяснить происхождение Троицы, создал учение, которое его современники не могли не расценить как ересь. Его философские воззрения мешали ему признать, что Бог стал человеком, а потому Арий почитал Христа не вечным и единосущным Богу Отцу, а Его творением. Христос для Ария был не Богом, не человеком, но скорее чем-то вроде полубога. В 320 г. епископ Александрийский отлучил Ария от церкви, а в 325 г. Никейский собор предал его анафеме. Собор постановил, что Бог Отец и Бог Сын равны в вечности и что отношения Отца и Сына описываются словом homoousios, то есть, что они единосущны. Арий был отправлен в изгнание и вернулся из него в 334 г., за два года до смерти. Ситуация осложнялась тем, что сам Константин постепенно начал склоняться к арианству, а после кончины императора в 337 г. его сын и наследник Констанций также проявил подобную склонность в восточной части империи. Напротив, правивший на западе Констант поддерживал позицию Никейского собора. Вопрос этот неоднократно обсуждался синодами, но в 350 г. Констант скончался, и начались преследования сторонников Никейского собора. Однако разделились и ариане — одни утверждали, что Бог Отец и Бог Сын не подобны, другие — что они подобны, но не единосущны, третьи — что они почти единосущны. Последняя группа в конце концов приняла никейскую позицию. Констанций скончался в 361 г., а в 381 г. вселенский Константинопольский собор подтвердил Никейский символ веры.

Однако в начале V в. на сцене появилась новая христологическая ересь: несторианство, названное так по имени основателя этого учения, антиохийского монаха Нестория, ученика Феодора Мопсуэстского. В 428 г. Феодосий II назначил Нестория епископом Константинопольским, но это назначение было враждебно встречено жителями города после того, как новый епископ публично стал проповедовать, что Деву Марию нельзя считать Богородицей (Theothokos). В городе начались демонстрации протеста. После того как римский папа Целестин по просьбе Кирилла — епископа соперничавшей с Константинополем Александрии — проклял Нестория, императора уговорили созвать Третий вселенский собор. Согласно теологии Нестория, божественное и человеческое начала в Христе не слиты воедино, но только сопряжены, и потому Марию следует именовать «Christothokos» — Христородицей, чтобы не смешивать божественное и человеческое начала. Несториан несправедливо обвиняли в том, что они проповедуют наличие в Христе двух ипостасей, божественной и человеческой, а следовательно и двух сыновей, Божьего и человеческого. В 431 г. Эфесский собор осудил несторианство, которое затем создало собственную церковь и в 486 г. провело свой собор в Селевкии (Ктесифоне) в Персии. Укрепившись в течение последующих столетий в Ираке и Иране, несторианство распространилось по Северной Индии и Центральной Азии вплоть до Китая; оно сохранилось и до нашего времени (особенно в Северном Ираке), где известно сейчас под именем Ассирийской церкви Востока.

Хотя в V в. несторианство было вытеснено из византийского государства, споры и противоречия, вызванные его появлением, привели к куда более серьезному расколу внутри христианства, связанному с появлением новой ереси — монофизитства, известной под этим именем только с VII в., но представляющей собой реакцию на некоторые доводы Нестория. В основу ее снова лег вопрос о соотношении божественного и человеческого начал в личности Христа. Среди двух школ доминировала наиболее радикальная, развивавшаяся неким Евтихием, согласно учению которого божественная природа Христа предшествовала человеческому началу и доминировала над ним (отсюда возникло и само слово «монофизитство»: «моно» по-гречески «один», а «физис» — «природа»). В 449 г. Эфесский собор, проходивший в обстановке насилия и угроз со стороны некоторых монахов, поддерживавших Евтихия, принял монофизитский символ веры. Однако позднее, в 451 г., расширенный Халкедонский собор отверг монофизитство и восстановил ортодоксальное Никейское вероучение, получившее название православного. Политические результаты этих расколов сказались на государственной жизни как столицы империи, так и отдельных провинций. В Египте и Сирии стало распространяться монофизитство, особенно среди сельского населения, и это время от времени приводило к суровым гонениям. Политика же императоров могла меняться от царствования к царствованию, внося известную смуту в церковные и государственные дела. Стремясь сгладить эти противоречия, император Зенон (474–491) издал Henotikon — указ о единстве церкви. Анастасий поддержал монофизитство, Юстин I — решения Халкедонского собора, а Юстиниан — отчасти под влиянием императрицы Феодоры (ум. в 548 г.) — колебался между этими двумя учениями. Феодора оказывала поддержку, в том числе финансовую, сирийским монофизитам и их вождю епископу Якову Барадею (имя которого впоследствии перешло на Сирийскую яковитскую церковь; подобная церковь (коптская) существует и в Египте). Монофизитской стала и Армянская Апостольская церковь. Определяющее значение повсюду имели в первую очередь традиционные верования, однако нетрудно предположить, что свою роль играли и сепаратистские настроения, особенно в связи с предпринимавшимися время от времени гонениями против еретиков.

Помимо упомянутых, в указанное время существовали и другие влиятельные ереси, с которыми приходилось считаться императорам. Так, в Северной Африке была широко распространена ересь донатизма, возглавлявшаяся пуританской сектой, отказавшейся признать законным рукоположение карфагенских епископов. Поскольку Рим поддерживал церковные власти, сепаратистские настроения немедленно обострились, и ересь эта, хотя и имевшая немногих последователей, просуществовала в регионе до VII столетия. Среди прочих ересей следует назвать распространившуюся в IV в. из Месопотамии и Сирии ересь мессалианства с ее грубо материалистическим представлением о Боге и грехе, осужденная Эфесским собором 431 г. В основном на западе было распространено пелагианство, названное так по имени основателя — британского монаха Пелагия. Ересь эта неоднократно осуждалась — в 411 и 418 гг., и, наконец, на Эфесском соборе 431 г. Эти ереси не имели долгосрочных исторических последствий, но в борьбу с ними то и дело втягивались императоры, что способствовало укреплению связей церкви и имперского правительства.

СТАНОВЛЕНИЕ ВИЗАНТИИ ОТ ЮСТИНИАНА ДО ЛЬВА III (527–741)

Хотя на территории Западной Римской империи образовался ряд варварских королевств, имперская власть в Константинополе продолжала считать утраченные земли своими и порой видела в западных монархах своих законных вассалов, управляющих делами Рима в упомянутых провинциях до тех пор, пока Константинополь не сумеет восстановить полное административное и военное присутствие. В особенности это касалось остготов (ариан и потому еретиков) при их вожде Теодорихе, который был воспитан в Константинополе и отправлен Зеноном на борьбу с узурпатором Одоакром, свергшим последнего западного императора Ромула Августула и объявившим себя обладателем имперской власти. Теодорих добился успеха и, хотя формально он правил от имени императора, смог создать сильное государство в Италии. Аналогичным образом Кловис, вождь салических франков в северной Галлии, в конце V в. вполне осознанно принял ортодоксальное никейское вероучение, чтобы получить признание и поддержку папы и императора; он также утверждал, что представляет римскую власть по крайней мере номинально, пользуясь своими ортодоксальными религиозными воззрениями как оправданием войны со своими соседями-арианами (еретиками), в частности, населявшими южную Галлию вестготами.

Таким образом, императоры видели в землях Запада не утраченные, а временно вышедшие из-под их контроля территории. При Юстиниане эта идея легла в основу нескольких победоносных войн по возвращению потерянных земель, целью которых было восстановление Римской империи в том прежнем размере, какой имела она во времена своего наибольшего величия. Естественно, в целом этот план являлся излишне амбициозным — с точки зрения необходимых для его осуществления ресурсов, — чтобы иметь какие бы то ни было шансы на успех, однако Юстиниан подошел очень близко к его воплощению в жизнь. Проблемы, возникшие после его смерти в качестве результата проводившейся политики, доказывают нереальность поставленной цели.

После ухода из жизни в 526 г. Теодориха Остготского между его преемниками началась борьба за власть. Приблизительно в это же время раздоры начались в Северной Африке — в королевстве вандалов, образовавшемся в первой половине V в. после того, как вандалы форсировали Рейн, прошли через Галлию и Испанию и, наконец, переправились через Гибралтар в Северную Африку. По прошествии нескольких лет их короли создали могущественное королевство, обладавшее значительными ресурсами, и построили флот, с помощью которого начали препятствовать судоходству, совершать набеги на Италию и угрожать прочим частям империи. Политические конфликты и усобицы предоставили возможность вмешательства Юстиниану, который воспользовался ею, и в 533 г. его полководец Велизарий, высадившийся в Северной Африке с небольшими силами, провел молниеносную кампанию, разгромил две армии вандалов и взял их столицу, Карфаген, чем окончательно сломил сопротивление противника. Этот успех вдохновил имперскую власть, и в 535 г. под предлогом необходимости вмешаться в дела остготов, чтобы навести у них порядок, византийские войска оккупировали Сицилию, а затем и Южную Италию. Готы не смогли оказать действенного сопротивления, и византийцы взяли их столицу Равенну, а короля Витигиса пленили и отправили в Константинополь. Казалось, война была выиграна.

Однако в это время Юстиниан, подозревавший, что Велизарию свойственны определенные политические амбиции, отозвал его — отчасти и из-за того, что вторжение нового и энергичного царя Персии Хосрова (Хусру) I угрожало крупными проблемами на востоке. В 540 г. Хосров I вторгся в пределы империи и захватил Антиохию, один из богатейших и важнейших городов Сирии; поскольку незадолго перед вторжением остготы отправили посольство в Персию, возможно, что это вторжение стало результатом сговора между готами и персами, стремившимися использовать занятость имперских войск на западе, в то время как готы пытались исправить ситуацию в выгодном направлении для себя. И при отсутствии Велизария готы под руководством нового короля Тотилы за короткое время сумели вернуть себе Равенну, Рим и большую часть Италии. Ромеям потребовалось еще десять лет мелких кампаний по всей Италии, чтобы окончательно сломить сопротивление остготов, но к этому времени завоеванная страна была настолько истощена, что едва могла содержать новоявленную имперскую бюрократию.

Амбициозные планы Юстиниана простирались очень далеко. Но на деле ко всему достигнутому ему удалось добавить только восстановление имперской власти в южной Испании, отвоеванной у вестготов, также ариан. Стремясь возродить былое величие Рима, император велел произвести кодификацию римского права, в результате чего появились «Дигесты» и «Кодекс Юстиниана», которые впоследствии предоставили основу для развития византийского законодательства. Стремясь играть роль правителя империи и защитника никейского вероучения (православия) и церкви, Юстиниан подавил последние очаги язычества в империи, а также провел ряд административных реформ и преобразований с целью модернизации государственного управления. Однако его стремление вмешиваться в церковные дела привело Юстиниана к конфликту с папской властью в отношении, например, так называемых «трех сочинений». В 543 г. император издал указ против написанных в IV–V вв. «трех сочинений» (авторами которых были Феодор Мопсуэстский, Феодор Кирхский и Ибат Эдесский, обвиненные монофизитами в несторианстве). Целью эдикта было умиротворение монофизитов. Документ должен был быть поддержан папой римским Вигилием. Тот и вправду — не сразу — поддержал эдикт, но это решение встретило сопротивление в Западной церкви, и в 553 г. Константинопольский собор осудил «три сочинения». Папа был арестован императорской гвардией и вынужден был подтвердить свое согласие. Однако новая попытка компромисса не удалась из-за отказа монофизитов принять «ново-халкедонскую» позицию.

Юстиниан отнюдь не всегда был популярен в империи. В 532 г. он едва не потерял престол во время крупного восстания в Константинополе, получившего название «Ника»; было организовано против него и несколько заговоров, разоблачавшихся до того, как их участники успевали перейти к делу. Историк Прокопий, сопровождавший Велизария в его походах и составлявший летопись правления, написал полную злобных нападок «Тайную историю», в которой осуждал буквально каждое действие Юстиниана. Книга Прокопия свидетельствует о враждебности, которую вызывала политика императора у различных лиц — в частности Велизария.

После своей кончины (565 г.) Юстиниан оставил империю, значительно расширившую свою территорию, но слишком растянутую как в военном, так и в экономическом отношении. Юстиниан видел в себе воплощение высшей римской власти; преемники Юстиниана столкнулись с новыми врагами, отсутствием наличных денег, постоянным недовольством населения высокими налогами и с потребностью в солдатах, со всеми расходами на их содержание. Племянник и наследник Юстиниана Юстин II начал с того, что перестал выплачивать ежегодный «взнос» Персии (фактически — крупную сумму, предназначенную для того, чтобы войска ее не нападали на империю; персидский царь квалифицировал это как дань), что послужило причиной очередной дорогостоящей войны на востоке. В 568 г. теснимые кочевниками-аварами (тюркским кочевым народом, подобно гуннам за два века до того находившимся в процессе становления собственной степной империи) германцы-лангобарды, оставив свое отечество, бежали с западного Дуная и Дравы в Италию. На севере Италии лангобарды легко прорвали оборону византийцев и создали в центральной части полуострова и на юге его ряд самостоятельных княжеств. Авары же захватили прежние земли лангобардов и превратились в основного противника Византийской империи на Балканах.

В период между серединой 570-х гг. и до конца правления императора Маврикия (582–602) империя смогла восстановить неустойчивое равновесие на востоке. Несмотря на несколько военных поражений, ромеям удалось также укрепить северную границу на Дунае, но спорные области в Италии и на Балканах были опустошены войной и не могли служить для снабжения армии. Маврикий умело использовал разразившуюся в Персии в 590–591 гг. гражданскую войну и помог свергнутому молодому царю Хосрову II победить соперников. Когда внутренний конфликт в стране завершился, между двумя империями был заключен новый договор, согласно которому Византия, — учитывая помощь, оказанную Хосрову, — получила назад некоторые земли и несколько крепостей, потерянных во время предыдущих войн.

Однако Маврикий был непопулярен в армии из-за неудачных войн на Балканах, а также в связи с его попытками взять под контроль финансовые средства, выделяемые на ведение военных действий. Последнее обстоятельство — справедливо или нет — расценивалось солдатами как скряжничество и жадность. Дело кончилось тем, что в 602 г. в войсках на Дунае вспыхнул мятеж, солдаты взяли Константинополь и посадили на трон своего ставленника центуриона Фоку. Вся семья Маврикия была вырезана, началась тирания Фоки (602–610). Хотя как правитель он производит впечатление некомпетентного политика, однако войска его удерживали позиции и на Балканах, и на востоке, в Персии, войска которой вторглись в пределы Византии под предлогом мести за Маврикия. Фока был популярен во многих регионах империи, но все-таки не во всех, и в 610 г. Ираклий, экзарх (военный губернатор) Африки, правивший в Карфагене, повел в поход флот, чтобы низложить Фоку. Одновременно с той же целью его двоюродный брат Никита отправился с сухопутным войском через Египет в Малую Азию. Фоку удалось низложить без особого сопротивления, и Ираклий был провозглашен императором. Часть войск осталась верной Фоке, так что за его низложением последовала непродолжительная гражданская война в Египте и Малой Азии. Однако в этот период империя не могла действенно обороняться от внешних врагов, и через несколько лет авары и славяне заняли большую часть Балкан, а персы в 614–618 гг. захватили Сирию и Египет и, поставив там своих наместников, продолжили наступление в Малой Азии. Италия, теперь разъединенная на изолированные друг от друга лангобардскими княжествами округа, была предоставлена собственной судьбе, что способствовало развитию автономии и ощущению самодостаточности. Это привело к фактическому отделению данного региона, лишь номинально остававшегося частью империи.

В 626 г. персы и авары, совместно осадившие Константинополь, потерпели поражение (современники связывали эту победу с покровительством Богоматери). Ираклий еще в 623 г. смело вторгся в Персию через территорию Армении, перенеся войну на коренные персидские земли. Проведя ряд блестящих военных кампаний, он разгромил армию Хосрова и заставил персидских полководцев просить мира. Сам Хосров был низложен и убит. Было восстановлено довоенное положение дел, и Византийская империя укрепилась. Однако, хотя граница номинально проходила по Дунаю, Балканы по-прежнему фактически не принадлежали Византии, за исключением мест нахождения ее войска, в то время как финансовое положение империи было катастрофически подорвано войнами.

Сложные церковные вопросы продолжали играть определяющую роль в политике. Недовольство, связанное с проводившимися Константинополем преследованиями в отношении монофизитов, — например, при Юстине II, — привело к некоторым компромиссным решениям в этой сфере, что было важно для закрепления за империей вновь отвоеванных у Персии территорий, значительная часть населения которых была монофизитами. При Ираклии патриарх Сергий и его советники предложили два возможных варианта разрешения этой проблемы: первый использовал в качестве своего рода компромиссной формулировки «моноэнергизм». Слово это означало единство божественной энергии, в котором соединялись и божественная, и человеческая природа. Компромиссов потребовала и необходимость исцеляющего прежние раздоры объединения перед лицом ислама, только что появившегося на исторической сцене. Сами поражения от арабов в духе основных воззрений того времени расценивались как следствие гнева Божьего, а потому от византийцев и их императора, помазанника Божьего, требовалось что-то предпринять, чтобы исправить положение. Конечно, Ираклий и патриарх Сергий шли на компромисс с монофизитами, имея все это в виду. Однако доктрина моноэнергизма не была принята частью высшего духовенства. Альтернативная доктрина «единой воли» (монофилетизма) первоначально была поддержана умеренными монофизитами, но в дальнейшем отвергнута как «твердыми» монофизитами, так и большинством западного духовенства, приверженного халкедонскому вероучению, однако сохранилась в качестве инструмента имперской политики и была подтверждена особым указом в 641 г. после кончины Ираклия. Но к тому времени земли, населенные монофизитами, были завоеваны арабами и сама цель компромисса оказалась утраченной.

Ислам зародился в Аравии, где различные формы христианства и иудаизм веками сосуществовали и боролись с различными местными верованиями. Особенно это касалось таких центров караванной торговли, как Мекка и Медина. Сам Мухаммед был уважаемым и известным купцом, который несколько раз ходил с караванами в византийскую Сирию. В Сирии и Палестине уже тогда жило много арабов, в основном земледельцев и скотоводов, а также наемников, защищавших границы империи от персов. Ислам, первоначально представлявший собой своеобразный синтез иудаизма, монофизитского христианства и традиционных арабских верований в рамках мессианской и скорее иудаистической, чем христианской, традиции, при Мухаммеде быстро превратился в стройную и непротиворечивую систему. Хотя проповедь его в своем начале встретила сильное противодействие даже со стороны его собственного рода Курейш, который контролировал торговлю в Мекке, а также местную святыню — Каабу, Мухаммеду и его сторонникам (к которым примкнули, в конце концов, и его родичи) к 628–629 гг. удалось распространить свои порядки на большую часть Аравии и заключить союз с племенем курейш. Теперь перед ними встал вопрос о дальнейшей судьбе ислама и о перспективах его распространения. После кончины Мухаммеда, традиционно относимой исламской традицией к 632 г. (хотя некоторые исследователи полагают, что это произошло несколько позже), последовал короткий период военных действий. Непосредственные преемники Мухаммеда руководствовались при этом и религиозным рвением, и желанием добыть военную славу, и обычной жаждой военной добычи и захвата земель, которые в то время принадлежали византийцам и персам. Византийцы, расплачиваясь за невежество часто менявшихся правителей и полководцев, а также потому, что их страна была истощена долгими войнами и раздорами, не могли организовать действенной обороны и потерпели ряд разгромных поражений, потеряв за десять лет Сирию, Палестину, Месопотамию и Египет. Персидская же империя полностью перестала существовать. Родилась новая, исламская империя — Арабский халифат.

Для Византии наиболее ощутимой потерей был Египет. Во время войн Ираклия его, хотя и ненадолго, оккупировали персы, но последствия для страны оказались самыми серьезными. Египет был житницей империи, поскольку именно оттуда поступал хлеб в Константинополь и другие крупные городские центры. Кроме того, богатый Египет вместе с Сирией давал львиную долю налоговых поступлений. Константинополю пришлось радикально перестраивать фискальную и административную системы, которые в итоге в VII в. приняли существенно иной облик, чем в предыдущем столетии.

Сократившаяся в размере и обедневшая Восточная Римская, или Византийская, империя была вынуждена теперь не только противостоять новому сильному и чрезвычайно удачливому врагу на Востоке. В ее распоряжении теперь находилось куда меньше ресурсов. Она потеряла контроль над ситуацией на Балканах и реальную власть в Италии, где находившийся в Равенне военный губернатор — экзарх, боролся со все возрастающими трудностями, стараясь сохранить имперскую власть.

Настойчивое стремление имперского правительства при Константе II придерживаться монофилетизма отражало необходимость поддержания авторитета империи, а также уверенность властей предержащих в том, что Господь наказывает ромеев за неспособность избавиться от разногласий внутри церкви. Однако такая политика вновь привела империю к конфликту с папством и западной церковью, а также вызвала оппозицию внутри самой империи, еще более усугубив ее политическую и идеологическую изоляцию. Начиная с 640-х гг. при Константе II (641–668), Константине IV (668–685) и Юстиниане II (685–695) в Малую Азию ежегодно вторгались арабы, опустошая обширные территории, что имело катастрофические последствия для населения и хозяйства пострадавших, особенно приграничных, регионов, а городская жизнь сосредоточилась в укреплениях, занятых гарнизонами. Ряд последовательных попыток сломить сопротивление Константинополя в 674–678 гг. не привел арабов к успеху — столицу удалось отстоять. Большая осада этого города в 717–718 гг. также кончилась поражением арабов, понесших большие потери. Однако при Константе II ситуация казалась настолько тяжелой, что в 662 г. он временно перевел двор на Сицилию. После его убийства в 668 г. имперский двор вернулся на прежнее место, но сам этот факт указывает на катастрофичность сложившегося тогда положения. В 695 г. Юстиниан II был низложен, но, после кратковременного правления нескольких узурпаторов, вернул себе трон в 705 г. Однако через 6 лет он был снова низложен и убит. Внутриполитическая и военная сумятица в стране продолжалась до 717 г., когда пришел к власти полководец Лев, провозглашенный императором Львом III (717–741). Именно он отразил в 717–718 гг. натиск арабов и восстановил относительный порядок в стране.

Стратегия арабов прошла несколько стадий развития. До победы в осаде 717–718 гг. сопротивление византийцев арабам было по преимуществу пассивным и ограничивалось попытками удержать укрепленные центры, избегая открытых стычек. Отдельные случаи редких побед объяснялись назначением особенно одаренных полководцев. Правда, во время гражданских войн в Арабском халифате в 680 — начале 690-х г. Юстиниан II смог ненадолго стабилизировать ситуацию в империи, но только с 720-х гг. Ромейская империя сумела эффективно противостоять арабам на поле брани и восстановила свой военный контроль над ситуацией. Тем временем сопротивление византийцев, сфокусированное на ключевых фортификациях и на стратегии уклонения от столкновений и создания всяческих сложностей врагу, позволило по крайней мере прекратить постоянные вторжения арабов в Малую Азию, чему способствовало и ее географическое положение. Хребты Тавра и Антитавра служили естественным препятствием для вторжений, поскольку там было очень немного перевалов, подходящих для движения войск. Кроме того, климатические условия региона не благоприятствовали тому образу хозяйственной деятельности, к которому привыкли арабы.

Балканский фронт также представлял серьезную проблему для Константинополя. Хотя формально Дунай продолжал оставаться границей империи и в 660–670-х гг., на практике только наличие в регионе имперской армии могло сдержать натиск славян, да и то лишь на некоторое время. В 679 г. ситуация изменилась в связи с появлением здесь тюрок-болгар — кочевников, вытесненных с родных пастбищ Приволжья экспансией хазар. Болгары обратились к Константину IV с просьбой предоставить им возможность поселиться на «ромейской» территории к югу от Дуная (сама река оставалась подконтрольной империи, поскольку ее патрулировал военный флот). Получив отказ, болгары переправились через реку и на другом берегу вступили в бой с византийским войском под командованием самого Константина. К сожалению для византийцев, из-за слабой дисциплины и ошибочных сигналов в их армии началась паника, и она потерпела поражение. В последующие два десятилетия болгары создали в регионе конфедерацию под своей гегемонией, подчинив славян и другие местные народности. К 700 г. Болгарское ханство сделалось сильной в военном и политическом отношении державой, представлявшей угрозу византийской Фракии. Такое положение просуществовало на протяжении трех столетий.

Несмотря на эти неудачи, в первой половине VIII столетия Византия вернула свою военную мощь, укрепила границы на юге Малой Азии вдоль хребтов Тавра и Антитавра и консолидировала фискальную и военно-административную систему, которая появилась в результате кризиса 640-х гг., и известна под общим названием «системы фем». В последнем году своего правления Лев III произвел краткую кодификацию римских законов под названием «Эклога», которая основывалась на кодексе Юстиниана и моральных принципах в духе Ветхого Завета и отражала дух того времени и его идеологические воззрения. Но в его царствование продолжало расти отчуждение между Римом и Константинополем, в основном вызванное проблемами церковной юрисдикции и имперской налоговой политики в Италии, а также и по идеологическим основаниям — из-за иконоборческой политики правителей империи. Причины возникновения этого движения сегодня не вполне ясны, однако еще с конца VII в. на первый план вышел вопрос о том, должны ли христиане почитать иконы Христа и Богородицы. Иконоборцы отвечали на этот вопрос категорическим «нет». Традиционно — отчасти благодаря пропаганде победивших в IX в. иконофилов — считалось, что источники, описывавшие массовые преследования, гонения и смерть многих почитателей икон, а также уничтожение самих икон предоставляют более-менее точный рассказ о событиях. Однако похоже, что иконофилы выдумали большую часть этой истории и преувеличили остальное. Лев III, по-видимому, являлся всего лишь умеренным противником почитания икон. Константин V начал проводить жесткую иконоборческую политику только после примерно восьми лет правления, и оба они как будто бы не уничтожали икон. Они стремились скорее к тому, чтобы убрать иконы из храмов, где они могли стать предметом необоснованного почитания.

Но как бы ни обстояло дело в действительности, именно при Льве III, хорошем полководце и государственном деятеле, начался новый подъем империи. Его сын Константин V, один из самых победоносных и популярных полководцев, прославленный герой в истории страны, использовал достижения отца, чтобы превратить Восточную Римскую империю в ведущую державу Восточного Средиземноморья и Балкан.

СРЕДНЕВЕКОВОЕ ГОСУДАРСТВО (ОК. 741–1453 ГГ.)

РАСЦВЕТ ВИЗАНТИИ: ОТ КОНСТАНТИНА V ДО ВАСИЛИЯ II

Константин V, наследовавший Льву III, в самом начале правления столкнулся с мятежом, которым руководил его свояк Артавазд, один из близких соратников Льва III, который, очевидно, счел себя законным претендентом на престол. Хотя Константину пришлось на время покинуть столицу, он за полтора года смог подавить мятеж и вернуть себе трон. Вопреки последующим свидетельствам иконопочитателей, не сохранилось доказательств того, что он уже в это время собирался продолжать иконоборческую политику отца, как утверждали впоследствии иконофилы. Однако после эпидемии чумы, поразившей Константинополь в конце 740-х гг., он решил организовать публичные обсуждения этого вопроса и в 754 г. созвал в Иерии поместный собор, на котором были сформулированы доводы противников почитания икон. Эти доводы были впоследствии, в 787 г., отвергнуты вселенским II Никейским собором, который официально восстановил иконопочитание. Хотя участие в иконоборческом движении нанесло ущерб репутации Константина, но значение его правления определяется его достижениями в других областях — изменениями военной и административной организации провинций, созданием небольшой элитной имперской армии, называвшейся тагма («ополчение»), улучшением фискальной системы, значительным пополнением имперской казны. Он умело управлял государственными финансами и разумным образом использовал ресурсы для организации целого ряда успешных военных походов как против болгар, северных врагов Византии, так и на востоке. Вторгнувшись со своими войсками в пределы Болгарского ханства, император, сломив яростное сопротивление противника, нанес ему тяжелый удар, поставивший под угрозу само существование этого государства. На востоке Константин взял ряд арабских крепостей, восстановил военный паритет между империей и халифатом, и обеспечил экономическую и политическую стабильность в этом регионе, что позволило разоренным провинциям после полуторавековой войны вернуться к мирной жизни.

Репутация Константина V у последующих поколений полностью связана с его иконоборческой позицией. Согласно традиции историков-иконопочитателей, Константин питал фанатичную ненависть к иконам и монахам, и исторические сочинения полны рассказов о тех беспощадных преследованиях, которые он обрушивал на своих подданных, лично или группами противившихся его политике. Утверждают, что он сжигал иконы и монастыри, превращал церкви в конюшни и совершал прочие святотатства. Однако тщательное изучение источников указывает на то, что многие из подобных повествований были рождены непониманием и пропагандой последующих лет. В самом деле, в источниках не содержится явных свидетельств уничтожения икон и преследований монахов. Нет и сведений о том, чтобы в эту борьбу с той или другой стороны были вовлечены большие массы людей. Конечно, имелись ревностные сторонники как иконоборчества, так и иконопочитания, в основном связанные с церковной и государственной иерархией на том или ином уровне, а также небольшая, но красноречивая монастырская оппозиция, в основном проявившаяся в правление Льва IV, Ирины и Константина VI. Но как бы то ни было, иконоборчество послужило императрице Ирине удобным инструментом для достижения политических целей, и очевидно, что принципы почитания икон были официально сформулированы только на II Никейском соборе 787 г.

Константин V скончался в 775 г. во время военных действий. Ему наследовал сын Лев IV (775–780), продолживший политику отца, хотя кратковременное правление не позволило ему оставить заметный след в последующей истории. После смерти Льва, последовавшей в 780 г., его жена, императрица Ирина, стала регентшей при юном Константине VI. В ее правление был созван Седьмой вселенский (II Никейский) собор, восстановивший почитание икон, и это решение было принято большинством иконоборческого духовенства. Хотя Ирина оказалась способной правительницей, обстоятельства ее царствования, как при ее сыне, так и после его гибели (в 797 г.), сложились так, что ее царствование не заслужило высокой оценки современников. Оправившиеся от поражений болгары одержали несколько побед, а на востоке войска талантливого халифа Гаруна аль Рашида снова превратились в реальную угрозу для Византии. Основной заслугой императрицы было возвращение Пелопоннеса и центральных областей Греции, не контролировавшихся имперской властью более столетия. Этому процессу сопутствовали обращение населения в христианство, учреждение церковной администрации и организация провинциальных войск, что к середине IX в. привело к подъему этого региона и возвращению его в состав Византийской империи.

Ирина была низложена в 802 г., и императором провозгласили ее министра финансов под именем Никифора I. Будучи хорошим администратором, он занялся рядом налоговых и связанных с ними реформ, составивших основу для административных преобразований, проведенных сменившими его правителями. В военном отношении ему удавалось сохранять статус-кво, пока в 811 г. его войска, зашедшие в глубь Болгарии, не были захвачены врасплох и разгромлены в битве при Плиске. В этом бою погиб сам император и большинство его военачальников. Его сын и наследник Ставракий скончался от ран в том же году, завещав престол в пользу свояка, Михаила I Рангавы (811–813). Он постоянно воевал с болгарами и в 813 г. потерпел поражение от их хана Крума, после чего отрекся в пользу своего полководца, ставшего императором Львом V (813–820). Умный полководец сумел победить болгар, однако восстановил в имперских масштабах политику иконоборчества, так как считал ее причиной былых побед Константина V. С 843 г. проблема иконоборчества снова вызвала раздоры в церкви и государстве. При преемниках Льва V — Михаиле II (820–829) и Феофиле (829–842) — в империи продолжался медленный процесс консолидации, начавшийся при Константине V. Несколько драматических неудач, таких как осада и потеря крепости Аморион в Малой Азии в 838 г., не смогли оказать негативного воздействия на долгосрочную тенденцию.

Византийское иконоборчество, как уже отмечалось, вероятно, затрагивало в основном жизнь духовенства, а также военной и гражданской верхушки общества. Огромное большинство населения если и было затронуто им, то продолжало свой привычный образ поклонения, следуя официальной линии лишь в тех случаях, когда это имело смысл. Противодействие иконоборчеству и враждебная ему пропаганда исходила в основном от наиболее активной части монашества. Эта оппозиция, возникшая после Седьмого вселенского собора 787 г., по-видимому, породила впоследствии ряд легенд о роли монахов в противодействии Льву III и Константину V, с целью обоснования особой роли и влияния монашества. Оно стало влиятельной силой в церкви после 840 г., и этим обстоятельством во многом объясняется иконофильство византийской историографии IX–X вв. Под влиянием главного придворного вельможи, евнуха Феоктиста, императрица, ставшая регентшей при малолетнем Михаиле III (842–967), после ряда совещаний, проведенных в 842–843 гг., согласилась на официальное восстановление почитания икон при условии не предания анафеме Феофила. Это событие, до сих пор отмечаемое как праздник «Торжества православия», в Константинополе ознаменовалось торжественным шествием. Однако большинство населения страны даже не заметило этого события.

После кончины халифа Муктасима в 843 г. в Арабском халифате началась гражданская война, чем воспользовалось византийское правительство, чтобы восстановить прежнее положение империи на Востоке. Теперь противник не мог выставить единую армию, и ромеям противостояли войска отдельных эмиров, начальствовавших над приграничными крепостями, например, в расположенном в Киликии Тарсе или более удаленной на восток Мелитене. Для оставшейся части столетия характерно ровное противостояние, хотя войскам империи удалось одержать ряд блестящих побед и вынудить арабов перейти к обороне. При Василии I (867–886) укрепление империи продолжилось: были произведены еще некоторые административные реформы. Однако в это время широко распространилась ересь павликиан — секты, которая приобрела большое влияние в восточной Анатолии и активно боролась против имперских властей (иногда пользуясь поддержкой арабов), с целью отторгнуть эту территорию от империи. Происхождение этой секты и суть ее верований не вполне ясны, однако она набирает силу с VII в., а в первой половине VIII в. оказывает организованный военный отпор правительственным войскам. После нескольких сражений с войсками еретиков Василий нанес им поражение, после чего переселил многих из них в балканские провинции.

Если на восточном фронте дела шли успешно, а отношения с болгарами развивались мирно вплоть до конца века, то положение в Центральном Средиземноморье и в Италии значительно ухудшилось. Равенна, последний оплот Византии в Италии, была в 751 г. завоевана лангобардами, которые сами вскоре попали под власть франков. К этому времени папство уже пользовалось значительной автономией и независимостью, поскольку военная поддержка со стороны империи была минимальной, а после 750-х гг. вызванное византийским иконоборчеством отчуждение между папством и византийской властью только возросло. Папы заключили союз с королями франков Пипином, а затем — с Карлом Великим, который стал играть в Италии (за исключением Сицилии) ту же роль, которую прежде играли императоры Восточной империи. В 800 г. папа римский короновал Карла Великого императором, что было воспринято в Византии как прямой вызов имперским притязаниям. Ряд возникших противоречий и проблем удалось разрешить дипломатическим путем, однако отныне Византии приходилось считаться с «возобновленной» и независимой от Константинополя Западной империей, интересы которой далеко не во всем совпадали с интересами империи ромеев и потенциально представлявшей собой военную угрозу. Ситуация еще более ухудшилась после того, как в 820-х гг. арабы завоевали сначала без особого труда Крит, а потом, постепенно, и Сицилию, которая сражалась куда более упорно, по одной уступая захватчикам крепости, причем сопротивление затянулось до конца столетия. Превратив остров в морскую базу, критские арабы превратились в одну из самых болезненных заноз в теле империи. Они совершали опустошительные морские набеги на приморские районы. Несколько крупных походов против них, организованных в IX в., окончились безрезультатно.

Положение на Балканах несколько улучшилось при Василии I после обращения в христианство вместе с некоторыми из приближенных болгарского хана Бориса, принявшего имя Михаила (852–889) и царский титул. При его дворе образовалась сильная провизантийская партия. Однако при царе Симоне, который был воспитан при константинопольском дворе и имел собственные имперские притязания, война возобновилась и с перерывами продолжалась до 920-х гг., причем во время нее сильная болгарская армия даже осаждала Константинополь. Долгожданный мир был заключен стараниями императора Романа I, захватившего власть флотоводца, ставшего вместе с сыновьями соправителем законного наследника престола Константина VII. Мирное время при провизантийских правителях Болгарии продолжалось до конца 960-х гг.

Как и в VI в., и в более ранние времена, у византийских императоров была еще одна постоянная забота. Великая степь, простиравшаяся от Венгерской равнины через южные области нынешней России до северного Каспия, была населена множеством кочевых народов (по большей части тюркских), и одна из важнейших задач византийской международной политики дипломатии состояла в том, чтобы добиться расположения правителей этих различных народов и побудить их к добрососедству с Византией. Эта цель достигалась в основном путем богатых подарков правителям (золотые монеты, шелка и т. п.) и раздачи им имперских титулов и почестей. После краха Аварской империи в 630-х гг. правительство Византии установило хорошие отношения с хазарами, чьи каганы, хотя и обратились в иудаизм, оставались верными союзниками большинства византийских императоров и, по просьбам последних, охотно нападали на болгар с севера, если те начинали военные действия против Византии, а также информировали Константинополь о развитии событий в регионе.

Хазарская империя начала сокращаться в размерах с конца IX в., теснимая различными степными народами, которых привела в движение экспансия печенегов и их союзников. Венгры (мадьяры), жившие к западу и северо-западу от Хазарии, с середины IX в. на территории нынешней Венгрии, к началу X в. создали свое государство, разгромив местные славянские княжества. Хазары, как и мадьяры, служили в византийских войсках наемниками, особенно в войнах против болгар, однако укрепившееся к концу X в. и принявшее христианство Венгерское королевство постепенно превратилось в потенциальную угрозу Византии на Среднем Дунае. Хазары продолжали играть важную политическую роль в Степи до середины X в., когда Киевская Русь, мощь которой к этому времени возросла, разгромила хазарское государство и сменила Хазарию в системе византийской дипломатии. Появление в конце IX в. печенегов (пацинаков) нарушило сложившуюся биполярную схему. Пришельцы воевали и с хазарами, и с мадьярами, заняв в степи регион между Доном и Дунаем. Их ценность для Византии, как противовеса и Руси, и мадьярам, была очевидной, особенно в войнах конца X в., но все же печенеги были опасными и ненадежными союзниками. В середине XI в. печенеги начали перемещаться на Балканы, где столкнулись с имперскими войсками. До начала гражданских войн и поражения при Манзикерте в 1071 г. их удавалось в какой-то мере сдерживать, но потом они стали грабить и опустошать пограничные регионы, почти не встречая сопротивления, и только в 1091 г. Алексей I смог разгромить их.

X столетие ознаменовалось для Византийской империи огромными достижениями как в культурном развитии, так и в смысле возвращения большинства бывших римских территорий на Востоке. Эти успехи начались благодаря победам талантливых полководцев при Льве VI (886–912) и Константине VII (912–959) и продолжались в правление «солдатских императоров» Никифора I Фоки (963–969) и Иоанна I Цимисхия (969–976). В эту эпоху в состав империи вошли значительные территории северной Сирии, были разгромлены войска эмиров на западе Междуречья, вновь отвоеваны Крит и Кипр, завоеван район Антиохии и едва не был снова присоединен Иерусалим. Хотя правление Василия II (976–1025) началось гражданской войной и поражением на Балканах, но и при нем продолжалось в целом восстановление и консолидация Византийской империи, и после продолжительной и тяжелой войны ему удалось разгромить Болгарское царство. Земли болгар были включены в состав империи и разделены на провинции, находившиеся под их собственным управлением. Дунай снова превратился в северную границу империи, а на Востоке эмират Алеппо и соседние с ним эмираты стали данниками Византии. Там ее соперником стал Египет, управляемый династией Фатимидов, которая также пыталась осуществлять экспансию в Сирии.

Царствования нескольких императоров, начиная с Романа I (920–944), ознаменовались также значительными переменами в жизни византийского общества. В VIII–IX вв. в империи постепенно оформляется новая социальная элита крупных чиновников и землевладельцев, со временем почти монополизировавших большую часть высших и средних государственных постов в империи. К X в. эта элита в регионах уже могла противостоять центральной власти, поскольку на эти региональные кланы возложено было проведение имперской политики и соблюдение общеимперского законодательства в провинциях. Противоречия внутри византийского государства, может быть, ярче всего проявились в стремлении крупных землевладельцев к захвату новых земель, в основном за счет сельских общин и мелких землевладельцев, которые составляли основу фискальной системы империи и ее провинциального фемного войска. В 920-х гг., после ряда тяжелых стихийных бедствий, сельское хозяйство страны, особенно провинций Анатолии, было расстроено, чем воспользовались богатые и знатные землевладельцы для того, чтобы поглотить наделы крестьян, присоединив их к своим поместьям. Правительство это не устраивало, потому что крупные землевладельцы имели возможность оказывать влияние на сборщиков налогов и платить налоги по минимуму, а кроме того, они скрывали потенциальных рекрутов от призыва на военную службу. Императоры пытались решить проблему, используя для этого мощь имперского законодательства, но добились лишь небольших успехов. И по мере того как ведущие члены этой общественной элиты все более и более принимали облик осознающей свои возможности аристократии, правительство стало применять ту же тактику, что и его оппоненты, превращая общественные земли в имперскую собственность, чтобы обеспечить устойчивый доход с этих поместий.

Именно представитель одного из этих кланов знати, Барда Склир, поднял мятеж против Василия II в самом начале его царствования — в 976 г., когда тот едва принял бразды правления от Иоанна Цимисхия. В 978 г. император обратился за помощью к Варде Фоке, представителю еще более древнего рода. Мятеж был подавлен, а Склир бежал в халифат, где его заточили в тюрьму. Однако после освобождения, с военной помощью арабов, в 987 г. он вернулся и снова устроил военный мятеж. Император снова послал против него Фоку, но тот на сей раз предал императора. Сначала он вступил в сговор со Склиром, но потом арестовал и заточил его, а себя выдвинул в качестве претендента на престол. Тогда император обратился за помощью к киевскому князю Владимиру. Согласно условиям договора, Владимир принимал христианство и брал в жены Анну, сестру императора. С помощью сильного славянско-скандинавского войска (в Византии этих воинов называли варангами) император Василий победил Фоку, который умер в 989 г. после второго сражения. Хотя Склир некоторое время продолжал сопротивление, мятеж вскоре закончился и наступил мир. Примечательно, что во время всех этих восстаний анатолийские военные и значительная часть местной знати охотно поддерживали мятежников, что отражало противоречия, порожденные социальным развитием империи.

Конец царствования Василия II именуют временем расцвета международного влияния Византии. Болгария приняла христианство (хотя и стала при этом рассадником ересей), христианской стала и верхушка киевской знати. В балканском регионе, к западу и юго-западу от Болгарии, также появилось много последователей православия, и таким образом создалась культурная зона византийского влияния не только на церковные дела других народов, но и на формы их государственного управления, литературные жанры, церковную музыку, одежду, быт. Сама же империя казалась несокрушимой. Она была богатой, располагала умелыми чиновниками и мощной, испытанной армией, которая почти всегда побеждала. Византия значительно расширила свою территорию и на Балканах, и на Востоке. Императоры, правившие после Василия II, не имели оснований думать, что это положение изменится когда-то в худшую сторону. Однако события середины XI в. показали, что это было заблуждением.

Политический упадок и культурное наследие Византии: от Константина VIII до 1453 г.

Правления преемников Василия II сравнивают с его собственным прославленным царствованием обычно не в их пользу. У Василия детей не было, а потому ему наследовал брат, Константин VIII, который правил всего три года, до своего ухода из жизни. Теперь выбор правителя зависел от его старшей дочери Зои. В период с 1028 по 1042 г. у нее последовательно было трое мужей, ставших благодаря этому императорами — Роман III Аргир (1028–1034), Михаил IV Пафлагонец (1034–1041) и Константин IX Мономах (1042–1055). Получив даром и приняв как должное мир и стабильность, достигнутые к концу правления Василия II, эти правители империи радикально сократили расходы на постоянную армию и пограничные войска, чтобы ограничить влияние военной элиты провинции, без учета изменившейся внешнеполитической ситуации. Можно утверждать, что этого изменения не понимали и провинциальные военные элиты, озабоченные, как правило, лишь своим положением в империи и взаимоотношениями с правящей кликой и самим императором. Более глубокие проблемы были в то время заслонены восстаниями в Болгарии в 1030–1940-х гг., вызванными неправильной налоговой политикой и политическим гнетом. Между тем императоров и их придворных должны были бы насторожить хотя бы первые вторжения в пределы страны тюркского народа печенегов, появившегося в это время на ее балканских границах. Восстание 1042–1043 гг. под руководством Георгия Маниака, командира имперских войск на Сицилии, быстро прекратилось из-за гибели предводителя, но оно показало, что недовольство провинциальной знати легко может найти поддержку военных. Кратковременное правление Исаака I Комнина (1057–1059), потомственного военного из Анатолии, показало, к чему идет дело. Хотя империя еще продолжала расширять свои пределы на Кавказе, ее попытки восстановить контроль над Сицилией и Южной Италией провалились, так что в начале 1070-х гг. Византия потеряла там последний оплот из-за агрессивной экспансии честолюбивых норманнов.

Экономическая и культурная история этого периода отчасти парадоксальна. С одной стороны, слабела центральная власть Византийской империи, с другой — успешно развивалась хозяйственная жизнь: сельские общины в провинциях, торговля в малых городах и местные ремесла, прежде всего — производство шелка. Процветали монастыри, и в то же время в создаваемых государством школах пробудился интерес к античности (особенно к классической философии), оживилась жизнь ученого мира.

В этот же период возникла новая дуалистическая ересь, связанная с движением богомилов; по-видимому, ее источником стала ересь павликианства, распространившаяся во Фракии в VIII–IX вв., о чем говорилось ранее, хотя богомильство было значительно менее агрессивно, чем павликианство, воинствовавшее при Василии I. Новая ересь стала особенно популярной в Болгарии, а в XI в. к ней присоединились даже некоторые представители имперской знати. Алексей I принял энергичные меры для подавления ереси богомилов, так что ее распространение осталось ограничено районом центральных Балкан (в Анатолии приверженцами ее были лишь единицы). Однако на Балканах она стала центром антивизантийской оппозиции. Там она продолжала играть важную роль до турецкого нашествия. Учение богомилов оказало влияние на развитие ереси катаров в Южной Европе.

Помимо печенегов на севере у империи в 1050-х гг. объявился новый враг в лице турок-сельджуков — ветви турок-огузов, которых византийцы звали узами. К этому времени они уже завоевали халифат и устремились из Ирака на север — на Кавказ и в восточные области Малой Азии. Император Роман IV Диоген (1068–1071) попытался пресечь их набеги, но после некоторых начальных успехов грубые тактические ошибки и измена в войске привели к поражению 1071 г. в битве при Манзикерте (Восточная Анатолия). Сами по себе потери в этом сражении были невелики, и свидетельства указывают на то, что стратегическую ситуацию вполне можно было исправить, однако в плен попал сам Роман. И, хотя турки отпустили его после недолгого пребывания в качестве гостя султана Алп Арслана, получив выкуп, императора за это время успели низложить. Разразилась гражданская война, и войска империи истощили свои силы и ресурсы в этой борьбе. Малая Азия осталась брошенной на волю врага, и турки-кочевники со своими семьями, стадами и шатрами заняли центральное плато, прекрасно соответствовавшее их образу жизни. Между тем гражданская война продолжалась, и ко времени, когда в 1081 г. трон захватил полководец Алексей I Комнин (1081–1118), Византия уже потеряла центральную Малую Азию, в то время как Балканы опустошали своими набегами печенеги, а норманны готовились вторгнуться в пределы империи с Запада.

Умелое управление, умная политика в отношении разных групп византийской знати и талант военачальника позволили Алексею к 1105 г. стабилизировать обстановку в империи. Печенеги были разгромлены и получили разрешение селиться на территории страны за службу в армии, норманны были вытеснены из Эпира, а натиск сельджуков удалось остановить. Частью всех этих успехов император был обязан войскам крестоносцев, которые в 1097–1098 гг., во время Первого крестового похода, прошли по территории Византии, частью — своей административной реформе; сыграл свою роль и его союз с рядом знатных кланов, позволивший восстановить центральную власть в провинциях.

При сыне Алексея Комнина, Иоанне II (1118–1143), были возвращены многие земли в Малой Азии, а при Мануиле I (1143–1880) укрепилось положение империи на Балканах и началось постепенное продвижение в Центральную Анатолию с целью возвращения этой территории. Однако тактические ошибки вновь вызвали поражение войск империи на этом фронте. В 1176 г., пытаясь подавить сопротивление сельджуков в центральной Малой Азии, император со своим войском попал в засаду и потерпел тяжелое поражение при Мириокефалоне. Эта битва опустошила казну империи, и вдобавок жертва оказалась напрасной. Византия после этого уже не могла вести в регионе войну подобного масштаба. Началась тюркизация и исламизация центральной Малой Азии, и правительство империи не могло эффективно противостоять этому процессу.

Правительство, правда, достигло некоторых успехов в войне с венграми на Дунае, но поражение в Малой Азии означало конец традиционно сложившейся Восточной Римской империи в ее установившейся территориальной форме. Она стала превращаться в европейское государство. В конце XI в. на исторической сцене появились относительно новые силы. С одной стороны, ведущую роль во взаимоотношениях между Византией и Западом стала играть морская держава Венеция, к которой присоединились Генуя, Пиза и Амальфи. В своем стремлении заручиться поддержкой Венеции против норманнов и иных врагов императоры пошли на большие уступки венецианцам, даровав ряд торговых привилегий этим городам-государствам (сначала — только Венеции, в которой они все еще видели часть империи, хотя на деле она таковой не была). В результате всего этого к концу XII в. морская мощь Византии была основательно подорвана, а ромейские купцы не могли самостоятельно вести конкурентоспособную заморскую торговлю. Хотя в прошлом влияние Венеции на историю Византии нередко преувеличивали, однако она и другие экономически развитые государства Италии оказали значительное влияние на имперскую политику.

В то же время осложнились отношения Византии с германскими императорами и зарождавшимся норманнским Сицилийским королевством. Отчасти причиной тому послужили крестовые походы. Крестоносцы не только создали ряд эфемерных государств вокруг Иерусалимского королевства, они стали проводниками интересов западных держав, тем самым неизбежно вторгаясь в сферу традиционных интересов Византийской империи. Иоанн II и Мануил I делали все от них зависящее, чтобы укрепить дружеские отношения с германскими императорами и не дать им выступить в союзе с занявшими Сицилию агрессивными норманнами, противодействуя им и папскому влиянию на Италию и весь регион Адриатического моря. Император Мануил I, проводивший искусную внешнюю политику, позволившую Византии стать ведущей державой региона, успешно использовал также тактику брачных альянсов; однако после его кончины созданная им система быстро распалась. И вскоре позиции империи, не располагавшей достаточными ресурсами, пошатнулись.

К сожалению, у Мануила не нашлось наследников, способных продолжать его дело. Его десятилетний сын Алексей II находился под влиянием матери Марии (дочери франкского короля). Это вызывало враждебность придворных, традиционно не принимавших «латинян», то есть представителей Запада. Эта вражда достигла кульминации в 1182 г., когда Андроник Комнин захватил трон и убил юного Алексея. Положение империи постепенно ухудшалось. Еще в 1171 г. распался ее союз с Венецией, когда Мануил попытался использовать как противовес этому государству Геную и Пизу, а в 1182 г. Андроник устроил резню генуэзских и пизанских купцов и других итальянцев, что настроило эти города-государства против империи. В 1185 г. норманны, воспользовавшись нестроениями в империи, захватили и разграбили Салоники, второй по величине город Византии. Узурпация Андроника дала начало двадцатилетней смуте, сопровождавшейся частыми переворотами. В том же году сам Андроник был свергнут и убит. Вместо него стал править родич Комнинов, Исаак II Ангел (1185–1195), преемником которого стал его брат Алексей II Ангел (1195–1203), в свой черед устраненный Алексеем III. Но в 1203 г. во время Четвертого крестового похода, когда армия крестоносцев подошла к Константинополю, Алексей III потерял трон, и его сменил Алексей IV.

Осложнилось и положение на Балканах. В ходе восстания 1186 г. имперские гарнизоны были разбиты, и Болгария восстановила свою государственную независимость. В 1190 г. Исаак II при попытке подавить восстание болгар потерпел тяжелое поражение. В то же время Сербия, являвшаяся вассалом империи, начала отдаляться от нее, отчасти благодаря войнам Византии с Венгрией. В дальнейшем ситуацию в Болгарии удалось стабилизировать благодаря военным успехам и брачному альянсу, но стало очевидно, что могущество империи подорвано на всех направлениях. К 1196 г. Сербия стала искать политическую поддержку уже не в Византии, а в Риме, и положение в Болгарии сделалось безнадежным. Во время Третьего крестового похода (1189) Кипр был захвачен сначала английским королем Ричардом I, затем — рыцарями Храма (тамплиерами) и, наконец, в 1192 г. — графами Лузиньян.

Смертельный удар Византийской империи в ее ромейской форме, выстоявшей во многих испытаниях, нанес Запад во время Четвертого крестового похода. Первоначально намеревавшиеся вторгнуться в Египет крестоносцы обнаружили, что сильно задолжали Венеции, которая предоставила им корабли и отчасти финансировала все предприятие. Венецианцы пытались использовать неурядицы в Константинополе, чтобы сохранить и упрочить свои торговые привилегии и торговлю в Восточном Средиземноморье. Присутствие в Венеции Алексея IV, претендента на имперский престол, облегчало задачу венецианцев.

В 1203 г. крестоносцы подошли к стенам Константинополя. Им удалось добиться того, чтобы престол перешел к соправителям Алексею IV Ангелу и его слепому дяде Исааку II (которого ранее низложил и заточил Алексей III, бежавший теперь из столицы). Оказавшись на троне, Алексей IV обнаружил, что не в состоянии выплатить обещанные награды, а поскольку ситуация еще более ухудшилась, оказался в своей стране в изоляции. В начале 1204 г. произошел новый переворот. Алексей IV был свергнут и убит Алексеем Дукой (Алексеем V), но это лишь осложнило ситуацию. 12 апреля Константинополь пал. Крестоносцами было захвачено невероятное количество добычи: один из участников похода утверждал, что такого количества добра в одном городе не было взято от сотворения мира. Город, никогда прежде не попадавший в руки врага, в котором со дня основания Константином I скопилось невероятное количество драгоценностей, произведений искусства, изваяний, предметов литургического и церемониального обихода, был беспощадно разграблен. Мародерство продолжалось три дня. Некоторые из наиболее заметных произведений поздневизантийского искусства можно в наше время увидеть в Венеции.

Алексей V бежал, но вскоре был схвачен и казнен. На престол был возведен латинский император Балдуин Фландрский. Земли Византии разделили между собой победители; Венеция получила все те территории и приморские области, которых она добивалась. Грецию поделили между несколькими правителями. Ахейское княжество (Морея) и герцогство Архипелага стали вассалами константинопольской Латинской империи, королевству Салоники подчинялись теперь правители Афин и Фив, в то время как графство Кефалония (которое вместе с островами Итака и Занте с 1194 г. находилось под управлением Италии) номинально подчинялось Венеции, хотя на деле являлось автономным, а с 1214 г. признало своим верховным правителем князя Ахейи. Правитель Эвбеи (Негропонта) считался вассалом Салоник и Венеции.

И все же Византия после этого не перестала существовать. Напротив, невзирая на потерю существенной части территории, появились даже новые претенденты на престол. В западной части Балкан с центром в северо-западной Греции образовалось независимое княжество, Эпирская деспотия, просуществовавшее до XV в., во главе с представителями одной из ветвей династии Ангелов. В центральном и восточном Понте возникла более или менее независимая Трапезундская империя, которой правили Комнины. В западной части Малой Азии, где благородный Константин Ласкарис сохранял контроль над существенной частью бывшей византийской территории, возникла Никейская империя с центром в Никее. Императором ее был объявлен брат Константина Ласкариса — Феодор, как зять Алексея III обладавший некоторой легитимностью. Помимо этих «легитимных» территорий болгарский царь Калоян создал на Балканах государство, не уступавшее могуществом царству Симеона в X в. В 1205 г. Калоян разгромил и пленил латинского императора, а 1230-х гг. болгары угрожали привести византийский Эпир в вассальную зависимость от Болгарского царства.

У Латинской империи, по сути дела, не было будущего. Правители Эпира пытались с помощью германского императора Фридриха II и сицилийского короля Манфреда установить равновесие сил на Балканах, чтобы впоследствии вернуть Константинополь. С другой стороны, никейским императорам удалось заключить союз с Генуей, таким образом создав противовес морскому владычеству Венеции. В 1240–1250-х гг. они сумели расширить свою территорию в Европе, за сим последовало возвращение некоторых удерживавшихся франкскими правителями земель, хотя в 1248 г. Монемвасия была вынуждена на какое-то время подчиниться франкам. К концу XIII в. часть Центральной Греции вновь стала византийской: провизантийское княжество Морея контролировало значительную часть центрального и юго-восточного Пелопоннеса. Однако на севере продолжало существовать независимое княжество Ахейя. В самой Малой Азии политика умиротворения сельджуков позволила временно стабилизировать границы. В 1261 г., когда большая часть латинских войск отправились из Константинополя в военный поход, небольшое войско никейцев вошло в город и отвоевало его, изгнав оставшиеся войска противника и чужеземное население. Константинополь снова стал столицей Византийской империи.

Несмотря на эти временные успехи в Малой Азии, последние два века истории Византии представляют собой период постоянного сокращения ее территории, когда была постепенно утрачена Малая Азия, а сама империя превратилась в данницу растущей Оттоманской Турции. При Михаиле VIII (1259–1282) империи удалось расширить территорию в Пелопоннесе и сделать своими вассалами франкские княжества в этом регионе. Благодаря союзу с Генуей и Арагонским королевством (а время от времени — и с папами) Византии удалось снова превратиться во влиятельную державу, способную сопротивляться силам, стремившимся к ее ослаблению и разрушению. Однако при Андронике II (1282–1328) правительство не смогло эффективно действовать в ухудшившихся внешних обстоятельствах. Перенос внимания правительства на Константинополь привел к тому, что азиатские провинции оказались в пренебрежении именно в то время, когда монголы ослабили власть сельджуков над кочевыми туркменскими племенами, и те стали беспрепятственно вторгаться в слабо защищенные области византийской Малой Азии. Большая часть юго-западных и центральных районов были потеряны к 1270 г., а внутренние районы, в том числе важная долина Меандра, подпали под власть турок к 1300 г. Независимые тюркские княжества, или эмираты, вместе с оперявшейся оттоманской державой представляли постоянную угрозу для еще остававшихся за империей земель. К 1315 г. были потеряны последние территории в Эгейском регионе, а в 1337 г. капитулировала Вифиния. Кроме того, наемное каталонское войско, начиная с 1303 года помогавшее Андронику II воевать с турками и другими врагами, выступило против империи, после того как правительство не удовлетворило требования солдат об оплате. В 1311 г. каталонцы, разгромив войска герцога Афинского, захватили этот регион и удерживали его до 1388 г. Аналогичным образом поступали и другие наемные войска. Ресурсов империи явно не хватало для организации более или менее эффективной обороны, и постепенно она стала даже утрачивать возможность оплачивать наемников. Ко времени кончины Андроника в 1328 г. правительство Византии контролировало лишь несколько городов.

Потеря полунезависимого региона Филадельфии, завоеванного турками к 1390 г., означала конец византийской Анатолии. Ситуацию в значительной мере ухудшали междоусобицы, раздиравшие империю после смерти Андроника II; войны эти в существенной части были вызваны соперничеством личных и семейных группировок внутри византийской знати. Еще в 1321 г. поднял мятеж собственный внук Андроника II, который после четырех лет стычек и столкновений в 1325 г. добился провозглашения его соправителем под именем Андроника III. Конфликт вновь вспыхнул в 1327 г., однако в 1328 г. Андроник II скончался, оставив империю внуку, который оставался у власти до 1341 г. После этого раздоры начались снова. Регенты, представлявшие юного Иоанна V (сына Андроника III), среди которых роль первой скрипки играли вдовствующая императрица Анна Савойская и великий дука Алексей Апокавк, объявили врагом империи Иоанна Кантакузена. В качестве великого доместика Иоанн Кантакузен являлся ведущим среди министров предшествовавшего императора, и теперь, собрав сильное войско, он сам предъявил претензии на престол. Положение осложнялось социальными и религиозными противоречиями. Подъем исихазма — мистического течения, особенно популярного в среде монашества, — вызвал разделение внутри церкви, поскольку существенная часть высшего духовенства вместе с патриархом яростно противостояла этому учению. Власти Константинополя обнаружили, что исихасты, в особенности связанные с горой Афон — центром византийского монашества, вступили в союз с Иоанном Кантакузеном, который таким образом заручился поддержкой Григория Паламы, одного из крупнейших богословов последних веков истории страны, ведущего проповедника исихазма и выдающегося оратора. Однако регентство сумело восстановить провинциальные города против аристократической партии, которую возглавлял Кантакузен.

Народные восстания в ряде регионов привели к изгнанию многих сторонников Иоанна Кантакузена, и сам он в итоге бежал к сербскому царю Стефану IV Урошу. Этот союз отвечал экспансионистским устремлениям Сербии, но просуществовал недолгое время, так как Иоанн в дальнейшем заключил союз с Иоанном Ангелом, правителем практически независимой провинции Фессалия. В ответ сербский царь вступил в альянс с Константинополем. Пользуясь поддержкой турок, Кантакузен продолжал воевать до 1245 г. и после свержения регентства и убийства Алексея Апокавка в 1346 г. провозгласил себя в Адрианополе императором Иоанном VI. В 1347 г. он вступил в Константинополь, где его короновал патриарх.

Победа Иоанна означала и победу исихазма, выступавшего против всякого компромисса с католицизмом. Начиная с 1351 г., когда исихазм стал официальной доктриной византийской церкви, на первый план выступили ее консервативные антизападные устремления, что оказало значительное влияние на последний век развития византийской политики и культуры, особенно в отношении к западному христианству и его культуре. Политическое и экономическое положение Византии теперь сделалось попросту отчаянным. Пользуясь слабостью империи, сербский царь Стефан присоединил Албанию, восточную Македонию и Фессалию. К этому времени в составе Византии оставались лишь область Фракии возле Константинополя, округ Фессалоник, часть Пелопоннеса и северные эгейские острова. Однако каждый из этих районов фактически был уже в той или иной мере самостоятельным, и они числились в составе империи скорее номинально, по традиции. Междоусобные войны подорвали экономику и этих районов, так что там с трудом собирали даже невысокие налоги. Характерный факт: годовой доход Галаты, генуэзской торговой колонии, расположенной на противоположном от Константинополя берегу Золотого Рога, в семь раз превышал доход имперской столицы.

Начиная с 1350-х гг. у империи появился в Европе новый враг. Оттоманы проникли на континент в 1344 г. по приглашению Кантакузена, искавшего у них поддержки против Иоанна V. В итоге они принялись закрепляться в Европе и в 1360-х гг. захватили основные города Фракии, а в 1387 г. Фессалоники. К началу XV в. в Греции за империей оставалось только Морейское княжество и несколько Эгейских островов.

Вообще же история имперских земель после 1204 г. трудно поддается описанию, поскольку их по прямой и боковым линиям наследовали разные владетели, они доставались разным лицам вследствие брака, их завоевывали ближние и более дальние соседи империи, затем снова отвоевывали императоры и т. д. Хорошим примером может послужить история островов. После 1204 г. значительная часть южных Эгейских островов попала под власть Венеции, и, хотя власть в Византии была в XIII в. временно восстановлена, Наксос оставался центром латинского герцогства Архипелага, основанного в 1207 г. на Кикладах родичем венецианских дожей Марко Санудо, располагавшим отрядом склонных к пиратству торговцев и дворян. Поначалу герцогство считалось вассалом Латинской империи, но потом оно перешло под власть Ахейи (1261), затем — Неаполя (с 1267 г.), хотя на него претендовала и Венеция. В 1385 г. на смену династии Санудо пришла лангобардская династия Криспи, которая сохраняла независимость герцогства вплоть до середины XVI в., когда оно было завоевано турками. Другими островами в разное время владели венецианцы, генуэзцы, рыцари ордена госпитальеров и, наконец, турки. Остров Родос играл видную роль в борьбе рыцарей-госпитальеров против оттоманов в период с 1309 г. и до падения в 1523 г., когда рыцарям было разрешено переселиться на Мальту. Находящийся в северной части Эгейского моря Лемнос оставался византийским до 1453 г., после чего на некоторое время перешел во власть правившего на Лесбосе (чья независимость от оттоманов закончилась в 1462 г.) семейства Гаттилузи. В 1460 г. вместе с Фасосом, сдавшимся туркам в 1465 г., он стал собственностью Димитрия Палеолога, бывшего деспота, то есть правителя княжества Морея, а в 1479 г. перешел во власть турок. Другие острова имели не менее пеструю историю. Наксос и Хиос были завоеваны только в 1566 г., а Тенедос оставался у венецианцев до 1715 г.

Продвижение турок в Европу довершило упадок и ослабление Византии. В 1371 г. турки разгромили сербов при Марице, в 1388 г. Болгария стала данницей Турецкой империи, а в 1389 г. в битве при Косове (возможно незначительной, вопреки местному преданию) турецкие войска сломили сопротивление сербов, сделав Сербию зависимой страной. Турецкая агрессия вызывала большое беспокойство на Западе. Против них был организован крестовый поход под руководством венгерского короля Сигизмунда, но его армия в 1396 г. потерпела тяжелое поражение в битве при Никополе. Византия, оказавшись «между двух огней», пыталась играть на противоречиях между Западом и Турецкой империей. Одним из возможных решений была уния католической и православной церквей, с неизбежным подчинением Риму, и за этот вариант выступала часть аристократии и высшего духовенства. Монашестро и значительная часть сельского населения были решительно против этого компромисса, считая предпочтительным подчинение туркам. Враждебность к «латинянам» прочно укоренилась в сознании большинства православного населения, как самой Византии, так и сопредельных ей регионов. Но ни одна из этих двух партий не могла эффективно проводить свою стратегию в империи, и западные державы предпочитали не вмешиваться в дела «греков».

В 1401 г. турецкий султан Баязид начал готовиться к осаде Константинополя. Однако последний час Византии еще не настал. В это же самое время войска Тимура (Тамерлана) вторглись в Малую Азию. В битве при Анкаре (1402) турки потерпели поражение, и им пришлось стать вассалами Тимура. Воспользовавшись возможностью, византийцы тем временем сумели подчинить себе расположенные на Пелопоннесе небольшие латинские государства.

Но передышка оказалась недолгой. После кончины Тимура, последовавшей вскоре после этих событий, Турецкая империя снова обрела самостоятельность и даже укрепила свою власть. Турция продолжала экспансию на Балканах и закрепилась в Анатолии. Император Иоанн VIII много ездил по Европе, пытаясь заручиться поддержкой против турок. Он даже согласился на церковную унию с католиками на Флорентийском соборе 1439 г., но это не спасло положения. Его усилия закончились крестовым походом Запада против турок, но войска крестоносцев были разгромлены в битве при Варне в 1444 г. В 1453 г. Мехмет II начал осаду Константинополя. Через несколько недель оснащенные тяжелой артиллерией турецкие войска проделали первые бреши в построенных Феодосием стенах древнего города. Преодолевая отчаянное сопротивление византийцев и их западных союзников, которых было гораздо меньше, чем осаждавших, турки ворвались в город 29 мая того же года. Стены города были разрушены турецкой гвардией — янычарами. В этом бою погиб последний император Константин XI, тело его найти не удалось. Константинополь (Стамбул) стал новой столицей Оттоманской империи, а оставшиеся малые греческие государства были вскоре поглощены Турцией. В 1460 г. была завоевана Морея, через год была покорена Трапезундская империя. Византийская империя, побеждавшая в течение тысячи лет всех врагов на Западе и на Востоке, перестала существовать.

ЧАСТЬ II. ВИЗАНТИЙСКИЙ МИР

НАРОДЫ И ЗЕМЛИ ВИЗАНТИИ

ОБЗОР СОСТОЯНИЯ В ПОЗДНЕРИМСКОЕ ВРЕМЯ

Часто недооценивают то обстоятельство, что история всех обществ во многом определяется физическими параметрами: географическим положением, климатом, наличием природных ресурсов (как пищевых, так и минерально-сырьевых). В позднеримском мире выделяются три основных географических региона: Малая Азия, или Анатолия (приблизительно — нынешняя Турция), Левант, или Ближний Восток, включая Египет, и Балканы, причем Средиземное и Черное моря объединяли эти существенно различные регионы и обеспечивали их связь с лежащими вне указанных пределов Италией и Северной Африкой. Климатическо-географические условия этих разных регионов определяли тип земледелия и пастбищного скотоводства в регионах империи и во многом — характер государственных доходов. В Малой Азии можно выделить три района — центральное плато, прибрежные равнины и разделяющие их горные хребты. Климат центрального плато характеризуется большой амплитудой зимних и летних температур, в отличие от более мягкого, «морского» климата прибрежных районов. Поэтому там была и более высокая плотность населения, и более активно развивалось сельское хозяйство. В районе плато (если не считать плодородных речных долин) развивалось в основном пастбищное скотоводство (овцеводство, коневодство, разведение крупного рогатого скота). На Балканах климатические условия более сложны и разнообразны, но если включить обширные Фракийскую и Фессалийскую равнины, а также плодородную долину Дуная, и там возможен был довольно высокий уровень развития сельского хозяйства. Очень благоприятные условия для развития сельского хозяйства существовали в долине Нила, в Палестине и западной Сирии. На прибрежных равнинах Туниса можно было выращивать злаки и оливы. Большую часть необходимого для населения хлеба Рим ввозил из Африки, а Константинополь очень зависел в этом отношении от Египта. Правительство заключало с этой целью договоры с купцами-корабельщиками, которые обязаны были, под контролем государства, поставлять хлеб за фиксированную плату и получали за это определенные налоговые и юридические привилегии.

Все эти земли первоначально входили в состав Римской империи, и хотя при Юстиниане I (527–565) Византия возвратила часть земель Италии и Северной Африки, прежде завоеванных остготами (Италия), визиготами (Испания) и вандалами (Северная Африка), на протяжении всей своей истории Восточная империя чаще всего включала в себя лишь Балканы, Малую Азию, Эгейские острова, Кипр и Крит. Лишь после арабских завоеваний картина эта претерпела драматические изменения. После 700 г. н. э. до конца VIII — начала IX в. многие из регионов империи практически обладали независимостью — некоторые области Италии, Сардиния, Балеарские острова и др. В X–XI вв. в состав Византии на короткое время вернулись отдельные районы северной и западной Сирии и территория нынешнего Ливана.

Людские и налоговые потери в VII в. привели к существенной трансформации имперских общественных институтов. Природа земель, оставшихся в распоряжении империи, вкупе с сокращением доступных ресурсов, отныне в первую очередь определяла политические, экономические и стратегические перспективы, оставшиеся открытыми перед правителями Византии.

Остававшиеся в это время в пределах империи регионы не принадлежали к числу самых богатых ее провинций. Например, Египет являлся житницей Константинополя и давал империи львиную долю доходов от сбора налогов. По данным поздних римских источников, по восточной половине империи (за исключением Италии и Африки, которые давали около одной восьмой доли общего дохода) было рассчитано, что Египет давал Восточной Римской империи около трети доходов (зерном и деньгами), собранных с ближневосточных и балканских провинций (префектуры Ориент и Иллирик). Было также подсчитано, что доходы империи от регионов, расположенных на Балканах к югу от Дуная, были по самому приблизительному подсчету примерно равными. Однако в позднеримское время основные доходы за пределами Египта поступали из богатых регионов — Сирии, Месопотамии (северного Ирака), Евфратензии, Осроены (области к северу и югу от Евфрата в верхнем течении), Финикии (Ливана и Сирии), Палестины и Киликии (совр. турецкая провинция Адана). Все они были завоеваны арабами в 640-х гг., и только часть этих земель вернулась в состав Византийской империи в X столетии. Поэтому после потери Египта и указанных восточных провинций при сохранении эффективного контроля над прибрежными областями Балкан полный доход империи сократился до сравнительно небольшой части доходов, какие она имела в VI в. (вполне обоснованной кажется одна из оценок, называющая сокращение до четверти прежней величины). Карты 8 и 3 иллюстрируют сущность происшедших перемен.

Самыми населенными районами Малой Азии были узкие прибрежные равнины на севере и юге, а также более обширные равнины Эгейского региона, пересеченные западными предгорьями центрального плато, простирающимися с востока на запад. В основном в этих районах были сосредоточены города, хотя часть их находилась и в глубине Малой Азии, — в тех местах, где более мягкий климат защищал от крайностей зимних холодов и летней жары, характерных для более открытого центрального плато и восточных гор. Плато и в Средние века, и в новое время использовалось по большей части для пастбищ, а на плодородных равнинах выращивали хлеб, овощи, виноград, оливы. Экономическое процветание практически всех городов зависело от окружавших их сельских регионов, поскольку высокая стоимость сухопутной перевозки продуктов питания — особенно зерна — на большие расстояния практически исключала ее возможность. Лишь те города, которые располагали удобными гаванями или другими возможностями прохода к побережью, могли развиваться как центры дальней — и местной — торговли и товарообмена, и могли позволить себе ввозить припасы во время дороговизны. С политической и военной точки в позднеримское время и до начала VII в. Анатолия в основном пребывала в мире, если не считать разбоя в некоторых глухих районах, например в Исаврии, и непродолжительных гражданских войн в конце V в., затронувших этот же регион и некоторые области западной Анатолии.

Римское государство часто переселяло людей из одного региона империи в другой, чтобы решить демографические или фискальные проблемы, а также для искоренения ересей; также поступали и правители Византии с конца VII по IX в. Таким образом в Анатолию переселялись славяне и другие группы балканского населения, а в Юго-Восточную Европу попадали группы еретиков, несущих с собой дуалистические идеи, которые легли, например, в основу ереси богомилов в Болгарии в X–XI вв. В XI столетии и позднее имела место крупная миграция сирийцев и армян в юго-западную Малую Азию. Она стала результатом как экспансии империи на Восток, так и сельджукской угрозы, которая возникла в середине XI в.

После появления турок-сельджуков в 1060-х гг., поражения имперских войск в битве с турками-сельджуками при Манзикерте в 1071 г. и последовавшей за этим борьбы политических партий восточная и центральная Малая Азия отошли к туркам. В правление Алексея I (1081–1118) с помощью европейских крестоносцев Византии удалось вернуть часть этих утраченных земель. Успех этот был закреплен при его преемниках Иоанне II и Михаиле I, в период до 1180 г. Но недостаточность ресурсов империи и сила растущего Оттоманского государства привели к тому, что в XII в. территория Византии оказалась ограниченной северным и южным побережьями и западными приморскими равнинами региона. В период Латинской империи (1204–1261) преемница Византии, Никейская империя, смогла в известной степени восстановить контроль над западной Анатолией. После реставрации в 1261 г. империи со столицей в Константинополе приоритетные интересы нового правительства переместились в другие регионы, и турецким военачальникам удалось постепенно свести владения Византии в Анатолии к нескольким небольшим приморским анклавам и городам — крепостям.

Около двух третей территории Балканского полуострова занимают горы, хотя и не очень высокие; прежде всего, это Динарское нагорье, пересекающее западные Балканы в направлении с юга на восток, и примыкающий к нему Пиндский хребет, господствующий в западной и средней Греции. Ответвления и отроги этих гор возвышаются над южной Грецией и Пелопоннесом. Собственно Балканская горная цепь (тюркское balqan, «лесистые горы», греч. Haimos) проходит к северу от Греции, простираясь на 550 километров от р. Морава до Черноморского побережья, в то время как Родопские горы дугой ответвляются от нее, проходя через Македонию до Фракийской равнины. Прибрежные равнины и речные долины не очень велики по размерам. В регионе существуют значительные климатические различия — от прибрежного средиземноморского климата до континентального в глубине полуострова, в горных районах. Такие климатогеографические особенности определили и историю этого региона, в особенности когда речь идет о коммуникациях. Южная часть Балканского полуострова не имеет определенного географического центра. В Средние века главными городскими центрами ее были Константинополь и Фессалоники, но они находились на периферии самого полуострова с его разнообразием климатогеографических и этнических районов. Этими факторами определяется и степень византийского политического контроля над этими регионами в Средние века. В Родопских горах — быть может, наиболее труднодоступной области этого региона — так же, как и в горах Пинда, государственная власть и в римские, и в византийские, и в турецкие, и в более поздние времена оставалась фактором, достаточно удаленным от повседневной жизни обитателей этих мест. Как и в наиболее труднодоступных областях Малой Азии, язычество и ереси могли сохраняться здесь без особого вмешательства и контроля со стороны государственных и церковных властей.

Такие климатогеографические факторы определяли и характер землепользования. На высокогорных территориях здесь доминируют леса и кустарники; предгорья покрыты лесами, кустарниками и лугами, которые можно использовать как пастбища. Интенсивное земледелие могло успешно развиваться только на равнинах Фессалии и Македонии; речные долины и связанные с ними приморские равнины (например, окружающие Аргосский и Коринфский заливы) обладают схожим, но все-таки ограниченным потенциалом. В этих регионах выращивали хлеб, виноград, оливы, разводили фруктовые сады. Естественным образом характер заселения обоих крупных городских центров и сельских общин во многом определяется этими особенностями. И эта связь ландшафтов гор, долин, прибрежных равнин и самого моря в значительной мере определили военную, политическую и культурную историю Балканского региона, а особенно его южной части. Так, например, окруженные морем (за исключением северных областей) прибрежные районы с протяженной береговой линией, с ее глубокими заливами и бухтами, служили естественным средством сообщения и распространения общих культурных элементов даже для внутренних регионов Балкан. С другой стороны, южная часть Балкан, Греция и особенно Пелопоннес, легко доступные с моря и с юга, и с запада, и с северо-востока — с Черного моря, делали этот регион уязвимым для вторжений. Политическая география Византии сыграла ключевую роль в ее историческом развитии.

КОММУНИКАЦИИ

Одним из главных достижений римских армий в основной период завоеваний, проявившийся с 100 г. до н. э. по 100 г. до н. э., было, конечно, создание сети магистральных дорог-артерий, связавших провинции между собой и с крупными центрами империи, а также обеспечивших быстрое перемещение людей и грузов. И хотя, конечно, именно эта система дорог сделала римскую армию столь эффективной при отражении внешних угроз и в использовании ресурсов, она также в высшей мере способствовала и невоенным коммуникациям и передвижению товаров, народов, новостей и идей. Однако в период заката Римской империи, с конца IV–V вв. н. эры, обслуживание дорог, забота о которых была возложена на города и осуществлялась местными властями, также приходит в упадок. Отчасти это стало результатом смены приоритетов в распределении и использовании ресурсов, находившихся в распоряжении городских властей. Возможно, это свидетельствует и об упадке инженерного мастерства в империи как таковой, так и во всей армии в частности. Одним из следствий таких перемен стали ограничения, наложенные государством на использование колесного транспорта в позднеримские времена. Было установлено деление на «медленную почту» (с использованием быков и тяжелых повозок) и «быструю почту» (с использованием лошадей, пони, легких повозок или вьючных животных). В византийские времена в целом сохранилась система курьерской связи, но границы между этими двумя видами связи, по-видимому, стерлись.

Не все дороги строились для одних и тех же целей и по одному образцу. В источниках упоминаются широкие дороги и узкие тропы, мощеные и не мощеные, подходящие для повозок и колесного транспорта и не подходящие. Конечно, больше других заботились о состоянии дорог, имевших стратегическое значение. По вполне понятным причинам наиболее важные в стратегическом значении дороги обыкновенно и лучше обслуживались. Ограниченное количество иногда противоречащих друг другу источников указывает на то, что после VI в. ряд ключевых маршрутов поддерживался только силами населения и ремесленников региона, через который проходила та или иная дорога. Таким образом, в Малой Азии начиная примерно с середины VII в. возникает сеть магистральных дорог, преимущественно военного назначения, связанных с крупными военными лагерями и гарнизонами в стратегически важных пунктах. То же самое можно сказать и о Балканах, хотя маршевые лагеря, подобные тем, что существовали в Анатолийском регионе, известны там лишь в более позднее время — в XII в. и позднее. Обслуживание этих дорог производилось местными властями и не слишком регулярно; насколько можно судить по имеющимся у нас сведениям, многие из них были узкими, подходящими лишь для вьючных животных, и мостили их только на подступах к городам и крепостям. Схема основных дорог в Малой Азии и на Балканах представлена на картах 9 и 10.

Водный транспорт в Византии был, как правило, значительно дешевле сухопутного — по крайней мере при передвижении на средние и дальние расстояния, и существенно быстрее. Дальние перевозки таких габаритных грузов, как зерно, обыкновенно являлись чрезвычайно невыгодными, поскольку приходилось кормить гужевых животных, чинить повозки, кормить возниц, платить различные местные пошлины и т. д., что делало перевозимые таким образом товары чрезмерно дорогими; кроме того, быки двигались крайне медленно. Это отнюдь не означает того, что дальние перевозки габаритных товаров не производились. Однако грузовые перевозки по суше, особенно связанные со снабжением армии, обычно организовывало государство, иногда привлекая к этой деятельности богатых купцов. Напротив, относительная эффективность перевозки грузов по воде, когда большое количество товаров перевозилось на одном корабле с небольшим экипажем, предоставляла жителям прибрежных поселений большие преимущества по сравнению с другими районами в смысле налаживания связи с внешним миром.

НАРОДЫ И ЯЗЫКИ

Позднеримский мир представлял собой пеструю мозаику народов, культур и языков, которую связывал воедино фискально-административный аппарат империи. Римский закон и римское управление по меньшей мере на уровне провинций обеспечивали единство страны с одним правителем — императором — во главе. В еще большей степени укрепляла политическое единство имперская монета, несшая изображение портретного бюста императора вместе с надписями, подтверждавшими его право на власть. А с конца VI в., после падения Западной Римской империи, греческий язык сам по себе напоминал людям о прошлом Рима, намекая на различные толкования как прежнего величия, так и того, что оно подразумевало.

Со времени завоевательных походов Александра Македонского во второй половине IV в. до н. э. и последующего распада его империи греческий язык, особенно аттическое наречие, стал общим языком городской культуры регионов, которые впоследствии вошли в состав Византии. Распространению его среди рядовых граждан провинций способствовали присутствие в регионе армии, служба в ней подданных империи, а также торговля между регионами. Постепенно на основе взаимодействия греческого языка с местными языками развился ряд новых диалектов, так что еще в I в. н. э. в восточных регионах Римской империи даже появилось движение за чистоту классического аттического греческого языка от многочисленных варварских наслоений. Конечно, оно не имело успеха. Живые языки развиваются, они не являются застывшими, и их нельзя улучшить с помощью прямого воздействия. Но кампания эта дала один результат, повлиявший на все дальнейшее развитие греческого языка, греческой литературы и политики, особенно образовательной, вплоть до настоящего времени. Им стало создание диглоссии — «двуязычия», то есть существования двух (иногда более) вариантов греческого языка: обычного, разговорного, и «аттического» или «классического» — языка интеллектуальной и. образованной элиты, свободного от «варваризмов» и по возможности максимально приближенного к языку Афин V в. до н. э. Это создало в обществе известную социальную и культурную дифференциацию. Искусственно культивируя «мертвый» язык, писатели и ораторы, обладавшие различным уровнем образованности, восходившей к различным школам, создавали различные варианты «аттического» греческого языка, тем самым еще более запутывая вопрос. Разрыв между аттицизированным языком ученых людей и разговорным греческим «просторечием» сделался настолько велик, что иногда нам приходится слышать о переводах с ученого языка на разговорный.

Анатолия всегда была регионом значительного культурного разнообразия. Большинство местных негреческих языков (например, исаврийский, галатский, каппадокийский, ликийский) отмерли к V–VII вв., хотя иные из них вполне могли сохраниться в ряде изолированных уголков до более позднего времени. Однако в целом, если не считать армянского языка и родственных ему наречий на северо-востоке страны, в этом регионе господствовал греческий язык, представленный многими диалектами, иные из которых сохранились и до нашего времени, хотя и не на территории Турции (так, например, понтийский диалект греческого языка и теперь можно услышать в тех районах Греции, куда переселились турецкие греки, выехавшие из Турции при обмене населением с Грецией в 1923 г.).

На Балканах после VI в. сложилась еще более сложная языковая ситуация. Прежде здесь можно было выделить три основные языковые группы — греческий язык и его диалекты на юге, латынь и ее диалекты в центре и на севере (включая Дунайскую долину к югу и северу от реки, где она после римского завоевания в I–II столетиях н. э. вытеснила некоторые местные языки, например дакийский), а также несколько изолированных языков западных приморских районов (например, иллирийский — предтеча нынешнего албанского). Население второго из этих трех субрегионов говорило на языках римско-македонской и римско-дакийской групп, от которых в XIII в. произошел, в частности, румынский язык, восходящий к поздней латыни и испытавший сильное влияние славянских языков, с которыми дако-фракийское население находилось в постоянном контакте. Здесь языковую ситуацию определили два фактора — появление здесь в VI–VIII вв. большого числа славян, а также миграция через эти районы, начиная с X в., кочевых и полукочевых народов, таких, как влахи и албанцы. Топонимика свидетельствует о долговременном пребывании славян в ряде областей Греции, однако повторная эллинизация северных Балкан в VIII–IX вв., очевидно, стерла большую часть славянских языковых элементов. Наличие в Пелопоннесе и в Северной Греции славянских топонимов свидетельствует о пребывании здесь значительного славянского населения. И действительно, славяне, в X–XV вв. оккупировавшие области Пелопоннеса, фигурируют в источниках как разбойничьи отряды или независимые сообщества, поддерживавшие свирепые и воинственные традиции. Славяне Македонии и Фессалии сохранили свои первоначальные языки, приобретшие несколько эллинизированный облик лишь лоскутно, в ряде регионов, а те из них, кто селился в более южных районах, постепенно стали говорить по-гречески.

Происхождение албанцев, которые впервые упоминаются в поздневизантийских источниках, не вполне ясно. Они являются потомками иллирийцев, отступивших в горы центрального Динарского хребта в доримские времена, и их язык, вероятнее всего, происходит от древнеиллирийского, ныне считающегося самостоятельным ответвлением греческой группы индоевропейской языковой семьи, испытавшим на себе значительное влияние греческого, турецкого, славянских и отчасти итальянского языков. По не вполне понятным причинам албанцы, начиная с XIV в., стали переселяться с гор в приморские районы, поступая на службу наемниками в византийское, а также в сербское войско и организуя самостоятельные княжества во главе с различными военными вождями. Значительное количество албанцев появилось также в Фессалии, Беотии, Аттике и Пелопоннесе, где они служили солдатами, крестьянствовали или осваивали заброшенные земли. Большое количество албанцев появилось здесь при местном деспоте (правителе) Мануиле Кантакузене (1349–1380), который использовал их в качестве солдат и заселял ими опустевшие регионы.

Важную роль в центре Балкан и на севере Греции играл также этнос, именуемый влахами. Их обычно считают представителями коренного дославянского населения дакийского и фракийского происхождения, которое перебралось в малодоступные горные районы после вторжений на северные Балканы германцев и славян и переселения последних в V–VII вв., сохранив свое пастбищное полукочевое хозяйство. Их язык относился к уже упомянутой македоно-романской группе. Начиная с XI в. эта народность фигурирует в источниках как отгонные скотоводы, мигрирующие со своими стадами между зимними пастбищами в Фессалии и летними на хребтах Пинд и Граммос. Ее представители служат в византийской армии. Впрочем, авторы византийских источников, часто неточные в том, что касалось племен и народов, нередко путали влахов с болгарами, поскольку первые кочевали на землях, населенных болгарами.

Болгары были тюркским, первоначально кочевым народом, чье появление и оккупация восточной оконечности южной части долины Дуная в конце VII в., оказали радикальное воздействие на всю дальнейшую историю всего балканского региона. Собственно тюрок-болгар всегда было гораздо меньше, чем их данников славянского и иного происхождения, и к концу IX — началу X в. они были практически ассимилированы своими подданными-славянами в языковом и в культурном отношениях. Болгарский язык с эпохи Средних веков является славянским.

Эти регионы составляли сердцевину Восточной Римской империи начиная с середины VII в. Однако до этого времени приходится считаться также с существованием и влиянием в восточных и южных районах империи ряда семитских языков — в основном сирийского, но с существенной арабской примесью задолго до эпохи арабских завоеваний, коптского в Египте и различных хамитских диалектов в Северной Африке, хотя в прибрежных регионах городское и сельское население полностью разговаривало на латыни. Городское население Сирии и Египта и существенная часть сельских жителей этих регионов в этот период была грекоязычной, что еще более усложняет языковую карту. В Италии преобладала латынь, хотя на Сицилии и в южных районах многие говорили по-гречески, а в VII в., после бегства многих греков с Пелопоннеса и из западной Греции в связи с вторжением туда славян, греческий язык распространился в южных районах Италии еще сильнее, что оказало влияние на все дальнейшее языковое развитие этого региона.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ И ПРОМЫШЛЕННЫЕ РЕСУРСЫ

Экономика Римской империи была по преимуществу аграрной. Начиная от горных долин Центральных Балкан и до плодородного Нила, от приморских равнин и взгорий Италии до широких полей северной Сирии сельское хозяйство являлось средоточием жизни, средством существования городов и селений, основным источником поступлений для налоговой системы. Промышленность и торговля играли местами важную роль в хозяйстве ряда регионов, особенно в городах, но все же в целом их роль в экономике империи была вторичной. В любой из периодов существования империи, по оценкам исследователей, не менее 80 % ее населения было занято в земледелии и скотоводстве, и эта пропорция изменилась лишь в последний период и только в Константинополе и в непосредственно прилегающей к нему области Фракии.

Хлеб был основным видом продовольствия для населения Средиземноморья, Ближнего и Среднего Востока, а потому большая часть сельскохозяйственных производителей культивировала злаки. В Египте благодаря плодородным аллювиальным почвам долины Нила производилось наибольшее количество зерна в расчете на душу населения. Значительное количество зерна производилось также на равнинах Северной Сирии, в приморских областях Малой Азии, Фракии, Фессалии, Северной Африки, которая снабжала зерном и маслом Рим. В V–VII вв. произошло важное изменение в культивировании пшеницы: выращивавшиеся прежде мягкие сорта пшеницы сменились твердыми сортами, для которых характерно более высокое содержание белка, что позволило получать муку, более пригодную для хлебопечения. Одним из результатов этого стало, в частности, уменьшение потребления хлеба в исламском и византийском мире, поскольку меньшее количество хлеба, полученного из твердой пшеницы, позволяло потреблять то же самое количество белка, что и в хлебе, выпеченном из мягкой пшеницы. Наряду с пшеницей важную роль в сельскохозяйственном производстве Византии играл ячмень, в меньшей мере просо, по большей части не считавшееся пригодным для питания людей. Там, где позволял климат — в основном на прибрежных равнинах Средиземного и Эгейского морей и в некоторых укрытых от непогоды внутренних регионах, — выращивались фрукты. Виноград и оливы культивировались в подходящих для этого районах, в основном на приморских равнинных землях, и предназначались преимущественно для потребления на месте, но иногда и для продажи на городских рынках. Овощи и бобовые выращивали обычно на личных огородах, а не на специальных плантациях, так что города получали основные необходимые ресурсы — еду, питье, одежду, строительные материалы и т. д. — непосредственно из прилегающих к ним районов. Однако хозяйство регионов, конечно, не было просто натуральным. Существовал торговый обмен между несколькими местностями определенного района, так что жители каждой из этих местностей могли приобрести у других то, что не производили сами. Кроме того, путем, например, ежегодных традиционных ярмарок развивалась и торговля между более отдаленными районами империи. Но лишь крупные города, обычно морские порты, имели возможность импортировать товары на регулярной основе. В основном это были предметы роскоши, предназначенные для тех, кто мог их приобретать. Рим и Константинополь в большом количестве ввозили зерно и масло, но они представляли собой исключение из общего правила, являясь городами с чрезвычайно большим населением; к тому же там находились высшие органы государственной и церковной власти. Подобная зависимость от удаленных центров производства была возможна лишь потому, что ее оплачивало государство. Внутренние города, как правило, полностью зависели от местного производства при всех ограничениях на разнообразие и доступность товаров, накладывавшихся сезонными и географическими факторами.

Характер сева и уборки урожая, а также сезонных работ зависел от условий данного региона. Там, где господствовал средиземноморский климат, овощи обычно убирали в июне, а хлеб — в июле, после чего землю можно было использовать для пастбищ, что способствовало ее естественному удобрению. Пахота и обработка почвы производились обычно в октябре — ноябре, после чего производился сев и посадка овощей, чтобы можно было использовать преимущества зимних дождей и сезонное увлажнение почвы. Однако в более сухих регионах эти циклы могли быть и несколько иными. Например, в Сирии урожай собирали в ноябре, а сев производился в июле — августе. В районах, где сельскому хозяйству способствовала система ирригации, как, например, в долине Нила или в еще более сухих районах с минимальным количеством осадков, существовал свой цикл сева и уборки урожая. Также различался и уровень урожайности зерновых: наивысший, в наиболее плодородных районах, составлял от 7:1 до 8:1 с колебаниями в обе стороны. В более сухих районах уровень урожайности составлял 5:1, но эти средние цифры могли несколько меняться в каждом конкретном регионе в зависимости от конкретной культуры и сезонных климатических колебаний.

Развитие дальней торговли до конца VI — начала VII столетия способствовало прежде всего процветанию регионов, производивших конкретные товары. Например, из Северной Африки во все области Средиземноморья в большом количестве вывозилось зерно и растительное масло (вместе с керамическими изделиями, в которых они транспортировались); аналогичным образом с берегов Сирии растительное масло и вино путешествовали к западным берегам Эгейского моря и на южные Балканы, откуда они поступали потом во внутренние районы Балканского региона, а также в Италию и южную Галлию. Очень многое об этих торговых путях можно узнать, изучая керамику византийской эпохи, поскольку керамические сосуды — амфоры — служили иногда весьма емкой тарой для перевозки и хранения многих товаров, как твердых (например, зерна) так и жидких (вино, растительное масло), причем форма их менялась согласно потребности. Перевозили эти сосуды чаще всего по морю, нередко вместе с другими керамическими изделиями — например, изящной столовой утварью, экспортировавшимися совместно с продовольственными товарами. Находки подобного рода вместе со знанием центров производства позволяют составить себе хорошее представление о развитии межрегиональной торговли в то время. Некоторые из товаров совершали весьма далекие путешествия. В конце VI в. торговые корабли из Египта ходили через Средиземное море и Атлантику к южным берегам Британии, обменивая зерно на добываемое там олово. Средиземноморская торговля имела не только частный, рожденный спросом характер: похоже, что внушительная доля всей торговли утварью осуществлялась кораблями больших зерновых караванов, следовавших из Северной Африки в Италию или из Египта в Константинополь, капитанам которых было позволено везти с собой товары, предназначенные для частной торговли, в обмен на определенный процент прибыли, полученной от их продажи (как впоследствии поступали офицеры и матросы индийских кораблей, плававших в XVIII–XIX столетиях из Индии в Англию, или совершавшим путешествие на вестиндских пакетботах).

Существовали значительные различия между крупными приморскими центрами и провинциальными городами и селами. Позднеантичная экономика была в высокой степени регионализирована, и это осознавали и отражали в своем облике сами жившие тогда люди. Это отнюдь не означает, что Восточная Римская империя была бедна ресурсами (хотя некоторые из регионов, бесспорно, были беднее), но при величине территории и сложности ландшафта империи стоимость транспортных перевозок, особенно наземных, ограничивала возможность распоряжения этими ресурсами. Речь по-прежнему идет о крупных городских центрах.

Скотоводство — выращивание овец, коз, крупного рогатого скота, лошадей и свиней — было характерно для большинства сельских общин, однако некоторые регионы скорее концентрировали свое внимание на скотоводстве, чем на прочих сферах производства. Коневодство и разведение мулов являлись отраслями, особенно важными для государства, поскольку предоставляли средства перевозки для общественной почты и транспорта, а также для армии. Крупные коневодческие фермы существовали в различных областях Малой Азии (Фригии, Лидии, Каппадокии), а также в Северной Африке, Италии, Сирии. На анатолийском плато господствовало скотоводство, причем важная роль здесь принадлежала крупным поместьям, находившимся в собственности богатейших землевладельцев этого региона, и хотя, конечно, земледелие играло в нем немалую роль в обеспечении населения, крупные господа основывали свое благосостояние именно на этом типе производства. Скотоводство играло существенную роль на всей территории Восточной империи, и овцы, свиньи, козы составляли важную часть продукции многих местных сообществ, требуя к себе такого же внимания крестьянина, как и производство зерна. Скотоводство было источником не только мяса, молока, шерсти, но и кож, сырья для производства клеев, изделий из рога и кости и т. д.

Сырье другого рода — лес, камень и особенно руды металлов — добывалось в более ограниченном числе мест. Леса на побережьях Средиземноморья и Черного моря поставляли лес для кораблестроения, и существуют свидетельства того, что правительство располагало определенной стратегией эксплуатации лесов. Вполне пригодный для строительства камень можно было добывать по всей империи, однако определенные виды камня, в особенности мрамор, добывали специалисты на конкретных месторождениях. Например, пользовавшийся высоким спросом качественный мрамор из Проконнеса развозили по всему Средиземноморью. Существовала большая потребность в каменщиках и каменотесах; известно, что в V–VI вв. в Сирии на ряд конкретных работ нанимали бригады странствующих мастеров. Последовавшее падение спроса на постройки и изделия из камня в VI–VII вв. привело практически к полному упадку этого ремесла, однако богачи продолжали импортировать дорогой мрамор в течение всего периода средневековой истории, и остаточная локализованная торговля камнем сохранилась.

Из руд, месторождения которых имелись в Византии, самое большое значение имело железо, необходимое для производства оружия и инструментов. Центрами добычи железной руды являлись северо-восточная Анатолия, центральный район южного Причерноморья, Сирия, южные Балканы и некоторые другие регионы. Олово, необходимое для производства из меди бронзы и латуни, добывали в горах Тавра и частично импортировали из южной Британии. Бронза использовалась достаточно широко, как для производства разменной монеты, так и для изготовления широкого диапазона домашней утвари, инструментов и украшений. Источники меди не очень хорошо известны, но в ранневизантийский период часть потребности в ней удовлетворялась за счет месторождений Кавказа, южного Понта, северной Сирии, центральных Балкан и Испании. Жизненно важное для экономики золото добывали в первую очередь на Кавказе, и прежде всего в Армении, располагавшей богатыми россыпями, а в меньшей мере — на Балканах, хотя точное местонахождение римских и византийских копей остается неопределенным. Серебро добывали также на Балканах, в Понтийских Альпах, в Армении и горах Тавра. Правительство стремилось держать строгий контроль за экспортом драгоценных металлов. Вывоз золота и серебра был строго запрещен в течение всего существования Византийской империи, хотя успешность этой меры в разные времена была разной. Применялась в Византии и чистая нефть, добывавшаяся в небольшом количестве на месторождениях Кавказа, Грузии и южнорусских степей и употреблявшаяся в основном для производства «греческого огня» — его метали из труб, поражая неприятельские корабли. Квасцы, добываемые в Вифинии и в горах восточного Понта, применялись для получения красителей, при валянии, а также для медицинских целей, хотя добыча квасцов является изобретением относительно позднего времени.

Таков был физико-географический мир Восточной Римской империи и средневековой Византии, та основа, которая ставила пределы политическим программам различных императоров или порождала их, определяя способность ромейского государства отражать нападения врагов, улаживать взаимоотношения с соседями, организовывать органы управления, набирать, кормить и перевозить войска. Конечно, не одна физическая география определяла все многообразие культурно-исторического развития страны: следует считаться и с культурными ограничениями, традициями, представлениями о том, что делать можно, а чего нельзя, также влиявшими на сложное переплетение причин и следствий, результаты которого мы называем историей. Однако равным образом не следует недооценивать фундаментальную роль климатогеографических факторов в этом процессе. Состояние дорог и коммуникаций, скорость, с которой могут путешествовать новости, ресурсы и люди, боеспособность армии, доступность определенных ресурсов, а также влияние на эти факторы климатических и сезонных вариаций имеют фундаментальное значение. Они напрямую определяют эффективность управления, количество сельскохозяйственной продукции, которое страна может использовать для собственных нужд, здоровье и благополучие крестьянства, количество произведенного и потребленного им продукта, наличие в регионе скота и т. д. Без понимания этих проблем невозможно понять историческое развитие Византии в целом.

ВИЗАНТИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО

РЕСУРСЫ И СНАБЖЕНИЕ ИМИ

Действенность, реальность имперской власти в Константинополе во многом определялись наличием в ее распоряжении достаточных ресурсов для постоянного содержания и поддержания в рабочем состоянии армии и административной машины. Прямое отношение к этому процессу имели также определенные социально-экономические и идеологические интересы. И соотношение между этими факторами и извлечением и перераспределением ресурсов определяет внутренние пределы и ограничения государственной власти. Методы, с помощью которых государство осуществляет свою власть и авторитет, варьируются вдоль шкалы между двумя крайностями. Одна из них состоит в концентрации власти в едином центре в руках правителя или группы правителей, которые способны эффективно контролировать государственные структуры в центре и регионах, а другая — в переходе части государственной власти к экономически, а то и политически независимым местным элитам или кланам (нобилитету или магнатам), при соответствующем делении прибавочного продукта, причем создается опасность ослабления и даже утраты эффективности государственного управления. Обе эти тенденции проявлялись в истории Византии, и во многом они объясняют, почему это государство развивалось так, а не иначе.

Основной заботой константинопольского правительства было сохранение территориальной целостности страны — без территории нет государства. Для этого, в свою очередь, необходимо было располагать двумя учреждениями: армией, способной защитить от внешних врагов и внутренних беспорядков, и фискальной системой, позволяющей извлечь из населения средства, необходимые для содержания армии и прочих государственных институтов. Позднеримское византийское общество представляло собой аграрное общество крестьян и сельских ремесленников, труд которых и являлся основным источником дополнительного продукта. На протяжении всей его истории в этом обществе доминировала система извлечения производимых излишков с помощью разного рода налогов и ренты. Существовали и другие источники дохода: продолжало существовать, например, рабство, однако уже в IV в. на Востоке оно играло в производстве лишь очень скромную роль, ограничиваясь в основном домашним и отчасти ремесленным производством. Сельскохозяйственные рабы в этот период все больше превращались в зависимых, но лично свободных арендаторов, и в результате этого процесса рабство, как экономическая реальность, исчезло. Плантационное рабство — некогда основная форма получения дохода — постепенно сменяется системой рент и налогов.

Существовали различные формы присвоения произведенного продукта. Крупные землевладельцы получали ренту-оброк в денежном или натуральном виде, в зависимости от договора аренды и местных экономических условий. Форма ее определялась, в частности, наличием или отсутствием в данном районе рынка, на котором производители могли продать излишки продукции. Государство получало доходы с помощью постоянно действующих налогов на землю, а также через организацию целого ряда повинностей — обслуживание лошадей и почтовых станций, добычу железной руды, текстильное производство и т. д. Аналогичным образом на местные общины возлагали строительство дорог и мостов, укреплений, содержание и постой солдат и офицеров, присланных с поручениями имперских чиновников и т. д. КIX в. государство возложило на провинциальных ремесленников такую повинность, как производство оружия и разных видов военного снаряжения. Обычным делом были дополнительные натуральные налоги «в связи с особыми обстоятельствами», взимавшиеся зерном или продовольствием. Военная служба обычно влекла за собой освобождение от дополнительных налогов и выплат, но не от государственных налогов на землю. Все поборы взимались на основе обычаев и законов и подкреплялись военной силой империи или просто угрозами и моральным давлением со стороны чиновников, представителей духовенства или частных землевладельцев. Только в последний период византийской истории, когда государство уже занимало небольшие территории на юге Балкан и Эгейских островах, внешняя торговля стала важной частью государственной экономики. Но в этот период, как уже было показано, Византия перестала быть влиятельной силой в Средиземноморье.

Накопление богатств в империи легче всего было производить в денежной форме, и государство использовало деньги повсюду, где это возможно. Но в некоторых изолированных районах, где не существовало рынка, предпочтительнее была рента натурой или услугами. Вместе с тем войска, получавшие жалованье монетой, постоянно перемещались по империи, а требования продавать армии продукты и другие товары по искусственно заниженным ценам давали государству возможность извлекать выгоду из денег и там, где не было рынка как такового. Как уже говорилось, сухопутные грузовые перевозки были очень дороги и имели смысл только для государства, которое вкладывало деньги как в медленные, так и в скоростные виды транспорта для своих собственных целей, особенно для снабжения армии и передачи информации.

Роль системы общественного транспорта, римской cursus publiais, или по-гречески dromos, оставалась ведущей на всем протяжении византийской истории. С IV по середину VI в. в ней было создано два основных подразделения — обычный регулярный транспорт (cursus clabularis или platys dromos) и быстрый транспорт (cursus velox или oxys dromos). Первый, с использованием повозок, запряженных быками, лошадьми или мулами, был предназначен для основных грузовых перевозок, а второй — для быстрой доставки курьеров или имперских чиновников в нужный район. Эта система была частично реформирована в начале правления Юстиниана I префектом Востока Иоанном Каппадокийским. В дальнейшем оба подразделения, ответственные за медленный и быстрый транспорт, по-видимому, были объединены, но и после этого существовала отлаженная система почтовых станций, с небольшим числом гужевых или верховых животных для обслуживания каждой из них, В конце V — начале VI в. почта содержалась за счет государства, покупавшего на золото товары, необходимые для ее снабжения у местных землевладельцев или иных крупных собственников. Лошадей и других почтовых животных выращивали на специальных государственных фермах, а почтовые станции обслуживались потомственными почтовыми работниками, освобожденными от всех дополнительных государственных налогов и повинностей. Использование почтовых животных строго контролировалось государством, и на это выдавались особые ордера префектами соответствующих провинций или магистрами официорум (magisters officiorum), ответственными за курьерскую почтовую связь. После административной реформы 760-х гг. было создано особое управление почтой под руководством высшего почтового чиновника — логофета.

Деятельность дромов (dromos) была тесно связана с логофетами стад, отвечавшими за фермы, поставлявшие животных для транспорта и почты, особенно за метата — конные заводы Азии и Фригии, унаследовавшими обязанности от прежних praepositus gregum, надсмотрщиков за скотом. Они отвечали за снабжение армии лошадьми и другими животными для перевозок людей и грузов. К XI в. эта система приобрела полувоенный характер, и ее содержание было возложено на соответствующие регионы, а те из хозяев, кто работал на почтово-транспортные нужды, также, как военнослужащие, освобождались от остальных государственных повинностей.

ПРАВИТЕЛЬСТВО И АДМИНИСТРАЦИЯ

Гражданские административные органы в существенной степени представляли собой фискальную администрацию. Основными ее функциями были сбор, учет, распределение и перераспределение всех форм фискальных ресурсов, необходимых для нужд государства. Судебная деятельность осуществлялась властями различного уровня, правосудие вершилось в тех же инстанциях, что и сбор налогов. Величина собранного налога могла меняться от года к году в зависимости от внутреннего и международного положения Византии. К эпохе Константина I государственные финансы управлялись тремя ведомствами: преторианскими префектами, «священной казной» (sacrae largitiones, буквально — «священные щедроты») и «частным фиском» (res privata, буквально — «частное дело»). Наиболее важную роль играли преторианские префекты. На их канцелярии был возложен сбор, учет и распределение земельных налогов. Каждая префектура соответствовала определенной территории, хотя было проведено несколько реорганизаций. В начале правления Константина существовали три обширные префектуры: Восток (от Мезии и Фракии на Балканах до Верхней Ливии в Африке), Иллирик, Италия и Африка; Галлия, включавшая в себя Британию и Тингитанию в Северной Африке. В 440-х гг. они были преобразованы в четыре префектуры: Галлия, Италия с частью Иллирика, Северная Африка и Восток. Префектуры Галлии, Италии и большей части Северной Африки были утрачены империей в середине и в конце V в., остались только префектуры Восток и Иллирик, однако после войн Юстиниана префектуры Италия и Африка были воссозданы. Каждая префектура делилась на диоцезы (римская форма этого термина — dioecesae), находившиеся под руководством заместителей (vicarius) префекта. Диоцезы, в свою очередь, подразделялись на провинции во главе с губернаторами. Последней административной единицей была «община» (civitas или polis), делившаяся на округа (territorium), в рамках которых и совершался учет и сбор налогов. Налоги взимались в самой разнообразной форме, однако самым важным являлся регулярный земельный налог. Его обычно взимали в денежной форме, однако после финансового кризиса III в. и в результате реформ Диоклетиана и Константина налог в значительной мере стали также взимать натурой — зерном, продовольствием или иными продуктами, которые поступали на многочисленные государственные склады, откуда их могли забирать военные и чиновники, которые часть своего жалования получали в форме пайков (annonae). После финансовой стабилизации в IV–V вв. натуральная форма налога была в принципе заменена денежной, — если производители могли получать деньги за свой товар, — однако правительство всегда готово было принимать налоги и натурой, особенно когда того требовала военная необходимость. Префектуры на уровне диоцезов и в первую очередь провинциальных властей также отвечали за работу почты, государственных оружейных мастерских, а также за общественные работы. Последние — обслуживание мостов, дорог, зернохранилищ, предоставление рабочих рук и квалифицированных специалистов для особых работ — осуществлялись путем обложения всего населения или особых его групп, в зависимости от характера деятельности.

Другие финансовые ведомства, «священная казна» и «частный фиск», возникшие из дворцовых служб раннего Рима, имели более ограниченные функции. Отделения сакральной казны ведали золотыми и серебряными рудниками, чеканкой монеты, государственными швейными мастерскими и «воинскими дарами» — регулярной или осуществлявшейся по особым оказиям выдаче войскам денежных сумм по определенным поводам — дням рождения и восшествия на трон императоров и т. д. Священная казна располагала своими отделениями в каждом диоцезе и представителями в городах и провинциях, которые ведали сборами с гражданских земель, которыми она управляла с середины V в., и прочими доходами, такими как сборы на снабжение войск лошадьми и на другие материальные нужды армии. Частный фиск, res private, находившийся под управлением комеса (comes), ведал налогами с имперских земель, каким бы ни было их происхождение (полученные путем конфискации, наследования, дарения, или выморочные). Департамент comes sacrarum largitionum имел сложный облик, каждое отделение его отвечало за собственный тип владений и доходов. В VI столетии он, кроме того, стал ведать государственными доходами и той частью их, что шла на содержание императорского двора, для чего было создано новое управление — патримониум (patrionium).

В дальнейшем структура обеих ведомств подверглась новым изменениям. В особом фиске создано было пять независимых отделов, включая исходный res private, каждый из которых отвечал за свои виды расходов и имуществ, а местные отделения сакральной казны в диоцезах постепенно подчинили префектам претория. Этот процесс ускорила ситуация VII в. При Ираклии произошла централизация выпуска монет, после чего сохранились крупные монетные дворы в Равенне, Александрии, Карфагене и в самом Константинополе, а шесть провинциальных монетных дворов были закрыты. В правление того же Ираклия и в последующие примерно двадцать лет священная казна исчезает как самостоятельное ведомство. Примерно в то же самое время префектуру Восток (префектура Иллирик практически исчезла вместе с потерей империей большей части Балкан) разделили на области во главе с логофетами (logothetes), которые теперь стали сановниками, подчиненными только сакелларию (sakellarios) и самому императору.

Роль сакеллариев — главноуправляющих имперской экономикой и финансами — оттеняет произошедшие в ту пору изменения. Возросшая роль этих близких к императору и его двору сановников свидетельствует о том, что в это время происходил процесс централизации, в котором императоры играли более чем активную роль, отражавший кризисную для империи политическую и финансовую ситуацию, существовавшую в 640-х гг. и позднее. Новая система управления окончательно складывается к середине VIII столетия. Логофет имперского казначейства (genikon logothesion) отвечал за сбор поземельного налога и связанных с ним податей, начальник воинского казначейства (stratiotikon logothesion) — сбором податей на нужды комплектования армии и военного налога; особое управление идикон (idikon) занимался снабжением армии вооружениями, императорскими мастерскими и всеми вопросами, связанными с производством вооружений. Различные отделы, прежде входившие в «частный фиск», обрели самостоятельность; ведомством государственной почты, прежде управлявшимся magister officiorum, теперь руководил особый логофет. Прочие отделы, первоначально являвшиеся частью императорского двора, например священная опочивальня, превратились в самостоятельные казначейства и палаты, отвечавшие за различные области хозяйственной деятельности, в то время как собственно опочивальня, или koitфn, обзавелась собственной сокровищницей, обслуживавшей домашние расходы.

Трудности, с которыми сталкивалось правительство во второй половине VII в., можно понять на примере временного изменения роли чиновников, именовавшихся коммеркиариями (kommerkiarrioi), прежних comites commerciorum. Прежде подчинявшиеся «сакральной казне», они в середине VI в. перешли в распоряжение префектов претория, и до начала VII в. их основная роль состояла в контроле за производством и продажей шелка, являвшимися государственной монополией. Позднее они становятся ответственными за военное интендантство и за сбор натуральных налогов. Таким образом, kommerkiarrioi и связанные с ними склады представляют собой учреждение, прежде ведавшее государственным производством и продажей предметов роскоши, но в результате административного кризиса середины VII в. сделавшегося ответственным за важнейшее дело снабжения армии, по всей видимости, залатав тем самым брешь, с которой, видимо, не смогли справиться префектуры. Такая структура сохранялась вплоть до административных реформ Льва III (717–141).

Примерно с 730–731 гт. роль отдельных kommerkiarrioi начинает постепенно урезаться. Вместо высокопоставленных, наделенных широкими полномочиями коммеркиариев, связанных со складами (apothkkai), появляются имперские коммеркии (kommerkia), исполняющие родственные, но более ограниченные обязанности по крайней мере до 830-х гг.; сами же kommerkiarrioi действуют теперь вместе с провинциальными военными властями в районе портовых центров, превратившись в своего рода таможни, контролирующие внешнюю торговлю империи. Свидетельством дальнейшей эволюции византийской фискальной системы стало появление в провинциях и военных округах-фемах фискальных чиновников-диокетов (dioiketai), собиравших налоги, которые учитывали и проверяли эпопты (epoptai) и экзисоты (exisotai); все они находились в подчинении логофета геникон. Координацией сбора гражданских и военных податей и фискальной деятельностью в фемах занимались особые чиновники — протонотарии (protonotarios), появившиеся в 820-х гг. и несшие ответственность перед центральным финансовым департаментом — сакелл ионом (sakellion).

Эти структуры функционировали с незначительными модификациями до конца XI столетия. Начиная с этого времени сбор и контроль налогов в каждой провинции все более сосредоточиваются в руках единственного чиновника-практора (praktor), первоначально представлявшего собой мелкого фискального агента. К XII столетию практоры превращаются в координаторов сбора и контроля налогов, работавших вместе с писцами-апографами (apographeus), на которых была возложена обязанность составления подробных описей всех подлежащих налогообложению земель.

Ряд новых реформ центральных и провинциальных налоговых служб империи провел император Алексей I. Были назначены новые управители центральных служб: логофеты секрета (logothetes secreta), то есть отдельных служб, исполнявшие роль верховных контролеров; великие логариасты (logariastks), ведавшие службой налогообложения, и великие логариасты имперских владений (включая государственные приюты). Император также пересмотрел все основные налоги и реформировал чеканку монеты, значительно увеличив количество младших номиналов с учетом растущего спроса на драгоценные металлы в торговле и повседневном товарообмене.

Значительные изменения в хозяйственном управлении империей произошли также в XII столетии с распространением институции пронойи, дословно — «попечительство» или «забота» (pronoia). Этот термин в Византии означал передачу государством права собирать в определенных фискальных районах или имперских поместьях налоги, подати или арендную плату за пользование государственным имуществом, получая определенную часть этих доходов. Подобное право жаловал подданным сам император, как носитель государственного интереса, и хотя термин «пронойя» обладал широким толкованием, особенно часто она жаловалась в награду за военную службу. Этот новый институт, связанный с уступкой государства частным лицам части фискальных функций, стал частью процесса децентрализации власти в империи, о чем говорилось выше. Важно подчеркнуть, что первоначально пронойя жаловалась только в рамках правившей императорской семьи Комнинов, включая дальних родственников, и что хотя император Мануил как будто бы обращался с этим правом довольно либерально, в более широком масштабе оно распространяется лишь после событий 1204 гг. и появления в Византии феодальных институтов западного происхождения. Вне сомнения, эти события не могли не повлиять на образ жизни византийцев и, конечно, ускорили процесс расширения диапазона лиц, которым могла жаловаться пронойя. Однако пронойя предоставлялась не только отдельным лицам с широким кругом полномочий — она могла жаловаться и группам лиц иногда и с суженными правами; правительство, по крайней мере, формально, сохраняло за собой право отобрать собственное пожалование, и это пожалование почти никогда не носило наследственного характера.

Сложившаяся в это время фискально-административная система сохранялась до конца существования Византии, претерпевая лишь незначительные изменения как на центральном, так и на провинциальном уровнях. Однако по мере усиления власти магнатов за счет ослабления имперской власти, особенно в правление Палеологов (1261–1453), участие государства в распоряжении экономическими ресурсами сокращалось, а налоговое бремя, давившее на производителей, росло. Имперская же бюрократия становилась все более продажной и проводила интересы тех, кто мог заплатить за определенную фискальную политику или использовать для этого свои связи. Уже в XII в. появляется весьма значительное число жалоб на злоупотребления чиновников, которые, посещая провинции, притесняли и обирали крестьян и даже землевладельцев, а в последующий период эта ситуация еще ухудшилась. При отдельных правителях, являвшихся способными финансистами, — таких, как Андроник II, — государство на время получало возможность восстановить контроль над хозяйством и финансами, но эти успехи были сведены на нет некомпетентностью и злоупотреблениями чиновников, своекорыстием магнатов и междоусобными войнами. Кончилось тем, что государство оказалось неспособно содержать боеспособную армию для обороны от врагов.

НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ: ПОТРЕБНОСТЬ, СБОР И УЧЕТ

Основной принцип налогообложения в поздней Римской и Византийской империях состоял в том, чтобы максимально усилить эксплуатацию, а следовательно, и доходы. В позднеримский период цель эта достигалась тем, что уплата налогов на зарегистрированную как подлежащая налогообложению, но не возделывавшуюся землю возлагалась на соседних землевладельцев, что именовалось adiecto sterilium. Налог взымался согласно формуле, связывавшей земельный участок (характеризовавшийся площадью, качеством почвы и типом возделывавшейся культуры) с рабочей оилой (принцип capitatio-iugatio). Земли, которые не обрабатывались и не использовались под пастбища, не облагались прямым налогом. Налоговые расценки пересматривались сначала раз в пять лет, а потом — раз в пятнадцать лет, однако на практике это делалось не столь регулярно. В VII–VIII вв. был произведен ряд изменений. Каждое налоговое подразделение, община или округ, было обязано выплатить определенную сумму, распределявшуюся среди налогоплательщиков, несших коллективную ответственность за недоимки. Таким образом, существовала коллективная ответственность налогоплательщиков данной местности, в частности, за земли, которые находились в этой местности, но почему-либо не обрабатывались. Компенсацией за эти дополнительные расходы могли быть определенные налоговые льготы, но если данная община брала на себя обработку земли, за которую она была ответственна, то такого рода льготы не действовали. В тот же период города теряют роль основных посредников в сборе налогов — этим стали заниматься в основном имперские чиновники в провинциях.

Самым важным изменением, произошедшим после VII в., стала регистрация и учет имуществ для сбора налогов, исходя из платежеспособности производителей, а не просто из потребностей государственного бюджета. Одним из важнейших результатов этого процесса стало превращение Византии в страну с лучшей системой описания земель и регистрации имуществ в средневековом мире, а также с весьма сложной структурой бюрократии, выполнявшей эти задачи. Другим важнейшим моментом был отход от увязки земли и рабочей силы (capitatio-iugatio) и введение отдельно земельного налога (kanon) на землю и отдельной подушной подати, или налога «с очага» (kapnikon), который взимался с каждого дома. Конечно, эти изменения произошли не сразу, и в законодательстве империи нет указаний на то, когда именно это произошло, но процесс этот завершился к середине IX в., а возможно, и ранее.

Помимо основного земельного налога, существовало еще множество дополнительных налогов, а также повинностей, включая принятие на постой военных и командированных чиновников, ремонт дорог, мостов, укреплений, поставка для государственных нужд угля и дров и т. д. Эти установления существовали и в позднеримскую, и в средневековую эпоху. Но были виды землевладений, освобожденных от большинства дополнительных налогов и повинностей, прежде всего земли военнослужащих и те, которые использовались для нужд государственной почты.

Хотя основной поземельный налог и налог с очага сделались теперь основными элементами налоговой системы, ее еще более усложнял широкий диапазон чрезвычайных и разовых сборов. Помимо уже упомянутых экстраординарных налогов натурой или услугами правительственные налоговые чиновники начали вводить все больше и больше налогов по собственному усмотрению, в виде платы за собственные услуги и компенсации за постой, переводя их в денежную форму, то есть заменяя определенную повинность денежными выплатами. Во второй половине XI в. растущая коррупция бюрократии в сочетании с обесцениванием монеты из драгоценных металлов едва не привели к краху всей финансовой системы. Однако фундаментальные изменения в ней были произведены только в начале XII в., когда император Алексей I вынужден был произвести преобразования из-за растущей инфляции, сложности и произвольности старой налоговой системы. Система налогов была значительно упрощена, ставки стандартизированы, подвергся сокращению огромный штат чиновников. Однако и в новых условиях, поскольку знать и богачи добивались для себя многих налоговых льгот, основное бремя налогов все тяжелее ложилось на плечи крестьянства, и в результате социальное расслоение в империи — возраставшее по мере эволюции новой средневизантийской элиты и ее превращения в аристократию по положению и рождению — становилось все более явным.

Примерно с конца IX в. в системе коллективной ответственности за необрабатываемую землю произошли определенные изменения. Эти земли теперь могли временно освобождаться от налогов, изыматься из ведения своего фискального округа и отдаваться под специальную опеку. Вместе с тем в тот же период, стремясь укрепить фискальную основу и соперничая с земельной аристократией, само правительство стало преобразовывать фискальные земли в государственные, так что рента, которую платили государству как землевладельцу, теперь мало чем отличалась от государственных налогов. Путаницу увеличила и система «попечительств», хотя она представляла собой альтернативный способ перераспределения ресурсов.

До конца XII в. правительство было способно эффективно контролировать фискальные ресурсы империи. Однако в этот период растут власть и влияние аристократии, которая бросила вызов государству еще в X в. Именно этот слой начиная с конца XI в. выдвигал из своей среды императоров, и прочность власти очередного правителя во многом основывалась на его умении поддерживать целый ряд междусемейных альянсов, скреплявшихся браками, предоставлением губернаторских постов и так далее. После событий 1204 г. процесс перехода имперской власти к аристократии еще усилился, и знать все в большей мере фактически правила страной, а значит, и ее финансовыми ресурсами. Централизованное налогообложение — поземельный налог и связанные с ним платежи — по-прежнему оставалось основанием правительственной финансовой системы. Однако, по мере сокращения территории империи, все большую роль начинала играть внешняя торговля, с самого начала ограниченная конкуренцией и военной мощью итальянских морских держав. Тот факт, что в последний период существования империи kommerkion — налог на торговлю, — стал предоставлять больше средств, чем земельный налог, показывает, с какими тяжелейшими проблемами столкнулись императоры в этот период.

К концу XIII в. земельный налог взимался на основе фиксированных ставок, которые периодически пересматривались в зависимости от местных условий и других факторов, в то время как налог на рабочую силу принял форму налога на сельскохозяйственных арендаторов и их хозяйства. Сохранилась и система косвенных налогов и платежей, за которые частично были ответственны крупные землевладельцы. Их целью часто являлось удовлетворение тех или иных государственных нужд, например, оплаты наемных войск или выплаты дани иностранным государством. На Пелопоннесе в начале XV в. был случай, когда учрежденные турками (контролировавшими этот регион в течение 16 лет) налоги после возвращения земель к империи были сохранены византийскими чиновниками, так что в местный налоговый словарь вошли турецкие термины ushr (десятина) и haradj (поземельный налог).

АРМИЯ И ФЛОТ: СТРУКТУРА И РЕСУРСЫ

Армия Восточной Римской империи в VI в. состояла из двух основных контингентов: стационарных пограничных войск, известных под названием лимитанеи (limitanei), которые состояли в основном из старых легионов, и вспомогательных отрядов и мобильных полевых сил, комитатов (comitatenses), состоявших в основном из частей, созданных в конце III–IV вв. Существовали также гвардейские части, сосредоточенные вокруг столицы и императорского дворца и называвшиеся палатинской гвардией (palatini). Конечно, такое деление было до известной степени условным, так как часть мобильных войск на постоянной основе стояли в городах в качестве гарнизонов. Мобильные части делились на несколько армий во главе с региональными командующими, или магистрами милитум. В 600 г. н. э. было девять таких армий, две из которых базировались в районе Константинополя. Подразделения флота, предназначенные для ведения военных действий на море и реках, входившие в структуру, созданную еще Юстинианом и носившую название квестура эксцерцитус (quaestura excercitus), базировались в главных портах Балкан и Сирии, в то время как сухопутные силы и флот на Дунае обеспечивались и снабжались из Эгейского региона по морю.

Солдат рекрутировали частично на добровольной основе, частично — на основе военного призыва, для которого использовались списки работников, подлежавших обложению налогом capitatio-iugatio, хотя для формирования мобильных частей начиная с VI в. основным стал добровольный принцип. Мобильные полевые армии дополнялись местными войсками, куда, помимо пограничников-лимитанеев, входили подразделения, располагавшиеся в провинциях, чреватых внутренними смутами (например, таких, в которых был распространен разбой). Эти части также находились под началом региональных командующих. На 560 г. насчитывалось 25 таких частей, в основном в приграничных районах.

Такой двухуровневый порядок родился после кризиса III столетия, и он более или менее отвечал задачам обороны империи вплоть до окончания войны 602–626 гг. с персидским Сасанидским царством. Однако он не смог противостоять исламскому завоеванию, вызвавшему потерю восточных провинций вместе со всеми их ресурсами в 634–642 гг. Правительство отреагировало на это отводом в период после 637–640 гг. мобильных войск в глубь страны, прежде всего в западную и центральную Малую Азию. Там эти войска расквартировывали в различных районах, так что провинции, занятые той или иной армией, получали наименование по этой армии. Группы провинций постепенно превратились в военные округа, или фемы (themata), полевые армии — в войска типа ополчения, и в каждом таком войске существовало ядро профессиональных командиров, чья служба оплачивалась за счет центра или провинций. Во главе фем стояли военачальники — стратиги, которым к концу IX в. были подчинены также фискальные чиновники этих округов. Впоследствии фемы получили чисто географические названия. Гражданская администрация, первоначально частично подчиненная военной, постепенно реформировалась, и обе власти были приведены в равновесие. Различия между полевыми и пограничными войсками постепенно исчезли.

После 640 года возникли также серьезные проблемы со снабжением и содержанием войск. Еще до арабского завоевания восточных земель в империи не хватало наличных денег на жалованье армии, а позднее эта ситуация ухудшилась. Налоги в районах, где стояли войска, взимались преимущественно в натуральной форме, чтобы можно было скорее содержать войска, чем платить военным жалованье. Этот процесс и привел к превращению армий в своего рода ополчения, причем местные округа соперничали с другими фемами в борьбе за императорскую милость. Кроме того, вероятно, с конца VII в. восстанавливается наследственный институт для отдельных категорий рекрутов. Наряду с этим от профессиональных военных, владевших землей, в ряде случаев стали требовать, чтобы они сами обеспечивали себя частью оружия и необходимого снаряжения, для чего им предоставлялись определенные налоговые льготы. В результате к X столетию сложилась привилегированная категория военного землевладения, которую государство рассматривало как основу комплектования провинциальных армий. Начиная примерно с конца VIII в. и далее вооруженные силы империи комплектовались из нескольких различных категорий новобранцев: профессиональных военнослужащих, составлявших ядро войск в фемах, ополченцев, составлявших основную массу этих войск, имперских гвардейских частей в столичном регионе и иностранных наемников (хазар, курдов, турок и др.). В тот же период произошла и реорганизация военного флота Византии. Было создано несколько региональных флотилий для защиты побережий, поскольку с середины VII в. арабские военные корабли превратились в серьезную угрозу империи.

Армии снабжались из различных источников. Начиная с IV по VII в., все войсковые подразделения обеспечивались продовольствием. С конца V в. на востоке на пропитание выделялись денежные средства, на которые полковые уполномоченные покупали непосредственно у производителей или на рынке провиант и все необходимое для солдат, а потом распределяли между ними. Мобильные подразделения получали необходимую часть из доходов провинций, расплачиваясь за них расписками для учета в налогообложении на будущий год. Администрация префектов следила за тем, чтобы военные поставки были учтены при налогообложении. О прохождении через регион воинских частей местные власти извещались заранее, чтобы они имели возможность разместить припасы вдоль маршрута следования войска.

Все необходимое — одежду, вооружение, коней — армия получала посредством натуральных поставок, а также из государственных мастерских. В городах империи работали несколько оружейных заводов. С конца VI в. оружие и одежду для армии можно было также купить из специально выделенных для этого государственных средств. Коней армия получала благодаря натуральным налогам, а кроме того, их покупали у владельцев по твердым ценам; часть лошадей поставляли с имперских конных заводов. Железная руда, уголь и дрова поступали в армию также благодаря натуральным налогам.

После кризиса, вызванного исламским завоеванием во второй половине VII в., в этой системе произошли значительные изменения. Основная тяжесть расходов по содержанию армии была переложена на плечи местного населения. Денежные выплаты военным были существенно урезаны и была создана система натуральных налогов на содержание войск непосредственно с местного населения. Благодаря натуральным налогам войска получали оружие, одежду, лошадей и вьючных животных. Для этого войска были широко распределены по регионам, в результате чего возросла зависимость армии от личных солдатских хозяйств как в области провианта, так и вооружения. В конце VIII столетия многих провинциальных солдат призывали в армию только на сезон. При этом оружие, верховые и вьючные животные поставлялись по натуральному налогу. Однако, несмотря на все изменения в системе снабжения армии, в этот период оставалось много общего с той, какой она являлась до 650-х гг., и к IX столетию она, хотя в урезанном и деформированном виде, сохранила прежнюю, позднеримскую основу.

Возникшие в VII–VIII столетиях структуры носят обобщенное название «системы фем». Восстановление относительной политической и экономической стабильности в империи, а также раздоры среди ее врагов позволили Византии к 800 г. добиться некоторой стабильности. Несмотря на несколько серьезных поражений, империя в целом проводит более активную, наступательную политику и на востоке, и на севере, сочетая, как например против болгар, военные действия с миссионерской и дипломатической деятельностью. Несмотря на ожесточенное сопротивление мусульманских эмиров в первой половине X в., Византия смогла успешно отвоевать у них многие земли в северной Сирии и Ираке, разгромить Второе Болгарское царство и начать повторное завоевание Сицилии и южной Италии. Ко времени кончины императора Василия II (1025), Византийская империя снова превратилась в могущественную державу Средиземноморья, соперничать с которой мог только Фатимидский халифат в Египте и Сирии.

Наступательный характер войн середины IX в. оказал значительное влияние на военную организацию империи. Ополчение провинций не могло более эффективно выполнять новые задачи, и потому стали формироваться полевые армии с более сложной тактической структурой, более совершенным вооружением, имеющие специальные боевые навыки и боевой дух; руководящую роль в этих войсках постепенно приобрела военно-землевладельческая знать провинций. Полностью профессиональные военные части играют все большую роль по мере того, как государство переводит оплату военным в денежную форму и на эти деньги берет на службу наемников. В результате появляется пестрая интернациональная армия, в которой наряду с местными профессионалами, как в пехоте, так и в кавалерии служат русы, норманны, турки, франки и т. д. Быть может, наибольшую известность приобрела варяжская гвардия — варанги, впервые сформированная при Василии II и состоявшая из скандинавских наемников, искателей приключений. Среди их командиров самым знаменитым был Гаральд Гардрад, позднее, в 1046–1066 гг., ставший королем Норвегии и принявший смерть от руки английского короля Гаральда Годвинссона в 1066 г. в битве при Стамфордском мосту. Гаральд Гардрад воевал в составе варяжских частей в 1034–1041 гг.

Падение значения прежних, возглавлявшихся стратегами фемных армий стало результатом возникновения новых тактических и стратегических командных структур. Создаются новые военные регионы, подчиненные новым независимым командирам, началом которых послужило преобразование небольших пограничных частей — клисур — в фемы, в которые включались также завоеванные регионы, однако новые округа были небольшими и группировались вокруг центральных укреплений. По мере дальнейшего развития этой системы на границах были размещены более крупные и эффективные в военном отношении подразделения имперских тагм (tagmata). На границе стали служить особые профессиональные части, подобные гвардейским. Начиная с 970-х гг. эти части объединяются в более крупные воинские соединения, во главе каждого из которых ставится дукс (дука; от doux) или катепан (katepano), независимый от местного военного округа-фемы. Новые пограничные округа превратились в буферные провинции, защищавшие прежние фемы и тактически не зависевшие друг от друга с точки зрения доступного военного персонала. Подобная система создается на востоке, на Балканах и на западе империи. Полевые армии, на границах и в провинциях, все в большей мере состояли из наемников-профессионалов или из войск, присланных вассальными правителями, соседями империи.

Однако ведение успешных наступательных войн имело и оборотную сторону. Возрастающие требования новых средств на оплату армии вызывали растущее противодействие знати, не желавшей платить налоги, и в первой половине XI в. в империи возросла социальная напряженность, что нашло отражение и в образовании при дворе политических группировок. Правительство Византии переоценивало собственную военную мощь и пренебрегало организацией обороны, поскольку было слишком озабочено противодействием сепаратизму провинциальной знати. Это ослабляло обороноспособность империи. Прежние военные округа пришли в упадок, а наемники начали играть на противоречиях в государстве, принимая то одну, то другую сторону; в результате возникали междоусобицы, подточившие мощь империи. Кончилось это тем, что центральная Анатолия стала добычей кочевников-турок.

В правление династии Комнинов после 1081 г. были проведены серьезные военные и фискальные реформы, позволившие относительно стабилизировать внутреннее и в известной мере международное положение Византии. Хотя иностранные наемники еще продолжали играть большую роль, создание разных родов войск, в которых служили только византийцы, позволило империи сражаться с внешними врагами, не завися от иноземных войск. В основе этих перемен лежало как улучшение налоговой системы, так и передача налогов на откуп отдельным лицам, которые, в свою очередь, обязывались поставлять для армии обученных воинов, конных и пеших. Заимствование с запада новых видов оружия, таких как арбалет, и тактики тяжелой кавалерии были отличительными чертами этого периода.

Термин «фема», прежде означавший военный округ, еще использовался, но означал просто провинцию. Теперь существовала новая система военных округов, сложившаяся в X–XI вв. К концу царствования Мануила I (1143–1180) их сеть покрывала всю Малую Азию от Трапезунда на юго-восточном побережье Черного моря на запад через Пафлагонию и западную оконечность центрального плато до Киликии. Командующие этими региональными округами именовались «дуками» («герцогами») и, как правило, располагали не только военной, но и гражданской властью, которая распространялась в той или иной степени на всю соименную провинцию, в которой они находились, в то время как коменданты крепостей и городских гарнизонов подчинялись особым начальникам, прокатеменам (prokathemenoi), которым помогали или содействовали кастрофилаксы (castrophylax), ответственные за оборону крепостей.

Тем не менее сооружение новых крепостей, содержание их гарнизонов вместе с отмобилизованной армией обходилось слишком дорого и в конечном счете оказалось чересчур тяжелым бременем для имперской казны и ресурсов. Все слабости, присущие административной системе Комнинов, постепенно выявились после ухода из жизни в 1180 г. Мануила I. Вторжение сицилийских норманнов на Балканы и Четвертый крестовый поход положили конец надеждам на возрождение власти империи в Малой Азии. Однако созданные при Комнинах оборонительные структуры очень пригодились правителям Никейской империи, образовавшейся в западной части Малой Азии после захвата крестоносцами Константинополя в 1204 г. Используя эти структуры, они смогли сдерживать натиск турок в Малой Азии. Но содержание системы военных округов с регулярными частями, находящимися под командованием дук, требовало больших расходов, которые императоры из династии Палеологов могли позволить себе лишь непродолжительное время. Поэтому приходилось во многих случаях полагаться на иноземных наемников, хотя правительство Палеологов не отказалось и от использования собственных военных сил. Никейские императоры охотно нанимали солдат и офицеров из числа католиков, особенно кавалеристов, хотя скоро возникли значительные различия в оплате между рядовыми наемниками и отдельными «латинскими» рыцарями, которые получали право попечительства или пронойи. К концу XIII в. основное различие между полевыми армиями и провинциальными гарнизонами состояло в том, что первые комплектовались в основном наемниками или содержались за счет попечительства (пронойи), а вторые содержались в основном за счет фискальных льгот. Но в то же время наблюдается и постепенное снижение числа наемников из Европы, причем «латинян» вытесняют турки, впоследствии игравшие более заметную роль, причем многие из таких наемников относятся к числу tourkopouloi, «туркопулов», как именовали крещеных турок.

По мере истощения ресурсов все большее и большее количество солдат полевых армий переходят на содержание с помощью пронойи, причем медленно тает различие между полевой армией и гарнизонами. С конца XIII в. в источниках упоминаются несколько разных категорий военнослужащих, которые служили в возрожденном военном флоте Византии при Михаиле VIII и различались по происхождению и виду службы: гасмулами (gasmouloi) обычно именовались наемники греко-латинского происхождения; цаконы или лаконцы (tzakones, lakones), выходцы из южного Пелопоннеса, служили наемниками в легковооруженных войсках. Телематоры (thelematarioi, добровольцы) служили за земельные пожалования, предоставлявшиеся императорами возле Константинополя; просаленты (prosalentes) служили за пожалования землей на островах или в определенных приморских районах гребцами на кораблях имперского флота. Те и другие, очевидно, имели наследственный статус. После сокращения флота в 1285 г. (после перемирия с Венецией) различия между этими группами постепенно стираются: В XIV в., по мере утраты Византией земель Анатолии, гарнизоны европейских провинций содержатся в основном за счет земельных пожалований и фискальных льгот, и на такую же основу переходит содержание полевых армий, в которых существуют также и вспомогательные наемные части, создаваемые для особых целей из числа как иностранцев, так и подданных империи. Были повышены налоги на содержание наемников, в том числе с попечительств.

С начала XIV столетия военачальники провинций, возглавлявшие их администрацию, стали именоваться кефалами (головами; от греч. kephale). Районы, которыми они руководили, назывались катепаникиями (katepanikia) и, как правило, включали в себя крепость с прилегающими к ней территориями. Прежние дуки и прокатемены со своими округами исчезают по мере того, как территория империи сжимается до минимума. Фискальное управление оставалось по-прежнему самостоятельным и прямо контролировалось центром.

Имперская армия XIV–XV вв. представляла собой пеструю картину. В ее состав входили союзники-федераты из соседних стран — сербы, болгары, аланы (с Северного Кавказа), куманы (половцы), а также крестьянские провинциальные ополчения, служившие на основе освобождения от налогов, иностранцы, получавшие землю за военную службу (таким образом, например, в начале XIV столетия привлекали на военную службу куманов), иностранные наемные отряды, например, составленные из каталонцев, а также те, кому были пожалованы права пронойи. Начиная с 1320–1330-х гг. в европейских войнах империя пользовалась услугами турецких наемников и союзных ей эмиров из Малой Азии. К 1330-м гг. большая часть Малой Азии (кроме нескольких приморских городов) уже была потеряна империей, и ей приходилось проводить в этом регионе политику лавирования и компромиссов. Обычно такие части служили в течение определенной кампании, после чего возвращались по домам. К концу XIV в. в имперской армии преобладают турецкие «союзники», тогда как сербы и болгары практически перестают в ней служить, прежде всего в связи с началом захвата Балкан турецкими войсками.

В последний век византийской истории частые междоусобные войны подточили силы империи и сделали ее почти полностью зависимой от иностранных военных частей как в борьбе за самосохранение, так и в борьбе за власть в Константинополе. К 1360 гг. в составе империи оставались только районы, прилегающие к Константинополю и Фессалоникам, южный Пелопоннес, несколько островов и приморских городов в Эгейском море. Счет солдатам империи шел теперь не на тысячи, а на сотни, хотя названия некоторых прежних войсковых единиц по-прежнему продолжают появляться в источниках; считается, что они просуществовали — пусть в весьма урезанной форме — до падения столицы в 1453 г. Большую часть византийской армии к этому времени составляли итальянцы и турки, служившие либо в качестве наемников, либо как союзники. Примером может служить войско, защищавшее столицу от армии Мехмета II в 1453 г. В его составе воевали местные солдаты, итальянцы из Генуи, Венеции и других городов, критяне, жители Хиоса. Всего в войске состояло 7000–8000 человек, из которых, возможно, около 5000 были византийцами. Все оценки подобного рода обычно неполны и основаны на разноречивых источниках, однако они дают более или менее верную картину последних дней империи. Следует учитывать и то, что многие из иностранцев, были добровольцами. Например, те же венецианцы защищали в этой войне свои кварталы и свои интересы.

Военный флот поздней Римской империи был относительно небольшим. Небольшие флотилии находились на Дунае, в Равенне и в Константинополе. Транспортные суда обычно реквизировались у частных владельцев, а возможно, и из снабжавших Константинополь зерном кораблей. Вместе с учреждением квестур появились также транспортные флотилии, но в большинстве своем квестуры просуществовали лишь до славянского и аварского вторжения на Балканы, хотя регион Эгейского моря продолжал оставаться источником людей, кораблей и ресурсов. В конце VII в. были созданы карабисианы (karabisanoi), или «морские войска», вероятно являвшиеся остатками квестуры. База их находилась на Родосе, хотя солдат для них набирали и на материке. Учитывая возникшую в 660 гг. угрозу со стороны арабского форта для приморских районов Византии, эти военно-морские силы постепенно превратились в ядро провинциального флота Византии. К 690-м гг. изменился и флот, находившийся в регионе Эллады. В то же самое время, вероятно, была увеличена и константинопольская флотилия. Начиная с 650-х гг. она участвовала во многих морских боях с мусульманскими флотами и сыграла значительную роль в обороне столицы в 674–678 гг. и 717–718 гг.

Осознав необходимость создания надежного флота, империя обратилась к расширению собственных ресурсов. Около 830 г. были созданы три больших военно-морских округа — в Эгейском регионе, на Самосе и в Кибирриоте — в дополнение к константинопольскому флоту и флотилии Эллады. Эти меры позволили сдерживать, а иногда и отражать морские нападения врагов, однако на западе складывалась обратная ситуация. Потеря в 690 г. Карфагена и побережья Северной Африки означала утрату важных баз для военного флота империи. По-видимому, после этого империя пользовалась для военных целей Сицилией и в какой-то мере пыталась опереться на Балеарские острова. Однако с 840-х гг. на этих островах укрепились пираты и морские разбойники, и к началу IX века византийцы, по-видимому, утратили интерес к Западному Средиземноморью. Неспособность отстоять Сицилию и Крит дорого обошлась империи: именно с этих островов после 840-х гг. осуществлялись морские набеги на приморские регионы Византии.

Как и в случае с сухопутной армией, распространение денежной оплаты за службу на флоте с конца IX по XI в. было связано с ограниченностью ресурсов провинций. Начиная с Василия II императоры полагали, что дешевле не содержать самим постоянный военный флот в Константинополе, а получать военные корабли для империи от данников или союзников (например, Венеции). В результате имперский военный флот к XI в. сильно сократился, а зависимость Византии от иностранных государств (чьи интересы были ей потенциально враждебны) стала фактором, сыгравшим большую роль в тех военно-политических трудностях, которые империя переживала в XI–XII столетиях.

Византийский военный флот пережил временное возрождение при императоре Алексее I. Сначала он полностью зависел от военно-морской помощи венецианцев в борьбе с норманнами, но затем император реорганизовал командование флотом, объединив остатки провинциальных флотилий с флотом Константинополя и назначив верховного командующего военно-морскими силами империи — великого дуку (megas doux). Византии в этот период удалось восстановить свое господство на Эгейском и Адриатическом морях. Тогда же на жителей Эгейских островов была возложена обязанность поставлять для флота определенное количество военных кораблей и моряков, или платить денежный или натуральный налог. Правда, император Мануил отказался от обязательного взимания такого рода налогов. При нем империя еще располагала сильным военным и транспортным флотом для крупных операций, причем основную роль, как в армии, играли моряки-наемники или «союзники». Однако при преемниках Мануила флот империи приходит в упадок. К концу XII в. Византия была бессильна против морской мощи итальянских городов-государств. Только при Михаиле VIII была сделана попытка воссоздать собственный военный флот, но она не удалась из-за недостатка ресурсов в стране, разоренной в XIV столетии тяжелейшими гражданскими войнами.

ЖИЗНЬ ГОРОДА И ДЕРЕВНИ

РИМСКИЙ ГОРОД И ЕГО РАЙОН

Классический античный город, полис (polis) или цивитас (civitas), в римские, позднеантичные времена играл ключевую роль в социально-экономической и административной структурах империи и тех районов Северной Европы, куда он был импортирован. Такие города-полисы могли являться местными торговыми центрами, специализировавшимися на обмене сельскохозяйственной продукции на продукцию ремесленников, а в том случае, когда речь идет о портовых городах, они становились центрами региональной и международной торговли. Все города так или иначе имели статус самоуправляющихся центров определенного района и были ответственны перед правительством за сбор налогов. Там, где городов не существовало, но они были нужны, как административные единицы, государство создавало их заново или на основе прежних, более мелких поселений, получавших структуру и статус, соответствовавший civitas. Города эти обыкновенно зависели от своих непосредственных окрестностей с точки зрения их весьма ограниченного рынка и производственных предприятий — там, где таковые существовали, — и возможности снабжения населения продовольствием. Они исполняли роль местных центров, но на практике всегда паразитировали на своих территориях. И поскольку социальные и экономические структуры империи эволюционировали в сторону от тех, которые породили города и поддерживали их существование, все перемены в первую очередь обрушивались именно на городские центры.

Изменения эти принимали разнообразные формы, однако по сути своей отражали развитие конфликта между государством, городами и частными землевладельцами, стремившимися присвоить избыточный продукт, производившийся населением, и неспособностью городов сгладить противоречия между собственной автономностью и требованиями государства и богатых землевладельцев. Существуют свидетельства того, что на востоке до первой половины VII в. многие куриалы (curiales) — члены городских советов или курий — соблюдали свои обязанности перед государством и городом. Являясь крупными землевладельцами и первыми из граждан своих городов, эти куриалы отвечали за поддержание городских сооружений, а также за сбор, учет и поступление в государственную казну всякого рода налогов, доходов и выплат. Однако, поскольку немалая часть советников могла добиться статуса сенаторов в Риме или Константинополе, это освобождало их от указанных обязанностей, и они ложились на плечи менее богатых и привилегированных горожан, которые обладали гораздо меньшими возможностями обеспечивать денежные поступления в казну, тем более что богатая часть общества стремилась уклониться от уплаты налогов с помощью разных хитростей, подкупа, а то и прямого сопротивления властям. Вот почему в IV–V вв. государство должно было все чаще прямо вмешиваться в процесс взимания налогов и организации повинностей. Это делалось, например, путем назначения в города государственных управляющих, путем конфискации муниципальных земель (поскольку получаемая с них рента хотя бы отчасти гарантировала государству необходимые налоговые поступления) и, наконец, назначения сборщиков налогов в каждый район. Городские магистраты еще продолжали выполнять часть фискальных функций, но от сбора основных налогов они, очевидно, были освобождены в правление императора Анастасия (491–518). Это облегчило бремя, лежавшее на городском населении и отчасти способствовало расцвету некоторых восточных городов в VI столетии, но не могло возродить прежней независимости городов-общин.

Все свидетельствует о том, что в начале VII в. благосостояние городов империи ухудшается по сравнению с концом VI в. Однако это не предполагает упадка городской жизни, или же обеднения правящей элиты и землевладельцев, или того, что города хотя бы отчасти утратили роль местных центров ремесла и торговли, Они, конечно, продолжают исполнять роль центров товарообмена и мелкого производства. Похоже, что в городском обществе обращаются столь же внушительные средства, но города имеют теперь существенно более ограниченный доступ к ним. У них изъяли существенную долю земельных владений и доходов от них. В частности, в конце VI в. местные богатеи стремились вкладывать свои состояния в церковные или родственные им сооружения, и важно иметь в виду как изменение характера капиталовложений, так и возможное сокращение их. Кроме того, начиная с IV в. церковь все более начинает конкурировать с городом как потребитель материальных ресурсов. И вне зависимости от того, сколько могли принести отдельные или коллективные пожертвования богатых горожан, компенсировать потери из этого источника едва ли удавалось. Судя по археологическим данным, полученным в первую очередь при исследовании таких позднеримских городских центров, как Эфес, Анкара, Смирна, а также многих городов Балкан и Леванта, наблюдается сокращение населенной части их территории, а также сокращение торговой деятельности. Однако это отнюдь не означало утрату этими городами функций центров товарообмена.

Государство играло важную роль в процессе эволюции города того времени. В III–V вв. правительство вполне осознано пытается «упорядочить» жизнь городов. Многие города, находившиеся в перенаселенных районах, были лишены этого статуса и городских привилегий, другие же, важные для государственной налогово-административной системы, впервые получили их. Подобные деяния никак не были связаны с экономическими интересами и скорее отражали желание императоров располагать системой городских центров, соответствующих потребностям налоговой системы. Значительную часть ликвидированных городов представляли собой населенные пункты, скорее являвшиеся деревнями и прежде представлявшие собой автономные или полуавтономные общины доримских государств, некогда присоединенных к империи. Наделяя подобные поселения городским статусом и, что более важно, предоставляя им налогово-административные полномочия, государство предоставляло таким поселениям возможность продлить свое существование и в то же время усиливало их местное значение, каким бы ни было на деле их экономическое и общественное положение. Однако в дальнейшем, когда местные социальные верхи уже не могли (или не желали) по тем или иным причинам обеспечивать фискальные функции этих городов, когда государство начинало непосредственно управлять их налоговыми учреждениями, используя куриалов в качестве сборщиков и регистраторов податных сборов, а не гарантов их получения, существование таких городов становилось безразличным для центрального правительства. Идеологическое и символическое значение городов и городской культуры в римском мире, выраженное в некоторых случаях посредством имперского участия в строительстве городов и их возобновлении, означает, что они продолжали играть и важную культурную роль. Важно отметить, что города, связанные с культом местных святых или выполнявшие другую функцию, важную для христианского мира, получали дополнительный шанс на процветание, даже если не располагали нужными экономическими ресурсами.

РАЗВИТИЕ ГОРОДА ОТ ПОЛИСА К КАСТРОНУ

Последствия военных действии VII в. — вторжений персов и особенно опустошительных походов и нашествий арабов оказались непосильным испытанием для провинциальных городов империи с их традиционной хозяйственной структурой. Огромное большинство прежних городских поселений постепенно сокращается до укрепленного, отвечающего возможностям обороны ядра, способного прокормить лишь весьма ограниченное население, и вмещавшего как местное сельское население, так и местный гарнизон — там, где таковой располагался, вкупе с церковными властями. В отличие от позднеримских городов византийские представляли собой просто огороженные поселения. Общественных городских зданий практически не существовало; государство и церковь вели собственное строительство (церковные сооружения, зернохранилища, городские стены, арсеналы), однако у городов не было собственных ресурсов: они не имели собственных земель, муниципальных доходов, не рассматривались как самостоятельные юридические единицы. Состоятельные местные землевладельцы, конечно, могли вкладывать деньги в городское строительство и, очевидно, делали это, хотя до XI в. мы не имеем прямых свидетельств тому. Но большинство тех, кто желал вкладывать капитал в культурные или социальные начинания, делали свои капиталовложения в развитие Константинополя и имперской системы, которая, после утраты восточных земель, почти полностью отождествлялась с тем же Константинополем. Так называемый «константинопольский» фактор играл существенную роль в обществе средневизантийской поры. Образование в IV в. новой имперской столицы в древнем Византии оказало далеко идущее воздействие на характер перераспределения и обмена товаров в бассейне Эгейского моря и всем Восточном Средиземноморье; в то же самое время развитие императорского двора и сената вместе со всеми общественными, экономическими и административными последствиями оказали подобное воздействие на благосостояние общества. К началу VII в. фокус вложения личного капитала, накопления статуса и престижа все более и более перемещался в Константинополь, позволявший наиболее прямым образом отыскать себе нишу в рамках имперской системы. Возможность исключения из этого правила предоставляли другие крупные городские центры, например Александрия. Однако меняющееся отношение имперской власти к этим городам и покровительство им являлись основными факторами, определявшими масштабы вложения капиталов позднеримской элитой, а следовательно, и объем общественных вложений в провинциальных городах. Утрата восточных провинций Византии и их крупных городов еще более усилила эту роль Константинополя.

В этих условиях гражданские и военные власти империи стали преобразовывать многие города в укрепленные поселки, имея целью прежде всего военные и административные потребности. На смену позднеантичному городу приходит византийский кастрон (castron) — небольшой город-крепость, имеющий в первую очередь оборонительное значение. Начиная с VIII столетия в большинстве текстов традиционное греческое название города «полис» сменяется термином «кастрон», который сохраняется и позднее, в X–XI вв., когда начинается новый расцвет городов. Как свидетельствуют археологические и письменные данные, большой город Анкира в 650–660-х гг. превратился в небольшой город-крепость площадью всего в несколько сотен квадратных метров; город Аморион, в котором в 716 г. 800 человек успешно выдержали осаду в десять раз превосходящих сил, сократился примерно до такого же размера. По-видимому, населенная площадь большинства городов раннего Средневековья имела подобную величину. На деле часто благодаря этому внутри старых римских городских стен многих городов продолжали существовать отдельные населенные районы, жители которых (вполне законным образом) продолжали считать себя «гражданами» того города, в чьих стенах они проживали, и кастрон, сохранявший название греческого полиса, служил в таком случае убежищем при нападении врага (хотя во многих случаях он не обязательно имел постоянное население и в еще меньшей степени постоянный гарнизон). Многие из полисов VII–IX вв. сохранили свой городской облик благодаря тому, что жители их, практически проживавшие отдельными коммунами внутри городских стен, видели в себе именно горожан, а не обитателей деревни.

Параллельно с этими изменениями шел процесс возрастания роли села в византийском обществе. Так как фискальная ценность городов заметно понижается вследствие их хозяйственного упадка и военных потрясений второй половины VII в., государство все большее внимание уделяет сельским регионам, как основе фискальной структуры. Начиная с конца VII в. сельский район явно становится основной фискальной единицей. Это находит отражение и в языке: византийский термин «деревня» (chorion), сохранившийся и в современном греческом языке, примерно до начала VI в. означал также и фискальную единицу, собственность землевладельца, населенную арендаторами, в противоположность эллинистическому и римскому термину kome — деревня. Начиная с конца VI и на протяжении VII в. термин chorion все чаще использовался в значении «деревня», также являвшаяся (и воспринимавшаяся вместе с принадлежащими к ней землями) налоговой единицей. Фискальная ценность деревни и прилегающих земель, которые находились во владении ее жителей, определялась обычно чиновниками, назначенными из столицы, которые работали вместе с местной администрацией, находившейся в ближайшем городе, крепости или провинциальной военной штаб-квартире. Учет налогов часто возлагали на представителей самой сельской общины, богатых селян или землевладельцев, которые должны были помогать фискальной администрации, предоставляя ей необходимые сведения. Способы осуществления этого процесса варьировались со временем, однако роль городов в нем сходит на нет, и можно утверждать, что примерно с VIII в. византийское общество превращается в систему сельских общин.

В результате политической и военной стабилизации в Малой Азии, достигнутой примерно с начала IX в., многие крупные города переживают новый подъем, в основном там, где имелась база для развития ремесел и торговли. Хорошим примером в этом смысле может служить греческий город Фивы, который к XI в. превращается в процветающий региональный центр торговли и производства шелка. Такие города привлекали купцов, землевладельцев, которые селились в них, земледельцев, которые стремились продать там свою продукцию, и безземельных крестьян, искавших работу в большом городе. Этой регенерации городов способствовала и византийская знать, служилая и наследственная, которая, в борьбе за экономическое первенство и благосклонность имперского правительства, охотно вкладывала средства в развитие ремесел и сельского хозяйства.

Таким образом, в конце X и особенно в XI–XII столетиях в Византии происходит новый подъем городов, отчасти обусловленный улучшением условий для коммерции и товарообмена между городом и селом. Здесь видно и отражение требований Константинополя к окружавшим его городам и селениям с точки зрения снабжения его продовольствием и прочими товарами. Одновременно возрастает и политическое влияние городов. Одним из свидетельств этому является то обстоятельство, что период с конца VII по X в. большинство военных мятежей происходило в сельской местности, где находились резиденции местных военачальников; начиная с XI в. политическая оппозиция центральной власти базируется преимущественно в городах, население каждого из которых в этот период осознает себя как некую целостность. Иногда эта общность выражается в стремлении граждан к большей автономии. Именно такие цели преследовало восстание 1009–1010 гг. в городе Бари, возглавленное местной знатью (поскольку византийские города часто подпадали под власть местных магнатов, владевших землей и, что особенно важно в византийском контексте, имперскими титулами и чинами). Такие стремления ряда городов к большей автономии наблюдались повсюду.

В Византии тенденция подъема городов также отражает и военную организацию империи. Начиная с середины X в. во многих городах находились штаб-квартиры региональных военачальников и гарнизоны, что, в свой черед, свидетельствует об улучшении способности государства после кризиса VII–VIII вв. снабжать своих солдат снаряжением и провизией с помощью денежного довольствия, полагаясь во всем остальном на существование местного рыночного товарообмена. Наконец, подъем городов отражает рост власти магнатов в сельских краях, постепенно поглощавших своими владениями многие прежде свободные крестьянские наделы. В этот период в стране происходит перенос центра тяжести общественной жизни из села в город, обратный тому, который наблюдался в VII–VIII вв. Однако города, переживавшие расцвет ремесел и торговли, по-прежнему оставались крепостями и мало походили на города времен античной римской империи, которые они сменили.

О таком преображении свидетельствуют несколько современных или почти современных повествований. Так, в относящемся к XI в. «Житии Св. Никона» рассказывается о том, как в конце X в. Никон поселился возле Спарты, куда его пригласили местные архонты (archontes) — то есть землевладельцы, высшие гражданские чиновники и представители духовенства, чтобы он избавил город от чумы. В награду они помогли ему основать монастырь на месте древней агоры, а двое из архонтов пожертвовали для монастыря классические колонны, красноречиво свидетельствуя тем самым об участи древнего города. Из повествования исчерпывающим образом следует, что городом руководили именно эти люди и что разница между жизнью провинциального города и сельской общины состояла в основном в степени социальной дифференциации. Во многих случаях (хотя отсутствие свидетельств затрудняет какие бы то ни было обобщения) становится очевидно, что с точки зрения внутреннего устрйства особого различия между неукрепленной деревней и кастроном не наблюдалось: обитатели многих крепостей облагались налогом на той же коммунальной основе, как и деревенские жители, и городские учреждения не отличались существенным образом от сельских. Размеры поселения безусловно не играли существенной роли. Налоги с городов взимались на той же основе, что и в сельских районах. Основное различие между позднеантичными и средневековыми городами империи с точки зрения городского хозяйства сводились к тому, что в средневековых городах общественные здания уже не финансировались, как правило, из государственных средств. Роль городских корпораций перешла к церквам, монастырям, обществам и частным лицам.

С юридической точки зрения разница в определении статуса города и села сводилась в основном к тому, что город («полис») считался резиденцией епископа (судя по источникам IX в. и более поздним). Разумеется, между городом и селом существовало много функциональных, практических различий. В городах располагались представители военной и гражданской администрации, регулярно функционировали рынки и ярмарки, они служили местом скопления ремесленников и торговцев, в них располагались церковные и доходные учреждения, в них можно было получить услуги, недоступные в сельском контексте. Структура городского общества всегда отличалась от сельского, даже если речь шла о небольшой крепости: в них всегда развивались не родственные, а общинные организации, братства, профессиональные корпорации, общины, связанные с поклонением тому или другому святому, общества любителей скачек или соревнований колесниц. Жившие в таких городских центрах архонты, очевидно, располагали неформальными средствами управления, наследуя позднеримским городским советам, хотя нам известно о них очень немногое. Такого рода сведения появляются лишь после Четвертого крестового похода (1204), и то лишь для крупных городов, и это — одна из особенностей, отличающих городскую жизнь Византии от жизни городов средневекового Запада.

СЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО

Сельское население империи, как мы уже видели, занималось почти исключительно производством тех или иных видов сельскохозяйственной продукции. Определенные районы специализировались на производстве определенных культур — зерновых, вина, олив и других, — и в периоды военно-политической стабильности эти регионы становились центрами товарного производства этих культур. Однако социальная структура села, как и городская, за время, протекшее от поздней античности до X–XI вв. претерпела определенные изменения. В VI в. (и ранее) большую часть земли в Византии обрабатывали разные категории зависимых крестьян — coloni adscripticii (описывавшихся как прикрепленных к земле, которую обрабатывали) и coloni liberi (свободные арендаторы), составлявшие большинство. Крепостных крестьян от повинностей мог освободить только землевладелец, а свободные арендаторы платили налоги непосредственно государству. Кроме того, их вносили в налоговый регистр под собственным именем, а не под именем землевладельца. На практике от крепостных колонов немногим отличались по положению соседствовавшие с ними мелкие лично свободные крестьяне. С точки зрения закона, конечно, они обладали чуть более высоким статусом, так как владели собственными небольшими участками и могли распоряжаться ими по собственной воле. Однако они находились под сильным давлением облагавших их налогами фискальных служб и могущественных местных землевладельцев.

Трудно сказать, в какой мере сохранились эти виды землевладения и землепользования к VII в. и после него. Церковь и государство были в ту пору главными землевладельцами и, конечно, оставались таковыми на территориях, сохранившихся у империи после территориальных потерь VII в. В этом смысле епископы, с точки зрения экономических возможностей, принадлежали к классу провинциальных магнатов. На епископов нередко возлагалось руководство муниципальными работами, например, фортификационными, и снабжение города продовольствием в периоды военной опасности. Иногда им даже поручалось руководство общественными (городскими или государственными) житницами и обеспечение размещенных в местности войск.

Непрерывное существование константинопольского сената, та власть и влияние, которыми он пользовался в течение VII в., и его пополнение новыми представителями имперской бюрократии и административного аппарата, свидетельствует о сохранении крупной земельной собственности. Трудно точно оценить изменения, происходившие после VI в. в составе сената в отношении конкретных семейств и землевладений. Однако можно утверждать, что старая сенатская знать в константинопольском истеблишменте постепенно уступала место новой служилой аристократии, хотя бы отчасти рекрутировавшейся на основе личных способностей, а не только семейных связей. Тем не менее, вполне вероятно, что часть старой элиты сумела приспособиться к требованиям второй половины VII в. Земельная собственность по-прежнему оставалась существенно важным средством обеспечения собственного будущего, а также укрепления своего положения в рамках влиятельных кругов. Действительно, сохранилось много свидетельств существования в VII–VIII вв., наряду с церковной и государственной собственностью крупных частных имений, хотя степень непрерывности владения ими остается неизвестной. Источники сообщают также о крупных церковных владениях и о независимых крестьянских деревнях, жители которых владели землей и платили налоги непосредственно государству. Такого рода общины были важны для государства, которому было выгодно существование большого количества сельских производителей, платящих прямые налоги государству, что позволяло избежать дополнительных потерь.

Важно отметить, что в этот период в сельском населении как будто бы возрос удельный вес свободных крестьян и арендаторов. Как следует из имперского законодательства, процесс этот начался в VI в.; в частности, увеличилось число тех, кто арендовал землю на бессрочной основе, выплачивая фиксированную ренту (натурой или деньгами), причем право такой аренды можно было передавать, и часто она считалась постоянной или наследственной. В то же самое время, в течение VII–VIII столетий, происходит стирание различий между всеми тремя категориями мелких арендаторов (coloni liberi) и формируется общий слой арендаторов, плативших ренту хозяевам земли и налог государству и закрепленных за своими участками в зависимости от характера аренды. Бессрочные арендаторы могли передавать свои участки по наследству или продавать; более того, они считались — во всяком случае, когда речь шла не о церковных владениях — собственниками (posessor) своих участков, а не арендаторами. Посему деревни, населенные в основном свободными крестьянами, становятся с этого времени относительно важным элементом сельского общественного ландшафта, и похоже, что деревенская община начинает играть все большую роль в экономических и общественных отношениях, в особенности когда речь идет о сборе государственных налогов. Свидетельства указывают на то, что число таких деревень возросло благодаря нескольким обстоятельствам: во-первых, часть землевладельцев бросали свои земли в опасных районах, в результате чего сидевшие на них сельские производители начинали считать себя свободными; во-вторых, государство организовало иммиграцию большого числа славян, которые имели собственную сложившуюся общинную организацию; наконец, возросла самостоятельность мелких арендаторов, пользовавшихся долгосрочной и бессрочной арендой и плативших низкую фиксированную ренту землевладельцам, зачастую постоянно проживавшим в других регионах.

Расширение независимого землепользования, похоже, является результатом совместного действия двух факторов — во-первых, изменения характера взаимоотношений между производителями сельскохозяйственной продукции и землевладельцами и, во-вторых, преобразования государственной системы налогообложения, вызванного расположением театров военных действий во второй половине VII в. В то же время войны и отсутствие безопасности, бесспорно, содействовали массовому оттоку населения из опасных регионов, превратив этих людей в беженцев, спасавшихся либо от сборщиков налогов и арендной платы, либо от арабов. Война способствовала росту демографической подвижности населения. Еще более осложняло ситуацию само государство, селившее беженцев в нескольких разных районах империи.

Конечно, в деревне существовала определенная социальная дифференциация, чему отчасти способствовало дробление земельных наделов между несколькими наследниками, что в итоге приводило к возникновению хозяйств, в принципе нерентабельных. Неурожай, сезонные или климатические колебания, природные катастрофы и круглогодичные факторы, требования налоговых, местных или военных властей всегда делали крестьянские хозяйства весьма подверженными внезапному разорению. Оставление участков и перераспределение причитающихся с них налогов явно были весьма привычными явлениями для составителей земельных описей VIII–IX вв.

Земледельцы, имевшие статус колонов (paroikos), прикрепленные к земле контрактом, продолжали обрабатывать земли могущественных землевладельцев — частных, государственных или церковных, — разбросанные по нескольким регионам или провинциям. Колоны нередко жили в одной деревне с разнообразными арендаторами и свободными крестьянами. В областях, относительно свободных от нападений, продолжала сохраняться установившаяся связь между землевладельцем и арендаторами, какие бы законы не принимало государство. Таким образом, внутреннее состояние различных областей империи могло существенно отличаться. Если неурядицы и разорения второй половины VII — начала VIII вв. способствовали увеличению мобильности крестьян и числа свободных земледельцев, выплачивавших налоги самостоятельно, то последствия переориентации экономики на крестьян вместо с ростом новой провинциальной знати усиливали поляризацию между землевладельцами и сельскими общинами и дифференциацию внутри самих этих общин. Об этом свидетельствуют источники VIII–IX столетий, повествующие о налогообложении налогами сельского населения, в особенности наиболее бедных крестьян. Долгосрочным следствием этих процессов стало существенное сокращение к XI в. числа свободных общинников и превращение преобладающей массы крестьян в арендаторов того или иного вида. Число свободных общинников после этого времени неуклонно сокращалось. Правившие в XII в. императоры, например, старательно соблюдали законы X в., защищавшие крестьян от закабаления со стороны крупных землевладельцев, и это свидетельствует о том, что существенная доля общего взимавшегося государством количества налогов поступала именно от этих производителей, независимо от того, были ли они свободными, или работали на государственных землях как арендаторы.

ТОРГОВЛЯ, ГОРОДА И СВЯЗЬ С ВНЕШНИМ МИРОМ

Внутри византийского общества существовало фундаментальное противоречие между фискальными интересами государства и интересами частных торговцев, банкиров, корабельщиков и т. д. Государство разными способами регулировало получение, распределение и потребление жизненных ресурсов в стране, опираясь в значительной мере на автаркический тип хозяйства. Экспорт готовой продукции и внутренняя торговля (а также передвижение сырья и скота) как между провинциями, так и между центрами провинций и Константинополем, определялись тремя взаимосвязанными факторами: потребностями правительства и армии в сырье, готовой продукции и продовольствии; потребностями государства в деньгах для содержания наемников и императорского двора; нуждами самой столицы, которая господствовала в торговле на Черном и Эгейском морях, на Балканах и на северо-западе Малой Азии. И без того большое влияние Константинополя на торговлю еще более возросло после завоевания турками в 1070–1080-х гг. большей части Анатолии. Торговля в византийском мире была существенным образом ориентирована внутрь страны: от соседей империи к Константинополю и от Константинополя к провинциям. Такая торговля основывалась на расцвете экономики страны (начиная с IX в.), и ею занималось большое количество торговцев и предпринимателей. На ее развитие активно влияла эксплуатация со стороны государства. Но этот фактор, хотя и ограничивал в чем-то свободу торговли, в то же время способствовал ее развитию в регионах, прилегающих к магистральным дорогам, которые больше всего использовались государством, поскольку частное предпринимательство могло извлечь определенные выгоды из государственного мореходства и развития других видов государственного транспорта. Исходя из того, что целый ряд портовых городов на Черном море оставался до 1204 г. недоступным для итальянцев, ясно, что до Четвертого крестового похода византийские купцы занимались внешней торговлей на широкой основе.

Вместе с тем такая позднеантичная модель организации торговли оставляла не так много возможностей для развития внешне ориентированной коммерции. Развитие частного предпринимательства было ограничено не столько государственным вмешательством, сколько социальными условиями. Приобретя богатство, его обладатели предпочитали не вкладывать свои деньги в самостоятельные коммерческие предприятия, а приобретать с его помощью положение в государстве — титулы, высокие государственные или придворные должности и т. д. И хотя земельная собственность и земельная рента являлись важным экономическим фактором и средством достичь уважения в обществе, не меньшее значение — и в экономическом, и в социальном смысле — имели титулы и императорские пожалования. Вложение денег в коммерцию не считалось почтенным делом, хотя часть провинциальных землевладельцев активно занималась развитием ремесел и мануфактуры, что способствовало и развитию ограниченной торговли произведенными товарами. Лучше всего по историческим документам известно производство шелка на юге Балкан, но нет оснований сомневаться в том, что такое же положение существовало в других регионах.

В Византийской империи в X–XI столетиях существовал процветающий класс купцов, но о его жизни и деятельности известно немногое. В ту эпоху купцы, как и ремесленники, были объединены в коллегии (или systemata в греческом варианте), которые можно приблизительно сравнить с европейскими цехами, хотя они играли меньшую роль в Византии, чем цеха на Западе. В средневековой Византии эти организации были дифференцированы в зависимости от того, занимались ли члены коллегий ремеслами или предпринимательством. Организации первого рода имели обычно более низкий статус, а вторые давали их членам известное общественное положение, в зависимости от получаемых ими доходов. Уровень развития предпринимательства и торговли был различным, в зависимости от исторического периода, особенностей регионов, развития транспорта и связи и т. п. Но в целом византийские купцы, по-видимому, не искали активно новых торговых путей и рынков за пределами непосредственного политического влияния империи, кроме периода 1030–1080-х гг., когда коммерция стала играть в стране несколько большую роль, чем обычно, поскольку императорам нужны были средства на создание экономической базы для укрепления власти Константинополя. Даже на Черном море интересы византийских купцов защищало государство, а не они сами.

Большинство богатых византийцев составляли свои состояния на основе сельского хозяйства. И магнаты, и местная знать получали свой социальный статус благодаря земельным владениям и месту, занимаемому в политической системе империи. По сравнению с богатствами, которые они могли получить благодаря земельной ренте и положению в иерархии, доходы, которые они могли получить от торговли и коммерции, были гораздо менее значительными как в ранний период истории Византии, так и в X–XI вв. В XI в. купечество играло большую роль в торговле товарами местного производства, но занимало второстепенное положение в перераспределении богатств в стране в целом. Социальную элиту купцы интересовали только как поставщики предметов роскоши или люди, которым можно было время от времени продать излишки сельхозпродукции их собственных поместий на местных ярмарках или в столице. Государство же осуществляло постоянный контроль за торгово-посреднической деятельностью, особенно в столичном регионе. Так, все, кто торговал, например, тканями или определенным видом скота в Константинополе, должны были делать это только через соответствующие торговые объединения. Цель такого порядка состояла в том, чтобы наладить регулярное снабжение столицы всеми необходимыми товарами и исключить нежелательное вторжение чужаков, которые могли бы нанести ущерб ресурсам города; в то же время это установление гасило инициативу более самостоятельных коммерсантов. Подобный контроль существовал также в области внешней торговли с соседями и распространялся на иностранных торговцев, по крайней мере, до XIII в., когда их экономическая мощь и влияние в Византии слишком возросли.

Группы иностранных купцов обычно жили в особых кварталах и вели свои дела в сопровождении византийских чиновников. Это положение значительно отличалось от того, которое существовало в городах Италии в XI–XII вв. — таких, как Венеция, Генуя и другие, с которыми вели торговлю византийские купцы. В этих городах-государствах внешняя торговля являлась одной из основ экономики, и купеческая знать вместе с зависимыми от нее людьми были прямо заинтересованы в ее возможно более широком развитии. Поэтому политико-экономические интересы знати и средних слоев общества были тождественны с интересами этих городов-государств, и все эти слои общества были заинтересованы в независимости от внешних влияний. Государство и предпринимательство в этих структурах были тесно связаны между собой. В Византии же государство не играло заметной роли в развитии предпринимательства и рассматривало торговлю просто как один из источников государственных доходов.

Эти различия являлись следствием неспособности архаичной политико-экономической системы соответствовать новым историческим условиям. Как уже отмечалось, в Византии более или менее активно развивалась торговля, но ориентированная преимущественно на внутренний рынок. Интересы торговли были подчинены как политическим и идеологическим структурам империи, так и интересам социальной элиты. С ее точки зрения торговля была чем-то второстепенным в социальном и культурном смысле, с точки зрения господствовавшей в стране системы ценностей, а тем, кто непосредственно занимался торговлей, она не приносила высокого социального положения.

В этих исторических условиях и принимая во внимание быстрое развитие итальянских городов — прежде всего Венеции и Генуи в социально-экономическом развитии Византийской империи в рассматриваемый период возобладали отрицательные тенденции. Определяющую роль в этом процессе сыграли кризис 1070–1080-х гг., междоусобные конфликты и турецкие завоевания в Анатолии, что заставило Византию искать союза с военно-хморскими державами, поскольку стране не хватало собственных ресурсов. Слабость позиций империи на морях в XII столетии, особенно угроза со стороны норманнов, определила потребность в союзе с Венецией, который был куплен ценой торговых уступок. После Четвертого крестового похода роль Венеции, Генуи и Пизы еще более возросла (положение осложнялось конкуренцией между Венецией и Генуей), и это привело к быстро растущему итальянскому проникновению в экономику Византии в XII–XIV вв. Его вершиной стали торгово-экономические привилегии, полученные итальянцами в империи в период после правления Мануила I. Демографический подъем в Италии стимулировал потребность в византийском зерне и другой сельскохозяйственной продукции, вследствие чего венецианские и другие итальянские купцы постепенно создавали сеть дорог и новых портов и осваивали рынки империи.

Торговля и банковская деятельность в XII в. ценились византийской элитой не более, чем в предшествующий период. Благодаря этому итальянские торговые города могли вторгаться в эти сферы, быстро расширяя свое богатство и влияние. Византийское общество развивалось на своей традиционной основе, а тем временем средиземноморский рынок, связывавший между собой Запад и Восток, быстро развивался при активном участии Венеции и Генуи, процветание и мощь которых зависели в основном от развития этого рынка. Изгнание из Византии венецианских торговцев при Мануиле I (в 1171 г.) оказало резко отрицательное влияние на экономику Венеции; за этим последовал крестовый поход против Византии и падение Константинополя. Внутренняя борьба в Генуе в тот же период велась за право различных групп господствовать на средиземноморском рынке, играя роль посредника между Востоком и Западом и вмешиваясь в борьбу между византийскими и германскими императорами.

Монетная реформа Алексея I, вызванная финансовым кризисом второй половины XI в., облегчила повседневные финансовые сделки. Вместе с тем эта реформа наряду с оживлением внешней торговли облегчила ускоренное проникновение иностранцев в византийскую экономику. С конца XII в. начинается экспансия в Византию венецианских и генуэзских купцов и предпринимателей. Это было связано с обеспокоенностью византийского правительства политическими интригами германского императора Фридриха Барбароссы, в связи с чем оно искало потенциальных союзников на случай осложнения взаимоотношений с этим государем. Концессии, пожалованные итальянцам византийским правительством, отражают и его существенную роль в экономике, сохранившуюся в этот период, и умение использовать в своих целях вражду между Венецией и Генуей.

События 1204 г. окончательно разрушили традиционный порядок в Византии. С 1261 г., когда была восстановлена империя с центром в Константинополе, ее правители столкнулись с принципиально новой внутриполитической и внешнеполитической реальностью. Они располагали гораздо меньшими, чем прежде, доходами со значительно сократившейся территории, которая продолжала сокращаться, и у них не было военного флота, способного защитить интересы империи. Теперь налоги на торговлю играли все большую роль как источник государственных доходов. Но традиционная элита продолжала в большинстве своем жить за счет земельной ренты, а государство было не способно конкурировать с итальянским коммерческим капиталом. В середине XIV в. император Иоанн VI попытался пополнить доходы империи, дав византийским купцам определенные налоговые льготы за счет генуэзских негоциантов, но генуэзцам удалось расстроить эти планы, поскольку они могли теперь влиять на политику императоров, опираясь на свою военно-морскую мощь. Этот план сам по себе показывает возросшую важность доходов от внешней торговли в период, когда территория империи значительно сократилась. Но в это время было поздно менять сложившийся тип торговли на принципиально иной. За небольшим исключением, византийцы играли в торговле подчиненную роль по отношению к итальянцам, выступая либо как младшие партнеры, либо как посредники. Лишь очень редко они становились финансистами или банкирами, и то скорее второстепенными. В результате влияние итальянского капитала на экономику Византии быстро возрастало, а роль государства в регулировании экономки сходила на нет.

По мере развития этих процессов экономика итальянских городов-государств, торговавших с Византией и через ее посредство с другими странами, быстро развивалась, но при этом росла и зависимость внутреннего положения в этих городах от внешней торговли. Византия и другие государства, образовавшиеся в регионе после 1204 г., оказались неспособны конкурировать с итальянцами. Однако роль торговли в византийском мире росла, и ее неконтролируемое развитие угрожало не только стремлениям государства сохранить контроль за накоплением и распределением общественного богатства, но и особому положению византийской земельной аристократии.

Первый период подъема коммерческой торговли в Византии относится к середине XI в. Но при Алексее I происходит восстановление ограничений, связанных с государственным контролем над экономикой и восстановлением влияния чиновничьей элиты. Это была необходимость, встававшая перед любой центральной властью в империи, которая стремилась к восстановлению политической и экономической стабильности, поскольку это была, так или иначе, но единственная модель, с помощью которой можно было управлять страной. К ней прибегали и после кризиса VII–VIII вв., и в XII в., в эпоху преобразований, проведенных Комниными с целью «восстановления старого порядка». Но в новых исторических условиях такое «восстановление порядка» должно было привести к другим реальным результатам.

После X–XI вв. фискальный аппарат империи стал более усложненным. Государству нужны были все новые доходы, чтобы оно могло нормально функционировать. Крупные землевладельцы и знать стремились соперничать с государством в борьбе за власть и богатство, хотя делалось это, конечно, не всегда явно. Именно борьба между государством и магнатами, на местах или в столице, принимавшая различные формы политического противостояния, определяла круг возможностей реорганизации фискального и административного аппарата, проводимой императорами XI–XII вв. В этот период в провинциях сложился тип землевладельческой знати, которая существовала за счет земельной ренты, но стремилась при этом жить в столице.

При всё возрастающем влиянии иностранных купцов и финансистов на экономику, да и на политику Византии, не их влияние подорвало центральную имперскую власть. Решающую роль здесь сыграли противоречия между самой центральной властью с ее фискальным аппаратом и знатью в центре и в провинциях. Эти противоречия определили кризис, который непосредственно предшествовал Четвертому крестовому походу. Но после него торговля в Восточном Средиземноморье оказалось под полным контролем итальянских купцов, когда византийские торговцы играли подчиненную или посредническую роль. По мере сокращения территории Византии главным источником доходов все больше становилась торговля, а не землевладение. В последний период существования империи роль правительства в экономике существенно снизилась.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

Как уже говорилось в предыдущей главе, основой богатств империи было сельское общество и сельскохозяйственное производство, из которого государство и частные землевладельцы извлекали доход в виде налогов или ренты. Но крестьянство не имело в государственной власти и административной жизни империи своей доли, сколько-нибудь сравнимой с создаваемым им общественным богатством. Люди крестьянского происхождения могли надеяться на участие в политической жизни, только вступив в армию и участвуя в каком-то военно-политическом движении, или когда они попадали в окружение того или иного магната или придворного. Были, конечно, и исключения, но они и получили известность именно благодаря своей исключительности. Византийское общество и культура были глубоко иерархичны. В этой иерархии каждая общественная группа имела свою роль, и сама эта иерархия была освящена, как данная свыше. В Византии в ходу было сравнение общества с телом, в котором крестьянству отводилась роль ног и туловища, призванных поддерживать и питать руки (военное сословие) и голову (императорская власть). В этом сравнении не было места знати, поскольку считалось, что ее интересы, по крайней мере теоретически, идентичны интересам государства. На деле знать была разнородным слоем, состоявшим из разных кланов, с присущими им интересами, которые выражались в разные периоды открыто или подспудно и оказывали значительное влияние на всю государственную и политическую жизнь империи.

ПОЗДНЕРИМСКОЕ СЕНАТСКОЕ СОСЛОВИЕ

Термин «сенаторская аристократия» прекрасно описывает суть позднеримской элиты вплоть до середины VII в. Однако термином этим следует пользоваться с осторожностью, поскольку он охватывает широкий диапазон лиц, обладавших весьма различным экономическим статусом и не обязательно имевших общее социальное происхождение. Сенаторское сословие, представлявшее собой земельную и сановную аристократию, чрезвычайно расширилось в IV–V вв. В отличие от императора Диоклетиана, который по политическим причинам ввел жесткие ограничения на занятие государственных должностей для сенаторов, Константин I охотно назначал на государственные должности многих из них. В середине IV в. в сенате Константинополя числилось около 300 членов, но уже к концу столетия их было около двух тысяч, поскольку императоры назначали сенаторами все новых лиц, и все новые должности по положению стали считаться сенаторскими. Следствием этого было обесценивание сенаторского достоинства и создание новых титулов, чтобы поддержать престиж этого сословия. Все сенаторы имели наследственные титулы «светлейших» (clarissimus). В дополнение к этому с конца IV в. были также введены титулы «сиятельный» (illustris) и более низкий «высокородный» («spectabilis»). Наследственным являлся лишь первый из них. Два старших ранга были связаны с пребыванием на имперской, военной или гражданской службе, хотя титул «высокородного» быстро потерял собственное значение и к концу V в. присваивался обладателям достаточно низких постов. Система титулов усложнилась в связи с тем, что внутри чина «сиятельных» возникли внутренние градации, учитывавшие, находится ли обладатель титула на действительной службе, и где он служит — при дворе или в провинции, а поскольку сановники могли получать свои посты как почетные, не требовавшие активной деятельности, система титулов сделалась еще более запутанной.

Таким образом, термин «сенаторская аристократия» приложим как к тем, кто получал титул clarissimus по наследству — в VI столетии таковых насчитывалось несколько тысяч, — так и к носителям высших степеней титулов illustris и spectabilis, не являвшихся наследственными, хотя детям их носителей автоматически присваивался ранг светлейших. Многие из них были скромными землевладельцами, возможно даже находящимися в стесненных обстоятельствах, хотя вполне заметное число их обладало крупными поместьями и внушительными доходами. В VI столетии было произведено новое уточнение этой системы рангов, согласно которой на высшем уровне титул illustris был замещен двумя новыми — magnifiais («великолепный») и gloriosus («славный»), причем практически все высшие военные и гражданские чины принадлежали к последнему рангу. Термин «сенаторская аристократия», таким образом, должен охватывать и тех людей, которые находились у власти в Константинополе и провинциях, тех, кто воплощал в себе государственную власть на всех уровнях; то есть людей, жалованье которых — если они не обладали внушительным собственным состоянием — позволяло им утвердить себя в качестве крупных землевладельцев. Если сенаторская семья добивалась влиятельного положения на императорской службе, она конечно же обладала достаточными ресурсами, чтобы обеспечить будущность своего следующего поколения и создать себе клиентелу, тем самым утверждая собственное положение в общественной и правящей элите. Однако аристократия эта никогда не бывала родовитой: императоры назначали людей на высокие посты по своему усмотрению, состав этого «класса» (если его можно так назвать) был довольно непостоянным и включал семейства и персон, весьма различающихся по экономическим возможностям и потенциалу.

Эта позднеримская сенаторская элита, внутренне разнородная и в высшей степени дифференцированная по региональному признаку, выполняла роль носительницы позднеримской литературной культуры, а также хранительницы традиций городской культуры раннего римского и эллинистического времени. Эта ее роль менялась вместе с изменением роли городов, сокращением территории империи и сужения культурного и идейного горизонта в период войн VII в. с персами и арабами. Позднеримская культура исчезает почти полностью, унеся с собой огромную долю накопленного духовного капитала. Многие из факторов, повлекших за собой эту трансформацию, были в ходу задолго до кризиса VII в., однако именно он привел процесс к завершению и способствовал созданию новых структур и связей. После этого характер как самой письменной культуры, так и ее носителей значительно меняется по мере того, как меняется отношение элиты к земле и государственной службе. В VII столетии постепенно сходит на нет старая сенаторская аристократия, хранительница позднеантичного культурного багажа, и на смену ей приходит новая служилая знать, очень разнородная по своему этническому, социальному и культурному происхождению. Похоже, что часть старой элиты вошла и в новую, но ее культура претерпела значительные изменения. Провинциальная знать, оттесненная от власти в своих регионах ставленниками Константинополя, стремится проникнуть в столицу, где можно было обрести и власть, и положение в обществе, и новые богатства. Можно было сделать и церковную карьеру, но высшее духовенство находилось также в Константинополе. Императорский двор стал — в еще большей степени, чем прежде, — источником социальных преимуществ. Были и иные, более окольные пути к власти, но этот оставался главным.

НОВЫЕ ПОРЯДКИ

Новая элита своим происхождением была обязана кризису VII в., повлекшему за собой реорганизацию государственного аппарата. Главным определяющим ее фактором была необходимость подбора государственных деятелей, компетентных как в военных, так и в гражданских делах. Глава местной военной или гражданской администрации имел определенные привилегии по отношению не только к крестьянскому сословию, но и к местным землевладельцам: например, монополию на военную силу, право реквизировать продовольствие и другие виды имущества и т. д. Люди, назначенные на такие должности, имели больше возможностей действовать в своих собственных интересах. Тенденция эта подкрепляется тем, что многие из командиров анатолийских войск по происхождению являлись армянами, служившими империи. Это указывает на то, что правительство старалось для решения насущных задач подбирать людей, обладавших соответствующими способностями и ресурсами, поскольку таковые — обыкновенно армяне, происходившие из средней или крупной знати, — часто перебирались на новое место службы со своей вооруженной свитой, тем самым увеличивая свою ценность с точки зрения Константинополя (потребность в опытных военных была высокой), а также укрепляя собственную власть на местах.

Но самой важной приметой времени стало изменение состава константинопольского сената и высших государственных чиновников. Хотя в Византии пути для «новых людей» всегда были более или менее открыты, однако после 660-х гг., по данным источников, особенно возросло число сановников негреческого происхождения. В это же время, по-видимому, выходит из употребления старая система сенаторских титулов и званий (clarissimi, spectabiles и illustres), причем известное значение сохраняет лишь ранг illustres, именуемых gloriosi (по-гречески endoxos, или endoxotatos). В культурном и социальном отношении происхождение и состав имперской знати значительно меняются на всех уровнях. В то же время титулы, более не соответствующие общественной и политической реальности, просто исчезают или приобретают застывший характер на самом низшем уровне системы рангов и статусов. По сути дела, в VII столетии происходит полная перестройка системы титулов и привилегий, основой которой становится прежде всего имперская служба в ущерб положению старой сенаторской знати. Власть как никогда прежде сосредоточивается в руках императорского двора, и прежняя, гораздо более плюралистическая система социальных привилегий, уходит в прошлое. Хотя многие представители сенаторской знати сохранили свою собственность в период экономического кризиса и политических репрессий (волны конфискаций и казней имели место при императорах Фоке (602–610) и Юстиниане II (705–711, его второе правление), но этот слой потерпел большой экономический и политический урон.

Одним из результатов этих перемен стало восприятие сенаторских титулов и эпитетов как части обыкновенной системы рангов, основанной на службе при дворе. Сохранение за ними «сенаторских» градаций сохранялось еще и в IX и X вв. Отсюда следует сделать вывод: раз сенаторское достоинство оказалось сведенным к одному из аспектов имперской и палатинской иерархии рангов и старые титулы, соответствующие сенаторскому положению в прежнем, римском смысле, оказались вышедшими из употребления, значит, сенаторское сословие как таковое перестало существовать. Отныне «сенаторов» назначали императоры, и наследственный кларриссимат прекратил свое существование, что в свой черед может указывать на то, что социо-экономические и культурные элементы, образовывавшие прежние, сенаторские порядки, прекратили свое существование или во всяком случае ослабли настолько, что утратили свое влияние на государство и правительство. Таким образом, константинопольский сенат, — обладавший по-прежнему существенным влиянием, поскольку состоял из высших имперских сановников, — более не являлся средством выражения экономических и политических интересов широкого слоя землевладельцев, привилегированных аристократов, культура которых являлась частью позднеантичной цивилизации.

Это отнюдь не означает, что в VII — первой половине IX в. не было слоя состоятельных крупных землевладельцев, или что его интересы не были представлены в политике константинопольской элиты. Однако эта часть общества перестала быть господствующей в государстве, поскольку имперская служба сама по себе превратилась в самый важный источник экономических и социальных преимуществ. Общая социально-политическая база позднеримской элиты основывалась, в частности, на ее монополии на гражданские магистратуры, губернаторские и юридические посты в провинции и в Константинополе. Однако многие из них или исчезли, или утратили свою значимость в результате происшедших после 640–650-х гг. изменений в роли городов и в налоговой и военной администрации, что повлекло за собой существенные изменения в статусе многих постов и концентрацию контрольных функций власти в руках императоров и их немногих приближенных. От степени близости ко двору теперь в первую очередь зависят и карьера, и высокое социальное положение.

Таким образом, включение сенаторских титулов в единую имперскую иерархию развивается как бы одновременно с исчезновением сенаторского сословия и его системы рангов, служившей для общественной идентификации этого слоя. При формальном сохранении значения сенаторского звания, в этот исторический период развивается имперская «меритократия» («власть заслуженных»), в которой как для старой, так и для «новой» знати известное значение имела личная компетентность, а также система связей, при определяющей роли императорского двора.

В период спорадической нестабильности, характерной для 650–720-х гг., по всей видимости, не находилось места для развития культуры прежнего истеблишмента, что сказалось в значительном уменьшении числа произведений нецерковной литературы, а также в некоторых других культурных тенденциях. По мере концентрации власти при дворе и углублении упадка сенаторского сословия, лица, принадлежавшие к последнему, начинали во все большей и большей степени зависеть от двора, следствием чего стал общественный и финансовый упадок провинциальных центров. Это явным образом отражается в участи средних и младших сенаторских титулов, либо исчезающих, либо опускающихся на самое дно иерархии. Теряет былое значение и благородство происхождения: например, в агиографических сочинениях VII–IX вв. отсутствует общепринятый способ описания богатства и положения известных людей; все внимание уделяется их состоянию в настоящее время, но не происхождению и родословной (о чем упоминается лишь иногда).

Эти перемены означали не просто утрату власти старой знатью или засилье в государственной жизни выходцев из других слоев. Они прежде всего означали, что новая «псевдозаслуженная» знать, по крайней мере в этот период, целиком зависела от императоров. Несмотря на малое количество источников, зачастую малопонятных, можно выделить одну общую особенность: в VII столетии имела место крупномасштабная концентрация власти и экономического контроля в руках государства. Сокращение территории государства, централизация фискальной администрации, утрата городами их посреднической роли — социальной и экономической — между провинциями и Константинополем, заметный рост числа крестьянских общин, независимых от частных землевладельцев, были отличительными чертами этой эпохи. Она и создала ту основу, на которой имперская система смогла просуществовать до XI в.

ГРУППЫ И КЛАНЫ СРЕДНЕВИЗАНТИЙСКОЙ ЭЛИТЫ

К XI в. служилая меритократия благодаря тесным связям с государством и имперской властью превращается в провинциальную аристократию средней и поздней империи. Сделались явными внутренние противоречия между экономическими интересами магнатов-землевладельцев, становившихся все более и более самостоятельными и доминировавших, во всяком случае, в некоторых ключевых секторах государственного управления, — с одной стороны, и фискальными интересами самого государства и той конкретной политической элиты или правящего класса, руководившего им, — с другой стороны. Предметом противоречия служило распределение государственных доходов между государством (а значит, косвенно, и элитой, правившей в данный период) и богатыми и влиятельным землевладельцами. Одним из путей разрешения этой проблемы начиная с XI в. стала уступка государством права получения налогов и сборов представителям той правящей служилой элиты, от которой зависела сама государственная власть. Другим способом разрешения этой проблемы был фактический захват власти в государстве определенной частью этой служилой элиты и создание более явной династической, аристократической системы правления, основанной на клановых узах и системе протекционизма.

Зачатки формирования новой аристократии проявляются начиная со второй половины века, когда впервые упоминается ряд людей, связанных с конкретными семействами, причем очевидно, что возвышение этих родов связано с военной и государственной службой. К середине X столетия в источниках все чаще упоминается целый ряд родовых (клановых) имен, всего около двадцати пяти. Эти упоминания связаны с ведением экспансионистских войн в данный период. Однако сам термин «аристократия» в этот период обычно не употребляется, а вместо него используются выражения «благородные» и «люди добрых родов», подчеркивающие высокое происхождение семейств. Отметим, что большинство этих новых магнатских семейств происходили из анатолийских провинций и обыкновенно были связаны с военной службой. Земли их располагались в восточных регионах; многие при этом были армянского происхождения.

Этот слой, включавший подобного рода кланы с их свитой и клиентами, не был един идеологически, но его интересы противоречили интересам групп, правивших в Константинополе. Эти противоречия, особенно связанные с контролем над ресурсами, возросли с начала XI в. Наиболее остро этот конфликт проявился в правление Михаила VI (1056–1057), во время столкновения имперской бюрократии и военачальников в Анатолии, которые все принадлежали к местным военным кланам. Результатом этого столкновения стал мятеж под руководством Исаака Комнина и Катакалона Кекавмена, закончившийся свержением Михаила. Однако внутренние и внешние интересы различных групп внутри этого социального слоя, в свою очередь, были слишком разнородными, чтобы можно было говорить об их долговременной политической солидарности. И все же они представляли известную опасность для каждого правительства, опиравшегося на господствующую социальную элиту. Комментаторы XI столетия обычно понимали это явление как противоречие между военной (провинциальной) знатью по происхождению — и гражданской (константинопольской) служилой знатью (по сути, имперской бюрократией).

Это не значит, что между обоими социальными слоями всегда существовали четкие границы и между ними не было взаимосвязи и взаимопроникновения. Борьба за власть и влияние происходила в контексте патриархальной политической структуры, с присущей ей иерархией, системой титулов и почестей и т. д. Те же региональные магнаты основывали свою власть и борьбу за самостоятельность не только на крупном землевладении, но и на использовании имперской системы. Синекуры и государственные «пенсионы», выплачиваемые золотом, драгоценными одеждами и утварью и т. п, могли приносить своим обладателям значительный ежегодный доход. Одни представители знати полагались в основном на приобретение земельной собственности, другие же имели сравнительно небольшие земельные наделы и потому гораздо больше зависели от государства, точнее, от его конкретных правителей. Таких людей можно назвать клиентами самого государства. Следует заметить, однако, что даже более самостоятельные магнаты зависели от имперской бюрократии, системы титулов, пожалований, почестей и т. д., поскольку все это в первую очередь давало людям положение в обществе. Только в конце XII в. часть этих знатных семей обрели достаточное богатство и влияние, чтобы стать более независимыми от императорского двора.

Рост власти и влияния магнатской элиты определялся двумя факторами. Первый состоял в том, что, по данным источников, крестьяне в этот период все больше попадали в зависимость от частных землевладельцев и владельцев попечительств (проноий). Этот процесс был ускорен из-за того, что в первой половине X в. случился ряд неурожаев, из-за которых мелкие крестьяне во многих случаях вынуждены были соглашаться стать арендаторами на землях магнатов, в обмен на зерновые ссуды. Хотя правительство издало ряд законов, ограничивающих переход крестьянских земель к «сильным» (это был широкий термин, обозначавший всех лиц, способных покупать землю), эти меры имели лишь ограниченный успех, и, несмотря на драконовские указы Василия II, государство стало терять контроль над фискальными ресурсами, поступавшими от земледелия и землевладения.

Вторым источником укрепления власти элиты являлась система «попечительств», при которой государство уступало определенным лицам право собирать налоги и подати в тех или иных фискальных районах или с каких-то государственных имений. Такие пожалования делались императорами по разным причинам. Они могли рассматриваться как персональный дар императора определенному лицу, но часто право попечительства или пронойи давалось также за военную службу. Это также способствовало отчуждению части фискальных функций и прав государства, хотя проследить реальные масштабы этого процесса до XIII в. сложно. Во второй половине XII столетия «попечительства» получают более широкое распространение как средство обеспечения военных, однако нередки были и пожалования небольших имений, просто чтобы дать военнослужащим средства к существованию на какое-то время. И все же светские, а также духовные землевладельцы, получая всевозможные фискальные льготы и пожалования, получили вместе с тем возможность удерживать для себя, в качестве ренты, часть податей, получаемых от крестьян, а фискальные земли в провинциях, еще контролируемые государством, оставались предметом вожделения провинциальной знати. В результате этих процессов значительно возросло налоговое бремя на крестьян. До указанных изменений, до конца X столетия, это налоговое бремя, по-видимому, более или менее равномерно распределялось между сельским населением провинций; хотя переброска войск из одного региона империи в другой также была связана с дополнительными повинностями для местных крестьянских общин, но подобные требования не носили регулярного характера.

Использование в более поздний период преимущественно наемных армий, содержание которых было куда более дорогостоящим и военнослужащие которых не имели собственных ресурсов (в отличие от традиционной византийской армии), привело к значительному усилению потребности государства в средствах на содержание армии. Начиная с 1040-х гг. очень заметно возросло число иностранных наемных воинских частей, которые должны были снабжаться за счет местных общин или землевладельцев. Этот процесс шел по нарастающей с середины X в. Особенный ущерб эти порядки наносили тем районам, из которых наемные имперские войска организовывали регулярные операции в течение нескольких лет. Арендаторы землевладельцев, пользовавшихся имперским патронатом, стремились освободиться от такого рода повинностей, получив те или иные пожалования и льготы, хотя во многих случаях местные военные власти своими действиями сводили на нет эти привилегии. А о положении крестьян в период господства этой системы можно косвенно судить по замечанию одного автора XI в., который писал, что отмена фискальных привилегий освобождала сельские общины от тяжелого бремени дополнительных налогов и повинностей.

Противоречия между землевладельческой знатью и центральной властью прослеживались и позднее, от времени правления Алексея I до конца XII в. Династия Комнинов превратила империю в своего рода огромное семейное имение, управляемое с помощью родственных кланов. Повсеместно царящие патронаж и протекционизм создавали условия для консолидации интересов правящей элиты, которая стала отождествлять свои интересы с интересами централизованной империи. Столкновение клановых интересов проявилось в смуте, последовавшей после поражения Романа IV от турок-сельджуков (1071). Этот конфликт нашел разрешение только после прихода к власти Алексея I в 1081 г. К концу XII столетия большинство крестьян так или иначе превратились в арендаторов, зависимых от землевладельцев, а социальная элита стала наследственной аристократией, внутри которой господствовали несколько могущественных родов, от каждого из которых зависело множество семейств, менее знатных. При Комнинах высшие военные должности находились в руках императорской фамилии и ее ближайшей родни, а их былые соперники господствовали в государственной бюрократии. В провинциях власть постепенно переходила к местной знати, укрепившей позиции за время экономической стабильности и возрождения городов. Но именно эта система породила противоречия, проявившиеся в XIV–XV вв.

АРИСТОКРАТЫ И АРХОНТЫ

Кроме кланов, господствовавших в политической жизни Византии в X–XII столетиях, заслуживают внимания и другие стороны социальной жизни страны. Достижение к концу IX в. политической и экономической стабильности привело к оживлению и возрождению городской жизни в империи. Небольшие крепости быстро превращались в оживленные центры ремесел и ярмарочной торговли, где формируется и своя местная знать, именитые граждане, которые вкладывали средства в торговлю и ремесло и получавшие прибыль от их развития. В основном это были местные землевладельцы средней руки, для которых было более выгодно развивать региональную экономику, чем вести дела в столице империи. Их роль возрастает начиная с XI в. — как в развитии местного хозяйства, так и в области экономического посредничества между Константинополем и провинциями, приносившего доходы государству. Они были частично зависимы от некоторых магнатов, но само их провинциальное положение давало им хорошую возможность вкладывать капиталы в развитие региональной торговли и ремесел, таких, как производство шелка, керамики, стекла, вина, оливкового масла. Византийские рынки вскоре становятся привлекательными для иностранцев, особенно венецианцев и генуэзцев, о чем говорилось выше. В то же время, несмотря на огромную концентрацию капиталов в столице империи, начала стабильно развиваться торговля, внутренняя и внешняя, в ряде ее регионов, прежде всего в южных Балканах и других приморских районах. Это было связано и с тем, что экономическая жизнь Константинополя жестко контролировалась префектом города, так что провинциальные центры выглядели более привлекательно для многих торговцев и ремесленников.

Поскольку фискальная система империи основывалась в ту пору на сельских общинах, города оставались более или менее независимыми от нее (хотя и служили резиденцией местным имперским чиновникам). В условиях быстрого экономического развития византийских городов во многих из них складывается своя городская знать, состоявшая из землевладельцев, вкладывавших средства в развитие своих городов, местной администрации и духовенства во главе с епископами. Епископ обычно и играл роль руководителя местной элиты. Этих людей стали называть «архонтами» («правящими» — так первоначально именовались правители некоторых греческих полисов. — Примеч. пер.) — так же, как раньше именовали имперских чиновников, занимавших некоторые руководящие посты. Эти «архонты» в отличие от имперских магнатов обычно были местными землевладельцами средней руки, за чей счет содержались местные государственные чиновники. Таким образом, благодаря экономической стабильности в империи и выдвижению на сцену местной знати, заинтересованной в развитии собственных городов не менее, чем в признании Константинополя, произошли значительные изменения во взаимоотношениях столицы и провинций. Появился определенный слой, представлявший интересы провинций и имевший известные возможности противодействовать фискальным чиновникам, которых присылали из столицы. Система связей и протекционизма, объединявшая семьи провинциальных архонтов, а также окружавшие их группы зависимых людей (клиентов, арендаторов и др.), усиливали влияние этой провинциальной знати, создавая барьер между центральной властью и местными налогоплательщиками. Таким образом появилась даже возможность вооруженного сопротивления правительству. Об этом свидетельствуют некоторые антиправительственные беспорядки, упоминаемые в источниках. Примером может служить восстание в фессалийском городе Ларисса, руководимое местными архонтами и вызванное новыми налогами, введенными Константинополем при императоре Константине X (1059–1067). Восстание закончилось переговорами с правительством (хотя император впоследствии не сдержал обещаний, данных архонтам). Но само по себе оно было важным признаком изменения взаимоотношений между столицей империи и ее провинциями.

Провинциальной знати было свойственно определенное чувство местного патриотизма, которое сплачивало ее представителей и заставляло их заботиться об экономическом развитии своих районов. Но в отличие от Западной Европы в византийском мире города не стали особой влиятельной корпорацией. Они оставались опорой местной знати и использовались ею как средство для достижения своих целей (особенно это проявилось во время междоусобных войн первой половины XIV столетия). Если константинопольская знать, как уже говорилось, пренебрежительно относилась к торговле, то местные землевладельцы занимались коммерческими предприятиями гораздо охотнее, даже если это не давало высокого положения в обществе. Эти различия между магнатами и местной знатью сохранились на всем протяжении истории империи.

В этот же период складываются определенные экономические различия между регионами Малой Азии (или теми землями, которые остались там под контролем империи), с одной стороны, и Грецией и Фракией — с другой стороны. Первый регион оставался по преимуществу сельскохозяйственным, во втором же более активно развивались ремесла и торговля. Очевидная причина этих различий состояла в том, что именно анатолийский регион являлся основным источником ресурсов для поддержания обороны, строительства укреплений и т. д. Поэтому в Малой Азии, как и в VIII–IX в., многие продукты и ресурсы не поступали на рынки, а использовались государством для поддержания армии. Этот фактор был мало характерен для Балканского региона. Кроме того, важную роль играло то обстоятельство, что фискальные структуры империи были укоренены прежде всего в столичном регионе и в Малой Азии, и в гораздо меньшей мере — на Балканах.

В Балканском регионе все большую роль играл растущий на Западе спрос на византийскую сельскохозяйственную продукцию. Именно в этих районах итальянские купцы были более активны, тем более что Балканы находились между Италией и Константинополем. Константинополь же продолжал доминировать в экономике прилегающих регионов, в северо-восточной Малой Азии и Анатолии, и это оказывало огромное влияние на их экономику. Внешний спрос в каждом случае стимулировал характер внутреннего производства. Этого положения не изменило и постепенное вытеснение византийских купцов из сферы внешней торговли в последующий период.

Утрата империей восточной и центральной Анатолии привела, в частности, к изменению расстановки сил внутри высшей элиты, состоявшей из могущественных земельных магнатов и имперской служилой бюрократии. Прежде, в IX–XI вв., большинство магнатских семейств происходило из Анатолии с ее преимущественно аграрной экономикой, а на Балканах, где имперский контроль был минимальным, таких семейств было сравнительно немного. Но с потерей большинства районов Анатолии сильно возросло и влияние балканских земельных магнатов. Имения анатолийских землевладельцев были обычно удалены от моря, имения же магнатов на Балканах зачастую находились на побережье, а потому могли пользоваться экономическими преимуществами морской торговли, местной или международной. Государство устанавливало контроль на Балканах, объявляя своей собственностью (или собственностью членов императорской фамилии) обширные земельные владения. Кроме того, в X–XII вв. государство стремилось провести в жизнь законы, защищающие права свободных крестьян, а значит, эти крестьяне создавали значительные фискальные ресурсы для правительства империи.

Дальнейшие сдвиги в византийском обществе произошли после 1204 г. и латинской оккупации центральных областей империи. Например, могущественный род Комнинов, ставших правителями Трапезундской империи, в дальнейшем практически уже не играл роли в центральном константинопольском правительстве; такая же участь постигла в этот период многие другие магнатские семейства. Кроме того, после распада империи правители новообразованных государств часто назначали своих родичей губернаторами обширных регионов, и их власть нередко становилась наследственной. Данный процесс привел к поглощению ресурсов на местном уровне. В результате доходы центрального правительства существенно сократились, а, соответственно, возросли доходы, получаемые региональными властями. В последние полтора столетия своей истории империя держалась на семейных связях нескольких аристократических групп, разделявших все еще могущественную веру в единое государство, которая составляла основу имперской идеологии.

ЧИНОВНИКИ И АДМИНИСТРАЦИЯ

До известной степени можно утверждать, что высшая бюрократия в Византии совпадала с социальной элитой, поскольку в нее автоматически входили те, кто получал высокие имперские должности и титулы, независимо от их социального и этнического происхождения. Но и те, кто уже унаследовал социальное положение и богатство, становились частью государственной элиты. До VII в. позднеримское общество было более плюралистичным в смысле карьерных возможностей, так как помимо Константинополя имелись и иные крупные центры, такие как Александрия и Антиохия. В империи всегда существовал более или менее широкий слой средних чиновников, способных вести учет доходов и расходов, оценивать фискальные потребности и выполнять иные виды работ, необходимых для функционирования сложной административной системы, существовавшей в стране. Часто эти люди входили в высшие слои общества, достигнув высоких должностей благодаря своим способностям и талантам, так что на всем протяжении истории империи, даже в ее последний период, когда социальная аристократия стабилизировалась, существовал приток талантливых людей в ряды социальной элиты.

Те, кто достигал такого положения в государственной системе, помимо высокого социального статуса имели соблазнительную возможность побочных доходов в виде «принятых по обычаю» подношений за услуги, а то и обычных взяток. Даже услуги чиновников невысокого ранга могли, в определенных обстоятельствах, высоко цениться, и они готовы были воспользоваться таким положением. Чаще всего это относилось к сборщикам податей и другим фискальным чиновникам, но могло касаться и чиновников иных ведомств. Но не следует полагать, что эта система сама по себе была основана на коррупции в современном смысле этого слова. Многие подношения и выплаты чиновникам имели характер «обычного права», которые были признаны правительством, и жалобы или апелляции имели место лишь в случаях, когда имели место чрезмерные поборы или наглое вымогательство «непредусмотренной» платы. Все, что происходило в этой сфере, как и в иных, имело определенный смысл в определенном историческом контексте. Например, в X столетии такого рода жалобы от подданных рассматривались охотно и часто решались благоприятно для жалобщиков, а к концу XII в. лихоимство и алчность провинциальных фискальных чиновников стали «общим местом», и против них редко кто протестовал. В целом же византийское общество, с учетом его традиций и ценностей, было не более коррумпировано, чем любое современное ему общество, где существовала сложная государственная система.

Имперскую иерархию сами византийцы осмысливали в категориях гармонии и порядка, символизирующих божественный порядок в небесных сферах, который христианская ромейская империя под началом данного Богом императора должна была воплотить на земле. Отсюда те огромные власть и авторитет, которыми были наделены императоры в Византии, и ореол, окружавший в глазах византийцев императорский двор. Все государственные служащие, вплоть до простых солдат, считались частью этой иерархии, которая объединяла и светскую администрацию, и церковь, поскольку в представлениях жителей империи они были взаимосвязаны. Эти принципы были в общей форме изложены во вступлении к так называемой «Книге церемоний», составителем которой считается Константин VII (913–959), хотя завершена она была уже после его кончины:

«Многое может уйти с течением времени, в том числе такая замечательная, драгоценная вещь, как императорский церемониал. Пренебречь им, даже, если позволительно так выразиться, умертвить его — значило бы лишить жизнь империи всякой красоты. Если тело гармонично сложенного человека изуродовать, то всякий скажет, что это скверно. То же касается и жизни империи, ибо если в ней отсутствует порядок и стройность, она уподобляется жизни дикаря».

Императора Константина VII интересовала историческая перспектива, а для обычного придворного чиновника прежде всего было важным соблюдение правил в отношении всех чинов и титулов во время придворных церемоний и пиров. Правила, касающиеся этих церемоний, существовали, по крайней мере, с конца IX в. (а возможно, и ранее). Одно из таких руководств, Клеторологион Филофея, или «Иерархия за императорским столом», была написана в 899 г. главным императорским дворецким и содержала календарь всех основных имперских праздников с перечнем должностных лиц, за них ответственных.

Все чиновники и администраторы были встроены в эту иерархию, от которой зависели их доходы, общественное положение и карьера. Чем ближе стоял тот или иной чиновник к императорскому двору, тем больше у него было возможностей дальнейшего продвижения. Конечно, определенную роль всегда играли протекционизм, связи, своекорыстные интересы чиновников, поэтому данная административная система никогда не была реально основана на «аристократии заслуги». С течением времени масштаб личного дарования действовал в этой системе все слабее, а на первый план выходили факторы связей и личных интересов.

Пути продвижения на государственной службе были различными. До VII в. для кандидатов на службу для карьерного продвижения важным было хорошее знание права. Позднее ситуация изменилась, и в «Эклогах» Льва III и Константина V (741 г.) можно прочесть, что многие провинциальные чиновники вовсе не знают законов империи. Тем не менее хорошее образование для чиновников всегда приветствовалось, поскольку работа государственной системы, особенно фискальной, была основана на письменной информации, которая к тому же должна была храниться для сведения будущих поколений государственных служащих. В X–XI столетиях хорошее знание законов вновь стало обязательным условием для кандидатов на высокие должности. В источниках того времени есть ряд упоминаний о том, как родители посылали сыновей, получивших начальное образование, в столицу, под покровительство какого-нибудь родственника, который заботился об их дальнейшем образовании и устройстве на перспективную службу, а семья юноши в дальнейшем оказывала этим покровителям те или иные услуги. Примером здесь может служить, например, карьера неких Эвареста и Феофилакта, получивших таким путем хорошие должности в Константинополе, Евдокима из Каппадокии, который стал помощником секретаря императора, и многих других лиц, служивших в IX–X вв.

Система протекционизма не ограничивалась, конечно, семейными рамками. Многие богатые люди имели своих клиентов и разветвленную систему патроната. Теоретически любая должность была открыта кому угодно, и даже в XIII–XIV вв., когда произошла аристократизация социальной жизни, известны случаи, когда люди невысокого происхождения достигали высот карьеры. На практике же такому продвижению мешали сложившиеся семейные кланы и система протекционизма. Кроме того, имело значение и способность семьи заплатить за классическое и церковное образование, которое требовалось для ее отпрыска. И тем не менее в XIV в. некий Алексей Апокавк, простой писарь из канцелярии доместика, правителя провинции, смог подняться до рангов адмирала флота и префекта Константинополя.

Хотя считалось, что те или иные должности могут занимать только гражданские или только военные лица и т. п, порядок этот соблюдался не всегда. Известно много случаев, когда офицеры занимали должности, которые они формально занимать не могли. С другой стороны, нередко важные государственные должности занимали духовные лица. В конечном счете вопрос о том или ином назначении решали сами императоры. В конце VII в. Юстиниан II назначил монаха Феодота министром финансов, а через несколько лет константинопольский дьякон Иоанн занял место командующего флотом.

Существовала особая церемония посвящения в должностные лица, во время которой офицер или чиновник получали знаки своей власти — офицерский пояс или мантию чиновника и другие виды официального облачения. Они также приносили клятву верности императору и православию. На церемонии посвящения младших чиновников император не присутствовал, но церемонии посвящения в должность высших офицеров и сановников, особенно назначаемых самим императором, проходили при его личном участии, и он сам принимал от них клятву верности. Присутствовало на этих церемониях и константинопольское духовенство. Продвижение чиновников каждого ведомства по службе происходило в соответствии с установленным порядком. Промежутки времени между назначениями могли быть разными в разное время. В V–VI вв., например, назначения чиновников на очередную должность производились раз в год, а ранее это делалось реже. Трудно сказать, насколько указанный порядок сохранялся в дальнейшем, но известно, что в VIII–IX столетиях императоры довольно часто назначали на новые должности (то есть переводили или повышали) окружных командиров. Если чиновника переводили без повышения по должности, то ему могли пожаловать более высокое звание или титул, так что его жалованье и статус все же возрастали. Если все складывалось для чиновника удачно, то при наличии достаточных способностей он достигал к концу карьеры очень высокого положения, а попав в орбиту благосклонного внимания императора или его приближенных, мог даже войти в состав правительства. Вместе с ростом чинов росло и жалованье чиновников, и, хотя пенсия как таковая им не полагалась, при выходе в отставку чиновники получали определенную денежную сумму, некоторые привилегии, а в иных случаях и фискальные льготы.

Мелкие чиновники не имели титулов, но средние и высшие должностные лица всегда имели титулы или звания, влиявшие на размер жалованья (которое платили и за звания, связанные лишь с формальной должностью, синекурой). Со времен Льва III, который отменил или упростил многие законы и правила, регламентировавшие жизнь чиновников, было разрешено приобретать те или иные должности за деньги. Такие покупки делались в качестве «капиталовложений» на будущее, так как жалованье, получаемое чиновниками, приносило ежегодный доход. В XI столетии был случай, когда чиновник Михаил Пселл купил должность для будущего зятя, но потом, когда свадьба расстроилась, вынужден был вести с молодым человеком судебную тяжбу, чтобы покрыть убытки. Придворные (даже самые мелкие служащие) обычно получали жалованье непосредственно от императора, а провинциальные чиновники — через курьеров или из местного казначейства. Их жалованье состояло не только из денежных сумм, почти всегда выплачивавшихся золотыми монетами, но также из определенных предметов, прежде всего шелковых одежд, производство которых было важной отраслью в империи.

Высшие посты, особенно в военной сфере, благодаря их особой важности находились под непосредственным контролем императоров, а потому вокруг них происходило меньше злоупотреблений, чем вокруг обычных административно-бюрократических должностей в столице. На эти высшие должности редко распространялся обычный бюрократический порядок, поскольку на них назначали и с них увольняли сами правители, не в последнюю очередь исходя при этом из компетентности и исполнительности своих сотрудников.

В последние два столетия византийская аристократия по обычному праву стала считать высшие государственные должности своими, и действительно аристократы занимали очень часто их. В государственной бюрократии доминировали представители нескольких знатных фамилий — Тарханиоты, Филантропены, Бранасы, Торникиосы, Синаденосы, а также представители императорских династий — Дуки, Комнины, Ласкарисы, Палеологи. И все же императоры продолжали отбирать людей на высшие должности не только по происхождению, но и по способностям, а многие низшие и средние должности часто замещали люди невысокого происхождения. Из так называемого «трактата Псевдо-Кодина» (XIV в.), рассказывавшего о должностях и рангах в империи, следует, что к этому времени иерархия в основе сохранилась, хотя и претерпела значительные изменения. Считалось, что к этому времени государственная администрация и императорский двор были теоретически разделены, но на практике придворные нередко получали гражданские и военные должности. При императорах Комнинах государственная система стала патриархальной, и все чиновники рассматривались как личные слуги (doulos) императоров. К XIV в. ключевой в правительственной службе стала близость к императорской фамилии или к двору. Постепенно придворная и государственная система должностей переплелись, и патриархальная система, поощряемая Комнинами, вытеснила позднеримскую систему бюрократии, в основе своей сохранившуюся до конца XI в.

При всех этих изменениях Восточная Римская империя, наследница поздней Римской империи, сохранила в течение примерно тысячи лет довольно эффективный государственный аппарат. Этот фактор был одним из главных, позволивших империи просуществовать в течение стольких веков при очень неблагоприятных обстоятельствах.

ЦЕРКОВЬ, ВЕРА, ГОСУДАРСТВО

РАЗВИТИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ЦЕРКВИ (IV–VII СТОЛЕТИЯ)

Политическая идеология византийского мира опиралась на древние традиции — эллинскую, римскую, раннехристианскую. Официальная теология отражала сложную систему верований, сложившуюся в процессе исторического развития, уходившего корнями в дохристианские времена. Христианство представляло не только официальную теологию византийского мира, но и систему коллективных и личных нравственных ценностей. Постепенно, начиная с VII в., для большинства жителей империи оно стало олицетворять также мироздание, космос, систему всеобъемлющего жизнеустройства. Чисто языческие верования и культы к этому времени отмирают, а многие повседневные обычаи и традиции, которые в течение веков формировали жизнь и быт населения, приобрели христианский смысл и контекст. В таких исторических условиях действовали церковь и монастыри, и этот контекст важен для понимания жизненных позиций византийцев и их поступков в тех или иных ситуациях как политической, так и личной жизни.

Константинопольская кафедра была одним из пяти главных центров христианского мира, наряду с Римской, Иерусалимской, Александрийской и Антиохийской. Константинопольский патриархат стал последним среди получивших со времени собора 381 г. статус «вселенского», право на которое всегда в первую очередь оспаривал Рим (хотя формально это слово вошло в титул патриарха только в конце IX в.). Взаимоотношения между главными центрами христианского мира всегда были сложными, нередко в их основе лежали взаимные претензии. Позиция Константинополя была усилена тем, что он являлся одной из имперских столиц, а с 476 г. — единственной имперской столицей. Константинопольский патриархат постепенно все более превращался в центр имперской церкви, тогда как римский престол в те времена был политически независим от власти императоров. В результате Рим порой мог выступать в роли «третейского судьи» в конфликтах внутри византийской церкви, что приводило к дальнейшему обострению противоречий между Римом и Константинополем, а также внутри самой византийской церкви.

Церковь являлась одним из самых могущественных идеологических и экономических институтов византийского мира. В философском смысле она была представлена теологией, провозглашавшей универсальную ценность веры в Спасителя, и за четыре века эта теология превратилась в развитое учение, оснащенное сложной системой аргументации. В практическом отношении она давала людям мировоззрение и мироощущение, во многом основанное на их культурных традициях. В официальном смысле она создала поддержанное образованным меньшинством вероучение о православии (в его византийском варианте) как о единственно правильной вере, хотя в первые века истории церкви внутри нее было много споров о сути этого понятия.

Фундаментальной особенностью восточноримской церкви являлась ее тесная политико-идеологическая связь с государственной властью, олицетворяемой императорами. Христианская концепция имперской власти коренилась как в римско-эллинских концепциях государства, так и в христианской теологии. Последняя обосновывала взаимосвязь и разграничения власти между императором и патриархом. Императорская власть должна была защищать чистоту веры, интересы церкви и достоинство ее служителей, на которых была возложена обязанность поддерживать духовное здоровье имперского общества. Согласно византийской концепции власти, жизнь государства могла быть здоровой только при условии сохранения и передачи из поколения в поколение традиций православия, согласно учению апостолов и отцов Церкви. Со времен Константина Великого императоры были вовлечены в церковную жизнь и даже в теологические вопросы. Имперские законы, наряду со сложившимися традициями государственной жизни, обеспечили к VI столетию такое положение, при которой церковь и императорская власть были тесно взаимосвязаны. В 535 г. император Юстиниан I издал особый эдикт, в котором эта практика была обобщена. В нем подчеркивалось, что благодатная для людей духовная власть священства и светская власть императора имеют одну божественную природу. Поскольку Господь устанавливает все законы в мире, то избранный Им император является главным земным законодателем. Но, поскольку духовенству в этом эдикте была отведена роль заведования строго духовными делами, эта формула оставляла почву для разногласий.

С начала VII в. церемонии при императорском дворе приобретали все более церковный характер, что нашло свое естественное завершение в церковной коронации императоров (начиная с Фоки в 602 г.). Церковь, существовавшая внутри Римской империи, к VII в., а в еще большей мере — после арабских завоеваний, стала византийской имперской церковью, полностью слившись с государствам, хотя высшие церковные иерархи оставляли за собой приоритет в спорных вопросах, касавшихся вероучения.

Такого рода противоречия особенно проявлялись, когда императоры прямо вмешивались в вопросы теологии или издавали законы, касавшиеся церкви. Многие императоры сами проявляли большие способности к теологии, но отстаиваемые ими идеи или интересы не всегда соответствовали идеям и интересам церкви. Известно немало конфликтов между высшим духовенством и императорами. В качестве примеров можно назвать столкновение между Юстинианом I и папой Вигилием, борьбу между Константом II и его официальной монофелитской политикой и церковной и монашеской оппозицией во главе с Максимом Исповедником в середине VII в.; конфликт между патриархом Германом и императором Львом III (предположительно связанный с иконоборчеством, однако, скорее всего, имевший в своей основе вопросы церковной юрисдикции); конфликт между Константином VI и патриархом Тарасием из-за повторного брака императора, аналогичный конфликт Льва VI с патриархом Николаем I; напряженность во взаимоотношениях между императором Исааком I и патриархом Керуларием; борьбу между сторонниками и противниками исихазма и объединения православной и католической церквей в XIV–XV вв. Победителями в этих конфликтах могли быть как императоры, так и патриархи. Наряду с прочими факторами, это определялось прочностью положения и силой характера этих двух главных лиц империи.

Завоевание арабами восточных византийских провинций в VII в. сняло на время одну из самых сложных политико-теологических проблем, существовавших в империи: проблему противоречий и враждебности между христианами — противниками монофизитства и монофизитами Сирии и Египта (см. об этом в главе 1). Было не вполне ясно, как в этих обстоятельствах станет развиваться имперская церковь, поскольку в некоторых случаях императоры или императрицы тайно или явно поддерживали монофизитство (самый известный случай — когда при Юстиниане императрица Феодора оказывала значительную финансовую поддержку монофизитам в Сирии). Однако с середины VII в. теологические противоречия перестали расстраивать церковную жизнь, вплоть до начала проведения императорами политики иконоборчества.

Ереси и иноверия были двумя проблемами, с которыми император и духовенство сталкивались постоянно. Географическое и культурное многообразие, свойственное Византии, создавало благоприятные условия для того и другого, и время от времени рост того или иного из этих течений создавал угрозу для государства. Церковь вела борьбу с ересями и иноверием, а также с причинами, им способствующими (отсутствие приходов и надлежащей церковной организации в отдаленных провинциях, недостаточная образованность низшего духовенства, богословское невежество населения и т. д.). Но главными объектами были крупные ереси, и в этой борьбе всегда участвовало государство, поскольку защита православия являлась обязанностью императоров. Самый яркий пример — борьба с ересью павликианства в Малой Азии. Павликианство, названное так по имени одного из его основателей — Павла Самосатского, представляло собой эклектическую смесь дуализма и неоманихейства, существовало по крайней мере с VII в. (если не ранее), но только в IX в., когда оно приобрело большую популярность и влияние, правительство обратило внимание на эту ересь и стало преследовать ее. В результате павликиане создали собственное войско под руководством нескольких профессиональных военных и заключили союз с Арабским халифатом в 870 г., что привело к большой войне, которая закончилась их разгромом. Но политика переселения большого количества людей из Анатолии на Балканы, проводившаяся правительством с целью заселения малонаселенных районов, привела к тому, что многие люди, разделявшие взгляды павликиан, попали на Балканы, прежде всего в Болгарию, и это способствовало формированию там в X–XI столетиях новой ереси — так называемого богомильства, которое имело много общего с павликианством, и прежде всего — дуалистическое мировоззрение. Несмотря на жесткие преследования со стороны императоров, прежде всего Алексея I, богомильство распространялось на Балканах и нашло приверженцев в Малой Азии. Оно оказало также большое влияние на развитие ереси катаров на юге Франции.

Помимо крупных и мелких ересей у византийской церкви был конфликт с иудаизмом. В основе его лежало то обстоятельство, что иудеи, не признавшие Христа, по мнению византийских богословов, утратили положение избранного народа, которое перешло к римлянам (то есть к византийцам). До эпохи Юстиниана к иудеям в империи относились терпимо, хотя зачастую неодобрительно. Положение обострилось после неудачной войны с персами и арабского завоевания, в котором винили иудеев (хотя без всяких видимых оснований). Иудеям был запрещен как целый ряд видов общественной деятельности, так и доступ на государственную службу, и они периодически подвергались преследованиям. Часто наряду с иудеями в соответствующих государственных документах упоминались и различные еретические группы, но сами отрицательные упоминания о них были достаточно частыми. Все приведенные примеры показывают тесную взаимосвязь светской и церковной власти в империи, и, конечно, распространять или эффективно защищать православие в Византии государство могло лишь опираясь на силу армии.

ЦЕРКОВНАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ

Духовную и светскую власть церкви в империи олицетворяли епископы. С VI в. они играли ключевую роль в городских магистратах и являлись управляющими церковными имениями (это положение сохранилось за ними на всем протяжении истории Византии). В руках церкви сосредоточились такие богатства, что, согласно одной из оценок, средства, которыми она располагала, превосходили государственные ресурсы (если не считать расходы на армию). Церковь получала доходы в основном от землевладения и других видов недвижимости. Согласно церковным уставам, принятым на соборе 692 г., на епископов возлагалась обязанность заботиться о церковном имуществе в случае угрозы войны или иных бедствий. Церковные благотворительные фонды — основа церковной филантропии — обычно получали средства за счет земельной ренты, получаемой с крупных церковных имений. За счет церкви и богатых жертвователей строились и содержались больницы, сиротские приюты, дома престарелых и т. д. В создании приютов наряду с духовенством порой участвовали и сами императоры, подчеркивая тем самым политическую важность подобного рода деятельности. На протяжении веков церковь получала большое количество пожертвований в виде земельных владений — от имений богачей до небольших наделов мелких землевладельцев. Церковные земли не подлежали отчуждению, поэтому церковное землевладение постоянно росло. С другой стороны, практика передачи земель в долгосрочную и даже наследственную аренду часто означала, что часть земель выводилась из-под непосредственного управления церкви.

Для церковной администрации образцом служила государственная организация империи. Над епископами стояли автономные архиепископы, над ними — митрополиты, возглавлявшие духовенство провинций, а над ними — патриарх, который лично назначал митрополитов. Епископы избирались провинциальными синодами, то есть собраниями, в которых участвовали представители местного духовенства, а с VII в. — только сами епископы. Епископы руководили всем духовенством (священниками и монастырями) в своих районах. Многие епископы стали мучениками во время гонений на христиан в Риме в III — начале IV в., и епископство пользовалось особым уважением. Задача епископов была троякой: защита и распространение православия, борьба с ересями и исполнение церковных законов. Они возглавляли церковные суды, следившие за чистотой нравов и религиозных обрядов, а также разбирали конфликты между духовенством и мирянами. Как уже говорилось, епископы также управляли церковными имениями и были ответственными за благотворительность и помощь бедным. С начала VII в. епископы были по закону наделены определенными привилегиями для защиты от возможных злоупотреблений светских властей. Как правило (хотя вовсе не исключительно), они происходили из наиболее привилегированных и образованных слоев общества и обладали присущими таким людям достоинствами и недостатками. Разделяя взгляды той элиты, из которой они происходили, провинциальные епископы в личных письмах порой жаловались на свою участь — быть пастырями в краю «темноты и варварства», как они именовали свои области. Конечно, подобные образы часто были преувеличениями ради эффектности, и многим епископам свойственна была действительная преданность своему служению и пастве. Бесспорно, среди них были также люди нечестные и корыстные, но нет достаточных данных, позволяющих судить о масштабах проблемы. Благотворительная же деятельность и помощь бедным, которыми занимались епископы, на практике зависели от преданности своему делу того или иного из них. Многие епископы мало что делали для прихожан, но в источниках имеется и немало сообщений о тех из них, кто строил больницы, приюты, лепрозории и т. д.

С другой стороны, епископы и высшее духовенство часто были вовлечены в политику, как церковную, так и государственную. Епископы нередко выступали как ходатаи от различных групп населения — от крестьян, страдавших от налогового гнета, до имперских чиновников, которые просили императора оградить их от политических преследований. Успех этих дел зависел как от способностей самого епископа, так и от его политического положения и связей. Высшее духовенство, как считалось, имело право «свободной речи», и его представители порой пользовались этим правом по отношению к императорам или вельможам, чтобы защитить интересы своей паствы или отстоять чистоту православных обрядов или нравов, если, по мнению этих духовных лиц, устоям православия угрожала опасность. Это могло быть небезопасно для них, особенно если патриарх пытался противостоять сильному государю в вопросах государственных дел или церковной политики.

Как ни странно, церковь лишь постепенно выработала свой нравственный кодекс в отношении социальных и семейных дел, прежде всего брака, оставив эти вопросы, по крайней мере, до конца XI в., в компетенции римского гражданского права и светских судов. Римское же право порой вступало в противоречие с христианским каноническим правом. Например, римское семейное право разрешало развод по обоюдному согласию супругов (при условии разрешения вопросов собственности), хотя по каноническому праву развод был возможен лишь при супружеской измене. Но только в 1084 г. император Алексей I передал полную юрисдикцию по этим делам церковным судам.

В целом византийское духовенство не занималось прямо гражданской, а тем более военной службой (в отличие от западного духовенства, чье активное участие в Первом крестовом походе поражало византийских комментаторов). Правила, запрещающие духовенству брать в руки оружие даже для защиты своих церквей, соблюдалось строго, и были случаи, когда духовных лиц наказывали за их нарушения. Но они, безусловно, участвовали в политической жизни и борьбе своего времени, да и трудно было бы ожидать иного. С ними часто считались и как с духовными пастырями, главами общин, и, во многих случаях — как с обладателями крупной земельной собственности. К тому же многие из них прекрасно знали местные условия, поддерживали контакты с влиятельными людьми на местах и нередко (хотя не всегда) могли влиять на общественное мнение. В смутные времена к мнению епископов многие охотно прислушивались, видя в них нравственных арбитров. С другой стороны, епископам подчас приходилось расплачиваться за активное участие в политической жизни.

Императоры понимали значение духовенства, и столичного, и провинциального, отсюда их интерес к назначению высоких духовных лиц. Известны периоды, когда имперская власть была особенно заинтересована в поддержке духовенства, например, во времена официального иконоборчества или в эпоху постепенного возвращения утраченных территорий в Анатолии в XII столетии, когда важно было восстановить государственное управление на вновь обретенных землях. По этой же причине высшие духовные лица порой представляли интересы империи, участвуя в дипломатических миссиях за рубежом, и таким образом — в международной политике. Некоторые из них проявили себя как искусные дипломаты.

С IV столетия в Константинополе при патриархе существовал правящий синод. С IX в. его членами являлись только высшие иерархи — митрополиты, архиепископы и помощники патриарха, но их число значительно возросло с 1070-х гг. за счет епископов, бежавших из районов, захваченных турками. В этот же период заметно возрастает и влияние синода не только на церковные, но и на государственные дела. Одновременно стало расти и значение канонического права по отношению к гражданскому. Это сделалось еще заметнее в последние века византийской истории. В то же время рост автономии провинций, а также разъединение между собой земель империи из-за вторжения завоевателей привели к тому, что возросли авторитет и фактическая власть епископов на местах. Увеличилась и роль церковных судов в отдельных регионах. Рост морального авторитета и влияния церкви в провинциях укрепляло позиции и автономию провинциальных элит, их возможности и готовность противодействовать политике императорского двора.

ИМПЕРАТОР И ПАТРИАРХ — ВЛАСТЬ ДУХОВНАЯ И СВЕТСКАЯ

Во взаимоотношениях императоров и патриархов наиболее полно выразилась возможность взаимосвязи духовной и светской власти, характерная для Византии. Редко кому удавалось стать патриархом или пребывать долго в этом звании без поддержки императора. В VI–XV столетиях около 30 % патриархов были вынуждены уйти или были низложены из-за конфликтов с императорами. Но в целом позиции патриархов были достаточно прочными. При императорском дворе они проводили коронации, заупокойные службы, крестины в семьях самих императоров и их родственников. Само положение патриархов как первосвященников давало им возможность влиять на общественное мнение в пользу или не в пользу того или иного императора. Поэтому серьезные противоречия между императорами и патриархами могли вызвать крупные политические конфликты в империи. Оттого так важно было согласие между ними.

Императоры, считавшиеся защитниками православия, выделяли большие суммы на строительство церквей и создание монастырей и нередко хорошо разбирались даже в сложных богословских вопросах. Но их вторжения в область теологии могли порождать трения с патриархами и даже вызывать внутрицерковные противоречия. Например, в 543 г. Юстиниан, как уже говорилось выше, издал эдикт, осуждавший пронесторианские тексты трех теологов (Федора Мопсуэстского, Феодора Кирхского и Ибата Эдесского), надеясь таким образом успокоить монофизитов. Папа Римский Вигилий признал этот эдикт, но западное духовенство решительно воспротивилось ему. В 533 г. на вселенском соборе в Константинополе, где преобладали представители западной церкви, были осуждены и «три сочинения», и сам папа. В конфликтах духовной и светской власти вторая чаще одерживала победу в текущем времени, а первая — в более долгосрочной перспективе. Например, в 640-х гг. император Констант II, сторонник монофелитов (см. гл. 2), арестовал и отдал под следствие папу Мартина и главного противника монофелитов Максима, но не по церковным обвинениям, а по обвинениям в потворстве мятежникам или внешним врагам. По данным источников, исходящих от сторонников Максима, императора в действительности интересовало прежде всего подчинение обвиняемых его воле во внутрицерковном конфликте. Правительству удалось тогда лишить церковную оппозицию лидеров, но это вызвало новый конфликт с западной церковью. Единство было восстановлено лишь после кончины Константа, когда в 680 г. его сын Константин IV на вселенском соборе в Константинополе приветствовал осуждение монофелитства. Его приверженцы впоследствии оставались лишь в Ливане, где существуют поныне под именем христиан-маронитов.

Такая же ситуация, но в гораздо более острой форме, родилась в период иконоборчества. По не вполне ясным причинам в 720-х гг. император Лев III наложил запрет на публичное почитание икон. Это вызвало противодействие среди части духовенства, что и привело к уходу в 730 г. патриарха Германа, и к назначению ряда патриархов Львом III и его сыном Константином V за их готовность проводить линию императорского двора. Впоследствии императрица Ирина отказалась от политики иконоборчества с помощью своего ставленника патриарха Тарасия, собравшего в 787 г. в Никее вселенский собор. В 815 г. император Лев V вернулся к политике иконоборчества, и снова это было сделано с помощью патриарха, назначенного императором. Однако эта политика не нашла поддержки внутри церкви и страны, и в 840-х гг. императоры отказались от нее окончательно.

Во время чисто политических конфликтов императорам удавалось более легко добиться успеха. В 867 г. император Василий низложил ученого патриарха Фотия, поскольку его деятельность вызывала противодействие Рима и значительной части византийского духовенства. После ухода из жизни его соперника, патриарха Игнатия, Фотий был избран вновь, но в 886 г. его снова низложил император Лев VI, поскольку Фотий стал развивать теорию, согласно которой власть патриарха должна была стоять выше власти императора, что являлось прямым вызовом правителям империи. В XI столетии патриарх Михаил был низложен императором Исааком I (которому помог взойти на трон), после того как Михаил стал проводить слишком независимую политику. Та же участь постигла в 1282 г. высоко одаренного патриарха Иоанна, крупного дипломата и церковного политика, после кончины его покровителя Михаила VIII, поскольку этот патриарх выступал за союз с западной церковью, не принятый тогда властью.

Попытка Фотия пересмотреть взаимоотношения между патриархами и императорами отражала реальные изменения, произошедшие после эпохи иконоборчества. Авторитет патриархов, по крайней мере, в вопросах нравственности, в ту пору действительно возрос, и они нередко пытались активно вмешиваться в личную жизнь императоров, прежде всего в вопросах о браках и разводах. Например, патриарх Сергий отказывался признать законность брака императора Ираклия с его племянницей, но император убедил патриарха снять свои возражения. Патриарх Тарасий отказывался признать новый брак Константна VI, который развелся с женой, чтобы жениться на любовнице, но император угрожал вернуться к иконоборчеству, и патриарх смирился с этим браком. Хотя Тарасий проиграл, это столкновение стало предвестником новых аналогичных конфликтов. Патриарх Игнатий, обвинявший в супружеской измене дядю императора Михаила, предпочел не смириться и лишился сана. Затем патриарх Николай I отказался признать четвертый брак императора Льва, и хотя был низложен, но впоследствии вернулся к власти и выступил с осуждением своих противников. В 960-х гг. патриарх Полиевкт решительно отверг идею императора Никифора II о том, что солдаты, погибшие в боях с нехристианами, должны расцениваться как мученики, и императору пришлось от нее отказаться. Тот же патриарх настоял на том, чтобы император Иоанн I удалил от себя и выслал свою любовницу, вдову убитого императора Никифора, за соучастие в заговоре; Иоанну пришлось просить прощения и покаяться перед патриархом, чтобы тот согласился короновать его.

В этот период конфликты чаще кончались успехом для императоров, чем для патриархов. В IX–X вв. четверо патриархов, Игнатий, Фотий, Николай и Ефимий, были низложены за отказ подчиниться воле императора; при этом все четверо были признаными авторитетами в делах церкви и вопросах богословия.

Немаловажной частью сложных взаимоотношений между императорами и патриархами был ритуал покаяния, когда императоры, добровольно или по принуждению, каялись перед патриархами в совершенных грехах. И хотя императоры часто одерживали сиюминутные победы, было немало случаев, когда патриархам в дальнейшем удавалось организовать эффективное противодействие воле императоров, о чем уже говорилось.

К этому следует добавить, что взаимоотношения между церковью и государством прошли определенную историческую эволюцию. Территория, реально контролируемая императорами и патриархами, менялись от эпохи к эпохе. До конца VII столетия весь православный мир управлялся пятью патриархатами, которые справлялись с этим, несмотря на противодействие различных еретических движений. После утраты трех восточных патриархатов Константинополь контролировал только те земли, что и имперское правительство. Но с 860-х гг. православный мир стал быстро расширяться благодаря обращению в христианство болгар, а затем, в конце X столетия, — крещению Руси. Константинопольские патриархи не управляли этими землями как императоры, но их духовная власть оставалась там реальной даже в последние дни империи. По сути, патриархи в ту пору контролировали более обширное пространство, чем византийские императоры. В этих условиях патриархи считали даже своим долгом заниматься и политическими вопросами, поскольку весь православный мир ожидал от них морального и духовного руководства. Реально же их возможности влиять на политику зависели от исторической ситуации. В конце XIV в. императоры, конечно, не обладали реальной властью и авторитетом, которыми располагали их предшественники в X столетии.

Положение, сложившееся в конце XII столетия, было следствием того, что духовенство не смогло дать людям ожидаемого морального руководства. Уже императоры Алексей I и Мануил I попытались захватить моральное лидерство в стране в ущерб церкви. После захвата власти в 1182 г. Андроником Комнином патриарх Феодосий был вынужден уйти в отставку и был заменен пособником узурпатора. Новый патриарх вопреки каноническому праву разрешил брак между незаконным сыном узурпатора и незаконной дочерью Мануила Комнина, которые были двоюродными братом и сестрой, и такая степень родства служила препятствием для брака. В следующие двадцать лет патриархат стал объектом нападок и унижений со стороны императорской власти, потеряв значительную часть былого морального авторитета. Только при первых никейских императорах, после утраты Константинополя, патриархи смогли вернуть моральный и политический авторитет. В условиях враждебности и страха, вызванных попытками Запада подчинить византийскую церковь, народ надеялся на помощь именно церкви, а не государства, поскольку большая часть духовенства, включая епископов, была решительно против унии с католиками. Этот фактор, вместе с ростом роли провинций и провинциальных епископов, способствовал росту авторитета и реальной власти церкви, а не ослабевшего государства.

МОНАШЕСТВО — ПУСТЫННИКИ В ГОРОДЕ

Монастыри также играли значительную роль в жизни страны. Из монахов вышло большинство епископов, получавших таким образом высший духовный авторитет. Если низшее духовенство, как правило, имело семьи, то сан епископа предполагал безбрачие и одиночество. Но функции и уклад жизни у епископов и монахов в монастырях были очень разными. Византийское монашество предполагает образ жизни, альтернативный как жизни белого духовенства, так и жизни в миру. Зарождение монашества в Египте конца III в., в Палестине и Сирии в течение IV столетия было обусловлено конкретной ситуацией, однако оно быстро приобрело универсальное значение для позднеримского мира, испытав резкое укрепление своих позиций в период до VI в. Несмотря на попытки государства и церковных властей установить контроль над монастырями, в особенности после Халкедонского собора 451 г. и на основе законодательства Юстиниана, присущие монашеству антиавторитаризм и склонность к духовной утопии оставались источником их относительной независимости.

Монахи, и особенно более самостоятельные отшельники, пустынники, старцы, которые жили отдельно от людей и часто специально селились в пустынных и заброшенных районах, благодаря своему образу жизни нередко пользовались духовно-нравственным авторитетом, которого не имело обычное духовенство. Но это, конечно, не значит, что монастыри игнорировали светскую жизнь, или что все подобные люди действительно пользовались авторитетом и были искренними. В источниках иногда попадаются упоминания о таких «старцах», которые скорее напоминали колдунов и заклинателей, чем монахов и борцов за веру. Были упоминания и о тех, чей духовный авторитет безусловно признавался авторами житийной литературы, и о таких, которые пользовались славой магов и знахарей. На самом деле существовал как бы диапазон духовной практики таких людей — от искренне преданных христианской вере отшельников и отшельниц, достигавших своим подвижничеством известной меры святости и духовного авторитета, до людей, не способных достичь этой степени совершенства, а потому практиковавших более или менее безвредные формы магии и целительства. Однако некоторые из наиболее прославленных византийских подвижников подчас занимались полумагическими действиями, как например, живший в VIII–IX вв. Иоанникий, о котором биограф невинно сообщает, что тот имел власть над дикими зверями, которые следовали за ним и слушались его, что явно противоречит некоторым канонам церкви. Известны и другие примеры.

Монастыри, как и церковь, имели земельную или иную собственность. Часть из них владела обширными имениями. Епископы имели право контроля над монастырями, и для создания монастырей требовалось согласие местного епископа, что подчас служило источником конфликтов между церковными властями и монашеством. Каждый монастырь должен был платить местной епархии особый налог, носивший название каноникон. Выборы настоятелей и их посвящение в сан также находились в ведении епископов, и нередко эти выборы, как и порядок уплаты налогов, также служили источником разногласий. К монастырям проявляли интерес и оказывали им помощь представители всех сословий, от императоров до простых крестьян. Миряне часто делали имущественные вклады в монастыри ради спасения своей души, за которую монахи обязаны были молиться. В ряде случаев миряне удалялись в монастыри на покой, устав от мирской жизни. Нередко так поступали военные, в том числе высшие офицеры в конце своей карьеры, отчасти, возможно, потому, что деятельность их была связана с лишением людей жизни. Иногда они сами основывали монастыри, чтобы стать их настоятелями. Вообще уход в монастырь в Византии был распространенным способом «ухода в отставку».

Монашеские общины были очень разнообразны. Одни из них состояли всего из нескольких человек и существовали только на протяжении одного поколения, другие же становились очень знаменитыми, влиятельными и богатыми. Масштаб монастырской собственности в любой конкретный момент времени определить, конечно же, невозможно, однако он явно оставался внушительным — причем настолько, что в конце IX в. это даже стало предметом некоторого беспокойства правительства — с точки зрения налоговых и людских ресурсов. Образ жизни в таких монастырях также весьма различался — от «идиоритмического», где каждый из монахов следовал собственному жизненному ритму, совершая богослужения и трапезничая независимо друг от друга, до киновийного или общежитийного (от греческого койнос биос — «общая жизнь»), когда богослужения и молитвы, труд и трапезы совершались согласно обязательному для всех уставу. Монастыри процветали в Константинополе, в Эгейском регионе, на северо-западе Малой Азии, в некоторых районах Балкан, в Каппадокии и в Понтийском регионе. Самым знаменитым из них стал монастырь, основанный в IX в. на полуострове Халкидики, к востоку от Салоник, на горе Афон (Святой горе), который и теперь остается важнейшим центром монашеской жизни. Тем не менее переоценивать размеры монастырских общин не стоит. Монахов в стране никогда не было слишком много. С одной стороны, как уже говорилось, многие уходили в монастыри лишь после отставки, с другой стороны, известны случаи, когда люди после ухода в монастырь впоследствии возвращались к мирской жизни. И монашество само по себе не являлось монолитным, поскольку монашеские общины были очень разнообразны и по численности, и по уставу и укладу жизни. Это было одной из отличительных черт византийской культуры, которую-невозможно представить себе без монастырей, игравших существенную роль в жизни общества.

Во многих отношениях монашество обладало особым духовным авторитетом, иногда бросавшим скрытый вызов авторитету церковных властей. На монахов и монахинь смотрели как на людей, доказавших свое благочестие и духовную силу, поскольку они претерпевали физические и эмоциональные лишения, чтобы стать ближе к Господу. В то же время обычные люди видели в монахах людей, способных помочь им в решении их собственных духовных и нравственных проблем и даже в трудных житейских ситуациях. Византийская церковь никогда не могла полностью контролировать жизнь монашества, как это делал Рим, да и не стремилась к этому. В византийском мире ценилось разнообразие путей служения Богу, и церковь, монастыри и отдельные лица, имевшие большой духовный авторитет, в известном смысле дополняли друг друга. Монахи играли заметную роль в политической и религиозной жизни империи (если одно можно отделить от другого), выражая мнение народа, а иногда и маргинальных групп. Они также часто были духовниками отдельных лиц — от сильных мира сего до лиц самого скромного статуса.

Особенно их роль возросла по окончании первого периода иконоборчества, когда, справедливо или нет (поздняя традиция подает это в сильной промонашеской перспективе, не позволяя в точности судить о том, что происходило в действительности), монахи, особенно из некоторых монастырей столичного региона, были провозглашены героями иконоборческой оппозиции, возглавившей борьбу против ереси и зла. После этого монахи все чаще начинают вмешиваться в вопросы этики, и интересно, что в послеиконоборческий период намного больше патриархов происходит из монашеской среды, чем это имело место ранее. Некоторые монахи и старцы открыто высказывали свое мнение в разговоре с императорами и высшими сановниками, оказывая влияние на имперскую политику способами, не всегда возможными даже для патриархов. Это не было общим правилом, но факт, что подобные случаи имели место, все же важен. На более скромном, повседневном уровне многие высокопоставленные персоны имели собственного духовного наставника — зачастую монаха, — который помогал им в принятии трудных решений и обеспечивал духовное руководство. Монахи и монастыри играли центральную роль в культурно-идеологической жизни византийского мира.

Монахи также выступали в глазах византийского общества в роли избавителей от многоликой нечистой силы, духов зла, угрожавших общему положению вещей. Мир византийцев, не более и не менее суеверных, чем прочие народы, населяли не только люди и прочие твари Божии, но и духи разной степени значимости, и люди нуждались в защите от их нападений. Занятие это выпадало на долю людей наиболее опытных, уже выступавших против сил зла и одолевших их. Монахи, отрешившиеся от мира и соблюдавшие подобающий им аскетический образ жизни, по мнению общества, имели очевидные преимущества в этой борьбе благодаря своей духовной чистоте. Монахи были наставниками и в духовно-нравственных вопросах, имевших огромное значение для христиан, составлявших основную часть населения империи. Огромное большинство обычных людей не имели ни возможности, ни склонности вести подвижническую жизнь, а потому монастыри приобретали особое значение как центры христианского благочестия, поддерживавшие определенный нравственный уровень общества в целом. Путь аскетизма существовал только для тех, кто полностью посвятил себя служению Господу, отрешившись от всех мирских забот, встав на путь духовного подвижничества. Именно такие люди среди монахов могли оказывать противодействие политике императоров и патриархов, если считали, что эта политика отклоняется от строгих канонов православия. Поэтому же такие люди признавались обществом в качестве нравственных наставников. Имеются отдельные сведения о недостойном или асоциальном поведении тех, кто претендовал на праведность, но эти исключения лишь подтверждают правило: подлинные подвижники пользовались высоким уважением в общественном мнении.

Предписания отцов церкви, требующие вести благочестивую христианскую жизнь, неоднократно повторенные монахами и священниками, относились ко всем. Но такое требование, как мы уже указывали, было непрактично по многим причинам. В противоположность обремененной мирскими заботами светской жизни, монастыри предоставляли место для тихого созерцания, молитвы и иной деятельности, считавшейся необходимой для соединения с Богом, для успешного обращения к Нему с прошениями о благополучии человечества (и что более важно, о благополучии православной богохранимой империи ромеев, избранного народа). И в таком качестве они оказывались объектами всеобщего восхищения и преклонения, а также резкой критики и осуждения в случае нарушения указанных норм. Монастыри также считались неотъемлемой частью общества, ибо без поддержки тех, кто стремился овладеть собственными страстями, нельзя было одолеть демонические силы, постоянно угрожавшие гармоничному, сотворенному Богом миропорядку и всему христианскому миру. Сила молитвы как таковой считалась не менее важной для защиты империи, чем сила оружия. Многие офицеры и военачальники, при всем своем прагматизме и воинственности, всегда считали необходимым уповать на помощь Бога. Этому нисколько не противоречило то, что военная доблесть очень высоко ценилась в византийском обществе. В византийской армии всегда молились перед сражением. Как говорится в одном тексте VI столетия, «от полководца требуется прежде всего любовь к Господу и справедливость, дабы он мог заслужить милость Божию, без чего невозможно воплотить ни один замысел, каким бы хорошо задуманным он ни казался, как и одолеть врага, сколь бы слабым он ни был».

Формы, которые принимало монашество, пустынничество, аскетизм могли быть разными в разное время и в разных регионах, но многие монахи и пустынники предпочитали выбирать отдаленные, пустынные районы, где можно было найти уединение. Монахов интересовала обстановка, которая способствовала бы внутренней сосредоточенности, созерцанию, молитве и труду. Но в целом существовали различные виды монастырей — от пышных городских обителей, типиконы (правила) которых допускали роскошь и в которых находили приют ушедшие на покой аристократы, до относительно бедных общин в отдаленных районах империи.

Столь же различными были стили и тенденции духовного делания. В частности, для периода с IV по VI в. было особенно характерно влияние отдельных святых людей, отшельников и монахов, различными аскетическими приемами достигшими дарованной Богом духовной силы. Подобные люди исполняли роль наставников не только в духовных, но и в светских делах, во многом напоминая оракулов древнего мира. Церковь была обеспокоена той угрозой, которую такие мужчины и женщины представляли для ее авторитета, как и для самого православия, и в течение столетий пыталась поставить их деятельность под какой-то контроль. И хотя в последовавший период святые и отшельники продолжали играть существенную роль, о чем свидетельствует обильная агиографическая литература IX–X столетий, их деятельность постепенно стала более связанной с монастырскими сообществами.

Для наиболее преданных духовному самосовершенствованию очень привлекательной была «умная молитва», предполагающая состояние глубокой внутренней сосредоточенности. К достижению соответствующего состояния монахи и старцы стремились с самого раннего периода христианства. Об этом писали многие теологи в период IV–VI вв., но востребованность подобной практики мистического созерцания могла быть разной в разные эпохи и при различных обстоятельствах. В XI в. Симеон Новый Богослов обобщил опыт ранних мыслителей и описал способы достижения этого мистического опыта путем духовной практики и развития чувств, и его описание легло в основу движения исихазма в XIV в. В этой практике главными средствами достижения цели были глубокая внутренняя сосредоточенность, повторение слов Иисусовой молитвы и специальный ритм дыхания, что приводило к мистическому раскрытию сознания. Это противоречило традиционным церковным представлениям о духовном труде и вызвало разнотолки в церкви и обществе в целом (см. гл. 2), причем эти противоречия тесно переплетались с политическими противоречиями того времени. Хотя исихазм сыграл свою роль лишь в течение непродолжительного периода, он оставил заметный след в истории православной духовности, и эта традиция мистицизма сохранилась даже после турецкого завоевания.

ВЫЗОВ ЗАПАДА

Напряженность во взаимоотношениях между Римом и Константинополем существовала всегда, и она была в большей мере следствием традиционного союза императорской и церковной властей в Византии, которые, несмотря на все противоречия, чаще всего проводили совместную политику, и в меньшей мере — следствием теологических разногласий. Бывали и случаи, как например, в период иконоборчества, когда часть византийского духовенства, особенно монашества, выступала против официальной церковной политики, и это приводило к вмешательству папы римского. Так было в указанный период, при патриархах Тарасии и Никифоре. Подобные ситуации могли приводить к тому, что папа официально осуждал патриарха или наоборот. Так было и в середине IX столетия, когда и Рим и Константинополь пытались обратить болгар в христианство. Тогда успехи Константинополя в крещении болгар вызвали резкую реакцию папы Николая I, что ясно показывает политическую основу конфликта.

Кроме серьезных конфликтов из-за монофелитства и иконоборчества, между Востоком и Западом до Четвертого крестового похода было еще два крупных столкновения. Первое было связано с «Фотиевым расколом» в IX в. (о чем уже говорилось выше). При Михаиле III, после отставки в 858 г. патриарха Игнатия, патриархом был избран высокообразованный и искусный императорский сановник Фотий, который стал насаждать среди высшего духовенства своих людей. Их поддержал папа Николай I, который воспользовался ситуацией и использовал некоторые теологические разногласия между Востоком и Западом, чтобы вмешаться в дела Восточной церкви. Однако восстановление в сане патриарха Игнатия при следующем императоре не принесло удачи папству, потому что Игнатий был не менее враждебен Риму, чем Фотий. Примирение произошло на соборе в Константинополе в 879 г.

Второй разрыв, оказавшийся гораздо более серьезным, произошел в 1050-х гг. В этом случае причины разрыва были и политическими и теологическими. Еще в VI в. франкское духовенство прибавило к Никео-Константинопольскому символу веры слова «и Сына», признавая факт, что Святой Дух исходит и от Отца, и от Сына (т. н. «филиокве»). В IX в. оно использовало этот символ веры в своих попытках обратить болгар в христианство, а несколько позднее патриарх Фотий написал трактат, осуждающий это добавление. На соборе 879 г. римские легаты согласились отказаться от «филиокве», но снова вернулись к нему в начале XI столетия, что и создало основание для расхождения между Западной и Восточной церквями в 1050-х гг., хотя этому способствовали и иные теологические и обрядовые проблемы. Попытки примирения закончились неудачей в 1054 г., когда упорство кардинала Гумберта, папского легата, и патриарха Михаила Керулария, привело к взаимным анафемам. Произошло формальное разделение Церкви на Западную и Восточную, сохранившееся и в дальнейшем, несмотря на попытки примирения, сделанные при императоре Алексее I.

Речь шла не просто о догматических и сугубо церковных разногласиях. Эти противоречия отражали глубокие и культурные различия и все более усиливавшееся расхождение между греческим миром Восточного Средиземноморья и Южных Балкан и латинизированными странами Западной и Центральной Европы. Культурное отчуждение и взаимное непонимание уже со всей ясностью проявились в IX–X вв. — сначала в абсурдных требованиях, выдвинутых патриархом Фотием (но писавшим от имени императора Михаила III) римскому папе Николаю I относительно византийского политического и культурного превосходства, и в презрении германского императора Оттона к «грекам» (которое появилось во время визита его посла, Лиупранда Кремонского, ко двору Никифора II Фоки в 960-е гг.). Ситуация значительно ухудшилась с конца XI в., когда растущая экономическая мощь Запада превратилась в угрозу для Византийской империи. Агрессия норманнов, попытки германских императоров поставить под свой контроль ряд важных позиций на Балканах, вызов византийской морской мощи, брошенный Венецианской и Генуэзской торговыми республиками, существовние на Западе предрассудка, видевшего в греках «неверных», и, наконец, вторжение сельджуков в Малую Азию, превратили противоречия в открытую вражду. Захват Константинополя в 1204 г. и создание Латинской империи завершили раскол. Латинский патриархат не был признан православным населением византийских и бывших византийских районов. Вместо этого в 1208 г. в Никее был избран патриарх Михаил Авториан, признанный как истинный патриарх Константинопольской церкви.

Быстро возраставшая мощь турок и создание Оттоманского султаната, политический и экономический крах империи наряду с раздробленностью византийских земель поставили на повестку дня вопрос о примирении с Западом, который в противном случае, расценивая византийцев как раскольников и даже как еретиков, не оказал бы им поддержки. В течение XIV–XV вв. велись переговоры о церковной унии, но на Лионском (1274) и Ферраро-Флорентийском (1439) соборах не удалось достичь согласия по многим вопросам, даже при том, что императоры Михаил VIII и Иоанн VIII были готовы согласиться на требования Запада в обмен на военную и финансовую помощь. Но большинство духовенства и населения империи было настроено крайне оппозиционно по отношению к подобным уступкам, и никакого реального прогресса на этих переговорах не было достигнуто. Отчаяние по поводу этого тупикового положения, осложненного нарастающей требовательностью Запада, выразилось в словах великого дуки Луки Нотараса, главного министра последнего византийского императора Константина XI, который, как сообщают источники, сказал в 1451 г.: «Лучше увидеть на голове правителя Города турецкий тюрбан, чем латинскую митру». Сам Нотарас активно участвовал в переговорах с Западом и спустя два года был казнен вместе со всей семьей по приказу султана Мехмета II после падения Константинополя. Конечно, было бы преувеличением считать, что все византийцы разделяли мнение Нотараса, но они отражают ту степень отчуждения, которая уже существовала между двумя мирами.

Как ни парадоксально, упадок светской власти сопровождался ростом авторитета и власти духовенства. И именно к руководству церкви, прежде всего к патриарху, обратились турецкие власти в поисках способов мирного управления христианским населением страны. К моменту турецкого завоевания остатки империи еще сохраняли свою идеологию, которая уже не соответствовала реальности. Но в бытовом плане византийским крестьянам, купцам и духовенству надо было жить дальше. Когда настал конец империи, турецкие власти обнаружили, что «греки» при всей их идеологической враждебности быстро свыклись с порядком жизни, который мало чем отличался от того, к которому они привыкли.

ВЛАСТЬ, ИСКУССТВО И ТРАДИЦИИ

СТРУКТУРА ВЛАСТИ

Как мы видели, эволюция византийского государства определялась многими взаимосвязанными факторами. На вопрос, отчего оно развивалось так, а не иначе, разные историки дадут различные ответы, в зависимости от собственных познаний, научного подхода, исторической философии и т. д. Да и невозможен один всеобъемлющий и устраивающий всех ответ на вопросы, связанные с историческим прошлым.

Одним из вопросов, связанных с пониманием истории империи, является вопрос о том, как данное общество распоряжалось своими ресурсами, какую часть общественных богатств, произведенных в разных отраслях экономики — аграрной, торговой и промышленной, — можно было изъять в виде ренты и налогов, а также непрямым путем — с помощью разного рода услуг. Мы видели, каким образом государство получало ресурсы для своей деятельности на протяжении тысячелетней истории империи: с помощью взимания натурального налога продукцией сельского хозяйства, добычи руд и других видов сырья, мобилизации рабочей силы, использования труда и знаний квалифицированных работников. Важное значение имеет тот факт, что в процессе обеспечения ресурсов, необходимых для его существования и деятельности, правительство империи постоянно должно было конкурировать то с крупными землевладельцами из сенаторского сословия, то с провинциальной аристократией, то с новой византийской знатью эпохи Средневековья, то с иностранным купечеством. Эта борьба всегда играла важную роль в византийской политической истории, и история ее гражданских конфликтов и фискальной политики отражает возвышение или уход со сцены то одной, то другой ведущей группы византийского общества.

История этих конфликтов иллюстрирует пути и методы работы византийской государственной машины. В современных индустриальных обществах налоговая система обычно является средством перераспределения прибылей, которые уже были произведены и распределены в обществе как среди собственников и управленческого персонала, так и среди тех, кто продает свой труд за заработную плату. В доиндустриальных обществах имеет место прямое изъятие части доходов через налоги или ренту в той или иной форме, что предполагает прямой контакт между государством (правящей элитой) и налогоплательщиками (данниками). В обоих случаях природа социально- экономического противоречия между производящими ценности и изымающими их определяется конкуренцией из-за распределения ресурсов между потенциально враждебными элементами общества, а также — формами налогов и ренты.

Государство в таких обществах (обычно в лице правящей элиты) должно само присваивать ресурсы, изымаемые с помощью налога и ренты, или же создавать схемы, при которых в его распоряжение поступала достаточная часть этих ресурсов, обеспечивающих его существование. Однако всегда существовала историческая тенденция превращения чиновников, наделенных такими полномочиями, в некую самостоятельную силу, претендующую на присвоение себе части этих ресурсов. Между правителем (правящей элитой) и группами лиц, непосредственно занимающихся сбором налогов и ренты, всегда существуют противоречия, поскольку они живут за счет одних и тех же ресурсов.

При этом способность государства получать необходимые ресурсы зависит прежде всего от его возможности ограничивать экономическую и политическую силу таких потенциально конкурентных групп. Единственный реальный способ добиться этого состоял в том, чтобы создать преданный (по причине его полной зависимости) слой чиновников — бюрократию, которая отождествляет свои интересы с интересами центральной власти. Византийским императорам удалось в исторических обстоятельствах второй половины VII в. выполнить эту задачу для своей эпохи. Однако, как мы видели, в долговременной перспективе эта структура государственной организации не смогла сопротивляться экономической конкуренции зарубежных стран, особенно итальянских торговых республик.

Но государство со всеми его структурами представляло только один аспект гораздо более сложной жизни общества, в котором постоянно развивалась культурная жизнь, создаваемая большими группами людей, оставивших свой след в языке, литературе, изобразительном искусстве, архитектуре церковной и светской. Все они создавали культурное пространство, в котором жили народы, населявшие Византийскую империю.

ОСНОВЫ ТВОРЧЕСТВА

Литература и все виды изобразительного искусства могут рассказать многое о жизни и развитии общества в целом. С одной стороны, вложения капиталов в памятники архитектуры и искусства, светского и духовного, со стороны частных лиц или общественных учреждений, бросает свет и на распределение богатств в обществе, и на их употребление, и на такие вещи, как социальный статус, идеология и т. д.

С другой стороны, изменения в сфере литературы, искусства и архитектуры, произошедшие в разные эпохи и в разных регионах, говорят и о развитии общества в целом, с присущими ему системой ценностей и миропониманием.

Анализируя, например, развитие литературы в VI–VIII столетиях, можно сразу обратить внимание на два важных момента. С одной стороны, в этот период происходит значительное сокращение количества светской литературы, особенно исторических и поэтических сочинений; с другой стороны, огромное распространение получает духовная литература, от житий святых до сложных теологических трактатов. Исторические сочинения еще появляются, но только в конце VIII — начале IX в. этот жанр снова переживает рассвет. После второго периода борьбы с иконоборчеством в 815–840 гг. наступил расцвет житийной литературы, поскольку победители стремились прославить своих героев. Кроме того, намечается и новый подъем светской литературы, что отражало стремление образованных слоев общества осмыслить прошлое и возродить традиции блестящей эпохи Юстиниана. Теологи — противники иконоборчества, а также многие иные образованные люди хотели рассказать о происшедших событиях и проанализировать их. Их взгляд на прошлое был, так сказать, внеисторическим. Они исходили из основного положения: если христианские ценности были созданы еще Отцами Церкви, а основы государства были заложены Константином и Юстинианом, то всякие изменения этих основных установлений (или того, что считалось таковыми в IX в.) следует считать уклонением от истины, ересью. Поэтому, если иконы следует всегда почитать по канонам, установленным VII вселенским собором, то политика императоров Исаврийской династии, несомненно, являлась еретической. Соответствующие действия этих императоров и их приспешников объяснялись иудейским и исламским влияниями, вмешательством дьявола и т. д. На этих правителей была возложена ответственность не только за церковный раскол, но и за исчезновение классического образования и другие беды.

Развитие такого мировоззрения было сложным процессом. С его помощью представители разных сословий и групп общества, включая императоров и их советников, могли оправдать или объяснить свои действия, удачи, слабости, ошибки и т. д.; то же самое относилось к деятельности их предшественников. Другим распространенным видом деятельности в это время была переписка старинных рукописей всевозможных жанров, которые находились в плохом состоянии. Благодаря этому многие древние сочинения были спасены для потомства. Это занятие, в свою очередь, пробуждало интерес к историческому жанру. В процессе переписки рукописей родилось новое, минускульное письмо, позволявшее производить переписку гораздо быстрее, чем раньше.

Стабилизация политического положения в империи способствовало и развитию разных аспектов культуры. Возродились разные жанры римской и эллинской литературы, хотя и в новом, византийском стиле, а также классический стиль в изобразительном искусстве. Вместе с новым подъемом литературного творчества в обществе стали острее, чем раньше, ощущать разницу между образованными и необразованными людьми (особенно в среде столичного чиновничества и духовенства). К середине XI в. интерес к классическому искусству и литературе стал характерной чертой византийской элиты. В этот период увеличивается разрыв между обычным, разговорным греческим языком и архаичным, искусственно стилизованным под древность, который существовал в литературе еще с I в. н. э. Наряду с этим языком престижным считалось основательное знание греческой мифологии, риторики и, конечно, канонических церковных авторов. Все это отличало образованную византийскую элиту от простых сельских священников, мелких чиновников и вовсе неграмотной массы населения. Писатели и историки постоянно использовали в целях риторики образы и цитаты из древних текстов. Язык литературы стал своего рода частью культурной политики. И неслучайно живший в XII в. автор (или составитель) сборников сатирических стихов Феодор Продром пользовался «простонародным», а не классическим языком (хотя хорошо владел последним).

В то же время военно-политические успехи Византии, которые привели к ее господству в Восточном Средиземноморье в первой половине XI в., усилили уверенность византийского общества в собственном культурном превосходстве над другими народами, к которым его представители все чаще относились с высокомерием и презрением. Особенно это касалось их отношений к «латинянам». До конца IX в. у Византии практически не было серьезных соперников на Западе. Но с этого времени началось динамичное военно-политическое и экономическое развитие Запада, и уже в XI в. Византийская империя столкнулась с агрессией норманнов и с экономической экспансией итальянских городов-государств. Политические и военные успехи тех, кого в Византии именовали варварами, превратились в серьезную угрозу для нее. Это обстоятельство только усилило негативное, неприязненное отношение к «латинянам» в византийском обществе, увеличило присущее ему чувство ксенофобии. В эпоху экспансии Запада и крестовых походов все это усилило вражду и противостояние между двумя соперничающими частями христианского мира — вражду, которая привела к погрому Константинополя во время Четвертого крестового похода.

В целом образцы культурного развития определялись конкретным историческим контекстом. Религиозные или исторические сюжеты использовались при внутреннем украшении церквей и при иллюстрировании рукописей, но они всегда прямо или косвенно были связаны с современными событиями в Византийской империи. Таким же образом в IX–X вв. часто использовались и библейские тексты. Создание памятников всегда было продуманным, в соответствии с определенной целью — возвеличить создателя того или иного памятника, когда речь шла о светском искусстве, или прославить величие Бога, когда создавались религиозные памятники искусства. Это искусство имело смысл только в определенном культурном контексте. Оно не имело рыночной стоимости в современном смысле. Строя церкви, императоры не только совершали деяния во славу Бога, но и надеялись таким способом укрепить свой престиж, засвидетельствовать преданность православию, утвердить связь со славным прошлым, а в целом — укрепить имперскую власть. Когда правители строили крепости и обычные светские здания или чинили городские стены, они во многом преследовали аналогичные цели. Византийское искусство было одновременно оригинальным и консервативным, и древние произведения почитались как образцы при создании новых.

Все изобразительные искусства были подчинены определенным канонам. Особенно это относилось, конечно, к произведениям религиозного искусства. Такое положение существовало издавна, а после вселенского собора 787 г. возрос уровень регламентации используемых образов, их расположения, одежды людей и т. д. Такая же регламентация распространялась на сферу строительства и архитектуры. Канонические руководства по иконографии существовали, по крайней мере, с V в. В Византии не допускали появления произведений религиозного искусства, выходящих за рамки церковных канонов (что было возможно на средневековом Западе). После упомянутого выше собора 787 г. в Никее, на котором сторонники почитания икон утвердили свою позицию (хотя иконоборцы тоже были по-своему привержены канонам), роль и количество такого рода ограничений еще возросло. К этому следует добавить, что при создании произведений изобразительного искусства определенную роль играли также взгляды и мнения патрона, заказчика произведения.

Искусство играло также и воспитательную роль: оно должно было помочь людям понять и усвоить основные положения христианского вероучения. Дебаты в византийском обществе, вызванные проблемой иконоборчества, сыграли важную роль в разрешении вопроса о соотношении между образом искусства и действительностью, хотя здесь оставалось еще много нерешенного. Но священные образы в понимании византийцев всегда давали возможность человеку с помощью молитвы обратиться к тем, кто был на них запечатлен, утвердив свою связь с духовным миром. Важно заметить, что византийцы воспринимали такое искусство как средство постигнуть реальность, которую люди не воспринимали обычным образом, и проникнуть в ее сущность. Современные натуралистические представления об эстетике не применимы к византийскому пониманию искусства. Несмотря на обилие канонов, регламентировавших изобразительное искусство, в его развитии отмечались определенные стилистические изменения, касавшиеся и теологических, духовных мотивов, поскольку начинал примерно с XI в. у византийцев проявляется тенденция к более глубокому осмыслению сложных теологических вопросов. Происходили и определенные (хотя и не принципиальные) изменения в развитии церковной службы и церковных праздников. Особенное значение в этот период приобретают иконы и другие священные образы, посвященные событиям Страстной недели. Все это также оказывало влияние на развитие искусства. В поздний период истории Византии возросла роль меценатства и спонсорства в развитии искусства. Это особенно относилось к периоду после 1204 г., когда происходит политическая и экономическая децентрализация государства и, соответственно, возрастает значение патронажа и меценатства. В эпоху Палеологов в связи с этими факторами отмечается более выраженная регионализация стилей искусства. Тогда же, в XIV–XV вв., в искусстве страны начинают появляться западные сюжеты и стили.

Основы развития литературы и искусства в Византии были созданы в процессе развития византийского общества, в связи с его потребностью осмыслить собственное бытие, а также необходимостью реагировать на внутренние и внешние изменения в своей жизни. Искусство развивалось в определенном социально-историческом контексте, и эта связь всегда играла важную роль, даже если она была не столь очевидной. Примером этого может быть влияние на развитие литературы культурных амбиций и чувства превосходства, характерных для имперского византийского мышления в X–XI в. Другой пример — особое значение, которая элита страны придавала «классическому стилю» в XIV–XV вв. С другой стороны, исихазм был, кроме всего прочего, своего рода реакцией против «классицизма», поскольку отрицал рационализм, основываясь на эмоциональном мировосприятии и благочестии. И литература, и изобразительное искусство в Византии должны были иметь назидательный смысл. В литературе это особенно касалось использования библейских сюжетов и исторических примеров, которые должны были служить решению злободневных проблем соответствующего времени. Такая назидательная роль искусства возрастала в определенные кризисные периоды, например в VII столетии или в период иконоборчества. А в XII столетии заявляет о себе, так сказать, отрицательно-назидательный жанр социальной сатиры, представленный Феодором Продромом. Он был представителем средних слоев городского общества, писателем, выражавшим настроение тех, чьим желаниям и стремлениям вовсе не соответствовала окружавшая их действительность. Его гнев и горечь были направлены против представителей старой элиты, которые занимались литературой не как трудом ради заработка, а потому, что представителям их класса полагалось это делать. Сам факт распространения такого жанра многое говорит о социальной жизни Константинополя той эпохи.

ПОСЛЕДНЕЕ АНТИЧНОЕ ОБЩЕСТВО

Существование централизованного бюрократического государства — Византийской империи — на протяжении VI–XV столетий, какие бы изменения оно не пережило на протяжении этой эпохи, само по себе являет удивительный пример приспособляемости и гибкости в историческом масштабе. Византия была прямой преемницей Римской республики и Римской империи, и сама являлась последней античной империей, пережившей социальные катаклизмы V–VII вв. Это свидетельство того, как политическая и идеологическая система христианской Восточной Римской империи была способна жить и развиваться в очень сложных, постоянно менявшихся обстоятельствах. Она обладала достаточно гибкой идеологией, базировавшейся на «вселенной символов» — византийской картине мира, и эта система идей давала им возможность осмысливать события и обстоятельства окружающего мира и действовать в соответствии с этими обстоятельствами. Однако в последний период истории этого общества оно уже не могло адекватно объяснить слишком очевидную разницу между своими идеологическими притязаниями и быстро уменьшавшимся в размерах византийским государством.

И все же идеология Византии позволяла ей очень продолжительное время существовать в меняющихся исторических обстоятельствах, и сама эта идеология пережила даже взрастившую ее империю. Эта приспособляемость имела под собой определенные культурно-исторические основания. То обстоятельство, что византийцы осознавали себя римлянами (ромеями), православными, наследниками и носителями классической греческой культуры, давало им чувство непоколебимой уверенности в своих силах. Это не значит, что они не сталкивались со многими трудностями. Как показывают дискуссии, и в теологических кругах, и среди простых людей таких сложных проблем было немало. И в последний период истории Византии в обществе шли напряженные философские поиски, в надежде найти выход из тяжелого кризиса, а также дебаты о возможности унии западной и восточной Церкви. Эпохи кризисов, например, периоды VII–VIII или XIV–XV столетий, способствуют появлению такого рода дискуссий и духовных поисков, поскольку надо искать пути выживания общества. Но это не значит, что в это время культурная и интеллектуальная жизнь Византии была менее интенсивной, чем в другие периоды. Напротив, работы многочисленных переписчиков IX–X вв., которым удалось спасти многие памятники античного наследия, или труды энциклопедистов X столетия свидетельствуют о насыщенной культурной жизни общества во времена внутренней нестабильности и военно-политической экспансии.

На месте Западной Римской империи образовалось в ту же эпоху несколько государств-преемников, в которых местные элиты отчасти усвоили римское культурное наследие. В результате их социальной эволюции к XII в. возникло общество с гораздо более жесткой иерархией, чем в начальный период, в котором переход с одного социального уровня на другой был крайне трудным, если вообще возможным. Напротив, в Византии, как уже говорилось, было вполне возможно подняться из общественных низов до высот знатности и могущества, и ее история знает ряд таких примеров.

В ряде отношений византийская культура была парадоксальной, но особенно это можно отнести к ее военному аспекту, поскольку христианское вероучение запрещало проливать кровь. Но уже в IV в. было признано, что допустимо проливать кровь ради защиты веры и христианской Ромейской империи, хотя лучше, по возможности, избегать войны и стремиться к миру. Вместе с тем средневековая Византия во многом являлась наследницей военных, милитаристских традиций Римской империи. На основе синтеза этих традиций создалась своеобразная культура, которая сочетала в себе почитание идеи миролюбия с высоким уважением к армии. Культура монашества, с одной стороны, и жизнь провинциальных воинских частей — с другой, как бы символизировали крайние проявления этой культурной целостности. Лучшей иллюстрацией этого сосуществования воинственности и миролюбия было то обстоятельство, что военные, ушедшие в отставку, часто уходили в монастыри, чтобы иметь обеспеченную старость, а также чтобы покаяться в грехах и обрести душевный покой.

Византийская империя даже в последний период была обществом, готовым к войне, но едва ли его можно определить как милитаристское в собственном смысле. В этом смысле интересны впечатления европейских крестоносцев XI–XII вв., чьи пренебрежительные отзывы о «греках» как о людях слабых и невоинственных указывают на огромную разницу в психологии, характерной для западной и восточной частей послеримского мира. Несмотря на военную фразеологию, нередко встречавшуюся и в светской, и в религиозной литературе, византийцы, даже многие военные, в целом воспринимали войну как зло, хотя иногда неизбежное. Они объясняли для себя свое внимание к армии и войнам тем, что им было что защищать, и они знали, за что воюют. Эта идея и лежала в основе успешной борьбы Византии за существование в течение столь долгого времени. Определяющее значение для силы и устойчивости имперской идеологии имело то обстоятельство, что в ней соединялись римская государственная традиция и традиции православного христианства. Она по сути означала тесную взаимосвязь между церковью, защитницей духовных ценностей восточнороманского мира и православной веры, и властью императоров, а это создавало идеологические мотивации для деятельности правящей верхушки. Благодаря церковной службе, обрядам, церковным праздникам, в которых принимало участие практически все население, эта идея была хорошо усвоена рядовыми подданными империи. При всех различиях между крестьянами, средними землевладельцами, магнатами сановниками их все же объединяли определенные общие ценности, основанные на принадлежности к восточнороманской христианской культуре, существенно отличавшейся от культур окружающих народов. Только после 1204 г. это положение начало меняться.

Эта культурная идентичность играла важнейшую роль для жизни страны. В ее формировании всегда существовали две взаимосвязанные тенденции, которые могли противоречить друг другу в определенных отношениях, а в последнее столетие существования империи это противоречие стало явным и постоянным. Эллинский рационализм, классическое философское наследие не всегда уживались с религиозным христианским благочестием и отрицанием рационализма. В VII в. эти противоречия породили споры в византийском обществе о природе разума и веры, которые завершились определенным идеологическим компромиссом. До X–XI вв., как уже говорилось, Византия практически не имела соперников на Западе, а на Востоке на смену персидской империи пришел Арабский халифат, который был исламским по идеологии и при этом имел развитую культуру, чего нельзя было в ту пору сказать о западных регионах Европы. Когда же Запад обрел экономическую и военную мощь, Византия столкнулась с новыми трудностями и противоречиями. Укрепление Западной церкви, с одной стороны, и появление на Балканах новых христианских государств, с которыми империя не раз воевала, привели к тому, что для Византии стало весьма затруднительно (если в принципе возможно) отождествлять себя с христианской общностью или даже с православным христианством. Положение еще более ухудшилось из-за появления опасных соперников империи на суше и море, таких, как Венеция и Генуя. Соответственно, обострились противоречия, свойственные имперской идеологии, претендовавшей на универсальность. К тому же, как уже говорилось, после IX в. наступил период, когда византийская церковь реально контролировала гораздо большую территорию, чем византийские императоры. Еще в большей мере эти противоречия обострились после 1204 г.

В результате в XI–XII столетиях в византийском обществе начался своеобразный отход к «эллинизму» (хотя ранее византийцы подчеркивали свою преемственность по отношению к Риму). По иронии судьбы, это был один из уязвимых моментов для самих византийцев, поскольку на Западе в это время византийских императоров пренебрежительно именовали «правителями греков». И все же расцвет греческого классицизма в XII в. знаменовал этот отход к культурному «эллинскому» изоляционизму, благодаря чему византийцы могли по-прежнему верить в свое превосходство и исключительность, в то, что они — подлинные представители царства Божьего на земле, несмотря на все политические реалии.

Эти тенденции, как в столице, так и в провинциях, обострились в период после 1204 г. В это время культурного патронажа со стороны императорского двора уже не было, а в новых маленьких государствах культура пользовалась гораздо менее щедрой поддержкой. Даже после восстановления империи в 1261 г. продолжалась провинциализация культуры и сохранялась проблема ограниченности средств. В это время имперская идеология уже явно не соответствовала экономической и политической реальности. Сама империя стала небольшим государством, с опустевшей казной, и даже ее оборона зависела от наемников или от милости иноземцев. В последний век существования империи скорее церковь, имевшая тогда гораздо больший авторитет и ресурсы, могла реально содержать войска. И с упадком государства именно православие, не зависящее от царства земного, все больше отождествляется с византийской идеологией.

В этих условиях происходит столкновение между возрожденными эллинистическим рационализмом и движением исихазма. Как уже отмечалось в главе 6, в Восточной церкви существовали давние традиции мистицизма и созерцания, как способов непосредственного общения с миром духовным. Но появление исихазма с его новой медитативной практикой вызвало у одних традиционных мыслителей беспокойство, а у других насмешки. Однако исихазм (который именовали также «паламизмом» по имени вождя движения, Григория Паламы) получил поддержку претендента на трон Иоанна Кантакузена. В результате исихазм был использован в политической и военной борьбе между Кантакузеном и Андроником III, а после его смерти в 1341 г. — между его сыном Иоанном V и регентшей Анной Савойской. Сторонники исихазма имели большое влияние при императорском дворе во время междоусобной войны 1340-х гг., и отчасти сохранили его в последующий период. Трудно сказать, в какой мере исихазм был реакцией на упадок государства и бегством от светских и церковных традиций. Но результат его доминирования сказался в ощутимом сокращении в византийском обществе изучения естественных наук, а также математики, музыки, истории, литературы. Ученые классической школы еще сохранились, но их число уменьшилось, и они работали в условиях известной культурной изоляции.

Впрочем, и эллинистические традиции в их крайнем выражении находили своих адептов, например, в деспотате Морея, одном из маленьких государств, возникших после 1204 г., где с такого рода идеями выступил Георгий Гемист Плифон (его прозвище означало «полный, целостный» и должно было символизировать его философские взгляды). Он выступал против христианства и предлагал взамен эллинистическую религию, основанную на учении Платона, у которого (из трактата «Законы») он позаимствовал также концепцию «идеального государства» во главе с царем-философом. У Георгия Гемиста нашлось немного учеников и сторонников (впоследствии подвергшихся преследованиям со стороны церкви), но его радикальные идеи не были востребованы, а более умеренные, касавшиеся государственных реформ, не могли быть проведены в жизнь из-за неприятия их со стороны крупных землевладельцев и высшего духовенства.

В последний период своей истории византийцы именовали себя уже не ромеями, как прежде, а эллинами, пытаясь отмежеваться от римской части своего исторического наследия, чтобы сохранить имперскую идеологию и чувство исключительности. Они пытались сохранить свою историческую идентичность, прибегая то к греческому классицизму, то к мистицизму, который во многом склонен был игнорировать современную им политическую реальность. Наследницей Римской империи на Востоке — и в культурном смысле, и в смысле имперской идеологии — стала церковь.

Хотя светское византийское государство исчезло, взращенная им культура долго продолжала существовать благодаря изучению византийской патристической и теологической литературы в православном мире, а также изучению классической истории и литературы в Италии, куда перебрались многие ученые византийцы незадолго до или вскоре после падения Константинополя в 1453 г. Влияние византийской науки и философии, как и классической византийской живописи, сыграло огромную роль в развитии итальянского Возрождения. Даже в Оттоманской империи греческие историки, такие как Дукас, Сфрант, Критобул и Халкокондил, составляли хроники последних времен империи. Одни из них в своих сочинениях подыгрывали турецким властям, другие же сохраняли объективность. Историографическая традиция, как часть византийского культурного наследия, стала впоследствии достоянием ученых европейского Просвещения в XVII–XVIII столетиях, и таким образом это наследие дошло до нашего времени. Но это не было просто культурное наследие. Оно во многом определило взаимоотношение Запада и Балкан, и еще более прямо, через традиции и структуры православной церкви, на политическую и культурную эволюцию в новое и новейшее время не только Греции, но и Турции и некоторых соседних стран. Ни историю Греции и ее взаимоотношений с Турцией, ни историю Центральных Балкан нельзя правильно понять без учета определяющего влияния византийской эпохи для их прошлого.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Византия сохраняет привлекательность для тех, кто интересуется историей западного мира, не только потому, что она находилась на границе Востока и Запада, как своего рода мост между двумя очень разными культурами. Дело и в том, что Византия символизирует романтический утраченный мир средневекового христианства, мир, который был и восточным, и западным по своему культурному смыслу. Многие позднейшие аналитики видели в ней также бастион христианства против ислама. Благодаря Византии европейцы могли получить столь необходимую им информацию о Турецкой империи, чья агрессия стала серьезной угрозой для Европы в XVI–XVII столетиях. Ученые, писатели, да и политические лидеры эпохи итальянского Возрождения обратились к византийским источникам, когда им потребовались сведения о турках — опасных и могущественных врагов христианского мира. Они же позднее обратились к византийским историкам и писателям в поисках своих исторических и культурных корней в эпохе классической древности. Хотя источником античных памятников литературы для европейских ученых был также и исламский мир, именно коллекции византийских книг и рукописей, попавшие разными путями в Европу, прежде всего повлияли на развитие наук о классической древности в целом. К этому следует добавить, что это классическое наследие было проанализировано, переработано и оказало большое косвенное влияние на политические и моральные программы великих имперских держав, прежде всего Великобритании в XVIII–XIX столетиях. Это византийское наследие и сегодня продолжает играть большую роль.

Несмотря на это продолжает существовать ярлык «византизм» для обозначения политического интриганства, махинаций, продажности и т. д. Причина этому коренится не только в определенных представлениях эпохи Просвещения, но и в культурных и этнических предрассудках крестоносцев, считавших византийцев богатыми, хитрыми, коварными и изнеженными (зеркальным отражением этих представлений были предрассудки самих византийцев относительно Запада). В этой книге нам, надеюсь, удалось показать, что ни романтизм, ни карикатуры не служат пониманию средневекового общества и культуры. Вместо этого необходим тщательный анализ истории как Византии, так и тех регионов, которые некогда входили в состав этой империи, прежде всего Балкан и Греции.

Представление о византийском обществе и культуре, как о чем-то статичном, во многом происходило от популярной историографии и, как показали недавние исследования было ошибочным. Такому взгляду способствовала сама византийская имперская концепция незыблемого, установленного свыше государственного порядка, альтернативой которому могут быть лишь варварство или хаос. Но за этим фасадом статичности существовало живое, развивающееся общество, многие грани которого интересовали и продолжают интересовать нас. Жизнь крестьян и купцов, чиновников и аристократов, священников, монахов и воинов запечатлелась в многочисленных византийских литературных и археологических памятниках, от древних крепостей до керамических изделий. По этим многочисленным данным мы можем, пусть далеко не полным образом, восстановить для себя мир живой и сложной византийской культуры, мир, который для нас, помимо прочего, является ценнейшим связующим звеном с историей поздней Римской империи. Византию лучше всего рассматривать на ее собственной основе, а не как предшественницу какой-то культуры и наследницу Римской империи. Только целостный анализ этого общества, ее эффективного государственного аппарата, ее армии, ее сложной и динамичной идеологической системы может служить правильному пониманию его сущности и влияния на жизнь будущих поколений и на то физическое пространство, которое некогда занимала эта империя. Эту небольшую книгу я рассматриваю как введение в многостороннее социально-культурное исследование этого феномена. Я предложил лишь очерк по истории ряда его аспектов. При этом я попытался дать представление о развитии Византии, о природных и антропогенных факторах, определявших это развитие, о том, как работали различные государственные и культурные механизмы этого средневекового общества. Мне хотелось бы надеяться, что мне удалось пробудить у читателей интерес к дальнейшему изучению этой темы.

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

Август Старший из императоров-соправителей или в группе правителей (например, в тетрархии) или внутри одной семьи.

Автократор Самодержец, греческий эквивалент латинского imperator, особенно использовавшийся после VII столетия, чтобы подчеркнуть личный и освященный Богом характер правления императора.

Аннона Военный рацион, собранный с помощью натурального налогообложения.

Апотека Государственный склад используемый для различных товаров и материалов; в VII–VIII вв. склад и приписанный к нему район, находящийся под управлением коммеркария.

Арианство Христианская ересь, усматривавшая в Христе лишь человеческую сущность, осуждена на Никейском соборе в 325 г.

Архонты Обладатели имперских титулов или должностей; члены доминировавшей в городах провинциальной землевладельческой элиты.

Базилевс Официальный титул византийского императоре после VII столетия.

Варанги Наемное войско, впервые набранное при императора Василии II и состоявшее из скандинавских наемников.

«Великолепный» (Magnifiais) Высокий сенаторский сан, введенный Юстинианом.

«Высокородный» (Spectabilis) Второй сенаторский ранг

Гасмулы В поздней империи первоначально люди смешанного греко-латинского происхождения, использовавшиеся в качестьве наемников.

Гексаграм Серебряная монета, введенная в употребление Ираклием, дословно «шесть грамм», номисму составляли двенадцать таких монет. Широко использовалась Ираклием и Константом II, однако в начале VIII столетия ее выпуск постепенно сошел на нет.

Геникон (секретон) Общее казначейство и основной налоговый департамент правительства после VII в.

Демы Организации болельщиков в гонках колесниц, иногда выступавшие в качестве средоточия политического или религиозного протеста.

Деспот Высокий имперский чин в поздневизантийский период, обыкновенно сохранявшийся за членами правящей династии, или правитель полунезависимой имперской территории.

Динатос Буквально «могущественный человек», т. е личность, занимающая важный пост в военной или гражданской администрации.

Диокет Начиная с VII в. фискальный чиновник, ответственный за взымание земельного налога обыкновенно в одном диоцезе.

Диоцез Лат. dioecesa, греч. dioikesis, административная единица, состоящая из нескольких провинций; начиная с IV в. епископальная административная единица церкви.

Донатизм Ригористическая христианская секта, существовавшая в основном в Северной Африке, не признававшая совершение таинств теми, кто был скомопрометирован сотрудничеством с дохристианской имперской администрацией. Несколько раз осуждавшаяся начиная с IV в., она просуществовала до VII столетия.

Дромос Греческий термин для cursus publiais.

Дукс, дука В позднеримский период командир военного отряда; командир отряда лимитанеев, то есть гарнизона; в средне- и поздневизантийский периоды титул doux соответствовал высокому военному рангу.

Евнух Кастрат, имевший возможность занимать едва ли не любые посты в имперской системе; некоторые должности, по крайней мере в теории, замещались только евнухами или наоборот. Предпочтение евнухам часто оказывалось потому, что закон лишал их права находиться на императорской службе и они всецело зависели от императоров.

Иконоборгество Отказ от поклонения иконам, рассматривавшихся как форма идолопоклонства. Осуждено в качестве ереси на Никейском соборе в 787 г., повторно — в 843 г.

Иперпер Крупная золотая монета, введенная реформой Алексея I Комнина.

Исихазм Поздневизантийское мистическое движение, особенно популярное в монашеских кругах.

Капитацио-югацио Формула, связывающая землю с рабочей силой при расчете налогообложения в IV–VII вв.

Капникон Налог на «очаги» или дворы, введенный, вероятно, в конце VII или в VIII в.

Кастрон «Крепость», однако начиная с VII столетия слово это также использовалось в значении «город».

Кастрофилакс «Комендант замка», правитель крепости.

Катепан Армейский офицер, командующий независимым отрядом и/или районом (VIII–XII); после XIII в. — наместник фемы (провинции).

Кесарь В рамках тетрархии подчиненный Августу правитель; впоследствии младший из императоров, а с VII столетия высочайший придворный чин, обыкновенно принадлежавший сыновьям императора, но иногда представлявшийся и другим лицам.

Кефал Провинциальный военный и гражданский губернатор, командующий катепаникионом, военно-административным районом в XIV–XV вв.

Клариссимус Нижняя степень сенаторского ранга.

Клисура Небольшой передовой отряд; примыкающий к границе район (особенно в конце VIII–X вв.).

Книга Эпарха Сборник законов, изданный правителем Константинополя в конце IX — начале X в.

Кодекс Юстиниана Кодекс Римского права, созданный в начале правления Юстиниана I, послуживший основой для всего дальнейшего византийского законодательства.

Колон Крестьянин-арендатор; некоторые из колонов были прикреплены к обрабатывавшейся ими земле, другие обладали свободой передвижения.

Комитаты Солдаты, подразделения полевых армий, находившиеся под командованием магистра милитум в IV–VII столетиях (также лимитанеи).

Коммеркиарии Налоговые чиновники, ответственные за находящуюся под государственным контролем торговлю и сбор налогов с нее. В VII и VIII вв. роль их в фискальной системе и снабжении армии существенно расширилась; начиная с середины VIII в. свелась к чисто коммерческим функциям.

Курия/куриалы Городской совет и советники; управляющий городом орган.

Курсус публикус Общественная система почты и транспорта.

Лимитанеи Провинциальные гарнизоны в позднеримский период.

Логариаст Старший налоговый чиновник; должность, введенная в соответствии с реформой Алексея I.

Логофет Налоговый чиновник, буквально «счетчик»; начиная с VII в. все основные налоговые службы были подчинены логофетам, часто весьма высокопоставленным людям.

Логофет стад Чиновник, ведавший императорскими племенными фермами в провинциях Азии и Фригии, наследовавший прежнему praepositus gregum.

Магистер милитум Командир крупного воинского отряда, примерно с 660 г. замещенный стратегом.

Магистер оффициорум Буквально — «начальник служб»; ведущий гражданский министр и близкий сотрудник императоров в позднеромейский период.

Метохион Подчиненный или дочерний монастырь, находящийся под управлением более крупного или влиятельного.

Милиарисий, лат. milliarensis. Серебряная монета стоимостью в одну двенадцатую долю солида/номисмы. Первоначально чеканились из расчета 72 штуки на фунт, с VII по XI в. основная серебряная монета, чеканившаяся при различном весе — от 144 до 108 штук на фунт, в особенности серебряная монета после реформы Льва III. Выпуск прекращен при Алексее I, однако термин остался в употреблении как счетная денежная единица.

Монофелитство Вторая попытка компромисса, предложенная патриархом Сергием и поддержанная императором Ираклием, согласно которой ключевым становится вопрос о единой божественной воле, в которую погружены природа и энергии. Введено во время правления Константа II, но осуждено и отвергнуто собором в 681 г.

Монофизитство Учение о «единой природе»: христианская ересь, отвергавшая две природы в Христе — человеческую и божественную, в предположении о том, что божественная природа вытеснила человеческую после воплощения. Осуждено как ересь на Халкедонском соборе в 451 г., однако сохранилось в качестве основной веры в крупных регионах Сирии и Египта, а также в современных сирийской и коптской церквах.

Моноэнергизм Предложенная патриархом Сергием компромиссная формула, согласно которой вопрос о двух природах становится второстепенным, поскольку обе они были соединены в единой божественной энергии. Уже через несколько лет отвергнута всеми конфликтующими сторонами, и осуждена в качестве еретической на Шестом вселенском соборе в 681 г.

Несторианство Возникшая в V в. христианская ересь, согласно которой божественная и человеческая природы в Христе рассматривались не как соединенные в одной личности, но как действовавшие совместно. Несториан обвиняли в проповеди наличия двух личностей в Христе, Божественной и человеческой, а также двух сыновей, человека и Бога. Осужденные в 431 г. Эфесским собором несториане покинули пределы империи и в 486 г. создали собственную церковь в Персии. Несторианство прочно закрепилось в Персии и распространилось на северную Индию и Центральную Азию вплоть до Китая. Оно существует и поныне как Ассирийская церковь Востока.

Номисма, лат. solidus. Золотая монета, выпущенная при Константине I, остававшаяся основой византийской системы драгоценной чеканки до латинского завоевания в 1204 г. При весе 4,5 грамма она считалась составляющей 24 кератий, счетных единиц (карат); долями ее являлись 12 серебряных гексаграм или милиарисиев и 288 медных фоллисов. Обесценивавшаяся с середины XI столетия, была реформирована императором Алексеем I и впоследствии известна под названием номисма гиперпирон или просто гиперпирон.

Омойусиос «Подобный», то есть из подобной, но не той же материи. Ключевой термин в христологических спорах вплоть до конца VII столетия.

Омоусиос «Подобносущный», то есть из той же материи, другой основной термин в христологических дебатах IV–VII вв.

Павликиане Дуалистическая секта, существовавшая в VII–IX вв. В середине IX в. заняли большую часть восточной Анатолии и сражались с империей, пользуясь поддержкой халифата. Были разгромлены Василием I.

Паройкос Крестьянин-арендатор на частной или государственной земле, выплачивающий ренту и налог одновременно. Византийский эквивалент колона.

Полис См. цивитас.

Практикой Документ, составленный налоговыми чиновниками, перечисляющими выплаты с арендаторов поместья или поместий.

Префектура Крупнейшая административная единица империи со времен Константина I, находившаяся под управлением префекта претория (первоначально командир преторианской гвардии). Каждая префектура была разделена на диоцезы и далее на провинции, а также располагала собственной административной и судебной структурой.

Прокатемен Правитель города или крепости в Комненовский период.

Пронойя Предоставление средств, полученных от сбора налогов обыкновенно солдату за военную службу. Впервые появилась на ограниченной основе в XII в.; включала пожизненные и наследуемые права.

Просаленции Гребцы на императорских кораблях, похоже, получавшие за службу земли в определенных прибрежных и островных регионах.

Протонотарий Главный налоговый чиновник фемы начиная с 820 г. до середины XI столетия.

Сакелларий Старший налоговый чиновник, после VII столетия контролировавший другие налоговые учреждения. Перовоначально ведал лисной казной или «кошельком» (sacellum) императора.

Священая казна (Sacred largesses) Правительственный налоговый департамент, первоначально принадлежавший императорскому дому, ответственный за изготовление слитков и монет вплоть до VII в.

«Сиятельный» (Ilhistris) Высочайший сенаторский ранг до середины VI в.

«Славный» (Gloriosus), греч. endoxos. Высокий сенаторский титул, введенный Юстинианом I.

Стратейя (1) Любая государственная служба; (2) служба в армии; (3) обязанность содержать солдата/собственность, чей арендатор/владелец подпадал под такое обязательство.

Стратиг Военачальник; в византийское время обыкновенно правитель военного округа или фемы и командир солдат округа.

Стратиот Солдат; с X в. владелец «военной» земли, обязанный содержать солдата.

Стратиотикон логофетион Налоговое управление с VII в., ведавшее призывом, списками и военной оплатой.

Схола От правления Константина I до конца V в. ударное кавалерийское подразделение; с конца V в. парадная часть. Были реформированы и вновь сделались элитными частями при Константине V, составляя до конца XI в. ядро имперских полевых войск

Тагма (1) Элитная полевая часть, набранная при Константине V; тагмы составляли ядро имперских полевых войск до XI в.; (2) любое постоянное наемное войско — в особенности когда речь идет об иностранных наемниках в X–XII вв.

Теотокос (Theotokos) Дословно «Носящая Бога», эпитет, прилагаемый к Деве Марии.

Территория, лат. territorium. Район, связанный с городом и управлявшийся из него.

Тетрархия, лат. «правление четверых». Система, изобретенная Диоклетианом для улучшения административного и военного управления империей. Распалась в период с 305 по 320 г.

Типикон Документ, устанавливающий правила монастырской жизни.

Федераты С конца IV в. варварские войска, нанимавшиеся согласно договору, разрешавшему им вместе с семьями осесть на имперских землях, среди местного населения и землевладельцев. В VI в. термин стал относиться к отрядам наемников не римского происхождения (впрочем, участие римлян не возбранялось), а в VII в. весь корпус был перемещен в Малую Азию, вероятно в Ликаонию, где они составили подразделение или турму анатолийской фемы. Термин исчезает после начала XII столетия.

Фелематарии («добровольцы») Солдаты, служившие в районе Константинополя за сделанные императорами земельные пожалования.

Фема Начиная с середины VII в. (1) район, в котором были расквартированы солдаты и в котором их набирали; (2) административная единица; (3) войско, стоявшее в таком регионе.

Фоллис Медная монета стоимостью в 40 нуммиев: 288 фоллисов составляли золотой солид или номисму.

Хорион Деревня; в техническом смысле фискальная единица.

Цаконы (или лаконцы) Жители южного Пелопоннеса, служившие легковоооруженными воинами.

Цивитас, греч. polis. Город, понимаемый как самоуправляющая единица, обладающая собственной территорией и самоуправлением; основная фискальная единица до VII столетия.

Частный фиск (Res privata) Имперская сокровищница, возникшая из личной казны императора. В VII столетии преобразована в департамент императорских поместий.

Эклога Выдержки из римского права, истолкованные в духе времени и сведенные в справочник по римскому законодательству во время правления императора Льва III (717–741). Основной свод законов Византии до правления императора Василия I (867–886).

Экскубиторы Небольшой наемный отряд дворцовых телохранителей, рекрутированных из горцев-исавров при императоре Льве I. В VII в. сделались показательным отрядом, однако подразделение было возрождено в качестве крупного активного элитного полка в 760-х гг. Константином V под названием exkoubita. Окончательно исчезает в конце XI в.

Эмфитевтигеская аренда. Аренда, при которой арендатор платил фиксированный налог (натурой или деньгами), причем условия ее были преходящими и нередко переходили по наследству.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

Императоры Восточной Римской империи

Константин I 324–327

Констанций II 337–361

Юлиан 361–363

Иовиан 363–364

Валент 364–738

Феодосий 379–395

Аркадий 395–408

Феодосий II 408–450

Маркиан 450–457

Лев I 457–474

Лев II 474—?

Зенон 474–475

Василиск 475–476

Зенон (повторно) 476–491

Анастасий I 491–518

Юстин I 518–527

Юстиниан I 527–565

Тиверий II Константин 578–582

Маврикий 582–602

Фока 602–610

Ираклий 610–641

Константин III и Ираклон 641-?

Констант II 641–668

Константин IV 668–685

Юстиниан II 685–695

Леонтий 695–698

Тиверий III 698–705

Юстиниан II (повторно)

705–711

Филиппин Вардан 711–713

Анастасий II 713–715

Феодосий III 717–717

Лев III 717–741

Константин V 741–775

Артавазд 741–742

Лев IV 775–780

Константин VI 780–797

Ирина 797–802

Никифор 802–811

Ставракий 811—?

Михаил I 811–813

Лев V 813–820

Михаил II 820–829

Феофил 828–842

Михаил III 841–867

Василий I 867–886

Лев VI 886–912

Александр 912–913

Константин VII 913–959

Роман I Лакапин 920–944

Роман II 959–963

Никифор II Фока 963–969

Иоанн I Цимисхий 969–976

Василий II 976–1025

Константин VIII 1025–1028

Роман III Аргир 1028–1034

Михаил IV Пафлагонец 1034–1041

Михаил V Калафат 1041–1042

Зоя и Феодора 1042-?

Константин IX Мономах 1042–1055

Феодора(повторно) 1055–1056

Михаил VI Стратиотик 1056–1057

Исаак I Комнин 1057–1059

Константин X Дука 1059–1067

Евдокия 1067-?

Роман IV Диоген 1068–1071

Евдокия (повторно) 1071-?

Михаил VII Дука 1071–1078

Никифор III Вотаниат 1078–1081

Алексей I Комнин 1081–1118

Иоанн II Комнин 1118–1143

Мануил I Комнин 1143–1180

Алексей II Комнин 1180–1183

Андроник I Комнин 1183–1185

Исаак II Ангел 1185–1095

Алексей III Ангел 1195–1203

Исаак II (повторно) и Алексей IV Ангел 1203–1204

Константин X Ласкарис 1204—? (Никея)

Феодор I Лакарис 1204–1222 (Никея)

Иоанн III Дука 1222–1254 (Никея)

Феодор II Лакарис 1254–1258 (Никея)

Иоанн IV Лакарис 1258–1261 (Никея)

Михаил VIII Палеолог 1259–1282

Андроник II Палеолог 1282–1328

Михаил IX Палеолог 1294–1320

Андроник III Палеолог 1328–1341

Иоанн V Палеолог 1341–1391

Иоанн VI Кантакузен 1341–1354

Андроник IV Палеолог 1376–1379

Иоанн VII Палеолог 1390-?

Мануил II Палеолог 1391–1425

Иоанн VIII Палеолог 1425–1448

Константин XI Палеолог 1449–1453

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Хронология

284–305 Диоклетиан и его тетрархия

306–337 Константин I (единоличный правитель с 324 г.)

311 Эдикт Галерия о веротерпимости

312 Победа Константина в сражении у Мальвийского моста

313 Эдикт о веротерпимости Константина и Лициния

325 Никейский (I Вселенский) собор, осуждение арианства

330 Освящение Константинополя

337 Крещение и кончина Константина

361–363 Юлиан Отступник возглавляет языческую реакцию и предпринимает попытку ограничить влияние христианства

364 Кончина Иовиана и разделение империи между Валентинианом I на Западе и Валентом на Востоке

378 Поражение и гибель Валента в битве с вестготами при Адрианополе

381 Первый Константинопольский (II Вселенский) собор подтверждает осуждение арианства и права Константинопольского патриарха как второго по чести после Рима

395 Смерть Феодосия I и окончательное разделение империи на Западную и Восточную

410 Вестготы громят Рим

413 Возведение Феодосием стен Константинополя.

429–533 Королевство вандалов в Северной Африке

431 Эфесский (III Вселенский) собор, осуждение несторианства

449 «Разбойничий собор» в Эфесе

450–451 Халкедонский (IV-й Вселенский) собор, осуждение монофизитства

450 Поражение гуннов на Каталаунских полях

455 Разграбление Рима вандалами

476 Низложение Ромула Августула полководцем Одоакром. Конец Западной Римской империи

488 Остготы во главе с Теодорихом вторгаются в Италию

493–526 Правление Теодориха в королевстве остготов в Италии

507–711 Королевство вестготов в Испании

529 Юстиниан закрывает Афинскую академию. Завершен кодекс Юстиниана

532 Восстание «Ника» в Константинополе

533–534 Велизарий отвоевывает земли в Африке (умиротворены в 540-х гг.). Завершение сборника «Дигесты» или «Пандекты»

534 Велизарий начинает отвоевание Италии (война продолжается до 553 г.)

537 Освящение новой церкви Св. Софии Премудрости Божией (Айя-София) в Константинополе

540 Персидский царь Хосров I захватывает сирийский город Антиохию

ок. 542 Эпидемия чумы в Византии

ок. 550 Авары устанавливают свою гегемонию над славянами к северу от Черного моря и Дуная

552 Победа Нарзеса над Тотилой и прекращение сопротивления остготов в Италии

553 Второй Константинопольский собор (V-й Вселенский), осуждение «Трех сочинений» (уступка монофизитам)

ок. 553 Освобождение от вестготов юго-восточной Испании

558 Договор с аварами и согласие на выплату «субсидий»

562 «Пятидесятилетний» мир с Персией

ок. 568 Изгнанные на запад от Дуная лангобарды вторгаются в Италию

565–591 Войны с Персией

ок. 566 Славяне начинают заселять Дунайский регион; давление аваров на приграничные крепости

572 Лангобарды осаждают Равенну

577 Крупное вторжение авар на Балканы

584, 586 Нападение аваров и славян на Фессалоники.

591–602 Постепенное вытеснение аваров за Дунай

602 Низложение Маврикия, Фока узурпирует императорскую власть

603 Война с Персией, ухудшение ситуации на Балканах

610 Низложение Фоки Ираклием

611–620-е Потеря центральных и северных Балкан

614–619 Персы оккупируют Сирию, Палестину, Египет

622 Бегство Моххамеда из Мекки в Медину (хиджра)

626 Осада Константинополя соединенными силами аваров, славян и персов

626–628 Победа Ираклия над персами на Востоке

629 Мир с Персией

ок. 634 Начало арабских набегов на Палестину

634–646 Арабское завоевание Сирии, Палестины, Месопотамии, Египта (636 г. — битва при Джабии/Ярмуке)

638 Ekthesis Ираклия: попытка примирить монофизитов и халкедоненян

ок. 644 Начало длительных набегов и вторжений с Востока в византийскую Малую Азию

648 «Типос» Константа II. Поддержка монофелитства императором

649 Латеранский собор в Риме; папа Мартин и Максим Исповедник отвергают монофелитство

653 Арест Мартина и Максима экзархом Феодором Каллиопасом и их отправка в Константинополь

655 Мартин и Максим признаны виновными и изгнаны. Поражение византийского флота в битве при Фениксе

662 Поход Константа II через Балканы в Италию и занятие им резиденции в Сицилии

668 Убийство Константа. Узурпатор Мизизий на Сицилии провозглашен императором, его поражение от сторонников Константина IV

674–678 Блокада и годичная осада арабами Константинополя. Первое известное применение «греческого огня» против арабского флота

679–680 Появление болгар на Дунае. Поражение Константина IV

681 Третий Константинопольский собор (VI Вселенский); осуждение монофелитства

685–692 Перемирие с халифатом в связи с началом гражданской войны между арабами

693 Поражение византийцев при Себастополисе

698 Захват арабами Карфагена, окончательная потеря Африки

717–718 Осада Константинополя. Полководец Лев из Анатоликона захватывает власть и становится Львом III

726 Лев III под впечатлением извержения вулкана на острове Фера/Санторин приходит к иконоборчеству

730 Уход патриарха Германа и вероятное начало политики иконоборчества

739–740 Победа Византии над арабами под Акроиноном;

739 Землетрясение в Константинополе

741–744 Мятеж и захват Константинополя Артаваздом (зятем Льва)

743/4 Поражение Артавазда

ок. 746 Чума в Константинополе

750 Аббасидская революция, низвержение Омейядов, перенос столицы халифата в Багдад

751–752 Константин V публично исповедует иконоборчество

754 Иконоборческий собор в Иерии

750–770-е Основные походы Константина против болгар и арабов

786 Попытка императрицы Ирины собрать вселенский собор в Константинополе не удается из-за сопротивления иконоборцев

787 Второй Никейский собор (VII Вселенский), осуждение иконоборчества

792 Поражение византийцев во главе с Константином VI в сражении с болгарами при Маркеллах

797 Низложение и кончина Константина VI

800 Коронация Карла Великого в Риме

802 Низложение императрицы Ирины. Коронация Никифора I

811 Поражение и гибель Никифора в войне с Болгарией

813 Победы болгар над византийцами

815 Лев V собирает собор в Константинополе. Восстановление иконоборчества в качестве официальной политики

821–823 Восстание Фомы «Славянина»

ок. 824 Начало завоеваний арабами Сицилии и Крита

838 Вторжение арабов в Малую Азию, осада и разграбление Амориона

843 Собор в Константинополе окончательно осуждает иконоборчество. Восстановление иконопочитания императрицей-регентшей Феодорой; окончание периода официального иконоборчества 850-е Миссионерская деятельность Византии в Болгарии

860 Нападение русов (викингов) на Константинополь. Миссия Св. Кирилла в Хазарии

863 Крупная победа Византии над арабами при Посоне в Анатолии

864 Обращение в христианство болгарского хана и вождей

869–870 Собор в Константинополе, созванный Василием I. Низложение Фотия и восстановление патриаршества Игнатия. Болгария вопреки возражениям папы попадает под юрисдикцию константинопольских патриархов

879–880 Восстановление патриаршества Фотия. Его признание в Риме. Конец «Фотиевой схизмы»

ок. 900 Окончательная потеря Сицилии. Болгарская экспансия при царе Симеоне

917 Победа болгар при реке Ахелое

920 Поместный собор в Константинополе для решения вопроса о четвертом браке Льва VI примиряет папу Николая I и его сторонников, осуждавших брак, с патриархом Евфимием, благословившим его

922 Мир с Болгарией

923–944 Византийские завоевания на Востоке под руководством полководца Иоанна Куркуаса

961 Отвоевание Крита

ок. 963 Крупные наступательные войны Византии на Востоке и создание новых пограничных регионов. Завоевание Кипра и Тарса Никифором II

969 Завоевание Алеппо и Антиохии Никифором II

969–976 Правление Иоанна I Цимисхия. Продолжение экспансии на Востоке. Разгром болгар с помощью русов во главе со Святославом; поражение русов при Силистрии (971)

975 Иоанн I вторгается в Палестину, захватывает несколько городов и крепостей, но ему приходится отступить

989 Крещение Руси при Владимире Киевском

ок. 985 Рост сопротивления болгар на Балканах, создание Болгарской империи во главе с царем Самуилом

990–1019 Василий II побеждает болгар, и Болгария снова входит в состав Византии

1022 Империя аннексирует армянские территории

1034–1041 Михаил IV делает первые шаги на пути ухудшения золотой монеты

1054 Раскол между Восточной и Западной церквями

1055 Взятие Багдада сельджуками. Начало экспансии норманнов в Италии

1071 Поражение и пленение Романа IV при Манзикерте; начало турецкой оккупации центральной Анатолии. Взятие Бари норманнами ок.

1070 Экспансия печенегов на Балканах. Гражданская война в империи

1081 Алексей Комнин совершает переворот, свергает Никифора III и становится императором

1081–1085 Вторжение норманнов в западные балканские провинции

1082–1084 Венеция получает торговые привилегии

1091 Осада Константинополя печенегами и сельджуками; поражение печенегов

1092 Денежная реформа Алексея I

1094 Влахернский собор решает спор со Львом Халкедонским по вопросу об использовании церковных сокровищ для имперской казны. Он был низложен ранее (в 1086) и восстановлен в правах после согласия с официальной позицией церкви

1097 I крестовый поход. Поражение сельджуков

1098/9 Взятие Иерусалима. Создание государств крестоносцев в Палестине и Сирии

1108 Победа Алексея над норманнами во главе с Боэмундом

1111 Торговые привилегии получает Пиза

1130-е Союз с Германской империей против норманнов в Южной Италии

1138–1142 Столкновение Византии с княжеством Антиохия, созданным крестоносцами

1143–1180 Мануил I Комнин: прозападная ориентация приобретает важную роль во внешней политике Византии

1146–1148 II-й крестовый поход

1153 Констанцское соглашение между Фридрихом Барбароссой и папством против Византии

1155–1157 Успешная для византийцев кампания в Италии. Торговые и политические переговоры с Генуей

1158–1158 Поход византийских войск на Антиохию

1160-е Успешное противостояние византийцев интересам Германской империи в Италии. Мануил одерживает важные победы над венграми и сербами на Балканах

1169–1170 Торговые договоры с Пизой и Генуей

1171 Обострение противоречий между Византией и Венецией

1175–1176 Мануил терпит поражение от турецкого сельджукского султана Килич Аслана

1180 Кончина Мануила. Усиление антизападных настроений в Константинополе

1182 Резня «латинян», особенно итальянских торговцев, в Константинополе

1185 Разграбление Салоник норманнами. Свержение Андроника Комнина

1186 Антивизантийское восстание в Болгарии. Создание Второго Болгарского царства

1187 Поражение крестоносцев в III крестовом походе. Взятие Иерусалима Саладином

1192 Договоры Византии с Генуей и Пизой

1203–1204 IV крестовый поход, организованный при финансовой и военно-морской поддержке Венеции. Взятие и разграбление Константинополя. Образование Латинской империи и нескольких небольших государств, подвластных венецианцам и «латинянам»

1204–1205 Образование Никейской и Трапезундской империй и Эпирского деспотата

1259 Михаил VIII вступает на Никейский трон. Никейская армия побеждает войска Латинской империи и Эпира в битве при Пелагонии. Крепость Мистра переходит в руки византийцев

1261 Никейские войска захватывают Константинополь в отсутствие основных сил армии Латинской империи

1265 Папа римский приглашает герцога Карла Анжуйского, брата Людовика XI Французского, поддержать его военной силой в борьбе против Манфреда Сицилийского и власти Гогенштауфенов в Италии

1266 Манфред Сицилийский терпит поражение от герцога Карла Анжуйского в битве при Бенвенто. Герцог Анжуйский, поддерживаемый папой, строит планы вторжения и завоевания Византийской империи

1274 Папа Григорий X собирает второй Лионский собор, на который приглашены представители византийской церкви. Провозглашение церковной унии под угрозой войны с герцогом Анжуйским. Византийская империя не признает унии

1282 «Сицилианская вечеря»; смерть Карла Анжуйского и конец его планов вторжения в Византию

1285 Собор в Константинополе («второй Влахернский собор») отклоняет западное толкование догмата о Троице, принятое патриархом Иоанном XI Беккосом. Собор отклоняет и решения Лионского собора

1280–1337 Турки-оттоманы захватывают почти всю византийскую Малую Азию

1303 Андроник II нанимает каталонские войска

1321–1328 Междоусобная война Андроника II и Андроника III

1329 Взятие Никеи турками

1337 Взятие Никомедии турками

1341 Константинопольский собор разбирает богословские вопросы и вопрос об исихазме. Исихазм (при участии Григория Паламы) одерживает победу, его противник, сторонник традиционного православия Варлаам Калабрийский покидает Константинополь

1341–1347 Гражданская война между Иоанном V (поддерживаемым сербами) и Иоанном VI Кантакузеном, поддерживаемым турками

1346 Стефан Душан провозглашен императором сербов и греков

ок. 1340 Расцвет Сербского царства при Стефане Душане

1347 Чума в Константинополе. Поместный собор подтверждает решения собора 1341 г.

1354–1355 Иоанн V с помощью Генуи развязывает новую междоусобную войну. Турки вторгаются в Галлиполи и Фракию

1355 Отречение и уход в монастырь Иоанна VI. Иоанн V предлагает унию с папством

1365 Взятие турками Адрианополя, который становится их столицей

1366 Иоанн V просит у венгров помощи против турок

1371 Оттоманы побеждают сербов

1373 Иоанн V признает протекторат султана Мурата I. Поражение сына Иоанна, Андроника IV, поднявшего восстание

1376–1379 Гражданская война в Византии: Андроник IV воюет с Иоанном V при поддержке своего сына Мануила

1379 Иоанн V одерживает победу с помощью турок и венецианцев

1388 Болгары разгромлены турками

1389 Битва на Косовом поле. Поражение сербов и конец Сербского царства. Вступление на престол Баязета I

1393 Турки захватывают Фессалию. Битва при Тырново, конец Болгарской империи

1396 Сигизмунд Венгерский начинает крестовый поход против турок, но терпит поражение при Никополе

1397–1402 Баязет I осаждает Константинополь, но снимает осаду после поражения от войск Тимура в битве при Анкаре

1399–1402 Мануил II совершает поездку по Европе, прося о военной и финансовой помощи

1422 Мурат II осаждает Константинополь

1423 Правитель Салоник, брат императора, сдает город венецианцам

1430 Турки захватывают Салоники и устраивают резню населения и венецианского гарнизона

1439 Ферраро-Флорентийский собор. Принятие церковной унии, формально одобренной императором Иоанном VIII, присутствовавшим на соборе

1444 Поражение венгерских и польских крестоносцев при Варне. Гибель Владислава, короля Польши и Венгрии

1448–1449 Смерть Иоанна VIII. Его брат Константин, деспот Морейский, принимает в Мистре императорский сан под именем Константина XI

1451 Султаном становится Мехмет II

1452 В Константинополе провозглашена церковная уния

1453 Султан Мехмет II начинает осаду Константинополя. 29 мая янычары прорывают кольцо обороны и турецкая армия врывается в город. Последний император Константин XI гибнет в битве, тело его не найдено

1460 Турецкая армия берет Мистру

1461 Взятие турками Трапезунда

Джон Хэлдон

Византийские войны

К ЧИТАТЕЛЯМ

За тысячу лет своего существования — от царствования Юстиниана I (527–565) до последнего императора, Константина XI (1445–1453) — Византия (или средневековая Восточная Римская империя) почти постоянно находилась в состоянии войны то с одним, то с другим из своих соседей. Это обуславливалось ее географическим и стратегическим положением на Балканах и в Малой Азии. Империи нужно было постоянно защищать свою территориальную целостность от угроз: с востока — от персов, а затем арабских и турецких завоевателей, шедших под знаменами ислама, с севера — от балканских соседей, различных варварских племен, в частности славян и тюрок-аваров, в VI–VII вв., и затем, до XIII столетия — от болгар. Для полноты картины надо бы заметить, что отношения со средневековыми государствами, которые выросли на руинах Западной Римской империи с V–VI вв., редко бывали легки и безоблачны на фоне постоянной политической напряженности между патриархами в Константинополе и папами в Риме — двумя главными полюсами христианского мира (другими были Александрия, Антиохия и Иерусалим). Поскольку западно- и центральноевропейские государства росли и крепли, сначала в виде Каролингской империи, потом — Германской империи и Венгерского королевства, политическое могущество Византии постепенно сходило на нет. К концу XII столетия империя стала второразрядным государством, объектом политических происков мощных западных соседей и коммерческой экспансии итальянских торговых республик вроде Венеции, Генуи и Пизы.

На протяжении всей истории Византии вооруженные силы играли важную роль, и совсем не удивительно, что весьма значительная часть ежегодного дохода государства расходовалась на солдат и вооружение. Хотя военная защита страны и укрепление армии имели первостепенное значение, политическая ситуация требовала, чтобы на высоте была и дипломатия. Действительно, учитывая ограниченную территорию и население державы, было очень важно по возможности избегать излишнего расходования ценных ресурсов. Однако репутация византийцев в средневековой Западной Европе, как прожженных дипломатов, хитрых и коварных политиков, едва ли заслужена и является плодом предубеждения, особенно в свете поступков Запада в отношении этих самых византийцев. Восточная Римская (Ромейская) империя была обществом, в котором силы мира превозносились, а война обычно осуждалась, особенно война ради самой войны. Вооруженного противостояния стремились избегать любой ценой. Однако Византия унаследовала военно-административные структуры и во многом милитаристскую идеологию дохристианского Рима периода его расцвета. Эти противоречия были преодолены посредством смешения христианских идеалов с политической стратегией выживания, провозгласившей оправдание войны как необходимого зла, осуществляемого прежде всего в защиту римского мира (поскольку византийцы представляли себя как римлян) и православной веры.

Позднее римское и средневековое христианское общество в Восточном Средиземноморье и на Южных Балканах породило, таким образом, уникальную культуру, которая была безоговорочно пронизана пацифистским идеалом и в то же время создала очень эффективный и некоторым образом замечательный военный аппарат.

В следующих главах мы рассмотрим историю развития этой военной организации и проиллюстрируем ее работу на примере ряда сражений. История военного искусства в его развитии — не просто военный аспект. Альфой и омегой имперской военной истории являются ее политическая и социально-экономическая составляющие. Были в ней свои взлеты и падения. В VI в., обладая ресурсами все еще могущественной империи, армии Византии были способны успешно отвоевывать многие области, захваченные в предыдущем столетии германскими народами вроде готов (в Италии) и вандалов (в Северной Африке), отражать варварские нашествия на Балканы и наносить поражения своему главному оппоненту в евразийском мире — персидской империи Сасанидов. Напротив, в VII и большей части VIII столетия произошла потеря обширных территорий в результате исламских завоеваний Ближнего Востока, Египта и впоследствии Северной Африки, вызвавшая последовательное реструктурирование военной организации империи. К X столетию империя предприняла еще одно общее наступление и к 1030 г. вернула себе доминирующую роль в восточносредиземноморском бассейне. Ее войска, хорошо руководимые и спаянные железной дисциплиной, внушали такой страх, что простого слуха о приближении имперской армии было достаточно, чтобы успокоить большинство отложившихся союзников или вооружившихся соседей. Все же ко времени Четвертого крестового похода в 1204 г. империя была уменьшена до тени ее прежних владений, с армиями, состоящими главным образом из иностранных наемников и неэффективной местной милиции. Хотя во второй половине XIII столетия и наступило некоторое возрождение, Византийское государство оставалось империей лишь номинально. Его армии, сосредоточенные на обороне постоянно уменьшавшейся в размерах территории, организованные в значительной степени по западному образцу, едва могли себе позволить соответствующее вооружение.

Нарисовав общую картину, мы сконцентрируемся на периоде до середины XII столетия, рассматривая в равной мере как победы, так и поражения византийцев и причины оных.

В работе над историческим фоном различных боев и сражений я привлек самые современные работы по изучению византийских войн и военных структур. Но источники являются зачастую весьма скудными и неполными в деталях, необходимых для осмысления тактики, движения войск до и в ходе сражений, численности сражающихся, названия соединений, так же как физических деталей ландшафта и контуров местностей, где происходили бои. Сражения, которые источники рассматривают детально, часто привлекали внимание историков, хотя и по-разному истолковывались. Таким образом, сражение при Адрианополе (378), в котором император Валент был разгромлен и убит готами, при Шалоне (451), когда римляне победили гуннов, битвы времен царствования Юстиниана, описанные Прокопием и Агафием, так же, как и Манзикерт в 1071 г., относительно хорошо изучены. Но так же имеется достаточно информации относительно многих других боев, чтобы сказать о них немного больше, чем просто упомянуть об их исходе.

Вот о них-то я и попытался собрать для этого издания как можно больше материала.

Иногда отдельные детали могут быть восстановлены полностью или частично на месте событий. Я лично посетил большинство из известных нам мест прошедших боев и исторических областей, что помогло мне в работе над письменными источниками. В некоторых случаях можно дополнить картину, привлекая описания подобных сражений в тот же период и в той же местности, иногда того же средневекового автора или авторов. Поэтому я должен признаться, что прибегал порой к использованию догадок, приправленных малой толикой воображения, но всегда основанной на средневековых источниках, чтобы красочнее поведать историю некоторых битв. Где это имеет место, я отметил в ссылке на источники и в списке литературы в конце книги.

ГЕОГРАФИЯ ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

В начале нашего обзора боевых действий и военной организации Византии нужно кратко рассмотреть условия местности, так как очевидно, что невозможно действительное понимание событий без некоторой оценки природного ландшафта и других связанных с ним факторов. Ресурсы, коммуникации и количество населения учитываются современными стратегами так же серьезно, как и византийскими полководцами в свое время.

Византия в VI столетии состояла в основном из трех главных регионов: Балканского, простиравшегося временами до самого Дуная; Малоазиатского (Анатолии, приблизительно занимавшей территорию современной Турции) и Ближневосточного: Сирии, западного Ирака и Иордании, с Египтом, Северной Африкой, Италией, и морями, обеспечивавшими коммуникации. Различный климат названных областей определил сельскохозяйственную и экономическую структуру каждой из них, и, таким образом, правительство в Константинополе исходя из этого могло рассчитывать приток людских и материальных ресурсов.

Балканы представляют очень контрастный и дробный пейзаж, хотя широкие равнины Фракии, Фессалии и Южного Придунавья являются плодородными и относительно плотно заселенными. В целом область находится во власти гор, которые захватывают почти две трети ее площади. Динарские Альпы пролегают через западный балканский регион в юго-восточном направлении и вместе с горами Пинда доминируют над западной и центральной Грецией. Их отдаленные отроги простираются до южной Греции и Пелопоннеса. Собственно балканская гряда простирается в восточном направлении от реки Моравы приблизительно на 550 км до побережья Черного моря, а Родопы образуют дугу, пролегающую на юг через Македонию к равнинам Фракии. Речные и прибрежные равнины относительно ограничены в пространстве. Таким образом, очевидны различные климатические условия между довольно умеренными в прибрежных районах и континентальными во внутренних и горных, особенно в северной зоне. Наиболее плотно население сосредоточено на равнинах, разделенных горными хребтами, и по речным долинам, ближе к прибрежным областям.

Пять основных стратегических дорог периодически упоминаются в истории византийских войн на Балканах:

1. Виа Эгнатия: Константинополь — Гераклея Фракийская — Салоники — Эдесса — Битола — Ахрида (Охрид) — Эльбасан — Диррахий (Дуррес) на Адриатическом побережье.

2. Константинополь — Адрианополь (Эдирне) — берег Марицы — Филиппополь (Пловдив) — проход Суцци (охраняемый с севера так называемыми «воротами Траяна» и защищенный стеной и фортами) — проход Вакарель — Сердика (София) — долина Нишавы — Наиссос (Ниш). Здесь находился стратегический перекресток — ключ к путям на юг к Эгейскому морю и Македонии, ведущим на запад — к Адриатике, на юго-восток — к Фракии и Константинополю, и на север к Дунаю. Это была главная военная дорога, дополненная множеством ответвлений на восток и запад, открывавшими пути на юг к Дунайской равнине, к горам Хаймос и к побережью Черного моря, а также к долинам Западной Моравы, Ибару и Дрине.

3. Салоники — Ахиосская (Вардарская) долина и проход Демир Капия (с альтернативой в виде Восточной петли, огибающей это дефиле и выходящей через другой проход, известный византийцам как Кледион — «ключ») — Стобы (Стоби) — Скопья (Скопье) — Наиссос (Ниш).

4. Константинополь — Анхиалос (Поморие) — Месембрия (Несебыр) — Одессос (Варна) — устье Дуная.

5. Адрианополь — пересекая Среднегорье — по перевалу Шипка через Балканы на Никополис (Велико-Тырново) — далее на Новы (Свиштов) на Дунае.

Планируя военные действия, должно было принять в расчет, что все эти маршруты, порою слишком узкие и часто ведущие высоко в горы, легко могли блокироваться как неприятелем, так и природными явлениями. С другой стороны, такой ландшафт был просто создан для того, чтобы заманить в засаду вражескую армию и погубить ее в глубоких ущельях и под снежными лавинами. Даже в наши дни зимой проход этими путями весьма затруднен. Вся история Балканского региона определялась его географическими особенностями, свидетельством чему является то повышенное значение, которое византийцы придавали своим коммуникациям. Сильнее всего позиции империи были в крупных городах, таких, как Салоники и Константинополь, вытесненных природным ландшафтом на самую периферию полуострова. В гористых областях, особенно в Родопах и Пинде, государственная власть всегда ограничивалась удаленностью от центра, будь то во времена римлян, византийцев, Оттоманской империи или в более поздние периоды. Именно там язычество и ересь могли относительно спокойно выживать, вдали от вмешательства как правительства, так и церковных властей. Эти районы не стали очагами явного сопротивления центральной политической власти, поскольку не ощущали массированного давления с ее стороны, являясь в то же время источником выносливых и стойких солдат.

Не секрет, что геофизическая структура определяет также возможности земледелия. Горные вершины покрыты лесами, предгорья — перелесками и пастбищами. Возможности обширной запашки ограничены равниной Дуная и низинами Фессалии и Македонии с их немногочисленными речными поймами и прибрежной полосой. Сельское хозяйство, кроме производства зерна, здесь включает в себя садоводство наряду с культивированием оливок и винограда. Как уже отмечалось, распределение городского и сельского населения определялось рельефом местности, а политическая, военная и культурная история региона — доступом к морю. Кроме северной оконечности, Балканы окружены водой, представляя собой протяженную береговую линию, глубоко изрезанную заливами. Это очень удобно для эффективных торговых и культурных связей между соседним и более удаленными странами, но легкий доступ с моря таит в себе постоянную угрозу неприятельского вторжения.

Малая Азия, главная арена военной деятельности империи до конца XIII столетия, может быть разделена на три отдельных зоны: прибрежные равнины, центральное плато и горные цепи, которые их разделяют. Климат плато характеризуется сухим знойным летом, сменяющимся лютыми зимними холодами. Он ярко контрастирует с мягким средиземноморским климатом побережья, где осуществлялась наиболее производительная сельскохозяйственная деятельность и наблюдалась самая высокая плотность населения. Именно эти области рассматривались правительством как основные источники дохода. На горных плато, исключая отдельные речные поймы, господствовал патриархальный уклад и превалировало пастбищное скотоводство — разведение овец, рогатого скота и лошадей.

Наиболее экономически развитыми в Малой Азии были узкие прибрежные равнины на севере и юге и несколько более обширные в Эгейской области, рассеченной западными предгорьями центрального плато, пролегающими с востока на запад. Именно здесь сконцентрировалась основная масса городского населения страны.

От эпохи Средневековья и до очень недавнего времени (до внедрения современных удобрений и механизации сельского хозяйства) развитие городов в регионе определялось возможностями их связей с источниками продовольствия и сырья, поскольку в гористой местности стоимость транспортировки насыпного груза (зерна) была неоправданно высокой, а сеть дорог простиралась не далее чем на несколько миль. Приморские города с портовыми сооружениями могли развиваться как центры дальней и местной торговли и, создавая запасы, не зависеть от ограниченных размеров сельскохозяйственных площадей и от всевозможных случайностей.

Сеть дорог и коммуникаций в Малой Азии подобна балканской. Войска при ведении кампаний в Малой Азии в большей или меньшей степени сталкивались с трудностями во время длительных маршей через безводную малонаселенную местность под палящим солнцем, пересекая скалистые горы, отделяющие прибрежные области от центрального плато. Но тем большие препятствия вставали на пути вторгшегося неприятеля, увеличивая ресурсы защиты. Этими факторами в значительной степени определялось стратегическое планирование средневековой Византии. Римская и греческая дорожная сеть была сложной и по большей части региональной, но в византийский период появился ряд главных стратегических маршрутов, укрепленных цепью постов и военных баз. Впоследствии те же самые маршруты стали коридорами арабского нашествия. Как и на Балканах, эта сеть развивалась согласно требованиям времени; случалось, что стратегические дороги утрачивали свое значение. Несколько маршрутов упоминаются в различных источниках о византийских войнах от VI–VII до XII–XIII столетий. Следующие из них использовались наиболее часто:

1. Хризополис (напротив Константинополя) — Никомедия — Никея — Малагина (важная имперская военная база) — Дорилон — (восточный маршрут через Котейон, западный — через Аморион) — Акронон — Иконион/Синнада — Колосси/Хония. Было два поворота с этого маршрута на юг. Первый вел к Кибире и оттуда через горы к побережью Атталеи или далее на запад, к Мире. Еще одна дорога шла от Чоная на запад через Ладикею и Траллес к побережью Эфеса.

2. Иконион — Архела — Тиана/Кесарея.

3. Иконион — Саватра — Тебаса — Кибистра/Гераклея — Лулон — Подандос — Сакитское ущелье (через горы Антитавра).

4. Кесарея — Тиана — Лулон — Подандос — Киликийские Ворота (Кюлек Богази) — Силисийская равнина — Тарсос/ Адана.

5. Кесарея — Анкара/Базилика Терма — Табион — Эухата — Севастия — Дозимон — Амасия.

6. Севастия — Камаха/Колонея — Сатала.

7. Дорилон — долина реки Тембриз (совр. Порсук-Су) — Трикомия — Корбеус — Саниана — Тимиос Ставрос — Базилика Терма — Харсианон Кастрон — Батис Риакс — Севастия — (путь на Кесарею, на север к Дозимону, на восток к Колонее и Сатале, или на юго-восток к Мелитене).

8. Саниана — Мокисос — Юстинианополис — Кесарея.

Некоторые из этих маршрутов использовались интенсивнее, чем другие, в соответствии с их стратегическим значением в разное время. Самыми важными были те, которые вели юг и на восток. Чтобы облегчить проведение кампаний в этих областях, с середины VIII столетия вдоль главных стратегических дорог были организованы базы и склады с соответствующими запасами продовольствия. Главные базы снабжения располагались в Малагине, Дорилоне, Каборкине (между Трикомией и Мидаоном), около Колонея, Кесарей и Дозимона.

Интендантское строительство византийцев оказалось настолько продуманным и долговечным, что использовалось потом арабами, и еще позднее турками, для вторжений через киликийские и северные сирийские области в Малую Азию.

1. Киликийские Ворота — Подандос — Лулон — Гераклея — Иконион/Лулон — Тиана — Кесарея.

2. Германикея — Кукусос — Кесарея.

3. Адата — Запетра — Мелитена — Кесарея — Ликандос/ Кесарея — Севастия/Мелитена — Арсамосата — Клиат (на озере Ван).

4. Мопсустия (аль-Массиса) — Аназарба (Эн Зарба) — Сизион — Кесарея.

Следует отметить, что многие из этих маршрутов не соответствуют римским дорогам, пролегая вдоль намного более древних путей, которые обеспечивали лучшие возможности для прокорма животных и снабжения армии водой и провиантом. Большинство дорог имели альтернативные пути — некоторые подходили для колесниц, другие более походили на козьи тропы, часто доступные только воинам в колонне по одному и для ишаков с облегченным грузом. Знание командирами таких троп было весьма существенно для успешного ведения военных действий партизанского типа вдоль восточных границ. Такая дорожная сеть развилась в ответ на ситуацию, создавшуюся в результате захвата арабами в VII в. восточных окраин империи. Важные перемены в этой схеме произошли в конце XI столетия, когда турки — сельджуки захватили большую часть центрального плато.

Новая граница проходила по горам, отделяющим плодородные низины и прибрежную зону от внутренних областей и плато. К 1160–1170-м гг., такие крепости, как Хония, Хома (Сублеон), Филомелион, Котион, Дорилон, Анкара и Кастамон, оказались пограничными наряду с сетью меньших крепостей и застав, защищая от турок самые важные дороги на побережье. Создание этой оборонительной системы стало пиком усилий императоров династии Комнинов для защиты страны. И хотя она верой и правдой послужила еще императорам Никеи в период Латинской империи (1204–1261), образовавшейся после Четвертого крестового похода, полное завоевание страны турками было только делом времени.

На фоне мозаичного ландшафта Балкан и Анатолии, другие территории империи географически были более однородными, хотя Сирия и Палестина разрезались холмами вокруг Иерусалима и Тивериады, а неприступные горы Ливана, в соседстве с большой Сирийской пустыней на востоке, фактически являлись в свое время естественной природной границей великих империй римлян и парфян. Плодородная Нильская долина и щедрые сельскохозяйственные угодья Палестины и западной Сирии были намного богаче Балкан и Малой Азии, обеспечивая, до их потери в VII столетии, большую часть имперских доходов. Просторные прибрежные равнины Туниса производили маслины и хлебные злаки в больших количествах, и, чтобы прокормить свое население, Рим импортировал зерно по большей части оттуда, а Константинополь по той же причине в значительной степени зависел от Египта. Изначально все эти страны находились в составе империи, но по большей части территория средневековой Византии ограничивалась Балканами и Малой Азией, наряду с Эгейскими островами, Критом, Кипром и частью южной Италии. Хотя мы начали свое исследование с обзора военных действий на сирийском и месопотамском фронтах, судьба империи все же во многом была решена именно на полях битв в Малой Азии и Фракии.

Известно, что своими выдающимися военными успехами римская армия была обязана системе стратегических дорог, построенных в значительной степени за период 100 г. до н. э. — 100 г. н. э. Римская дорожная система также способствовала и невоенным коммуникациям, в особенности движению товаров, людей и передаче информации. Вследствие многих причин регулярное обслуживание и ремонт дорог, которые ложились тяжелым бременем на население на местном уровне, в течение позднего римского периода постепенно сходили на нет. В результате создались трудности для использования колесных транспортных средств и возросла роль вьючных животных. В конце III и в IV в. существовала строгая государственная регламентация перевозки грузов колесными транспортными средствами различных типов и размеров. Сами перевозочные средства подразделялись на быстрые и медленные. Быстрыми назывались запряжки в легкие повозки лошадей или пони, а медленными — тяжелые телеги на волах и т. д. Хотя проведение дорожных работ в Средние века сильно сократилось, но транспортировка грузов и курьерская служба продолжали работать в течение всего византийского периода.

Средневековые источники упоминают различные типы и стандарты дорог: широкие магистрали, узкие дороги или пути, мощеные и немощеные дороги, подходящие или неподходящие для фургонов или колесных транспортных средств. Дороги стратегического значения обслуживались более регулярно и лучше других, все же с конца VI в. только некоторые ключевые коммуникации поддерживались на высоком уровне в значительной степени благодаря повинностям, наложенным на местное население. Транспортная система Анатолии, с ее военными лагерями имперского и фемного значения, расположенными в стратегически важных пунктах, оставалась в середине VII столетия все еще достаточно эффективной. Военные лагеря, подобные анатолийским, на Балканах известны только с начала XII в. Обслуживание военных дорог там осуществлялось от случая к случаю, и некоторые свидетельства указывают, что многие пути были не шире, чем для прохода лишь вьючных животных, а дороги с твердым покрытием имелись только около городов и крепостей.

Транспортировка грузов водным путем была намного быстрее и, конечно, намного дешевле. Дальние перевозки насыпного груза, например зерна, были вообще нерентабельны. Стоимость корма для волов, плата погонщикам и сопровождающим, местные сборы и пошлины, вместе с чрезвычайно медленным движением телег, многократно умножали цену товаров, делая их практически недоступными. Хотя оптовые транспортировки на длинные расстояния иногда действительно случались, это были либо государственные грузы, либо поставки для очень богатых частных лиц. Рентабельность отправки по всему миру большого количества товаров на одном судне с маленькой командой на борту давала огромное преимущество мореходам.

ВОЙНЫ ЮСТИНИАНА

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ МЕРЫ

В начале царствования Юстиниана в 527 г. войска Восточной Римской империи были сведены в пять полевых армий и большое количество территориальных подразделений, расквартированных вдоль государственной границы. Полевые армии назывались комитатами с магистром милитум во главе. Эти пять армий прикрывали империю с Востока, охватывая огромную территорию, включавшую Армянский, Месопотамский и Персидский фронты, так же как и Египетский фронт, растянутый в пустыне. Фракию и Иллирию прикрывали два отдельных корпуса, на которые возлагалась также защита Константинополя. В дни войны эти войска переходили под личное командование императора. Ко времени Юстиниана традиции личного командования несколько ослабли и были восстановлены в полной мере в ходе Персидской войны (622–629). Части, расположенные вдоль границы, и постоянные гарнизоны крепостей, составлявшие общий резерв, назывались лимитанеи, сформированные на базе легионов римского образца и подкрепленные вспомогательными силами, с приданной им регулярной и иррегулярной кавалерией.

Военные реформы Юстиниана включали учреждение армейского командования в Африке и Италии (после их отвоевания) и формирования армии в Армении из находившихся там полевых войск. К концу его царствования насчитывалось двадцать пять территориальных формирований вдоль границ и в тылу, выполнявших как армейские, так и полицейские функции от рубежей Скифского государства на северо-западе Балкан, через Ближний Восток и Египет, до Мавритании в Северо-Западной Африке. Реальные различия между полевыми и гарнизонными войсками порой не слишком ощущались, главным образом из-за взаимного переподчинения, а также потому, что многие полевые части более или менее постоянно располагались вокруг крепостей и укрепленных городов.

Юстиниан создал очень важную стратегическую единицу, известную как квесторская армия, которая была подобна полевой армии, но чей командующий имел права наместника. Под командованием квестора находились не только все войска на Дунайском театре (у границ Скифского государства и Мезии), но и в Карии (в Малой Азии) и на островах Эгейского моря.

Цель состояла в том, чтобы по мере надобности перебрасывать войска морским путем с Дуная в Эгейские внутренние районы, освободив, таким образом, местное население от обременительного солдатского постоя. В дополнение к собственным войскам империя содержала значительные союзнические силы: арабские кланы и племена были существенным стратегическим ресурсом империи на Востоке и получали регулярную помощь продовольствием, наличными деньгами, амуницией и вооружением, с предоставлением шейхам имперских титулов и званий.

Императоры имели также собственную гвардию, расквартированную вблизи дворца или в различных районах Константинополя. Наиболее привилегированной частью была Палатинская гвардия, состоявшая из семи полков, по 500 тяжелых кавалеристов в каждом. Традиционно рекрутируемое преимущественно из германцев, это элитное соединение превратилось к середине V в. в чисто парадную единицу. Вместо него император Лев I (457–474) создал намного меньшую числом отборную личную стражу всего из 300 человек. Хотя в течение VI столетия она принимали участие в боях, уже в VII в. она, как и Палатинская гвардия, приобретает чисто декоративное значение.

Имперские военно-морские силы были относительно невелики — несколько маленьких флотилий на Дунае, средиземноморский флот с базой в Равенне и отдельная эскадра в Константинополе.

Стратегия защиты империи основывалась на войсках первой линии, состоявших из полевых армий, расположенных вдоль границы и опиравшихся на форты и крепости с прилегающими к ним укреплениями. Вторая линия состояла из резервных частей и гарнизонов городов и крепостей внутри страны. К концу царствования Юстиниана различия между резервными и полевыми войсками по отмеченным выше причинам сужаются, и в 560-е и 570-е гг. гарнизоны крепостей сражаются плечом к плечу рядом с полевыми частями, зачастую входя в их состав. Византийская армия периода поздней империи была весьма дорогой и очень неоднородной по качеству силой, поглощавшей большую часть годового бюджета государства в виде наличных платежей и поставок оборудования и снаряжения, необходимого для ведения боевых действий.

ТАКТИКА

До начала IV в. римские войска состояли преимущественно из пехоты. Тактика основывалась на действиях тяжелой пехоты, составлявшей основу боевого порядка, со вспомогательными силами — легковооруженными отрядами пращников, лучников и метателей дротиков. Конница, используемая в основном для ведения разведки, оставалась на вторых ролях охраны флангов и тылов или преследования разбитого и бегущего неприятеля.

Конец IV, и особенно V столетие, ознаменовалось увеличением значения кавалерии, хотя оно еще не стало доминирующим, и соотношение конницы к пехоте приблизительно определялось как 1: 3, по крайней мере, до конца VI столетия. Тяжелая кавалерия (катафрактарии и клибанарии) составляла приблизительно 15 % конницы полевых армий.

В течение III–V столетий римская тяжелая пехота постепенно переходила на более легкое и удобное вооружение и снаряжение. Латы и массивные шлемы уступали место кольчугам со стальными накладками. Это отразилось на обучении пехоты и тактике ведения боев, переместив акцент с индивидуальных действий хорошо обученного воина, что было характерно для I–II вв., на его действия в составе тактической единицы. Был принят на вооружение длинный германский меч (спата) вместо короткого обоюдоострого римского меча (гладиуса). Тактическая единица пехоты получила разнообразное оружие. Главным отличием византийских армий того времени оставалась строгая дисциплина и умение воинов маневрировать на поле битвы в составе своих подразделений. Все перечисленные факторы, вместе с приданием солдатам передних шеренг длинных копий, дали римлянам длительное преимущество в битвах с варварами на европейском и балканском театрах.

Медленное увеличение значения конницы начиная с 250 г. н. э. отражает изменения в вооружении и тактике главных врагов Рима, особенно на Востоке. Массированное использование тяжелой кавалерии персами имело существенное воздействие на римскую военную систему, особенно в свете тяжелых поражений от империи Сасанидов в то время. Тяжеловооруженная конница теперь развертывалась в боевых порядках главных сил, чтобы увеличить их мощь и действовать как противовес таким же вражеским единицам. Но в этом, очень дорогом, виде вооруженных сил постоянно ощущалась нехватка, и римской пехоте частенько приходилось, полагаясь на хорошую выучку и умелое командование, самостоятельно отбиваться от грозных персидских латников.

Спаянная железной дисциплиной и испытанная в боях пехота оставалась хребтом армии. Но именно дисциплина с годами вызывала все больше беспокойства: скудное жалованье и трудности службы стали причиной солдатских мятежей во времена Юстиниана и его непосредственных преемников. В желании поднять дисциплину и боевой дух командующие, по свидетельствам источников, вынуждены были прибегать к суровым мерам. Велизарий не раз выражал недовольство моральным духом своих войск, а в ходе сражения при Даре в 530 г. не только он, но и персидский командующий Фируз отмечал необычное отсутствие порядка в римском лагере. Может быть, именно поэтому с начала VI столетия акценты начали смещаться в пользу кавалерии. Все же во многих сражениях, о которых сообщают современники вроде Прокопия и Агафия, пехота продолжала играть ключевую роль. При Тадине/Бусте Галлорум (см. ниже) в 551–552 гг. она составляла центр боевого порядка, и спаянность ее рядов подчеркивает Прокопий. Особенных похвал удостоились византийские пехотинцы в следующем году при Монсе Лактариусе и при Казилине. Сам Агафий восхищается классическим взаимодействием войск в ходе этого сражения, когда в центре расположения, в передних рядах встали наиболее тяжеловооруженные пехотинцы. Подобное описание относится и к более поздней битве в другом месте — в ходе восточных войн 556–557 гг., когда отряды тяжелой ромейской пехоты двинулись в наступление со связанными щитами, чтобы протаранить центр неприятеля.

С появлением новых врагов, особенно кочевников из степей Центральной Азии, византийская тактика снова модернизируется.

Чтобы успешно сражаться с этими прирожденными стрелками из лука, римляне нуждались в солдатах, обладающих такими же навыками. Частично задача решалась вербовкой наемников или привлечением союзников из этих народов наряду с обучением собственных солдат. Описывая кампании Велизария, Прокопий упоминает наличие в византийской армии лучников, и хотя их было относительно немного, их роль в сражениях, описанных Прокопием и Агафием, нельзя переоценить. Ромейская стрельба из лука, по мнению Прокопия, была более эффективной, чем персидская, хотя нет сомнения, что массированная персидская стрельба из лука всегда оставалась для византийцев главной тактической проблемой.

В самой природе войны середины и конца VI столетия акцент ставился на самостоятельные действия конницы. В это время империя постоянно формирует новые кавалерийские части. В итальянских и северо-африканских кампаниях пехоте по-прежнему доводилось играть ключевую роль, но ведение партизанской войны более подходило для стремительной конницы. Все чаще пехота уступает кавалерии центр боевых порядков для нанесения главного удара. Случалось, что всадники атаковали при минимальной или вообще без поддержки пехоты, которая оставалась в резерве или образовывала для них укрепленный лагерь на случай отступления. Значение независимо действующей конницы становится особенно очевидным в свете ряда побед, одержанных полководцем Приском на Дунае в 600-х гг., и в кампаниях императора Ираклия против персов в 622–626 гг. В VI и начале VII в. византийская пехота отличилась в войнах с персами, имевшими собственные, весьма многочисленные, хотя и не столь хорошо обученные пешие силы, и на Балканах, где играла главную роль. Только пехотные части могли нести гарнизонную службу в крепостях и на заставах, а в лесистом и холмистом ландшафте Балкан пехотинцы были просто необходимы, особенно в борьбе против славянских племен, которые неоднократно крупными силами форсировали Дунай.

Общая же тенденция начала VII столетия заключается в том, что пехота становится все более и более пассивной, ограничиваясь ролью резерва или охраны укрепленного лагеря для собственной конницы, если ее атака не удалась.

ТАКТИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ

Организация тактических структур византийской армии с середины VI столетия несколько видоизменяется. Легионы и вспомогательные силы продолжают существовать, разделенные на алы в кавалерии и когорты в пехоте, номинально по 500 и 1000 солдат соответственно; хотя во времена Константина I появляются новые единицы пехоты, названные ауксилиями и часто заменяющими когорты. Легионы по 1000–1500 человек формировались в течение II и III вв., и это количество сохранилось применительно к легионам IV в. Кроме них были единицы, названные вексиллами, состоящие из различных подразделений, формирование которых относится приблизительно к 150–250 гг. н. э. Созданные на временной основе, они постепенно были превращены в регулярные части, а само название перешло в IV столетии к большинству вновь сформированных частей конницы. Перешедшие в VI столетие тактические единицы назывались к тому времени общим словом нумерус (греческий эквивалент — аритмус, или тагма), просто означая подразделение солдат. Существовали важные различия между частями, состоящими из федератов и наемников. Последние состояли из жителей союзнических государств, завербованных на ромейской территории, представляя к VI столетию своего рода иностранный легион. Федераты были местными жителями, ромеями или иностранцами, и хотя первоначально их распределяли по подразделениям, к концу VI столетия они были собраны вместе и составили отборные войска. В царствование Юстиниана своими боевыми качествами они намного превосходили наемников. Каждый командир имел, кроме того, свою личную стражу, известную как буцеларии, которой платил из собственного кармана. Некоторые полководцы содержали весьма существенные силы личной стражи, так, буцеларии Велизария насчитывали более 1000 человек. К концу VI в. их включили в состав регулярных войск, находящихся на государственном жаловании.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ДАРЕ

Сражение при Даре в 530 г. стало одной из первых побед молодого Велизария, одного из самых талантливых полководцев Юстиниана, успешно командовавшего вторжением в Северную Африку и завоеванием королевства вандалов, так же как и начальной стадией отвоевания Италии от готов.

Дара (современный турецкий город Огуз) была крепостью, построенной императором Анастасием I в 505–507 гг., и служила военной базой на римско-персидской границе. В 540 г. туда был назначен магистр милитум и оставался там до 573 г., когда город был взят персами.

Отбитая в 591 г., Дара снова перешла к персам в 604 г., была возвращена в результате Большой Персидской войны в 628 г. и попала к арабам в 639 г. Крепость была расположена на дороге от Низибии к Мардесу, приблизительно в 15 милях к северо-западу от Низибии, у истока пересыхающей речки, которая зимой течет на юг, впадая в реку Кабур. Ландшафт региона уныл и бесплоден, это главным образом холмистая равнина, рассеченная руслами нескольких мелких пересыхающих рек и отдельными горными хребтами. Стратегическое значение Дары было очень велико. Она блокировала главный путь в римскую Месопотамию, прикрывая с севера Сирию, а с юго-востока — Малую Азию.

Война между персидским царством Сасанидов и Ромейской империей вспыхнула в последний год царствования императора Юстина I (518–527). Причин было несколько: персидский царь Кавад попытался ввести зороастризм в маленьком, по преимуществу христианском царстве Иверия (Грузия), находившемся под персидским протекторатом. Царь Иверии восстал и призвал на помощь ромеев. Ему пришлось бежать на запад, в римскую Лазику, на побережье Черного моря, где персы не оставили его в покое. В то же самое время Кавад желал обеспечить нейтралитет ромеев при назначении своим преемником третьего сына Хусру (Хосроя), несмотря на оппозицию этому плану при персидском дворе. Кавад предложил императору Юстину признать Хусру приемным сыном, что было одобрено императором, но отклонено его советниками на том основании, что Хусру был варваром и не мог пользоваться теми же правами, которые получили вожди германских племен.

Понятно, что царь персов и его сын были глубоко оскорблены этим ответом, который укрепил их решение поскорее разделаться с мятежным царем Иверии. Юстин ответил вторжением в персидскую Армению, поставив во главе армии молодых военачальников Ситтаса и Велизария. Успешно действуя поначалу, они были вскоре разбиты и отброшены превосходящими силами персов. В Месопотамии тем временем византийские войска осадили крепость Низибия в ответ на набеги на римскую территорию бедуинов, союзников персов, но потерпели неудачу и были вынуждены отойти.

В начале августа 527 г. умер Юстин I, и новый император Юстиниан начал с предложения мира. Но персы медлили, оставляя ромейских послов напрасно терять время в Даре. Планы Юстиниана построить новую крепость для охраны границы близ крепости Низибия, захваченной персами во время царствования Анастасия (491–518), натолкнулись на категорические возражения. Вместо того чтобы вести переговоры, Кавад отправил тридцатитысячную армию, разметавшую ромейские силы прикрытия и сровнявшую начатое строительство с землей. В 529 г. военные действия велись вяло и с переменным успехом, но в 530 г. Велизарий был назначен главнокомандующим Восточной полевой армией и послан восстановить ромейское господство в регионе.

Велизарий и его заместитель Гермоген стянули приблизительно 25 000 солдат, большую часть Восточной полевой армии, к крепости Дара, оседлав дорогу в Низибию, и стали ждать возобновления переговоров. Но персы явились в числе 40 000 бойцов во главе с главнокомандующим по имени Фируз (греч. Перуз). Эти силы достигли Низибии в июне 530 г. и стали лагерем приблизительно в 20 стадиях (приблизительно 4,5 км) [Стадий равнялся 7 или 7,5 римской мили, составляя приблизительно 1570 м. См.: Е. Шильбах. Византийская метрология. Мюнхен, 1970. С. 32–36.] от ромейского расположения, в местечке Аммодиос. Несмотря на численное превосходство неприятеля, ромейские командующие решили не запираться в крепости, а занять оборонительные позиции в поле, готовясь отразить вражеское нападение. Вероятно, они исходили из того, что большая часть персидской армии состояла из довольно ненадежного, насильно рекрутированного крестьянства, плохо вооруженного и не представлявшего особой боевой ценности. Последовавшая победа восстановила престиж Византии, и, несмотря на тяжелое поражение ромеев в 531 г., смерть Кавада в сентябре того же года привела к мирному урегулированию, ратифицированному как «вечный мир» в начале 532 г.

Прокопий из Кесарии, военный секретарь Велизария, был участником сражения и оставил достаточно подробное, хотя не полностью ясное во всех деталях, описание хода сражения. Противостояние продолжалось более двух дней. Персы разбили лагерь как раз перед восходом солнца в первый день прибытия, на виду у ромейских войск, занявших оборонительное положение. Велизарий усилил свою позицию траншеями, вырытыми перпендикулярно главной дороге от Дары до Низибии. Короткая центральная секция находилась позади двух длинных фланговых траншей, которые соединялись с центральной секцией ходами сообщений с многочисленными проходами для маневра. Главные силы римской пехоты были сосредоточены в центре, в глубоко эшелонированных порядках, под командованием самого Велизария и Гермогена.

На крайнем левом фланге ромейской линии был поставлен отряд герульской конницы во главе с Фарасом, а справа к ним примыкал намного более сильный конный отряд Бузеса. Угол траншеи слева от центра прикрывали два подразделения конных гуннов по 300 человек каждый. Ими командовали Суникас и Эган. Диспозиция правого фланга зеркально отражала левый: приблизительно 600 конных гуннов под командованием Симаса и Аскана, а за ними — вероятно, позади траншей — главные силы кавалерии во главе с Иоанном, сыном Нисета, и подчиненными ему Кириллом, Дорофеем, Маркелом и Германом. Прокопий, к сожалению, не указал, как были поставлены фланговые части относительно траншей — впереди или позади. Из его описания хода сражения следует, что войска центра стояли позади траншеи. Фланги были, вероятно, расположены подобным образом. Тогда траншея служила бы защитой против превосходящей персидской конницы, позволяя римлянам перейти узкие проходы, оставленные на случай контратаки или преследования врага. Было бы опасно размещать войска перед траншеями, превращая их в братскую могилу собственных солдат в случае успешной атаки неприятеля.

Персидские силы составляли две линии, стоявшие с небольшим интервалом, одна позади другой. Командование центром взял на себя Фируз, отдав левый фланг Баресману, а правый — Питиаксу. Бой начался стремительной атакой персидской кавалерии на части Бузеса, которые, не выдержав натиска, начали отход. Но, опасаясь удара гуннов из центра во фланг, Питиакс остановил наступление. Бузес получил передышку, навел порядок и перешел в контратаку. Персы поспешно отступили, потеряв при этом, согласно Прокопию, семь человек пленными. В тот момент, рассказывает Прокопий, по военным обычаям того времени, персидский всадник выехал, чтобы вызвать ромея на поединок. Необычно, что вызов был принят не кадровым военнослужащим, а неким Андреасом, профессиональным борцом, служившим личным адъютантом Бузеса. Андреас быстро свалил соперника с лошади и, сойдя на землю, убил его. Это очень подняло боевой дух византийцев, но в ту же секунду более опытный персидский воин решил повторить испытание. Хотя Бузес, как сообщает Прокопий, запретил Андреасу драться вторично, он снова ответил на вызов и снова победил, хотя схватка началась с того, что оба противника сбросили друг друга с коней. Персы, очевидно, приуныли и, так как уже начал сгущаться сумрак, отошли к своему лагерю в Аммодиос.

На следующий день Фируз получил приблизительно 10 000 человек подкреплений из частей, сформированных в Низибии. После обмена посланиями, в которых византийцы предлагали сесть за стол переговоров, а персы обвиняли их в коварстве и обмане, армии снова заняли те же самые позиции. В полдень обе стороны начали массированный обстрел соперников из луков. Персов было намного больше, но встречный ветер ослаблял действие их стрел. Однако обе стороны понесли значительные потери. Велизарий тем временем принял предложение Фараса и поставил его небольшой отряд всадников в засаду позади холма на крайнем левом фланге, с тем, чтобы внезапно ударить во фланг и тыл наступающего врага.

Вскоре после прекращения обстрела Фируз начал общее наступление по всему фронту, нанося главный удар правым флангом Питиакса, обрушившегося на соединения Бузеса. Римляне дрогнули и начали беспорядочный отход. На этот раз Питиакс увлекся преследованием, подставив свой левый фланг гуннам, а правый фланг и тыл — скрытой позади холма коннице Фараса. Дружный контрудар ромеев смешал ряды наступающих, сбил их в кучу и обратил в беспорядочное бегство назад, под прикрытие войск второй линии. Около трех тысяч персидских латников остались на поле. В сражении наступила короткая пауза, в течение которой обе стороны перегруппировывали свои силы. Теперь Фируз решил сместить акцент на левый фланг, против ромейского правого фланга во главе с Иоанном, и послал в атаку лучшие части из второй линии, включая «бессмертных», гвардию сасанидских царей. Заключительная стадия сражения снова началась с общего наступления, чтобы скрыть направление главного удара. Конница Иоанна была разгромлена и бежала, однако Велизарий со своего командного пункта в центре позиции правильно оценил обстановку и быстро послал подкрепления из пехоты и конницы на помощь гуннам Симаса и Аскана, даже сняв для этого с левого фланга части Суникаса и Эгана. Ромейская контратака оказалась очень успешной: вражеская линия была разрезана, и силы прорвавшихся персов оказались разделены на две неравные части.

Большая часть персов продолжала преследовать Иоанна, но меньшая была окружена и оказалась в отчаянном положении. Только когда, качнувшись, рухнул личный штандарт командующего Баресмана, персы наконец-то поняли, что произошло. Прекратив преследование и развернув фронт вправо, они собирались напасть на главные силы ромеев с тыла, но Велизарий уже приказал коннице перехватить их. В то же самое время, получив передышку, Иоанн сумел остановить бегущих, кое-как их организовать и бросить вперед. Это решило исход сражения. Сам Баресман был убит в схватке, и «бессмертные» начали отходить. Почти пять тысяч лучших персидских воинов пали на этом участке. Увидев это, вся персидская линия смешалась, прекратила сражаться и ударилась в паническое бегство. Прокопий отмечает страшную резню, в которую вылилось преследование, но Велизарий и Гермоген через несколько миль остановили своих солдат и приказали им вернуться, опасаясь свежих сил неприятеля, которые могли бы внезапным ударом по неорганизованной толпе преследователей превратить поражение в победу.

Прокопий отмечает, что сражение при Даре стало важнейшей вехой в затяжной войне на Восточном фронте, поскольку впервые за много лет ромеи смогли полностью разгромить превосходящие по численности персидские полчища. Эхо этой битвы мощно отозвалось и в Византии, и в Персии. Что касается вопросов тактики, то очень существенно, что это была в значительной степени битва византийской и персидской конницы. Ромейская пехота в основном оставалась в центре, хорошо защищенная главной траншеей, в то время как персидская, составлявшая основу второй линии, играла совсем маленькую, или не играла вообще никакой роли в сражении, вплоть до заключительного бегства.

ОТВОЕВАНИЕ ИТАЛИИ

Королевство остготов возникло из хаоса последней трети V в. после распада Западной Римской империи. В 476 г. Одоакр, вероятно, гунн по происхождению, был командующим германскими войсками, которые восстали против последнего римского императора на Западе Ромула Августула. Объявленный своими солдатами королем, Одоакр никогда не претендовал на этот титул и пробовал получить формальное признание от императора Зенона в Константинополе. Несмотря на возведение Одоакра в патрицианское достоинство, Зенон тайно подстрекал остготского короля Теодориха вторгнуться в Италию (в надежде освободить римлян от присутствия остготов на Балканах), и в 489 г. Одоакр был побежден и осажден в Равенне. Навязав Одоакру договор о разделе Италии, Теодорих приказал убить своего соперника и в 493 г. основал Остготское королевство в Италии. В 497 г. он был формально признан императором Анастасием I. Новому режиму удалось достичь стабильности и мира, которого Италия не знала долгие годы. Хотя германские завоеватели были христианами-арианами и, таким образом, еретиками с точки зрения большинства византийского населения, и в первую очередь самих императоров, им удавалось поддерживать нормальные отношения со светскими и духовными властями империи.

Теодорих умер в 526 г., оставив корону своему внуку Аталариху под опекой своей дочери Амаласунты, проводившей явно проромейскую политику, включая меры по защите интересов местного населения от засилия остготской знати и постоянно сверявшей свои шаги с мнением Константинополя. Это вызвало лютую ненависть остготской верхушки, и когда Аталарих умер в 534 г., Амаласунту насильно выдали замуж за ее кузена Теодахада, ставшего соправителем государства. В 535 г. он приказал умертвить Амаласунту, дав повод Юстиниану вмешаться в итальянские дела. Твердо удерживая в руках Северную Африку, Велизарий рассматривал ее как превосходную базу своей новой операции. Летом 535 г., посадив на корабли десантный корпус численностью в 7500 человек, он отплыл из Константинополя и к концу года высадился на Сицилии, фактически не встретив никакого сопротивления. В несколько лет он овладел всей Южной Италией и в декабре 536 г. вступил в Рим. Ситуация для готов сильно осложнялась напряженностью в отношениях с франками, решившими воспользоваться сложившейся конъюнктурой. Первоначально военное счастье было на стороне ромеев, но в 539 г. император отправил евнуха Нарзеса с многочисленными подкреплениями, формально — на помощь Велизарию, а на деле — с тайным приказом следить за ним. Вследствие недоверия и разногласий ромеи впустую потеряли много времени, но после того как Нарзес был отозван, Велизарий смог наконец в 540 г. взять Равенну.

Теперь дело отвоевания Италии выглядело полностью обеспеченным, но император отозвал Велизария, поручив ему командование на персидском фронте. Новый король готов Тотила нанес ромеям ряд поражений, вернув большую часть территории и важнейшие крепости и города, потерянные к 540 г. Несмотря на возвращение в Италию Велизария в 544 г., положение дел не улучшалось. Рим пал в 546 г., был возвращен в 548 г. и снова потерян в 550 г. Тотила выгнал византийцев еще из некоторых крепостей и построил флот, с которым успешно занял Сицилию и стал всерьез угрожать Сардинии, а на противоположной стороне полуострова — Далмации. Юстиниана в то время более занимали вопросы религии и вторжение гуннов и болгар на Балканы, угрожавшее непосредственно Константинополю, но в 551 г. фортуна вновь улыбнулась ромеям. Флот готов был разгромлен имперскими адмиралами у берегов Анконы, и Сицилия была возвращена военачальником Артабаном. Юстиниан тем временем, отвергнув мирные предложения Тотилы, отправил в апреле 551 г. престарелого, но весьма искушенного генерала Нарзеса с большими силами, чтобы попробовать вернуть утраченные ромеями позиции. Осенью под прикрытием флота византийская армия высадилась в Салоне. Ее маршу на юг по венецианскому побережью препятствовали и франки, уже оккупировавшие большую часть северной Италии, и сами готы. Но Нарзес, преодолевая любое сопротивление, быстро продвигался вперед и в конце июня 552 г. около Тадины встретил армию готов, совершившую стремительный бросок на север под командованием самого Тотилы.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ТАДИНЕ (БУСТЕ ГАЛОРУМ) 551–552 ГГ

Общая численность армии Нарзеса в 552 г. составляла приблизительно от 20 000 до 25 000 человек, включая значительные силы союзников, поскольку только король Лангобардии Одуин послал на помощь империи почти 6000 бойцов. Кроме того, было около 4000 конных и пеших герулов, при их командующих Филемате и Аруте, и некоторое количество наемников, завербованных лично Нарзесом во Фракии и Иллирии. Присутствовал даже небольшой отряд персидских всадников во главе с родственником самого Великого царя.

Зная, что целью Тотилы было скорейшее изгнание византийцев со своей земли, Нарзес решил занять оборону и ждать нападения. Он выбрал позицию на возвышенности в долине маленькой реки Боно, по обеим сторонам дороги в Аппенины от Виа Фламиния, хорошо защищенную холмом на ее левом фланге, на сильно пересеченной местности, весьма затруднявшей атаку готов. Диспозиция ромеев подчеркивала выгоды их позиции. Союзники: лангобарды, герулы и гепиды, общей численностью от 9000 до 10 000 человек, были спешены и помещены в центр, на склоне холма, облегчавшего защиту. На обоих флангах стояла кавалерия, вооруженная луками и копьями. Правым флангом командовал Валериан, левый Нарзес взял на себя. Перед конницей на каждом фланге стояли по 4000 лучников. Позади левого фланга располагался резерв в 1500 всадников. Согласно Прокопию, был создан отряд быстрого реагирования из 500 человек для действий, по необходимости, как в центре, так и на флангах.

Армия Тотилы расположилась в лагере в 14 ромейских милях к югу, в местечке, которое теперь называется Фоссато. Ввиду превосходящей численности готов, Нарзес предложил начать переговоры или, по крайней мере, заключить перемирие. Тотила отклонил все предложения о переговорах и предложил через восемь дней обеим армиям сойтись решить свою судьбу в бою. Нарзес понял военную хитрость и оставил войска на позициях. Действительно, на рассвете следующего дня готы всеми силами приблизились и заняли боевое положение. Так как обойти ромеев можно было только по оврагу вокруг холма на левом фланге, Нарзес еще ночью поставил в теснину маленький, но достаточный для выполнения задачи отряд в пятьдесят бойцов. Готы, боевой порядок которых напоминал ромейский, — пехота в центре, конница на флангах, — потратили все утро, пытаясь выковырять эту занозу, организовав несколько жестоких атак. Но узость оврага и чрезвычайно пересеченная местность, при том, что готы атаковали только конницей, привела все попытки к неудаче, с минимальными потерями для ромеев. После предваряющего сражение поединка, в котором готский воин был убит, между двумя армиями выехал сам Тотила, показав несколько образцов искусства верховой езды. Скорее всего, этот цирк был задуман Тотилой, чтобы задержать начало сражения до прибытия запаздывавшего отряда в 2000 всадников. Приблизительно в полдень, однако, готы отошли в свой лагерь.

Эта ситуация должна была побудить Нарзеса преследовать отступавших, чего он не сделал в основном из-за нежелания оставлять сильную позицию, но, возможно, также из опасения, что готы заманивают его в ловушку. Согласно Прокопию, Тотила надеялся, что его отход усыпит бдительность ромеев и позволит ему застать их врасплох. Дальновидный Нарзес предвидел эту возможность, приказав солдатам обедать, не снимая доспехов и не расседлывая коней.

Когда готы вскоре внезапно возвратились, они увидели ромеев в полном боевом порядке.

Рассчитывая разгромить неприятеля, Тотила изменил диспозицию. Он сосредоточил конницу по всему фронту, с пехотой в тылу. Из описания сражения Прокопием становится ясно, что большинство армии готов составляла кавалерия, а пехота, если вообще состояла из регулярных войск, а не из рекрутированных крестьян, оценивалась невысоко, или считалась ненадежной. Намного эффективнее было бы, например, атаковать лощину на левом фланге ромеев пехотой, а не конницей. Разгадав намерение неприятеля прорвать его центр, Нарзес разместил лучников на каждом фланге повыше на холме, откуда они, вне непосредственной досягаемости готов, готовились встретить их лавиной стрел.

Само сражение не могло продолжаться долго. Тотила приказал всем своим воинам биться только копьями, и, казалось, неудержимая лавина, не обращая внимания на потери от лучников, ринулась вперед против ромейского центра. Но хорошо организованные копьеносцы выдержали натиск, и после короткой схватки готы стали подавать назад. Не ясно, ударили ли в этот момент отряды ромейской конницы на флангах, но Нарзес отдал приказ об общем наступлении. Готы не имели никакого шанса перегруппироваться и в беспорядке бросились бежать. Вместо того чтобы отступить под прикрытие своей пехоты, потерявшая управление конница наехала прямо на нее, сея панику и вызывая жертвы среди своих. Теперь вся армия ударилась в бегство, неумолимо преследуемая ромейскими конниками, беспощадно рубившими всех, кого могли догнать. Прокопий говорит о 6000 жертв, включая самого короля. Ромеи добились громкой победы.

Одну из самых важных причин превосходства византийской армии Прокопий видит в воинской дисциплине, которой ромейские военачальники подчинили и разношерстные силы союзников. Она играла существенную роль в установлении византийской гегемонии в VI в. и после, благоприятно сказываясь не только в столкновениях с «варварами», но и с такими противниками империи, как персы, имевшими намного лучшую военную администрацию и организацию. Подобный вывод очевиден в свете следующего сражения, которое мы рассмотрим: битва Нарзеса с франками в Италии.

СРАЖЕНИЕ НА РЕКЕ КАЗИЛИНЕ (ВОЛТУРНЕ) В 554 Г

Тотила умер от ран, полученных при Тадине, и во главе оставшихся сил остготов встал его преемник Теяс. Но и он был вскоре убит в сражении с Нарзесом, и казалось, что война в Италии наконец закончилась. Однако франкский король Теодибальд, не пришедший на помощь Тотиле в нужный час, теперь приказал двум вождям алеманов, Леотару и Бутилину, вторгнуться в Италию, захватить побольше добычи и, по мере возможности, помочь готам, многие из которых присоединились к ним в надежде одолеть Нарзеса и изменить ситуацию к лучшему.

Вожди вступили в долину реки По в начале июня 553 г. Оценка их армии современниками в 75 000 человек, несомненно, очень преувеличена. Нарзес отрядил значительные силы во главе с лучшими генералами в область Эмилию с приказом сдерживать франкско-алеманские полчища и выиграть время. Но разгром союзных ромеям герулов при Парме и отсутствие снабжения вынудили византийцев поспешно отойти к Фаэнце. Нарзес тем временем заставил капитулировать Лукку, отвлекавшую на себя часть его армии, и еще очень кстати пришлось решение брата Теяса, Алиджерна, командовавшего кумами, не поддерживать франков, а предложить свою службу византийскому императору. Тем не менее, ввиду поражения при Парме, Нарзес решил отойти на зимние квартиры.

Это было правильное решение. Объединенные франкско-алеманские армии без сопротивления проникли в центральную Италию, предавая все вокруг огню и мечу, но в Самниуме они решили разделиться. Бутилин продолжал свой марш к Кампании и Лукании, а Леотар через Апулию и Калабрию дошел до Отранто. Летом 554 г. Леотар приказал возвращаться, увозя огромную добычу, большая часть которой была потеряна в результате засады, устроенной ромейским полководцем Пизаро. Едва достигнув Франкской Венетии, половина армии, включая самого Леотара, умерла от разразившейся эпидемии. Оставшиеся побрели домой, уже не представляя никакой опасности. Напротив, войска Бутилина, хотя и были затронуты болезнью — вероятно, дизентерией, — продолжали наступление и дошли до Рима, где находилась главная квартира Нарзеса. Пользуясь ситуацией во франкском лагере, Нарзес продолжал уклоняться от сражения до осени 554 г., когда он почувствовал, что его солдаты, включая и варварских союзников, готовы к бою. Две армии сошлись около Капуи на берегах Казилина (совр. Волтурна).

У Нарзеса было приблизительно 18 000 солдат, включая ромейских лучников и тяжелую пехоту, и значительные силы герулов при их собственных командирах. Франков, возможно, было столько же (хотя Агафий говорит о 30 000, числе, уменьшившемся в результате болезней и дезертирства). Они стояли лагерем прямо на берегу реки, прикрываясь этой естественной преградой и отгородившись с суши линией многочисленных телег и возов, врыв колеса в землю по самые оси. Мост на реке, недалеко от входа в лагерь, был защищен деревянной башней, с гарнизоном, призванным отбить любое нападение и при необходимости обеспечить отход. При отсутствии ромеев на франкской стороне Бутилин беспрепятственно мог обеспечивать свою армию поставками из близлежащих деревень.

Как только Нарзес приблизился к франкскому лагерю, он постарался пресечь всякое снабжение неприятеля, отправив отряд конницы во главе с армянским офицером по имени Канаранг перехватывать вражеских фуражиров.

Канаранг захватил несколько подвод с сеном, подогнал их к сторожевой башне у моста и поджег. Гарнизон едва сумел выскочить из пламени и унести ноги.

Этот подвиг стал прелюдией к сражению. Франки немедленно вышли из лагеря и стали выстраиваться в боевой порядок. Нарзес также приказал покинуть лагерь и построиться согласно давно отработанному маневру. Однако не все пошло согласно плану. Один из герульских вождей в гневе на незначительный проступок убил слугу, и когда об этом доложили командующему, убийца был приведен на суд. Согласно Агафию, Нарзес опасался дурного знамения и чувствовал себя обязанным наказать виновного. Так как последний не раскаялся, утверждая, что хозяин вправе поступать со своими рабами как вздумается, Нарзес приказал его немедленно казнить. В ответ герулы отказались продолжать развертывание, так что византийцам предстояло обходиться без них. В конце концов, вождь герулов Синдуал убедил соотечественников присоединиться к главной армии и попросил Нарзеса задержать развертывание, пока его люди не будут готовы. Нарзес отказался, но зарезервировал за герулами позиции в центре ромейской линии.

Построение византийцев было традиционным, с конницей, вооруженной копьями, луками и щитами на обоих флангах. Тяжеловооруженные всадники имели кольчуги и более длинные пики. Сам Нарзес принял командование правым крылом. На левом конница была скрыта в лесу с приказом оставаться в засаде, пока не появится возможность атаковать вражескую пехоту во фланг. Ромейский центр состоял полностью из пехоты. Впереди стояли лучники, позади них — копьеносцы. Этот классический боевой порядок ромеев еще в V в. описал военный теоретик Вегеций. Герулы должны были встать в центре этой линии, позади копьеносцев.

Стимул нападению франков дали сообщения двух герульских дезертиров, что сами герулы не примут участия в битве и что дух ромеев от этого сильно упал. Ободренные этим известием франки быстро приняли типичное германское построение, известное как свинья, или клин, составленный из двух глубоких колонн, сходившихся в голове. Свинья таким образом представляла собой узкий фронт, защищенный стеной щитов и предназначенный для тарана насквозь вражеской линии и захода ей в тыл.

По ходу боя варварский клин достиг цели, смог пробиться сквозь ромейскую линию и даже потрепать расположенные позади резервы. Вырвавшись на простор, отдельные группы франков просочились вплоть до ромейского лагеря; но большинство было связано боем с войсками ромейского центра, который они сумели потеснить. На этом успехи варваров закончились. В то время как вся ромейская пехота вступила в бой с подошедшим основанием клина, Нарзес приказал коннице на флангах выехать из-за рядов пехоты, чтобы атаковать с тыла прорвавшуюся голову вражеского клина, осыпав неприятеля градом стрел. Франки попали под обстрел с флангов и с тыла, а с фронта на них яростно навалились подошедшие герулы.

Потери от прицельной стрельбы из луков были очень серьезны и вызывали большое замешательство, поскольку франки не могли в пылу схватки точно определить, откуда летели стрелы. Голова клина скоро рассеялась, и бегущие франки бросились вдоль тылов главной ромейской линии к реке, где некоторые утонули, а остальные были перебиты или захвачены в плен. Главные силы герулов прочно закрыли брешь, пробитую в ромейской линии, а конница начала охват основания клина. Хотя у нас нет явных подтверждений, но части, скрытые в засаде в лесу, были почти наверняка задействованы в охвате. Агафий свидетельствует, что франки очень быстро были полностью окружены — ситуация наиболее вероятная, если ромейская конница вышла из засады и напала на них с тыла. Бутилин не имел никаких резервов. Когда его войска были сбиты в бесформенную массу, он потерял управление и возможность влиять на ход сражения. Вскоре франки прекратили организованное сопротивление, а поскольку бежать им было некуда, началась страшная резня. Согласно Агафию, только пять варваров сумели вырваться! Даже если это явное преуменьшение, налицо не просто разгром, но и полное истребление неприятеля. Нарзес добился блестящей победы и доказал правильность своей стратегии, направленной на выигрыш времени и уклонение от боя с объединенными силами варваров.

Сражение при Казилине подтверждает тот факт, что хорошо организованная и управляемая пехота, должным образом поддержанная конницей, была все еще важной и очень эффективной силой в ромейских армиях того времени. Также очевидно, что воинская дисциплина играла решающую роль, и именно ее ослабление, а не эволюция тактики неприятелей, была реальной причиной многих неудач ромеев. Вообще, битвы времен Юстиниана, описанные Прокопием и Агафием, демонстрируют, что пехота в то время оставалась главным родом войск, а конница играла все более и более важную и зачастую универсальную роль и, как имело место при Тадине, могла даже заменить пехоту на поле боя. Дальнейшие события конца VI в. подтвердили эту тенденцию.

ПОСЛЕ ЮСТИНИАНА: КОНЕЦ VI И VII СТОЛЕТИЙ. УСИЛЕНИЕ ИСЛАМА

РАЗВИТИЕ ТАКТИЧЕСКОГО И СТРАТЕГИЧЕСКОГО ИСКУССТВА

Главная особенность тактики этого периода уже исследована в предыдущей главе, а именно усиление значения конницы. В военный трактат конца VI в., так называемый Стратегикон, входит детальное описание вооружения, оснащения и обучения кавалерийских частей, так же как и тактики ведения боевых действий при ограниченной поддержке пехоты. В то время как пехота ни в коем случае не игнорируется, ясно, что автор пишет для командиров соединений конницы. Кроме этого общего изменения тенденции, других особых перемен не наблюдалось. Одно важное новшество — введение стремян — почти наверняка заимствовано у тюрок-аваров.

Главная стратегическая проблема, с которой столкнулись преемники Юстиниана, состояла в том, что в конце его царствования, как прямое следствие военных успехов и расширения империи, войска были разбросаны на огромной территории. Полевые армии должны были распылять силы для защиты протяженных участков границы, отражать внезапные набеги и подавлять волнения во внутренних областях. Они все же были способны сохранять целостность имперских границ и восстанавливать их в случаях нарушений — вплоть до самого краха оборонительной системы империи в первые годы царствования Ираклия. Объяснение этому кроется в эффективной и отлично скоординированной системе тыловой поддержки, которой ромейское государство придавало особое значение, в компетентности командования и воинской дисциплине. Благоприятно для Византии сказывалось отсутствие стратегической координации и относительно ограниченная численность неприятельских сил. Ромейская стратегия ведения кампании сместила акцент на тактику сдерживания — выигрывая время, лишая врага запасов продовольствия и фуража для лошадей, разжигая недовольство среди его солдат, что было особенно важно в условиях ограничения ресурсов и перенапряжения экономики. Сила оружия дополнялась дипломатией и, конечно, подкупом неприятельских вождей.

Нужно отдавать себе отчет, что «граница» — социально-политическая условность. Ромеи видели в ней разграничительную черту, делившую мир на «их» и «наш»; но археология позднего византийского периода на Балканах и на Востоке показала ее отвлеченность. Есть множество свидетельств, что «варвары» хорошо освоились на ромейской территории Балкан в конце VI столетия. В поисках продовольствия и фуража они небольшими группами проникали на территорию империи и шантажировали местные общины, навязывая им свою «защиту». При появлении имперских отрядов эти группы бесследно растворялись, и успех правительства в борьбе с ними зачастую показывался лишь в отчетности. Постепенно ситуация свелась к тому, что имперское присутствие в тех местах стало лишь номинальным. Таким образом, хотя Дунай являлся именно «границей», к концу VII столетия большая часть внутренних районов Балкан была уже полностью вне досягаемости имперской администрации.

В областях, наиболее затронутых подобным явлением, регулярное разрушение экономической деятельности вело к депопуляции и отказу от земледелия, так что в итоге армия не могла себя прокормить. Это уже имело место в северной Фракии в конце V в., заставив императора Анастасия предпринять специальные меры. В той же степени ситуация проявлялась в Мезии и Скифии в годы царствования Юстиниана. Частичным решением проблемы стало учреждение квестуры, специальной команды, призванной навести порядок в тылу Дунайской армии и войсках на побережье Эгейского моря.

Основы византийской стратегии оставались неизменными с конца царствования Юстиниана до середины царствования Ираклия, то есть до 620 г., с двумя исключениями: в Италии и Африке появились новые армейские управления, «экзархаты»: первый — со штабом в Равенне, второй — со штабом в Карфагене. Эти командования объединяли военную и гражданскую власть в руках одного должностного лица и представляли собой ответ на постоянные угрозы: в Италии — вторжение лангобардов в 568 г. и их последующее усиление в долине реки По и в центральных областях полуострова; в Африке — непрерывные набеги берберских племен на прибрежную равнину, на северные африканские провинции.

Дальнейшие изменения имели место в царствование Ираклия. Две имперские полевые армии во Фракии и в Вифинии были объединены. Два управления магистров милитум на Востоке и в Армении продолжали существовать, как и магистра милитум во Фракии, все три позднее были вовлечены в борьбу с арабами в 630 г., но управление магистра милитум в Иллирии исчезает. Стройная система отчетности свидетельствует, что этот корпус был разбит, а уцелевшие солдаты вошли в другие полевые армии. Таков был результат занятия в период 610–630 гг. большей части центра и севера балканского региона славянскими поселенцами под общей гегемонией аваров.

К концу Персидских войн 628–629 гг. и экзархаты, и квестура, и упразднение армии в Иллирии представляли собою общий фон более или менее неизменной стратегии. Возвращение к политике союзов с арабскими племенами на восточной границе, наряду с восстановлением системы лимитаней и пограничных гарнизонов, свидетельствует о неизменности региональной структуры командования в 630–640 гг., вплоть до времени царствования Ираклия.

ОСАДНЫЕ ВОЙНЫ В ВИЗАНТИЙСКИЙ ПЕРИОД

Искусство защиты крепостей и городов от нападения и осада вражеских цитаделей являлось важным аспектом византийской военной науки. Еще от эллинистических и римских авторов была унаследована сложная наука, воплощенная в трактатах по общей тактике и в нескольких специальных работах, посвященных ведению осад. Потребность прикрывать и защищать свои города и необходимость захватывать неприятельские крепости расценивалась как фундаментальный элемент имперской стратегии в долгосрочной перспективе и как практический навык ведения боевых действий.

Все же, несмотря на древнюю традицию, в которой византийцы искали руководство к действию, ведение ими осадной войны не было особенно изощренным. В теории и иногда на практике главная роль отводилась осадным приспособлениям и механическим устройствам. Осадный парк Мануила I в его походе 1176 г., должно быть, включал много различных машин и материалов для их монтажа, хотя до нас дошли очень скудные свидетельства о самих агрегатах. Средневековые тексты вообще редко дают детальную информацию, а их технический словарь имеет обыкновение описывать все осадные орудия как катапульты, что часто путает историков.

Практика византийских осад основывается на проверенных методах: сокращение ресурсов крепости или города путем отсечения от поставок продовольствия и боеприпасов, использование психологических методов, чтобы убедить гарнизон сдаться, подрыв стены или башни, чтобы взять город штурмом. Если позволяло время, лучше было морить врага голодом и таким образом свести к минимуму собственные потери, чем организовывать штурм, который унесет много жизней и средств и может еще кончиться неудачей. По тем же принципам обороноспособность крепости основывалась на полном обеспечении гарнизона всем необходимым, в первую очередь питьевой водой.

Различные тактические руководства подчеркивают преимущества косвенного, а не прямого воздействия на врага. Очень рекомендовалось выманить врага из укреплений или запугать и деморализовать осажденное население. Разжигание разногласий в осажденном городе, особенно среди вражеских солдат, расценивалось как особенно эффективное средство. Ромейские командующие зачастую успешно провоцировали неприятельские гарнизоны на вылазки и заставляли их вести бой в чистом поле, но удивительно, что есть несколько примеров, когда командиры византийских гарнизонов попадались на ту же самую удочку.

Только когда все военные хитрости были испробованы и потерпели неудачу, или когда командующий осадными силами не имел выбора — ввиду, например, подхода неприятельской армии на помощь осажденным, тактические руководства рекомендовали прямой штурм. Но далеко не все военачальники на него решались.

Среди известных способов осадных работ наиболее эффективными были подкопы. Сначала рыли туннели под стены вражеской крепости, потом заполняли их горючим веществом и, когда другие приготовления были закончены, поджигали. Огонь уничтожал деревянные крепления, туннель обрушивался вместе с секцией стены или башни, и образовывался пролом. Минирование могло столкнуться с контрминированием; яркий пример тому был найден в ходе раскопок крепости Дура-Европос на Евфрате, взятой Сасанидами в 256 г. Здесь подведение мины столкнулось с контрминой. Археологи обнаружили скелеты солдат обеих сторон, погибших на месте, — мрачное свидетельство природы осадной войны в период поздней империи. И византийские, и арабские историки сходятся в том, что подкоп был основным способом взятия крепостей, с другой стороны, свидетельства современников отражают и более простые подходы. Одна византийская крепость была взята военной хитростью. Болгарский царь Самуил приказал пяти солдатам, переодетым мастеровыми, проникнуть в крепость, спрятав под плащами топоры. Оказавшись внутри, они быстро вывели из строя закрывающий ворота механизм. Болгары всеми силами бросились на приступ и опередили не успевших забаррикадироваться ромеев.

Один из наиболее способных и успешных полководцев Василия II Никифор Увран, в своем труде по тактике, написанном в конце X в., отмечает, что именно ведение подкопов под стены города, а не использование сложных машин и осадных механизмов было основным средством взятия вражеских цитаделей. Но это касается ведения осад на уровне командующих полевыми армиями. При подготовке к осаде крепости как части стратегического плана кампании, по имеющимся письменным источникам, осадные машины выходят на первый план. К началу XII в. византийские армии уже используют огромные осадные парки, включая большие деревянные башни с таранами и катапультами или баллистами различных типов. Вообще-то к описанию техники византийскими трактатами или к упоминанию о ней в хрониках нужно относиться очень осторожно. Византийские авторы зачастую просто переписывали древних историков. Например, Лев Диакон, повествуя о взятии мусульманской цитадели Канди на Крите, случившемся в X в., дословно переписал историю одной осады VI столетия у Агафия. Но метательные машины действительно широко использовались не только при взятии крепостей, но и в полевых сражениях, где хорошо зарекомендовали себя маленькие баллисты натяжного действия, установленные на телеги.

Общий вид византийских метательных машин остается неясным. Из свидетельств современников мы ничего не узнаем ни об их конструкции, ни о принципе действия спускового механизма. С другой стороны, есть все основания предполагать, что использование скручивающих механизмов прекратилось к началу VI в., вызвав к жизни более простые и легкие в обслуживании машины натяжного действия. Документ 950–960 гг. включает в список оборудования, использованного при высадке на Крит в 949 г., большие и маленькие, стационарные и ручные баллисты, то есть натяжные механизмы (действующие по принципу арбалета), которые в зависимости от назначения могли метать как стрелы, так и камни. Ромейские армии также имели на вооружении натягиваемый вручную требушет, позаимствованный через аваров из Китая в конце VI в. и использовавшийся в Византии и арабском мире до XII столетия, когда появился намного более мощный аналог.

С конца VII до самого XII в., особенно на море, византийцы наводили ужас на неприятелей своим страшным «греческим огнем». Этот ранний тип напалма состоял из сырой нефти (привезенной с Кавказа или из южнорусской степи, куда византийцы имели постоянный доступ). Пламя вырывалось из труб, установленных на носу или на корме больших военных кораблей имперского флота. Это было очень эффективное оружие при попадании в цель, но и само по себе оно хорошо работало как средство устрашения. В начале X в. появилась сухопутная версия «греческого огня», описанная в арабских летописях. Момент выброса пламени был, вероятно, столь же опасен для византийцев, сколь и для их врагов, но принцип действия остается неясным. В то время зажигательные снаряды были стандартным орудием войны и широко использовались и в древности, и в Средневековье. Все же эти прообразы огнеметов были оружием совсем иного рода, чем горшки с горючей смесью, забрасываемые посредством катапульт, огненные стрелы и т. д. Хотя арабы даже создали специальные подразделения, вооруженные аналогом «греческого огня», они не смогли успешно копировать это специфическое устройство.

Осадные башни часто использовались, когда нужно было взять штурмом сильно укрепленную цитадель. Но многие из крепостей и городов, которые планировалось штурмовать, находились среди такого ландшафта, что орудия этого типа были малоэффективны или просто бесполезны. Там же, где позволяли условия местности, их применяли очень широко. Например, в VI в. при осаде Амиды ромеями в 503 г. и при осаде Мартирополиса персами в 530 г. Авары для штурма Константинополя в 626 г. построили двенадцать высоких осадных башен. Рукописи XI столетия часто упоминают осадные башни, с которых полыхал «греческий огонь». Робер ГЪскар построил такую для осады Диррахия в 1081 г., а немного ранее Алексей I применил их при штурме Кастории.

Другими осадными орудиями были тараны. Легкие представляли собой переносные строения с крутой крышей и несколькими входами. Они различались по размеру и служили защитой для воинов. Более тяжелые колесные тараны, или «черепахи», могли использоваться только там, где позволял рельеф местности, и были слишком тяжелы при транспортировке. Это были деревянные срубы, защищенные от огня вымоченными в воде овчинами. Им не страшны были не только стрелы и копья осажденных, но и камни, сбрасываемые со стен. Размер и вес самого тарана определялся размером «черепахи», в которой он был закреплен. Эта важнейшая часть осадного парка применялась только против наиболее защищенных цитаделей.

Ход и продолжительность осады зависели от многих факторов. Кроме времени года и погодных условий, которые влияли на обеспечение армии съестными припасами, водой и фуражом, важную роль играл ландшафт вокруг крепости или города. Многие византийские крепости были возведены на кручах или в такой местности, пересечь которую войска неприятеля могли с трудом и только в пешем строю. Если подобные цитадели переходили из рук в руки, то это почти всегда было в результате голода или психологического воздействия на гарнизон и очень редко — бомбардировки и успешного штурма. Приступом брались крепости, расположенные в низинах или на относительно ровной поверхности с двумя или более путями подхода. Города-крепости Манзикерт и Клиат в восточной Анатолии доступны, по крайней мере, с двух сторон, и именно оттуда армии Романа IV в 1071 г. и Мануила I в 1176 г. подтащили к ним свои громоздкие осадные парки. К крепости Аморион колесные осадные машины могли приблизиться по нескольким направлениям, хотя и в неблагоприятных условиях.

Прежде всего, требовалось должным образом установить метательные орудия, иначе от них не будет толку. Чаще всего применялось строительство земляных валов, укрепляемых древесиной, на которые затаскивались осадные машины. Такие валы позднего ромейского периода упоминаются во многих письменных источниках, и их существование подтверждено археологическими раскопками. Возле крепости Дура-Европос все еще стоит такой вал времен Сасанидов, построенный из утрамбованной земли и кирпича, с путями подъезда для колесных осадных орудий. Интересно, что он даже возвышается над стенами, против которых был построен. Возведение подобного вала описано византийским автором XI столетия при осаде крепости Морея, в ходе войн Василия II с болгарами. Но и против таких инженерных сооружений имелись контрмеры. Во время осады Амида персами в 502–503 гг. ромейские солдаты вырыли подкоп под персидский вал и обрушили его. При уже упомянутой осаде Морей болгары также подкопались под вражескую насыпь и подожгли ее деревянные опоры, вызвав обвал.

Свидетельства того периода рассказывают о многих успешных и неудачных осадах, проводимых ромейскими полководцами. Как первая стадия, рассматривалась полная изоляция неприятельской крепости или города, с прекращением всех поставок. При этом всячески старались увеличить запасы в собственном лагере. Неудачи Василия I под стенами Тефрика и Мелитены объясняются тем, что гарнизон был предупрежден о ромейском нападении и хорошо запасся всем необходимым и, кроме того, располагал источниками воды. А византийская армия, напротив, вскоре исчерпала все ресурсы, разорив окрестности, чтобы прокормиться. Осада Тарсоса в 883 г. не удалась, потому что неопытный и небрежный командующий пренебрег укреплением и защитой собственного лагеря, не выставив даже надлежащего охранения, так что в итоге осажденная армия захватила ромеев врасплох и нанесла им серьезное поражение. Та же печальная история приключилась с полководцем, отвечавшим за контрнаступление против арабов на Крите, потерянном византийцами в 820 г. Победив неприятеля в поле и заставив его запереться в крепости, он полностью утратил бдительность. Арабская армия ночью внезапно напала и разгромила византийцев, преждевременно праздновавших победу. История знает много подобных случаев.

ВОЙНЫ НА ВОСТОКЕ

В 572 г. вялотекущий конфликт в ромейско-персидских отношениях вновь разразился войной, а ведь только в 562 г. Юстиниан и Хусру заключили «вечный мир», по которому ромейская сторона обязалась регулярно выплачивать Персии существенную сумму золотом. «Субсидии», как их эвфемистически называли, выплачивались в течение первых десяти лет, но никто не желал и далее придерживаться договоренности. Византийцы чувствовали себя униженными, а персы не желали и слышать об уступках. Византийские претензии на Кавказе были встречены персидскими требованиями субсидий для их арабских союзников, Лакхмидов. Ситуация вышла из-под контроля, когда персы вторглись в Йемен, который был занят дружественным Византии королем Абиссинии. Шейх химьяритов обратился к персидскому царю за помощью, и тот повелел выгнать абиссинцев и восстановить власть химьяритского шейха. Персидский командующий, или марзбан, Саиф возглавил экспедицию, которая вскоре превратилась в полномасштабную интервенцию. Это было уже слишком для местной династии, которая теперь обратилась в Константинополь. В то же самое время правители Армении от имени всего христианского населения умоляли императора Юстина защитить их от персов. Юстин согласился встать на защиту единоверцев. На резкий протест Хусру он ответил, что не может игнорировать обращение братьев-христиан.

В значительной степени на возобновление военных действий повлияло появление на исторической сцене тюркских племен, которые заменили гуннов в качестве хозяев центральной и западной степи и оказались смертельными врагами персов. Действительно, персы отравили тюркских послов, прибывших на переговоры по торговле шелком. Разгневанный хан отправил посольство в Константинополь, где оно нашло самый радушный прием. Хотя персы попытались подстеречь ромейских послов на пути в степную ставку тюркского хана, те благополучно прибыли, и договор был заключен. Ромеям он был выгоден, поскольку тюрки теперь могли угрожать и персам — через Кавказ, — и аварам, ставшим главной проблемой Византии на Дунае. В свою очередь, хан надеялся, что ромеи надолго отвлекут персов от его шелковых караванных путей.

В 572 г. Юстин отказался выплатить субсидии, гарантирующие мир с Персией. Война началась с незначительных, но успешных ромейских набегов на Арзанен, на что Сасанидская империя ответила мощным вторжением в Сирию, стоившем ромеям огромных жертв, а потеря Дары в 574 г. стала для них настоящим стратегическим бедствием. Трудности, вызванные аварскими набегами на Дунае, и тяжелая болезнь императора сковывали руки ромеям и способствовали затишью на месопотамском фронте в 576–578 гг.

В Армении византийские армии действовали более успешно. Военачальник Юстиниан около города Мелитена в 576 г. разбил самого Царя царей и захватил огромную добычу. Однако разногласия и интриги в штабе ромеев позволили Хусру организовать карательную экспедицию непосредственно против Мелитена. Несчастный город был взят штурмом и разграблен. После этого царь обрушился на главные силы ромеев, но был снова жестоко разбит. В 577 г. персы смогли взять реванш, нанеся внезапным ударом поражение ромейской армии в Армении. В следующем году византийцы под командованием Маврикия (впоследствии императора) смогли добиться некоторого равновесия. Смерть Хусру в 579 г. и вступление на престол его сына Гормизда подразумевали отклонение любого предложения мира. Война продолжалась. В 581 г. ромеи добились блестящей победы в битве при Константине в Осроне. Характер военных действий не изменился и впоследствии: ромейские победы чередовались с персидскими контратаками, успеху которых способствовала несогласованность в действиях византийских генералов и упадок дисциплины в их войсках. Описания сражений нам известны только от Феофилакта Симокатты, писавшего в начале царствования Ираклия (610–641), но они типичны для хода военных действий между персидскими и ромейскими армиями на восточном фронте.

СРАЖЕНИЕ ПРИ СОЛАХОНЕ В 586 Г

Весной 586 г. ромейский командующий Филиппик, пользуясь стратегически выгодной ситуацией, отклонил персидские предложения о мирных переговорах. Продвинувшись на юг от Амиды до Тель-Беша (Бибаса) на берегу реки Зерган (Арзамон), он переправился на восточный берег, прошел еще приблизительно 15 км и разбил лагерь в нагорье Тур Абдин, прикрыв свой левый фланг горой Изалой. Единственная дорога на запад к реке была перерезана.

Ближайшим источником воды в этой местности являлась река Бурон, на ней стояла крепость Дара, от которой персы отрывались в случае своего наступления. Если в этой ситуации им не удавалось прорваться к реке Арзамон, разбив ромеев, положение их оказывалось стратегически проиграно. Правильно оценивая обстановку, Филиппик со дня на день ждал атаки (см. карту 5).

Персидский командующий Кардариган («Черный Сокол») так полагался на свое численное превосходство, что нагрузил верблюдов наряду с бурдюками с водой огромным количеством колодок для пленных! Персы надвигались со стороны Дары, но из показаний языков, взятых арабскими союзниками ромеев, Филиппик был отлично информирован о силах и передвижениях неприятеля. Свой лагерь ромеи разбили в среду. В субботу, подозревая, что персы не изменят своей традиции нападать в воскресные и праздничные дни, Филиппик усилил караулы и приказал повысить бдительность. Разведка доложила, что атаку врага нужно ждать с рассветом. Хотя состав армий точно не установлен, можно предположить, что обе почти целиком состояли из конницы. Ромеи и союзные арабские отряды под командованием собственных вождей были вооружены копьями и луками. Персы имели сходное вооружение. Обе стороны располагали отрядами латников.

Филиппик расположил свои войска на склоне холма в равнине Солахон, и неприятелю, чтобы сблизиться, нужно было преодолеть подъем. Левый фланг ромеев надежно защищала крутая гора. Войска, как обычно, разделили на три части. Левым крылом командовал Элифреда, комендант гарнизона Эмесы, вместе с гунном Апсиком, начальником конных лучников. Центр был поручен Ираклию (позднее экзарху Карфагена и отцу императора Ираклия), на правом фланге встал Виталий. Сам Филиппик сначала расположился в центре, но был убежден своим штабом переместиться в тыл, во главе маленького резерва. С господствующей возвышенности он мог наблюдать за ходом боя.

В аналогичном порядке построились персы. Центр взял на себя Кардариган, поручив левый фланг своему племяннику Афраатесу, а правый — Мебоду. Приблизившись к ромейским позициям, персы ненадолго остановились, только чтобы отделить обоз и построиться в боевой порядок. Потом они яростно бросились вперед, стреляя прямо с седла. Византийцы ответили лавиной стрел, а когда неприятель приблизился, бросились в контратаку. На правом фланге Виталий так умело ввел в бой свою тяжелую конницу, что сумел врубиться в персидскую линию, прорвать ее и частично рассеять, частично отбросить влево, позади войск персидского центра. Тут внимание ромеев привлек беззащитный обоз, и большинство солдат бросилось грабить, не обращая никакого внимания на приказы командиров. Если бы персидский командующий сумел использовать эту ситуацию, чаша весов, возможно, качнулась бы в другую сторону. Но Филиппик сразу увидел, в чем дело, и, передав свой шлем одному из офицеров личного конвоя, приказал вернуть солдат в строй любой ценой. Уловка удалась. Распознав шлем командующего, воины снова сплотились для боя.

В центре тем временем Кардариган успел перегруппировать свои части, и под массированным напором ромейская линия начала отступать. В критическую минуту боя Филиппик приказал воинам в центре спешиться и, создав стену из щитов и ощетинившись копьями, остановить вражескую конницу в пешем строю. Что случилось непосредственно за этим, остается неясным, но кажется, что приказ стрелять в персидских лошадей вызвал поворот в ходе сражения. Положение в центре стабилизировалось, а на левом фланге Элифред успешно отразил натиск и перешел в контрнаступление. Противостоящие ему части смешались и бросились назад. Началось беспорядочное бегство. Конница ромейского левого крыла преследовала неприятеля до самой Дары, добрых двенадцать миль. Разбитые на обоих флангах персы дрогнули, и тут вернувшиеся под знамена ромейские всадники правого крыла начали заезжать им в тыл. С этого момента большая часть персидской армии думала только о том, как унести ноги. Лишь один отряд во главе с Кардариганом оседлал крутой горный отрог и, несмотря на полное окружение и отсутствие воды, оказал такое отчаянное сопротивление, что ромеи в конце концов оставили его в покое.

Полное истребление персидской армии явилось результатом не только поражения и преследования ромеями. Перед началом битвы Кардариган приказал уничтожить все запасы воды, чтобы заставить своих солдат яростнее рваться к Арзамону. Феофилакт сообщает об огромном количестве умерших от жажды или от судорог в животе и желудочной инфекции, появившейся оттого, что солдаты жадно припадали к каждой луже. На отряд Кардаригана махнули рукой после трех или четырех дней боев, так как ромеи не знали о присутствии там командующего, но больше тысячи воинов, согласно Феофилакту, были убиты или пойманы при попытке спастись. Сам Кардариган должен благодарить судьбу, что не разделил их участь.

Сражение, вероятно, продолжалось немногим более получаса и наглядно проиллюстрировало превосходство военной организации над многочисленностью неприятеля. Оно также послужило примером мобильного ведения войны конницей, характерным для большей части кампаний на восточном фронте в VI в., и стимулом формирования новых кавалерийских частей в византийской армии этого периода.

ИСЛАМСКИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

Поражение на реке Ярмук в 636 г. положило конец серьезному сопротивлению византийцев в Сирии, длившемуся два предыдущих года. Арабское проникновение в Сирию началось в конце 633 — начале 634 г. В феврале и июле 634 г. имперские силы сражались и были побеждены мусульманами в Палестине — в районе Газы, и в Айнадаине, на севере.

В конце лета 635 г. пал Скифополис (Пелла), а потом пришла очередь Дамаска и Эмесы. Византийская оборона во всем регионе была разорвана в клочья. Из последних сил император Ираклий двинул в поход объединенные войска полевых армий Востока и Армении под командованием своего брата Феодора и армянского военачальника Вахана, приказав им организовать контрнаступление. Перед лицом этих сил арабы эвакуировали Дамаск и Эмесу и отошли к югу. Продвинувшись вслед за ними через долину Бекаа, имперские силы расположились около города Кисвы, вынуждая арабов отойти к Дере, где они заняли сильную оборонительную позицию, простирающуюся до Дайар Аюба. Несколько месяцев прошло в маневрировании и мелких стычках с переменным успехом. Стратегия византийского командования, заключавшаяся в затягивании военных действий в надежде, что в войске арабов возникнет недовольство, или вспыхнут болезни, или сами кочевники уйдут искать добычи в другом месте, — обернулась бумерангом. Для начала местные гражданские власти очень неохотно сотрудничали в поставках съестных припасов, а потом дело дошло до открытых столкновений между имперскими отрядами и местными жителями. Особенно острая ситуация сложилась вокруг Дамаска. Дальше — больше: возникли серьезные разногласия между командующими. Источники сообщают, что армянского военачальника Вахана его солдаты провозгласили императором. Вероятно, это позднейший домысел историков с целью оправдать случившееся несчастье, действительной причиной которого было отсутствие единоначалия, падение воинской дисциплины, плохая организация взаимодействия и связи и ряд тактических ошибок византийских полководцев. Противостояние продолжалось несколько недель и завершилось генеральным сражением в середине августа. После трех дней маневрирования и локальных схваток на фронте от селения Джабия до долины реки Ярмук арабская конница, под прикрытием песчаной бури, прорвала центр византийских войск и охватила их с флангов. 20 августа все было кончено. Лучшие войска империи искали спасения в бегстве. Большинство погибло в ходе преследования, не сумев далеко уйти по пересеченной местности. Те, кто остались на позициях, легли на месте все до одного. Это был подлинный триумф мусульманской армии, покончившей с имперскими полевыми войсками на всем театре военных действий. Дамаск тут же был взят обратно, и император, получив известия о разгроме, приказал эвакуировать все провинции, подвергшиеся нападению. Оставшимся войскам было приказано сосредоточиться на обороне и избегать открытого сражения. Эхо этой битвы как громом поразило весь ромейский мир. Пятьдесят лет спустя палестинский монах Анастасий Синая написал, что это сражение предопределило арабское завоевание Сирии и Палестины, после которого любая попытка вернуть их под власть империи была обречена.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ДЖАБИЯ-ГАБИТА И НА РЕКЕ ЯРМУК В 636 Г

Битва произошла возле селения Габита или Джабия на восточных склонах Голанских высот, приблизительно в трех милях к северо-востоку от современного городка Нава. Джабия была важной базой и лагерной стоянкой для Гассанидов, конфедерации христианских арабских племен, которые долго были оплотом Византии на Востоке, действуя в составе ромейских армий против Сасанидов и их арабских союзников и охраняя безопасность границ восточных провинций, особенно Палестины.

Джабия с ее богатыми пастбищами, обеспечивавшими фураж и продовольствие, служила отличной базой для ведения военных действий. Ее положение было стратегически важно, поскольку отсюда контролировалась не только дорога из Дамаска на юг, но и близлежащая местность на юг и на восток. Понятно, почему обе стороны стремились овладеть этим пунктом. Приблизившись с северо-запада, имперские войска расположились на некотором расстоянии от ромейской дороги на Дамаск, проходившей северо-восточнее, параллельно руслу пересыхающей речки Вади аль-Рукад, впадающей в Ярмук. Потом дорога уходила к востоку, пересекала это русло южнее Джабии и снова поворачивала на северо-восток. Чтобы избежать охватов, ромеи сильно растянули фронт по пересеченной местности, что весьма затруднило коммуникации между обоими флангами.

Одна штаб-квартира — вероятно, войск правого фланга, располагалась около современного города Якуза, приблизительно в 15 милях к югу от Джабии, другая — в Джиллике (совр. Киева), к северу от Джабии. Там была ставка Феодора Тритурия; в то время как в самой Джабии почти наверняка стояли гассаниды.

Византийцами командовал Вахан (Ваан), ему помогали Феодор Тритурий, магистр милитум на Востоке (начальник полевой армии Востока) и Георгий, начальник армянской полевой армии, вместе с Джабалом ибн аль-Айхамом, шейхом гассанидов. При ставке также находился Никетас, сын персидского царя Шахрбараза, взошедшего на трон с помощью Византии и убитого заговорщиками. Вахан, кажется, находился в лагере магистра милитум в Армении, в то время как силы Феодора стояли несколько севернее Джабии. Вдень генерального сражения ромейская армия приняла обычный боевой порядок. Георг командовал правым крылом, неизвестный офицер в чине друнгария — левым. Неясно, взял ли Вахан на себя командование центром, или его сохранил Феодор Тритурий. Однако, на несмотря типичное построение, из противоречивых и иногда искаженных свидетельств о сражении, безусловно ясно одно: каждая часть византийской армии фактически сражалась сама по себе.

Точную численность сторон невозможно определить. На имперской стороне действовали управления двух полевых армий — Востока и Армении, но маловероятно, что все их войска были сняты с фронтов для действий на этом отдельном участке. Грубая оценка восточной полевой армии предполагает приблизительно 15 000 человек, а армянской, соответственно — 12 000. Если по 50 % от каждой армии отправилось в поход, то общее количество не превышает 15 000 солдат, включая от 2000 до 5000 арабских союзников. Если добавить сюда дополнительные силы, например гарнизон Эмесы, то во всей имперской армии окажется около 20 000 бойцов. Мне эта цифра кажется наиболее вероятной, хотя и остается предположительной. Маловероятно, что арабы имели такую же численность. Сама их тактика на заманивание и изматывание противника предполагает численный перевес ромеев. В обеих армиях в значительной степени была представлена и пехота, и конница, хотя точный состав ромейских войск не выяснен.

На сегодняшний день трудно детально восстановить ход сражения. Можно предположить, что приказ к общему наступлению имперской армии по всему фронту был отдан в полдень 18 или 19 августа, в ответ на мусульманские вылазки, поддержанные лучниками из главной линии. Арабы преднамеренно выбрали это время, поскольку византийцы больше них страдали от жары. Стратегически положение ромеев было относительно выгодным, но тактически они имели несколько проблем. Изрезанный ландшафт, особенно в центре и на правом фланге, предполагал необходимость для наступающих дробить свои силы.

Самого серьезного внимания заслуживало еще и то обстоятельство, что на Вади аль-Рукад имелся только один мост, и в случае его захвата неприятелем все войска на восточном берегу оказывались в мышеловке.

В начальной стадии боя в северном секторе византийская пехота, преодолевая сопротивление заградительных сил неприятеля, повела бодрое наступление в направлении мусульманского лагеря. Беда была в том, что их рвение умело использовалось арабами, которые симулировали беспорядочное отступление и даже начали для вида показной демонтаж лагеря. В то же время, пользуясь складками местности, значительные силы укрылись в засадах и стали ждать своего часа. Вероятно, эта тактика была спланирована ими заранее. В ходе преследования образовался разрыв между пехотой и конницей, в который устремились всадники Халида ибн аль-Валида, атаковав ромейскую кавалерию на фланге, совместно с засадными отрядами, которые теперь вышли на поле. Сопротивление византийской конницы было сломлено, и она была рассеяна. Теперь притворно отходившие части арабской пехоты сделали поворот кругом и контратаковали истощенных ромейских пехотинцев, которые, не выдержав удара с двух сторон, с наступлением сумерек обратились в бегство. Печальным следствием этого стал захват единственного моста через Вади аль-Рукад. Гассаниды, которые стояли на страже этого ключевого пункта, частью дезертировали, частью перешли на сторону врага. Воспользовавшись моментом, Халид ибн аль-Валид напал прямо на лагерь в Джиллике, быстро подавив там всякое сопротивление. Всего за четыре или пять часов весь византийский левый фланг рассыпался.

Первый день боя подошел к концу. После незначительного начального успеха ромеев и последовавшей очень жестокой борьбы, отмеченной и мусульманскими, и византийскими источниками, первая стадия сражения закончилась поражением имперских сил на северном участке посредством клина, вбитого арабами между этими силами и центром. Скорее всего, тактика заманивания неприятеля к своему лагерю, чтобы нарушить взаимодействие между имперскими войсками и прорвать их фронт, была тщательно спланирована заранее командующим Абу Убейда ибн аль-Джаррахом. В этом он проявил себя более искусным полководцем, чем ромеи, сумев привязать действия своих войск к особенностям местности. К этому времени южное, или правое крыло, и центр имперских сил, базировавшиеся на лагерь в Якузе, перешли Вади аль-Рукад, и дошли на восток до Вади-Аллана. С этого положения они попытались отбросить арабов, прорваться к их ставке и, в свою очередь, охватить центр и правый фланг. Однако Вади-Аллан им перейти не удалось. Поскольку весть о предательстве гассанидов распространилась среди солдат, их моральный дух сильно упал. Ситуация еще ухудшилась, когда, в результате внезапного ночного нападения, арабы захватили лагерь в Якузе, защитники которого разбежались по оврагам или бросились на северо-восток, по дороге на Дамаск.

Потеря этого лагеря на правом фланге и моста через Вади аль-Рукад подразумевала, что главные силы имперской армии были отрезаны как от левого крыла (которое они, возможно, считали еще боеспособным), так и от всех путей отступления. Они были прочно заперты между обрывистыми берегами Вади аль-Рукада и Вади-Аллана на западе и на востоке, и рекой Ярмук на юге. Утром 20 августа арабы начали решающее наступление с севера и с запада, от лагеря в Якузе. Разразившаяся песчаная буря помогла им скрытно подойти к окруженным. Паника охватила ромейские войска, каждый спасался как мог. Много всадников и лошадей сломали себе шею в напрасной надежде перескочить крутые овраги. Многие солдаты вместе со своими командирами складывали оружие и садились на землю в ожидании плена. Но аль-Джаррах приказал в плен никого не брать.

К тому времени организованного сопротивления уже никто не оказывал. Главной задачей ромейских командиров в таком положении было наведение хоть какого-то порядка, но в данном случае это оказалось совершенно невозможным. Хотя многие бросились в поисках спасения к Дамаску, пока мост через Вади аль-Рукад еще не был захвачен арабской конницей, все свидетельства говорят об очень тяжелых потерях имперских войск, как на поле битвы, так и в ходе беспощадного преследования не только до Дамаска, но и далее на север, до самой Эмесы.

Имперская армия на Ближнем Востоке прекратила свое существование, и хотя полевые армии Востока и Армении, отдавшие ей свои части, сохранили боеспособность, но сильно уменьшились в численности, и о воссоздании фронта в Палестине и Сирии для эффективного сопротивления арабам уже не могло быть и речи. Только отдельные гарнизоны крепостей и хорошо укрепленных городов могли еще как-то держаться. Полевым войскам император Ираклий приказал впредь всячески уклоняться от сражений.

Несмотря на противоречия в сообщениях различных источников об этой битве, с годами все более обраставших полулегендарными подробностями, мы можем составить о ней относительно полное представление. Ясно, что имперская армия страдала в основном от двух главных бед. Во-первых, это отсутствие единоначалия. Главнокомандующему Вахану не удалось полностью подчинить себе византийских военачальников и прекратить распри и интриги. Координация действий имперских частей и их связь между собой почти полностью отсутствовала. В результате такой несогласованности создавалось впечатление, что на поле боя вместо центральной, северной и южной группировок фактически действовали две, если не три, отдельные армии. Важный мост через Вади аль-Рукад был доверен потенциально ненадежным войскам, которые частично перешли на сторону врага, частично рассеялись до начала боя, а те, что остались, не сумели дать должного отпора неприятелю. Хотя устройство лагерей вполне соответствовало стандартной византийской практике и положениям военных руководств того времени, вынос далеко от поля боя подвергал их опасности набега мобильных арабских сил, а всю армию — угрозе окружения. Дело в том, что византийцы на собственном горьком опыте были уже хорошо знакомы с этой тактикой кочевников. В нужный момент защита обоих лагерей оказалась удивительно беспомощной. Этот факт особенно важен, поскольку говорит о том, что византийцы существенно недооценили мобильность мусульманской конницы и скорость ее передвижения. В результате все попытки ромеев установить «фронт» закончились весьма печально, а арабы могли свободно перемещаться как вдоль этого фронта, так и поперек, легко прорывая его в ключевых пунктах в любые моменты сражения. Отсутствие связи между имперскими войсками превратило сражение при Джабии-Ярмук в несколько отдельных столкновений, связанных между собою только тем, что результат каждого предыдущего непосредственно влиял на ход и результат последующего, при полном отсутствии тактического взаимодействия частей.

Во-вторых, мусульманское командование отлично изучило особенности неровной и сильно изрезанной местности и привязало к ней тактику ведения боя. Особенно эффективными оказались притворные отступления и укрытие целых подразделений в оврагах, до момента внезапной атаки. Абу Убейда ибн аль-Джаррах предвидел заранее, что сражение окажется «рассыпанным» на несколько очагов, и предоставил своим командирам большую степень свободы действий в рамках общего плана, который они блестяще выполнили. Инициатива, таким образом, оставалась почти полностью на стороне арабов, а византийцы лишь безуспешно пытались удержать фронт и, кроме правого фланга, действовали исключительно пассивно.

Поражение имперских сил объясняется еще несколькими факторами. Прежде всего, в их частях было очень много новобранцев, а ветераны были незнакомы ни с тактикой, ни с самой природой врага, с которым они собирались иметь дело. Нам известно, что командующий армянской полевой армией Георгий в лагере в Якузе в течение нескольких дней проводил тактические занятия, с намерением приучить своих солдат сражаться в новых условиях, ознакомить их с вооружением неприятеля и способами ведения боя. Многие источники сообщают о низком боевом духе и падении дисциплины в ромейских войсках, а это сказывалось на отношениях с местными жителями. Главнокомандующий Вахан не нашел общего языка с правителем Дамаска в вопросе продовольственных поставок для армии. Этот правитель подстрекал горожан подкрадываться по ночам к лагерям и вызывать возможно больший шум, провоцируя тревогу. Такая враждебная и нервная обстановка на своей территории сама по себе не сулила ромеям ничего хорошего и уж конечно не побуждала их к ратным свершениям на поле битвы.

Большая часть всего сказанного отражала общее состояние имперских армий на Востоке после окончательного поражения персов в 626–627 гг. Несмотря на административную реформу инфраструктуры полевых армий и гарнизонных сил, моральный дух, воинская дисциплина и боевая подготовка оставляли желать много лучшего. Нет никакой причины сомневаться в том, что поражение византийцев прежде всего было результатом превосходного стратегического и тактического планирования арабского командования, но разногласия и интриги в высоких штабах, отсутствие координации действий и связи и падение дисциплины сыграли свою роковую роль. С этим печальным наследием, ставшим главной причиной потери оставшихся восточных провинций и Египта, империя, несмотря на все усилия, не смогла справиться до самой середины VIII столетия.

ИТОГИ: СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ СТРАТЕГИИ

Исламские завоевания радикально изменили стратегическую и геополитическую ситуацию всего восточносредиземноморского региона. Полный отказ от попыток разгромить захватчиков в открытом сражении вызвал изменения в стратегии, диктуя линию сдерживания и избежания столкновений с арабами. В результате горького поражения 636 г. полевые армии были сначала отведены на север Сирии и Месопотамии и только через некоторое время возвращены назад, на линию Тавра и Антитавра. Деморализованные войска из Сирии, Палестины и Месопотамии были переброшены в Анатолию и переформированы в рамках очень измененившихся экономических и стратегических условий. Области, в которых они были расквартированы, отныне были обязаны обеспечивать солдат всем необходимым. Имперские войска удержались на северо-западе Малой Азии и во Фракии, где было образовано управление корпуса Опсикион. Управление магистра милитум на Востоке, расположенное на юге центральной части Малой Азии, стало именоваться Анатоликон, а в Армении — Армениакон. Полевая армия Фракии, переброшенная на восточный театр в середине 630 г., а потом неудачно пытавшаяся защитить Египет, обосновалась в богатых провинциях центральной Анатолии и стала называться Фракесион. Распределение полевых армий по определенным провинциям было, несомненно, связано с требованиями снабжения, но имело и очевидное стратегическое значение, так как подразумевалось, что ромейские войска переходят к действиям от обороны, организованной в местном масштабе.

Провинции, в которых в свое время Юстинианом были установлены квестуры, не пережили славянских и аварских вторжений на Балканы, хотя империя все еще в значительной степени контролировала Дунай, владея отдельными крепостями в дельте реки и на побережье Черного моря.

Эгейские области остались под властью империи, продолжая исправно поставлять ей солдат, корабли и продовольственные ресурсы. Морской корпус, известный в конце VII столетия как карабисиан, вероятно, базировался на Родос. В свете значительно возросшей угрозы береговой линии империи и ее внутренним сообщениям в связи с быстрым ростом с 660 г. арабского флота, этот корпус был призван охранять территориальные воды Византии. Армии магистров милитум или экзархов Италии и Африки (включая Сардинию) недолго продолжали свое существование. Управление последней исчезло вместе с завершением арабского завоевания Северной Африки в 690 гг., а в Италии агония продолжалась на все более ограниченном пространстве, вплоть до падения Равенны в середине VIII столетия.

БОЛГАРЫ И АРАБЫ: VIII И IX СТОЛЕТИЯ

Военная история Византии в VIII–IX столетиях на первый взгляд выглядит весьма уныло. В это время империя проигрывает гораздо больше сражений, чем выигрывает. Некоторые битвы, рассмотренные в этой главе, были поражениями, зачастую тяжелыми, но, как это ни парадоксально, начинался период имперского возрождения, наглядно демонстрируя старую пословицу, что не обязательно выигрывать все сражения, чтобы выиграть войну. Поражения отражали краткосрочные трудности и проблемы, в то время как долговременный подъем экономики определял устойчивую стратегическую ситуацию. К счастью для Византии, параллельно шло ослабление ее самого опасного и неумолимого врага — Арабского халифата. Междоусобица вызывала политическую раздробленность державы и, как результат, ослабление ее грозной военной мощи, что в частности меняло в пользу ромеев стратегическую ситуацию в северной Сирии и в Ираке.

СТРАТЕГИЯ

Как мы видим, от Восточной Римской империи остался лишь обглоданный скелет: центральная и северная части Малой Азии, прибрежные области южных Балкан и Эгейские острова, включая Крит (Кипр несколько раз переходил из рук в руки и, по соглашению с халифатом, в 680 г. был объявлен демилитаризованной зоной). Северная Африка была потеряна к 700 г., в то время как имперская территория в Италии постоянно сжималась.

Система вооружения, снабжения и пополнения армий, складывавшаяся в конце VII и начала VIII вв., выкристаллизовалась в организацию фем, названных так от греческого термина, применимого к армиям и районам их дислокации. Начиная с 640 г. Византия попыталась вернуть себе контроль над главными проходами через горный хребет, тянущийся от Средиземноморья на северо-запад к Армении. Потеря Киликии в конце VII столетия внесла в эти планы некоторые коррективы.

Вместо того чтобы пытаться удерживать определенные участки границы и отбросить вторгнувшегося неприятеля после генерального сражения, что, как правило, не давало ощутимых результатов, полевые армии с конца VII в. перешли к тактике измора, непрерывно беспокоя захватчиков с момента вступления на имперскую территорию и вынуждая их убраться восвояси. Эта стратегия подразумевала, однако, существенный экономический ущерб для внутренних районов страны, подвергавшихся зачастую полному опустошению. В результате, к первой половине VIII столетия, было отмечено явление «ничейной земли» между незатронутыми вторжениями областями заселенными и экономически благополучными районами с обеих сторон. Но эта новая тактика действительно способствовала предотвращению постоянных арабских набегов к северу или к западу от Тавра или Антитавра. В то же время военно-морские силы, получившие в 690 г. новое название кибириоты (от прибрежного города Кибира в Карии) вместо карабизиан, установили надежную морскую защиту западного анатолийского побережья и островов Эгейского региона.

Изначально фемы представляли собой несколько провинций, служивших местом дислокации полевой армии. К 730 г. они приобрели ясные географические очертания, а к концу VIII в. и некоторые элементы финансовой и военной администрации, хотя разделение на провинции не было упразднено. Количество фем увеличивалось по мере улучшения экономической и политической ситуации империи, частично в результате дробления полевых армий между провинциями, а частично благодаря восстановлению в конце VIII столетия имперской власти над ранее потерянными районами южных Балкан.

Распределение полевых армий по провинциям Малой Азии облегчало вербовку и формирование территориальных частей. Тут же обозначились различия между регулярными войсками и хуже вооруженными и обученными территориальными силами милицейского типа. Император Константин V (741–775) создал небольшие отборные части, известные как тагмы («полки»), которые вскоре стали элитными частями полевых армий. Они получали большее жалованье, чем регулярные и территориальные войска, и набирались на определенный срок. Фактически это были контрактники, нанятые из числа иностранцев или местных жителей на время одной или нескольких кампаний. Поскольку имперское могущество росло и крепло, страна уже могла позволить себе поиграть мускулами на Востоке, в связи с чем роль профессиональных войск в ромейской армии резко возросла.

Рассмотрим три аспекта византийской стратегии того периода. Прежде всего, это организация рейдов на неприятельскую территорию через проходы в горах Тавра и Антитавра. Особенно удачными они были конце VII столетия, когда Ираклий, брат императора Тиберия Апсимара (698–705), был назначен моностратигом (главнокомандующим) конницы и одержал несколько громких побед, в том числе в ходе успешных глубоких рейдов в Сирию. Второй аспект предусматривал действия в случае, если неприятеля не удавалось остановить на границе (что часто имело место). Тогда территориальные силы должны были беспокоить врага, следуя за ним по пятам и следя за каждым его движением так, чтобы местоположение любой неприятельской части было бы известно. Эта стратегия имела успех благодаря многочисленным маленьким фортам и крепостям, имеющим запасы всего необходимого на случай осады и расположенным на главных путях во внутренние районы Византии.

Такие посты были постоянной помехой любой силе вторжения, они могли остановить рейд или набег, осада их доставляла больше неудобств, чем выгод, и пока они были заняты имперскими гарнизонами, враг всегда мог быть отслежен, принужден к битве или завлечен в засаду.

Третий аспект состоял в создании в конце VIII и в начале IX столетия пограничных округов с собственными войсками. Этих солдат называли клисурархами, и их задачей было оперативное пресечение набегов небольших отрядов, с тем, чтобы свести к минимуму возможный ущерб. Хотя первое свидетельство о них относится к концу VIII в., возможно, что они появились несколько ранее.

ТАКТИКА И ТАКТИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ

В ответ на угрозу вторжения победоносных арабских армий и в свете успешных исламских завоеваний, византийская тактика и стратегия с 640 г. должны были быстро приспособиться к новой ситуации. Факт, что контингенты полевых войск во второй половине VII и в VIII столетиях упоминались как конные армии, предполагает, что легкая конница начала доминировать в пограничных войнах, с их перестрелками, набегами, внезапными ударами и быстрыми отходами. Пехота продолжала играть важную роль в сражениях против арабов в середине VII столетия только потому, что и у них пехота была главным родом войск, но широкое использование верблюдов и лошадей позволяло арабам перебрасывать свои силы намного быстрее, чем большинству их врагов. Возможность ведения мобильной войны дало посаженной на коней арабской пехоте длительное преимущество над ромейской. В то же время пехота продолжала оставаться необходимой, играя важную роль в ряде кампаний и в партизанской войне на восточной границе в конце IX и X в. С этого времени ее роль постоянно снижалась, возможно, вследствие привлечения в пехоту самого бедного и наименее хорошо экипированного контингента из провинции. Все источники истории войн против болгар и арабов в VIII и IX столетиях очень скупы на детали. Все более и более сезонное ведение кампаний и ограниченная вербовка в фемных армиях, вместе с недостатком профессионального обучения и возрастающим дезертирством, обусловили ограничение годности пехоты несением гарнизонной службы и действиями против нерегулярных сил. В битве с неприятельской армией на нее нельзя было бы положиться. Развитие тактики пехоты после первых исламских завоеваний, так же как повсеместное пересаживание пехоты на коней, в полной мере отразило стратегическую ситуацию, в которой оказалась империя.

К концу IX — началу X столетия различия, когда-то существовавшие между лимитанеями и комитатами, полностью исчезли, и в большинстве случаев подразделения получали местные названия, хотя некоторые из ромейских названий полевых частей выжили и применялись впоследствии.

Высший командный состав дифференцировался по роду войск между легкой конницей и пехотой. Только тагмы в Константинополе имели собственную тяжелую кавалерию. В провинциях был создан институт интендантских офицеров, отвечавших за формирование и вооружение частей для полевых армий.

Полевые армии состояли из турм, друнгов и банд. Грубо говоря, это были дивизии, бригады и полки. Только первые и последние из них имели территориальную привязку, и штаб каждой турмы располагался в укрепленном городе или в крепости. Каждая банда дислоцировалась в определенном районе, откуда черпала пополнения и ресурсы. Вторая структура — друнг — всегда оставалась тактической единицей, не имея территориальной идентичности. Каждый дивизионный начальник сидел в городе-крепости и являлся важной фигурой в военной администрации своей фемы. Он отвечал за состояние крепости и укрепленных пунктов в своем округе и за безопасность местного населения и его движимого и недвижимого имущества. Он первым должен был выступить против вторгнувшегося неприятеля и, в случае его большого численного превосходства, запросить помощь у вышестоящей инстанции.

Не существовало прямой зависимости между размерами территории округа и количеством набранных в нем солдат, а дивизии не имели фиксированного штатного состава. Несколько турм могли появиться на поле боя как одно большое соединение. Если фема имела две турмы, то не подразумевалось, что они имели одинаковый численный состав или соответствовали по численности дивизиям другого округа. Большинство фем имели две или три дивизии разного состава. Численность банд колебалась от 50 до 400 человек; поэтому определить численность византийских армий на основе подобных данных — дело довольно непростое.

ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ НА МАРШЕ

Одной из особенностей византийской тактики была привычка к строительству походных лагерей, чтобы защитить армию на враждебной территории. Во всех военных руководствах и комментариях считалось само собой разумеющимся, что армии разбивают укрепленный лагерь всякий раз, когда они должны остановиться. Эти руководства входят в мельчайшие детали процедур выбора, расположения и укрепления лагерной стоянки, включая перечень обязанностей разведчиков и квартирьеров, ответственных за выбор соответствующего местоположения до подхода главных сил. Защищенная позиция, наличие источников воды и фуража для лошадей и вьючных животных были ключевыми требованиями. Трактаты X столетия останавливаются на порядке, в котором различные части должны были ставить палатки, так же как на вопросах выставления пикетов, назначения паролей и т. д.

Лагеря были защищены рвами и частоколами или палисадами, иногда из доступной на месте древесины, иногда из копий солдат. Входы были расположены так, чтобы они прикрывались лучниками и не могли быть захвачены внезапно. Руководства также описывают различные маневры, которые позволили бы войскам выйти из лагеря при нападении врага, или, наоборот, отступать в лагерь, или установить лагерь во время нападения.

Византийский походный лагерь обычно соответствовал римским образцам. Это был правильный прямоугольник, разделенный на четыре сектора дорогами, ведущими ко входам в середине каждой стороны. Этот порядок приведен во всех военных руководствах с VI по X в.

Современники были особенно жестоки по отношению к тем небрежным или неосведомленным военачальникам, которые терпели неудачу из-за плохой организации лагерных стоянок. Некоторые из них установили лагерь, но были не в состоянии защитить его или не позаботились о должном охранении. Другие просто не укрепляли лагерь по незнанию обстановки, или по самонадеянности, и становились жертвами ночной атаки. Такие просчеты являлись более строго наказуемыми, чем неверная тактика на поле битвы, так как не требовали особенного полководческого мастерства.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ПЛИСКЕ, 811 Г

Балканский фронт всегда доставлял особенное беспокойство имперскому правительству в Константинополе. Формально Дунай оставался границей и в 660-е и 700-е гг., хотя в действительности только появление имперской армии могло заставить славянских вождей отступить, и то очень ненадолго (сам Дунай был в значительной степени под византийским контролем, поскольку эту судоходную реку мог патрулировать имперский флот). Однако в 679 г. ситуация обострилась в связи с появлением тюрок-болгар — кочевников, которых прогнали с их родины и пастбищ на Волге пришедшие с востока хазары. Болгары подали прошение императору Константину IV с просьбой об убежище и защите к югу от Дуная на «римской» территории, но получили отказ. Перейдя Дунай самовольно, они были встречены имперской армией под командованием самого Константина. И снова мы должны говорить об упадке дисциплины, недостатках связи и ошибках командования, из-за которых имперская армия была наголову разбита и панически бежала, а болгары на следующие двадцать лет установили свою гегемонию в регионе, подчинив себе славянские и другие местные племена. К 700 г. Болгарское ханство стало важной политической и военной силой, всерьез угрожавшей византийской Фракии, и оставалось таковой еще в течение трех столетий. Император Константин V за двадцать лет провел ряд кампаний на болгарской территории, пытаясь реставрировать там власть империи. Речь уже шла о полном разрушении ханства, но болгары оказали мужественное и упорное сопротивление, явив при этом замечательную способность к возрождению. К концу VIII столетия они еще раз стали серьезной угрозой территориальной целостности империи во Фракии и планам Ирины и Константина VI по возвращении южной и центральной Греции.

Император Никифор I, бывший до своего вступления на трон в 802 г. главным казначеем императрицы Ирины, задумал нанести окончательное поражение болгарам и снова включить балканские территории Болгарского ханства в состав империи. Поход 809 г. завершился взятием и разграблением болгарской столицы Плиски, располагавшейся на северо-востоке страны. Экспедиция 811 г. была запланирована в еще более широком масштабе и имела целью полное подчинение ромеям всего региона. Огромная армия, составленная из фемных контингентов из Малой Азии и Европы, включала даже личную императорскую стражу — тагму. Экспедиция имела парадно-показушный характер, и, после легкой победы в 809 г., император уже предвкушал полный триумф. При армии отиралась бесчисленная камарилья придворных и государственных чиновников, в их числе сын императора Ставракий, которому был присвоен титул соправителя, его зять, премьер-министр Феоктист, префект (губернатор) Константинополя и десятки других высокопоставленных должностных лиц.

Приготовления к кампании начались в конце мая и продолжались до первых дней июля. К 10 июля армия, по сообщениям источников, расположилась на границе, в Маркеллах. Чтобы посеять панику среди болгар и ввести их в заблуждение относительно точных намерений императора, было предпринято несколько ложных демонстраций. К несчастью, эта задержка дала время болгарам установить численность и состав имперской армии, информацию о которой им передали дезертиры из числа имперской прислуги. Несмотря на это главный удар византийской армии (19 или 20 июля), кажется, захватил болгар врасплох. Армия была разделена на две колонны, каждая из которых пошла своим маршрутом. Одна — по берегу моря, огибая восточные отроги Средней горы, другая — горными тропами, через Шипкинский перевал. Обе колонны воссоединились под Плиской. В течение трех дней город был взят и разрушен, а гарнизон вместе с войсками, выделенными ему на помощь, уничтожен. 23 июля император отправил сообщение о своей победе в Константинополь. Тщательно обыскав развалины города, византийцы обнаружили ханскую сокровищницу, и Никифор назначил доли в добыче своим солдатам. Ханский дворец и окрестные здания были сровнены с землей, сельская местность опустошена — зерновые культуры горели на корню, домашний скот вырезан, поселения снесены. Хотя болгарский хан Крум умолял о мире, Никифор хотел уничтожить Болгарское ханство раз и навсегда. Теперь он пошел на запад в направлении Сердики (совр. София), преследуя оставшиеся болгарские силы и везде придерживаясь тактики выжженной земли. 24 июля византийская армия вступила в лесистую долину, изрезанную речками и ручьями, берущими свое начало на Балканах. Все сообщения сходятся на том, что в войсках царили самонадеянность и беспечность, дисциплина совсем расшаталась, а старшие командиры начинали сомневаться в мудрости императора, отправившегося преследовать врага, которого они даже не видели со времени начальных столкновений. Император почти не выходил из своей палатки, отказываясь принимать даже сына, Ставракия, и игнорировал все предложения о мерах предосторожности.

Перед византийским вторжением болгары предприняли некоторые меры, чтобы предотвратить проникновение неприятеля во внутренние районы страны. Наибольшее значение придавалось возведению поперек самых важных проходов через хребет Средней горы мощных частоколов, прикрытых глубокими рвами. Эти укрепления не могли бы задержать армию на долгое время, но оставляли ее с открытыми флангами и тылом, пока препятствие не будет устранено. Имперские войска пока еще не сталкивались с такими завалами, или источники хранят о них молчание. Но 25 июля разведчики сообщили, что выход из долины, по которой армия шла в юго-западном направлении, блокирован одним таким палисадом. Император и его окружение поняли, что попали в западню, и сам Никифор растерялся и впал в уныние. Он всерьез предполагал, что, победив болгарские силы под Плиской, он сокрушил все неприятельское сопротивление и у Крума не осталось никаких резервов.

Нам хорошо известно из источников, что ромеи уделяли недостаточное внимание разведке. Но ошибка Никифора была еще серьезней, поскольку Крум не только сохранил свои главные силы, но и получил самый действенный ответ на свою просьбу о помощи, отправленную в мае — начале июня аварам и славянским племенам. Он теперь имел в своем распоряжении как славянские отряды, так и части аваров (последние являлись остатками тюркских племен, до середины VII столетия кочевавшими в Великой степи, а затем перебравшиеся в юго-западные области Венгрии).

На исходе 25 июля византийцы в последний раз могли предпринять попытку прорваться в северо-восточном направлении, так как нет никаких документов о том, что и другой конец долины был блокирован после прохода имперских войск. Но день истекал, и был отдан приказ расположиться на ночевку. Каждая полевая армия разбила собственный лагерь на некотором расстоянии от соседей. С севера они прикрывались болотом и рекой, которая, извиваясь по долине, могла служить отличным источником воды для людей и лошадей. Лагерная стоянка императора вместила всех его сановников, вместе с имперской стражей. Банды продолжали разграбление окрестностей, хотя, кажется, дезертирство из их рядов приняло массовый характер.

В субботу 26 июля, перед рассветом, болгарский хан повел мощную атаку на императорскую ставку, которую его разведчики определили безошибочно. Часовые спали или были бесшумно сняты, и ромеи оказались захвачены врасплох. Болгары быстро проникли в лагерь и начали без разбора вырезать всех, кто попадался под руку. Только несколько минут длилось организованное сопротивление императорской охраны, которая попыталась принять боевой порядок и даже нанесла некоторые потери нападавшим.

В хаосе ночного побоища оборонявшиеся вскоре были смяты и либо перебиты, либо разбежались, включая командующего личной охраны императора, коменданта лагеря и многих других высокопоставленных военачальников и сановников. Судьба самого императора неясна, но он был, конечно, убит в самом начале боя, и возможно, при известии о его смерти гвардейцы бросились спасаться кто как мог.

К этому моменту во всех лагерях сыграли тревогу, но в темноте никто не мог понять, что происходит. Солдаты вышли из укреплений, построились в боевой порядок и двинулись к ставке, но были смяты бегущими гвардейцами и слугами, ошарашившими их известием о смерти Никифора. Вид разгромленного императорского лагеря так подействовал на свежие части, что побежали и они, и вся долина к югу от реки и болота была запружена обезумевшими людьми, отчаянно пытавшимися избежать участи своих погибших товарищей. Болгарские всадники врубились в середину этой толпы, раздавая удары направо и налево, толпа быстро таяла. Свидетельства современников сходятся на том, что очень много людей и лошадей завязло и утонуло в болоте. Они тщетно пробовали найти в этой мертвой зыби путь на спасительный север. После сражения победители проложили гати на болоте из тел погибших. Те солдаты, которые бросились на юг, натолкнулись на ров и высокий деревянный частокол, заблаговременно возведенный болгарами.

Многие бросали коней, поднимались на частокол, но падали в ров с другой стороны и разбивались насмерть. Тогда ромеи подожгли частокол, обвалили его поперек канавы и начали переходить на другую сторону, но обугленные брусья не выдержали тяжести всадников, подломились и упали в ров, где все, кто был на них, сгорели заживо.

Кому-то удалось спастись, включая Феодора Салибараса, важного имперского сановника и доверенного человека императора, оставившего нам мемуары об этом злосчастном походе. Поражение при Плиске в 811 г. осталось в истории Византии одним из самых черных дней наряду со сражением при Адрианополе в 378 г., когда император Валент погиб в битве с готами. Хан Крум стал в течение последующих трех лет самым опасным врагом империи. Он дважды подходил к самым стенам Константинополя и даже осаждал город в 813 г. Только после смерти хана в следующем году ромеи смогли вздохнуть спокойно.

Поражение под Плиской наглядно иллюстрирует зависимость военных успехов от компетентного и предусмотрительного командования. Действительно, качество военачальников было одним из самых важных слагаемых успеха в византийских войнах. Во главе с одаренным и опытным полководцем имперские армии были способны творить чудеса на поле боя, тогда как под неумелым руководством даже отборные войска терпели страшные неудачи. В отличие от римских легионов I–II столетий византийские силы не имели надежного, испытанного, обладавшего высоким самосознанием и профессиональными навыками унтер-офицерского корпуса, способного организовывать и дисциплинировать свои части и зачастую исправлять тактические ошибки командиров. Поэтому личность и авторитет главнокомандующего определяли и боевой дух, и состояние дисциплины его войск. События 811 г. показали, что командующие корпусами предприняли благоразумные меры для организации лагерных стоянок, но это не имело никакого значения при низком боевом духе войск и бездарном общем руководстве, загнавшем армию в тактически безвыходную ситуацию. История византийских войн демонстрирует справедливость этого тезиса снова и снова.

На качестве командования самым непосредственным образом сказывались разногласия между командирами отдельных корпусов, составлявших армию. Лучший пример этому — катастрофа в сражении при Джабия-Ярмук. Изжить этот недостаток византийская армия не смогла ни в VI столетии, ни впоследствии. Измена и предательство по различным мотивам были еще одним бедствием, всегда наличествовавшим в византийских штаб-квартирах. Самое известное подтверждение этому — Манзикерт в 1071 г., когда император Роман IV был предан своими военачальниками, но мы знаем и другие случаи.

Важным аспектом проведения кампании была потребность поддерживать постоянную активность полевых войск. Византийские военные руководства настойчиво предостерегали командиров от опасности длительного бездействия, вызывающего беспорядок, падение дисциплины, неповиновение начальникам и нанесение вреда местному населению, которое должно обеспечивать армию. Таким образом, праздность для солдат не менее опасна, чем неприятель. Ромейское поражение при Вершинике в 813 г. объясняется прежде всего этой причиной, а не предательством и амбициями полководца, а впоследствии императора Льва V.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ВЕРШИНИКЕ, 813 Г

После поражения и смерти Никифора его сын Ставракий, который сам был тяжело ранен в битве, стал императором, но был свергнут, заточен в монастырь и вскоре умер. Трон перешел к его шурину Михаилу Раггабу, известному в истории как Михаил I. Его неудачные попытки остановить болгарские набеги к 812 г. привели к потере многих крепостей и укрепленных пунктов позади границы, и болгары продолжали неуклонно расширять свою территорию. В 813 г. Михаил, обязанный своим присутствием на троне поддержке гвардии в Константинополе, верхушке знати и чиновничества и высших церковных иерархов, чувствовал себя обязанным организовать победоносную экспедицию против развоевавшихся соседей и тем спасти свою весьма пошатнувшуюся репутацию. Незначительный успех в начале весны ободрил императора и его окружение. Еще раз полевые армии из Малой Азии, Европы и вся гвардия были собраны в поход. Однако большая часть войск подошла слишком рано и, в ожидании прибытия императора с гвардией, весь май бездействовала во Фракии, объедая население всей округи. Падала дисциплина, а авторитет императора, и так невысокий в полевых частях, опустился до самой низкой отметки. Прибыв к главным силам в начале июня, Михаил выступил к Адрианополю, где армия стала лагерем около Вершиника. 7 июня подошел хан Крум и расположился приблизительно в 25 милях от имперских сил. Он придерживался выжидательной тактики ввиду большого численного перевеса неприятеля, хотя, конечно, командующий македонскими войсками Иоанн Аплак сильно преувеличивал, говоря о десятикратном ромейском превосходстве. Пока обе армии воздерживались от активных действий, в византийском штабе бушевали страсти. Некоторые генералы настаивали на немедленной атаке, другие взывали к осторожности. Сторонники решительных действий указывали императору на выгоды ромейских позиций. Имперские войска стояли на возвышенности, а болгары на открытой местности в низине. До того византийцы всегда добивались успеха в подобной ситуации.

Прошло две недели противостояния. От страшной жары в самом разгаре лета невыносимо страдали люди и животные. Дисциплина, пошатнувшаяся еще во Фракии, опустилась ниже любого допустимого уровня. В скученном ромейском лагере началась эпидемия. Во многих частях, особенно из Малой Азии, началось брожение. Солдаты ходили злые и угрюмые. Они отказывались понимать, зачем их пригнали сюда, за сотни километров от дома. Кстати, именно эти части в значительной степени были укомплектованы необученными новобранцами. В конце концов стратиг Македонии Аплак потерял терпение и послал известить императора, что он со своими войсками сам атакует неприятеля и надеется на поддержку центра и другого фланга.

Каким флангом, правым или левым, командовал Аплак, остается неизвестным. В его распоряжении были соединения из Фракии и Македонии, всего 8000 человек. Император командовал центром, составленным из гвардии в 4000 человек и фемными войсками Тракезиона и Опсидикона, вместе — 10 000. Лев, командующий войсками Анатоликона, имел под началом каппадокийцев, в общей сложности — еще 8000. Хан Крум привел с собой приблизительно 12 000 бойцов.

Аплак лично повел македонские части в стремительную атаку вниз по склону холма. Ему удалось сильно потеснить болгар, но они не побежали, и хан сумел их вновь сплотить и перестроить, но тут в их ряды на всем скаку врезалась фракийская конница. Болгары были отброшены к лагерю, куда хан отправил все свои резервы с приказом остановить неприятеля. К несчастью для Аплака, император не отдал приказ об общем наступлении. Войска в центре и на другом фланге стояли и наблюдали за ходом боя. Это позволило Круму повернуть части своего центра для удара Аплаку во фланг. В этот момент все крыло, состоявшее под началом Льва, начало беспорядочно покидать поле сражения. Солдатам ромейского центра открылась странная картина. С одной стороны, леденящая кровь страшная резня внизу в долине, с другой — беспричинное паническое бегство чуть не трети всей армии. Надо сказать, что раздумывали они не долго. Бросив на произвол судьбы и императора, и его свиту, гвардейцы кинулись наутек, как бы соревнуясь, кто быстрее добежит до Константинополя.

Озадаченный Крум сначала подумал, что это хитрая уловка, с целью заманить его в ловушку, но скоро понял, что так не бывает, и сняв кавалерию с добивания Аплака, бросил ее на преследование. Это позволило остаткам фракийских и македонских войск вырваться из окружения, но их командующий со своим штабом погиб в бою. Ужас, объявший души беглецов, покинувших позиции, не поддается никакому описанию. У нас есть свидетельства, что заслышав за спиной топот копыт или ног своих товарищей по несчастью, они принимали его за погоню. Одни из последних сил еще поддавали ходу, другие даже порывались сдаться в плен. Много людей погибло, а лошадей пало от истощения. Те, кому повезло, нашли убежище в крепостях и фортах, но в целом потери при преследовании могли бы быть намного больше. Болгары быстро прекратили погоню. Они устали от битвы при палящем зное, а все их мысли были заняты предстоящим дележом добычи в захваченном ромейском лагере.

Такое позорное поражение трудно объяснить. Хотя впоследствии многие историки обвиняли стратига Льва в тщательно спланированной измене, но свидетельства современников не подтверждают эту версию. С другой стороны, включение в состав его частей большого количества принудительно набранных рекрутов, без должной подготовки проделавших тяжелый марш во Фракию, при упадке дисциплины и неблагоприятных условиях, свело к нулю их боевые качества. Кадровые части Анатоликона невредимыми прибыли в Константинополь и подняли восстание против Михаила, провозгласив своим императором Льва. Михаил, в отчаянии от разгрома и политического краха, отказался от борьбы и подписал отречение. Константинополь, патриарх и гвардия приняли нового императора. Цена поражения при Вершинике включала потерю лучших войск из западных провинций, гибель их способного и бесстрашного командующего, тяжелый удар по престижу империи и ее вооруженных сил.

СРАЖЕНИЕ ПРИ АНЗЕНЕ (ВОЗЛЕ ДОЗИМОНА), 838 Г

В 837 г. император Феофил с сильной армией отправился в поход на восток. Его главной целью было овладение стратегически важной крепостью Мелитеной (совр. Малатия). С ходу взяв города Созопетру и Арсамосату, он ограничился получением выкупа с Мелитены, что явилось скорее пропагандистским, чем военным успехом. Но халиф Муктасим решил отомстить за оскорбление и в 838 г. предпринял ответные меры с еще большим размахом и более серьезными для византийцев последствиями. Его главными целями были Анкара и Аморион. Последний не представлял стратегической ценности, но был местом рождения императора. Получив заранее известие о вторжении, Феофил выступил в июне с гвардией и, вероятно, частями европейских фем Фракии и Македонии. К армии присоединились силы курдских повстанцев, которые за некоторое время до того, во главе со своим предводителем Теофобом, перешли под покровительство ромеев и были переформированы по принципам кадровых войск. В Дорилоне император разделил свои силы, отправив большое подкрепление гарнизону Амориона, а с остальными войсками — приблизительно 25 000 солдат — двинулся к Каппадокии, где блокировал проход через Киликийские Ворота на Анкару.

Мусульманское воинство, выжидавшее до середины июня, разделилось на три колонны. Первая подошла к Малатии и двинулась далее, в зону действия полевой армии Армении, а вторая и третья — продолжили марш по главной дороге на Анкару, где на их пути засел в засаде Феофил.

Первой целью арабов была Анкара, где все три колонны должны были соединиться перед походом на Аморион. Византийцы, кажется, не имели сведений о подходе Муктасима, тогда как мусульманский полководец, допросив пленных византийских разведчиков, узнал все, что нужно, о лагере императора. Эта информация была передана Афшину, командующему первой колонны, насчитывавшей 20 000 человек, включая 10 000 отборных турецких конных лучников. Это соединение продвинулось до важной византийской крепости Дозимон (между Токатом и Амасией) в феме Армениакон. Ландшафт там состоит главным образом из пологого лесистого нагорья, идущего от морского побережья на юг, пересеченного лощинами, с большим количеством болот.

В середине июля Феофилу доложили, наконец, о приближении Муктасима, и, оставив заградительный отряд на дороге в Анкару, он с главными силами двинулся на восток, навстречу врагу. Арабы заняли оборонительные позиции и наводнили округу конными разъездами, которые вскоре обнаружили ромеев. 21 июля византийцы вступили в визуальный контакт с мусульманским воинством, но фактора внезапности достичь не удалось. Ромеи отклонились несколько к югу и расположились у холма Анзен, с которого прекрасно просматривалась неприятельская позиция.

На военном совете в ставке Феофила мнения резко разделились. Император отклонил советы тех военачальников и сановников, которые предлагали использовать численный перевес и стояли за немедленную ночную атаку. Феофил отложил наступление до рассвета 22 июля. С первыми лучами солнца ромеи нанесли успешный фланговый удар, уничтожив до 3000 арабов. В этот момент император решил укрепить другой фланг и лично повел туда 2000 гвардейцев и курдов, а Мутазим в тот же момент бросил в контратаку свои лучшие части — турецких конных лучников. Был самый полдень, но лавина стрел заслонила солнце. Под прикрытием шквального огня халиф сумел перегруппировать свои силы. Вот тут и сказалось отсутствие на командном пункте императора. Не увидев его личного штандарта, солдаты в центре решили, что он погиб, и дрогнули. Под непрерывным огнем турецких лучников они начали отходить, сначала медленно и в порядке, а потом — побежали. Развивая успех, арабы усилили натиск и погнали ромеев с поля битвы. Хотя некоторые части полностью рассеялись, а добравшиеся до Константинополя паникеры распространили слухи о гибели императора, остатки армии сумели оторваться от неприятеля, отойти на север и перегруппироваться.

На поле боя осталась полностью окруженная гвардия вместе с императором и его штабом, и преданные курды. Они встали насмерть на вершине холма Анзен, где их ряды быстро таяли под губительным огнем. Когда все уже казалось потерянным, хлынул внезапный проливной ливень. Мокрая тетива мгновенно превратила грозный турецкий лук в бесполезную изогнутую палку. Короткая передышка позволила византийцам подготовить прорыв.

Согласно некоторым источникам, Феофилу доложили, что курды переговариваются с неприятелем на его языке. Придворные опасались, что они задумали выдать императора взамен прощения за свой переход на сторону ромеев. А пока суть да дело, Афшин приказал доставить из лагеря катапульты и добить всех, кто окопался на холме.

В это время те из 2000 окруженных, кто был верхом, включая гвардейскую кавалерию и свиту, пошли на прорыв. Феофилу с небольшим отрядом удалось разорвать кольцо, но из его спутников немногие избежали ранений. Оставшиеся на холме были вынуждены сдаться, и дальнейшая судьба их неизвестна.

Император добрался до Хилиокомона и собрал вокруг себя все оставшиеся силы, включая и заслон на пути в Анкару. Перед лицом значительно превосходящего неприятеля этот корпус двинулся далее на север, разоряя подчистую край и предоставив Анкару собственной судьбе. Войска, предназначенные для ее защиты, получили новый приказ — идти в Аморион. Пока император заезжал в Константинополь, чтобы рассеять слухи о своей смерти в битве, передовые части мусульман 27 июля подошли к Анкаре. Судьба беззащитного города была ужасна. Оставив за собой обугленные развалины, арабы в начале августа осадили Аморион. После двухнедельной осады турецкие отряды овладели главными воротами. В упорной уличной борьбе город был разрушен, а его гарнизон погиб. Вся цепочка событий явила собой картину одного из самых тяжелых поражений IX в., хотя имела скорее пропагандистское, чем стратегическое значение, поскольку халиф вскоре увел войска из Малой Азии, чтобы подавить бунт против своей власти. А вот победа ромеев при Анзене стратегическое значение имела бы, и еще какое! Мало того, что халифу, как своих ушей, не видать бы ни Анкары, ни Амориона, но и его возвращение выглядело бы весьма проблематичным. Еще важно отметить, что в этом бою византийцы впервые столкнулись с турецкими воинами, которых с тех пор халифы использовали как надежные и весьма грозные войска, влиявшие и на политический климат, и на ход вооруженной борьбы.

Свидетельства очевидцев отмечают снижение роли лучников и эффективности их стрельбы у ромеев в конце VI — начале VII в. Они еще полностью не исчезли в византийских войсках, однако стандартное вооружение византийского солдата теперь состояло из меча, копья, щита и шлема, иногда — кольчуги в тяжелой пехоте.

Хроники восточных войн отмечают, что противники империи пользовались тем же оружием, что и ромеи, только чаще использовали лук. Сражение при Анзене показывает, что византийцы испытали большие трудности, когда столкнулись с эффективной стрельбой из лука, особенно в форме массированных атак степных конных лучников. Причина в том, что этот вид вооружения не практиковался в землях империи, и военная и тактическая организация не предусматривала обучения стрельбе из него. В VI–VII столетиях византийцы использовали гуннов и других наемников, обучая собственных солдат на их примере. Впоследствии возможности перенимать опыт таким образом сильно сократились. В конце IX — начале X в. пытались вербовать степных кочевников — хазаров, венгров и других. Император Лев VI (886–912) в своем военном руководстве, «Тактике», отмечая снижение навыков ромейской стрельбы из лука и перечисляя многочисленные связанные с этим поражения, потребовал научить владению луком каждого новобранца.

БИТВЫ КОНЦА IX СТОЛЕТИЯ: СРАЖЕНИЯ ЗА «ЕПИСКОПСКИЙ ЛУГ» (863) И ЗА БАСИС РИАКС (878)

В связи с началом гражданской войны в халифате после смерти Муктасима в 842 г., Византия попыталась переломить в свою пользу стратегическую ситуацию на восточном фронте. Главного врага в лице объединенной арабской армии более не существовало, но появились вооруженные силы многочисленных эмиров, захвативших пограничные крепости, вроде Тарсоса в Киликии или Мелитены на востоке. Борьба до самого окончания столетия протекала более или менее ровно, хотя ромеям удалось добиться ряда громких побед и заставить арабов перейти к обороне. Защитная стратегия империи в течение этого периода не особенно отличалась от той, что привела к неудаче в 838 г., но была в целом успешна для предотвращения неприятельской оккупации византийской территории и причинения большего ущерба, чем кратковременного урона, нанесенного экономике областей, подвергшихся набегу. Действительно, в конце VIII столетия мусульманские набеги на византийскую территорию начали все более и более принимать ритуальный характер, поскольку ромеи представляли главного неисламского врага халифата и стали вследствие этого первой жертвой джихада, или священной войны. Захват добычи и сам факт набега заменили в глазах арабов присоединение территории или достижения долговременных стратегических преимуществ. В связи с этим затишье на фронте в IX столетии оказалось на руку византийцам, исподволь подготовившим полномасштабное наступление в следующем, X в.

Отличным примером имперской стратегии является кампания 863 г., когда объединенные силы эмиров Тарсоса и Мелитены, всего 15 000–20 000 бойцов, как в лучших традициях, проникли через Киликийские Ворота, грабя и разрушая все на своем пути. Предупрежденный о вражеском набеге, император Михаил III собрал две армии для защиты империи. По неясным причинам большая часть арабов, достигнув Каппадокии, повернула вспять. Только 8000 человек во главе с эмиром Малатеи (Мелитены) Омаром двинулись вглубь страны.

На плато, между Назианзосом и Ниссой, известном по арабским источникам как Епископские луга, у дороги из Тианы в Колонею они встретились с небольшой византийской армией, состоявшей из гвардии и фемных войск Каппадокии и Харзианона, под командованием самого Михаила. Численно ромеи несколько уступали неприятелю. После короткой, но ожесточенной битвы, унесшей много жизней с обеих сторон, Омару удалось отбросить ромеев и продолжить свой рейд на север, добравшись до города Амизоса на берегу Черного моря.

Ромеи все время шли за ним по пятам, и возле реки Лалакон, на границе фем Пафлагонии и Армениакона, командующий второй, намного более сильной ромейской армией Петрон сумел полностью окружить Омара. По плану ромейского полководца, шедшие порознь фемные войска Фракии, Македонии и гвардия под командованием самого Петрона — с запада; фемные войска Анатоликона, Опсикиона и Каппадокии, с небольшими отрядами клисуров из Харзианона и Селевкии — с юга; войска Колонеи, Пафлагонии, Армениакона и Букеллариона — с севера, сошлись вокруг горного пастбища у склонов Девечи Дага, прорезанным быстрой и холодной горной речкой. Подошедшие с юга части включали войска первой армии во главе с самим императором Михаилом, который к тому времени уже вернулся в Константинополь. Именно они замкнули кольцо вокруг арабов.

Несмотря на совет приближенных бросить свое воинство и спасаться в одиночку, Омар решил дать открытый бой ромеям. Превосходство имперских войск было как минимум троекратным. Ликвидация окруженных была безжалостной, почти все они были истреблены, сам Омар был убит на месте, и только его сын с маленьким отрядом сумел вырваться из западни, но вскоре и их перехватили конные части фемы Харзианон.

Эта битва, пусть с относительно небольшим войском захватчиков, оказалась весьма важной как с военной, так и с политической точки зрения. Она продемонстрировала успех имперской стратегии при умелом командовании и хорошо поставленной разведке.

Подобная ситуация имела место несколько лет спустя, на сей раз против павликиан, еретиков-дуалистов из восточной Анатолии, которые объединились с эмирами Мелитены в борьбе против тех, в ком они видели противников своей религии. Происхождение секты павликиан и ее вероучения неясно. Впервые она упоминается в источниках, относящихся к VII в., и с тех пор росла и крепла на Востоке. Византийские императоры, особенно в IX в., усилили давление на них, на что секта отвечала самым ожесточенным сопротивлением. В годы правления императора Василия I (867–886), после нескольких тяжелых кампаний, они были наконец побеждены и, по большей части принудительно, переселены на Балканы.

В весенней и летней кампании 878 г. против павликиан командующий императорской гвардией получил в свое распоряжение еще и фемные войска региона и двинулся на восток, чтобы принудить к бою и разбить руководителя мятежников, Хризохира. Последнему удавалось долгое время уклоняться от битвы, но он был не в состоянии оторваться от ромеев, изматывавших его армию и препятствовавших набегу на византийскую территорию за добычей. К концу лета ромейская разведка обнаружила лагерь Хризохира в Агране (около совр. Муслим Кале) в провинции Харзианон. Оттуда Хризохир выдвнулся к Басис Риакс, на северо-восточных склонах Ак-Дага, в 28 километрах от развилки дорог из Севастии, откуда один путь лежит на запад, а другой — на север. Это был важный стратегический пункт и обусловленное место встречи византийских войск в восточной Анатолии при проведении кампаний в регионе или для дальнейшего похода на восток. Византийский командующий отделил два фемных контингента Харзианона и Армениакона под командованием их стратегов, всего 4000–5000 человек, чтобы следовать за павликианами до Батис Риакс и сообщить, намерены ли они, двинувшись на запад, вторгнуться во внутренние области империи или повернуть домой, где на их пути уже расположились главные силы ромеев. В последнем случае оба стратега должны были присоединиться к основным войскам в Сибороне.

Хризохир, очевидно, понятия не имел о близости неприятеля. После короткого перехода он к вечеру устроил лагерь на равнине, у подножия гор, обрамляющих долину Батис Риакс. Преследователи незаметно подошли и расположились за ближайшим склоном. Здесь вспыхнул жаркий спор между начальниками и солдатами обоих фемных соединений, кто храбрее. В конце концов, согласились, что это лучше всего проявляется в бою. Тогда вопреки приказу главнокомандующего было решено перед рассветом атаковать еретиков. Впереди пошли 600 добровольцев из обеих фем, поддержанные оставшимися силами, которые с помощью труб, барабанов и других подручных средств подняли сильнейший шум, создавая впечатление о подходе всех имперских войск. Расчет на панику в рядах павликиан полностью оправдался. Захваченные врасплох, они словно потеряли голову. Кавалеристы вскакивали на коней и мчались куда глаза глядят. Пехотинцы пытались спастись на вьючных животных. Каждый думал о том, как прихватить побольше добра и унести ноги. Сам Хризохир сбежал с несколькими телохранителями, но был в дороге ограблен ими и убит. На свое несчастье, на пути домой беглецы столкнулись с главной ромейской армией, преследовавшей их еще 30 миль. Это сражение положило конец сопротивлению павликиан и покончило с их независимостью, поскольку их столица, крепость Тефрик, вскоре сдалась на милость победителей.

СРАЖЕНИЕ ПРИ АХЕЛОСЕ, 917 Г

Ситуация на Балканах улучшилась при Василии I, в связи с обращением в христианство болгарского хана Бориса, который принял христианское имя Михаил (852–889) и титул царя. Примеру государя последовала часть его окружения, и при дворе сложилась сильная провизантийская партия. Но в царствование Симеона (893–927), который вырос при императорском дворе в Константинополе и предъявил собственные имперские претензии, война вспыхнула снова и продолжалась с паузами до 920 г. В ходе военных действий даже Константинополь был однажды осажден мощной болгарской армией. Состояние имперских армий в этот период было совсем не блестящим, что отражает организационные и административные трудности империи, а также благодаря слабой дисциплине войск и, зачастую, некомпетентности командования. Сражение при Ахелосе — хороший пример роли случая в сражении, поскольку хорошо подготовленная и умело руководимая армия сумела потерять все из-за недоразумения на полпути к победе.

В 916–917 гг. империя подготовилась к решающему походу против Болгарии с намерением сокрушить царя Симеона и навсегда избавить Византию от его требований жениться на византийской принцессе и стать правителем объединенного византийско-болгарского государства. Планы ведения войны включали переправу византийскими судами через Дунай печенегов для нападения на болгар с тыла, при нанесении главного удара основными силами вглубь болгарской территории, также при поддержке флота. К августу имперская армия под командой Льва Фоки продвинулась до реки Ахелос в районе современного Помория.

Симеон оказался отлично информированным как о планах, так и о численности неприятеля. Со всеми своими войсками он выступил навстречу главной имперской армии и занял позицию на возвышенности, обрамляющей прибрежную равнину, где расположились ромеи (см. карту 9).

Численность болгар остается неизвестной. Византийцы располагали императорской гвардией, фемными соединениями из Малой Азии и армиями Фракии и Македонии — всего до 30 000 человек. Развернув войска в боевой порядок, Симеон начал общее наступление. Но ромеи устояли, и болгары на всех пунктах были отбиты с тяжелыми потерями. Отдав приказ о контратаке, Фока решил немного освежиться. Он подъехал к реке, слез с лошади и вошел в воду, но тут лошадь чего-то испугалась и помчалась сквозь ряды солдат обратно к лагерю. По рядам прокатился слух, что командующий убит. Возникло замешательство, и двинувшиеся вперед войска остановились. Симеон, наблюдавший за ходом боя с командной высоты, немедленно использовал подвернувшийся шанс. Он остановил отступление и, повернув свои войска, снова всеми силами обрушился на ромеев. Крича, что главнокомандующий убит, византийцы смешались, нарушив строй. Возникла паника, и вся армия ударилась в бегство. Преследование было долгим и беспощадным.

Потери имперской армии убитыми были чрезвычайно высоки. Даже полвека спустя огромные кучи черепов внушали ужас путникам в этих местах. Недаром всю долину по сей день зовут Долиной Смерти. На поле боя полегло и высшее командование гвардейских и фемных войск. Сам Лев Фока с трудом ушел от погони и укрылся в Месембрии.

Поражение при Ахелосе было одним из самых тяжелых в византийской военной истории за целое столетие, со времен Плиски. Важно отметить, что оно завершает драматический период с середины VIII до начала X столетия, когда недисциплинированность и элемент случайности играли такую важную роль в византийской военной истории. Даже при том, что армии империи в это время в значительной степени преуспели в защите территориальной целостности страны и достижении стратегического баланса на Востоке, на Балканах ситуация серьезно ухудшилась. Поражение 811 г. и расширение болгарского государства на юг и юго-запад позволило болгарам на равных конкурировать с Константинополем на протяжении всего следующего столетия. Обращение в христианство болгарской элиты после 860 г. внесло элемент стабилизации, но также вскрыло некоторую опасность, вроде попыток царя Симеона создать христианское Болгаро-Византийское царство, прекратившихся только с его смертью в 927 г. Последующее столетие явило полное изменение стратегической ситуации на обоих фронтах.

ВОЙНЫ ЭПОХИ ЗАВОЕВАНИЙ

РЕЙДЫ И НАБЕГИ

Если описанный нами период с 838 по 863 г. характеризовался широкомасштабными оборонительными и наступательными операциями, то в условиях устоявшихся границ, с тех пор и до середины X в., отмечается переход к партизанской тактике в ходе пограничных конфликтов, с непрерывными стычками и перестрелками. При этом особое внимание уделяется организации рейдов и набегов на территорию неприятеля. Много материала об этом стиле борьбы дошло до нас как от военных историков, так и из практических руководств того времени, зачастую написанных кадровыми военнослужащими. В своей «Тактике», датируемой концом IX — началом X в., император Лев VI, например, свидетельствует, что война на восточном фронте соответствовала этому принципу. В 950–960 гг. состояние дел несколько изменилось. В связи с успехами империи в расширении государственных границ, защитные меры стали понемногу отходить на второй план.

Восточная граница охранялась цепью сторожевых постов. Службу на них несли небольшие тактические единицы иррегулярных войск, в задачу которых входило ведение разведки и защита стратегически важных пунктов на границе. В связи с большой протяженностью границ, местоположение таких постов менялось в зависимости от обстановки, в частности, от уничтожения соответствующего неприятельского форпоста в результате успешного набега, иногда влиявшего на стратегическую обстановку на всем участке фронта.

В анонимном трактате, написанном в 960 г., излагаются ключевые аспекты такого рода боевых действий. Прежде всего, командующие округами должны были поддерживать постоянную боеготовность сторожевых постов. Разведчиков нужно было вербовать из числа местного населения. Обязательным для них было хорошее знание всех окрестных дорог и тропинок, а их личные качества не должны были вызывать подозрений. Небольшими группами разведчики уходили в пятнадцатидневный рейд, чтобы проверить все маршруты, которые могли бы использоваться врагом. На командующих лежала обязанность по вербовке шпионов, в первую очередь среди купцов. Деятельность разведчиков и шпионов подлежала контролю специальных офицеров. Другие офицеры отвечали за своевременное рекрутирование новобранцев.

Существовали заранее разработанные и утвержденные планы по эвакуации населения пограничных областей, чтобы уберечь его от зверств вторгнувшегося неприятеля и лишить врага продовольствия и пленников.

Самым важным фактором этой стратегии стала партизанская тактика «булавочных уколов». Основанная на лучшем знании местности, она предполагала создание своеобразной завесы вокруг неприятельской армии, изнуряя врага постоянными налетами и засадами, истреблением его фуражиров и разведчиков. Летучие отряды могли объединиться и дать открытый бой неприятелю, особенно при возможности двойного охвата, но обязательным условием при этом было численное превосходство над врагом. Если неприятель поворачивал восвояси, то следовало перехватить его пути отхода, чтобы внезапным нападением из засады отобрать у него часть добычи, а если повезет, то внести расстройство в его ряды или даже полностью разгромить. Чтобы собственные войска не стали жертвами подобной тактики, требовалась хорошо поставленная разведывательная служба и. постоянный контроль из Главной квартиры за действием летучих отрядов.

Одним из ключевых в военных руководствах того времени был вопрос о полной свободе действий командующих на местах. Мало того, что от них требовалось организовывать набеги на территорию неприятеля (если империя в то время не была формально связана перемирием с арабскими эмирами или непосредственно с халифатом); они должны были быть постоянно готовы дать отпор силам вторжения при первой же возможности, не дожидаясь прибытия подкреплений или распоряжений старшего командира.

Автор военного трактата говорит о трех типах вражеских набегов, различающихся по масштабам и по времени. Во-первых, рейды небольших кавалерийских частей, которые могли в любое время вторгнуться на ромейскую территорию и о нападении которых стратиг фемы должен был сразу же получить известия от своих разведчиков и со сторожевых постов. Против них нужно было организовать завесу, заманить их в засаду, окружить и уничтожить, или, в крайнем случае, отбросить их обратно за границу, по возможности, безо всякой добычи. Во-вторых, речь шла о массированных вторжениях, обычно в августе или в сентябре, неприятельских армий, состоящих из добровольцев джихада и регулярных войск арабских эмиров пограничных областей — Малатеи, Алеппо, Тарсоса и Антиохии. Такие походы имели экономическую и религиозную составляющую. Прежде всего речь шла о захвате добычи и разорении территории империи и о предоставлении всем желающим мусульманам возможности поучаствовать в джихаде. В этом случае стратигу фемы предписывалось использовать все возможности, чтобы узнать численность неприятеля, время вторжения и направление удара. Сила вторжения должна быть окружена плотной завесой. Население подлежало эвакуации, а запасы продовольствия, которые невозможно вывезти, — уничтожению. Врага требовалось постоянно тревожить и обстреливать: на марше, при организации лагеря, при фуражировках и т. д., отрезать его от источников воды, атаковать из засад на обратном пути, отбирая награбленную добычу.

Конечно, ромеям далеко не всегда удавалось успешно отразить врага. Мы знаем много примеров, когда все усилия византийских полководцев оказывались тщетными и им никак не удавалось выполнить требования подобных инструкций.

Стратиг фемы должен был быть начеку против внезапных набегов, начинавшихся прежде, чем местное население было эвакуировано и организованы завеса и засады. В стремлении задержать врага допускались различные меры, вроде маневрирования, демонстраций и отвлекающих атак, чтобы сковать противника и не допустить разграбления местности, которая при этом поспешно эвакуировалась. По мере подхода фемных войск на пути неприятеля устраивались постоянные дневные и ночные засады. Один из самых удачливых врагов империи, эмир Алеппо, трижды попадал в такие ловушки и однажды только чудом избежал верной гибели.

Партизанская война могла быть и наступательной. От стратигов фем требовалось создание отрядов для глубоких рейдов на вражескую территорию, способных подавить моральный дух неприятельских солдат и посеять панику среди местного населения. Одной из важнейших задач этих партий был захват языков, чтобы византийские военачальники всегда были осведомлены о намерениях неприятеля и передвижениях его сил. Подобные меры предпринимались и на Балканах, где вербовка проводилась среди местных жителей, поневоле знакомых с обычаями и традициями обеих сторон, что делало их незаменимыми для выполнения подобных задач. Хорошее знание всех дорог и путей в округе, включая и тропинки и тропки, а также удобных подходов к водным источникам и подходящих мест для лагерных стоянок было достаточной причиной, чтобы их охотно вербовали в регулярные части легкой кавалерии.

Ниже мы приводим рассказ о типичном рейде небольшой арабской армии в восточную Малую Азию. Описание его нам известно от участника событий — приближенного руководителя экспедиции, известного полководца Саифа ад-Дулаха, эмира Алеппо. Высокая точность автора, особенно в топографических деталях, помогает нам лучше понять византийские военные руководства X столетия в части стратегических мер по предотвращению подобных набегов.

НАБЕГ САИФА АД-ДУЛАХА В 956 Г

Ранней весной 956 г. Саиф ад-Дулах отправился в рейд по пограничным ромейским провинциям, имея в виду захват богатой добычи и отвлечение ромейских войск от экспедиции в собственные владения эмира к востоку от Алеппо. Его целью была провинция Анзитен, недавно завоеванная восточными армиями империи и включенная в фему Месопотамии. Это была богатая область, имевшая большое стратегическое значение и в войнах между Византией и Персией, и позже, в борьбе с арабами. Важность ее местоположения заключалась в открытом доступе к Армении с юга и юго-запада и к переправам через Евфрат. Тот, кто владел Анзитеном, имел как бы трамплин для броска в любом направлении, и ромеи теперь активно его использовали для вторжений в исламские эмираты, охватывая их с юго-востока. Саиф получил информацию, что военный правитель Анзитена, устроивший свою ставку в городе-крепости Харпут (совр. Элазиз), задумал рейд в верховья Тигра, в самые незащищенные области эмира, поскольку главные силы ад-Дулаха располагались далеко на юго-западе, в его столице — Алеппо (см. карту 10).

В понедельник 28 апреля Саиф со всеми своими силами (при этом пехота, как обычно, была посажена на коней, чтобы не отставать от ураганного темпа конницы) выступил в поход. В городе Харране он договорился о поддержке местного шейха бедуинов, Бану Нумэра. Вместо направления на восток, навстречу византийским войскам, действовавшим в районе Амиды, ад-Дулах пошел на север и, обойдя по дороге несколько собственных крепостей, вступил в пределы империи к северу от крепости Хиш Арканин (совр. Эргани). В субботу 10 мая, спустя двенадцать дней после выхода из Алеппо, он достиг Анзитена. Крепость контролировала южную часть прохода Эргани, а главные силы Саифа перекрыли остальную часть прохода, который вьется через горы и выходит прямо на равнину Анзитен около озера, теперь известного как Хазар Гулю. Получив известия о мусульманском рейде, командующий Восточной Римской армией оставил Амиду и форсированным маршем поспешил обратно. Набег арабов явно застал его врасплох.

Саиф разбил лагерь на берегу озера. Ближайший византийский укрепленный пункт находился в Арсамосате (совр. Хараба), далеко на северо-востоке, в самом конце долины реки Арзани, протекающей в западном направлении, до впадения в Евфрат. Некоторое время эмир мог не опасаться внезапной атаки ромеев. Арабская конница безнаказанно разоряла окрестности, захватив большую добычу и много пленников. В воскресенье, 11 мая, сам Саиф с небольшим отрядом разведчиков провел рекогносцировку берегов Арзани и, уверенный в полной безопасности, устроился на привал в маленькой деревне у подножия холма, на котором стояла столица провинции, крепость Харпут. Отсутствие фемной армии по существу отдало ему в руки весь регион. Обратив цветущую провинцию в руины, ад-Дулах пошел на северо-запад, где его авангард форсировал реку на захваченных с собою сборных плотах и лодках.

Овладев стремительной атакой предмостным укреплением, этот отряд открыл дорогу главным силам, которые перешли реку три дня спустя (в четверг 15 мая). От находившейся неподалеку резиденции самого правителя Саиф не оставил камня на камне. Все незащищенные поселения в округе постигла та же участь. Захватчики многократно умножили свою добычу пленниками, домашним скотом и награбленным имуществом.

Закончив операции на северном берегу реки, Саиф вернулся в лагерь и двинулся оттуда на юг, уничтожая на своем пути все, что не мог увезти. На его пути лежала важная крепость Дадима, которую он обложил со всех сторон. Гарнизон был совершенно не готов к штурму и уже собирался сдаться, но известие о занятии проходов возвратившимися ромейскими войсками заставило эмира снять осаду.

Вместо того чтобы следовать обычным маршрутом, ад-Дулах в пятницу 23 мая повернул на юго-восток и расположился лагерем недалеко от Арсамосаты. Оттуда он решил пробиваться не к проходу Эргани, которым он вступил в Анзитен, а к проходу Баксая, к югу от Арсамосаты и к востоку от Эргани. Ущелье прикрывал ромейский заградительный отряд, который в жестоком бою в субботу 24 мая был разбит, потеряв много людей, всех командиров и весь обоз. К вечеру в воскресенье 25 мая арабский полководец благополучно вернулся в Амиду, где его встречали как героя. За три недели боевых действий он глубоко проник на византийскую территорию, нанес огромный военный и экономический ущерб, тактически полностью переиграл врага, разгромил часть его войск в полевом сражении и возвратился с огромной добычей. Это был классический пример успешного набега, вскрывший острые проблемы, с которыми сталкивались византийские командующие, когда они не успевали организовать завесу, принципы которой мы рассмотрели выше, и оставляли собственные территории без должной защиты. Без сомнения, Саиф ад-Дулах стоял в ряду наиболее выдающихся мусульманских государей, являясь в свое время одним из самых опасных врагов Византии. История его набега обеспечивает превосходное понимание характера войны на восточной границе империи с VIII по X столетие.

Однако и Саифу порой не везло. Мы знаем, что одним из приемов византийской тактики было заманивание вражеских войск на свою территорию и блокирование путей их отхода, с целью окружения и поголовного истребления вторгнувшегося неприятеля. Весной 950 г. ад-Дулах с тридцатитысячной армией отправился в широкомасштабный рейд. Оставив Алеппо, он перевалил через Тавр, пошел далее на север, форсировал Халис, разгромил летучий ромейский отряд и, по обыкновению, разорил и разграбил весь край. Но стратигу фемы удалось точно определить путь его отхода. Беспрепятственно пропустив через ущелье авангард, ромеи заперли в нем главные силы эмира, его арьергард и обоз. Арабы сразу же понесли тяжелые потери, в их рядах возникла паника. Воины искали спасения поодиночке. Саиф, оставленный всеми, кроме нескольких телохранителей, едва ушел от погони. Подобная тактика принесла ромеям крупные успехи и в 958, и в 960 гг., когда Саиф снова попал в засаду и потерпел серьезное, в последнем случае даже катастрофическое поражение, с потерей не только всей добычи, но и собственного обоза.

НАСТУПАТЕЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ И СМЕНА ТАКТИКИ

Как результат эскалации наступательных действий империи в середине X в., особенно на восточном фронте, возросла потребность в постоянной профессиональной армии, способной более эффективно действовать на поле боя, чем нанимаемые на определенный сезон контрактники, составлявшие основу фемных армий. Важные изменения коснулись тактических структур и вооружения византийских войск. Много важных трудов по стратегии и тактике было написано в середине и в конце X в., а их практическое применение подтверждается многочисленными свидетельствами современников, как византийцев, так и арабов.

В кратком изложении реформы выглядели так: 1. Возрождение тяжелой пехоты как рода войск, спаянной железной дисциплиной и способной в боевых порядках эффективно противостоять неприятельской пехоте и коннице, поддерживать атаки собственной кавалерии, быстро совершать марши на большие расстояния и постоянно нести гарнизонную службу вдали от дома; 2. Вооружение тяжелой конницы копьями и булавами улучшило ее взаимодействие с пехотой и увеличило мощь удара по врагу; 3. Развитие полевой тактики, при которой эти рода войск успешно дополняли друг друга, дало в руки имперских полководцев грозный своей ударной мощью и при этом достаточно гибкий материал, способный решать различные тактические задачи в зависимости от изменения ситуации.

Результат этих преобразований как громом поразил современников и продолжает удивлять военных историков до наших дней. Начиная с 950 г. византийским армиям удалось добиться невероятных успехов в расширении территории империи. Из трактата, известного как «Учебник тактики», мы знаем о новом формировании пехоты, вооруженной массивными, наподобие древнеромейских, копьями. Боевая задача копьеносцев состояла в отражении атак тяжелой кавалерии неприятеля. Согласно «Учебнику», эти подразделения, численностью до 300 солдат, должны были стоять в интервалах между пехотными частями, составляющими боевой порядок главных сил. При отражении вражеской атаки они выстраивались в линию или клином. В военном руководстве, известном как «Принципы военного искусства», написанном приблизительно двадцать лет спустя, тактика пехоты получила дальнейшее развитие. Полк состоял из 1000 человек, из них 100 тяжелых и 400 обычных копьеносцев, 300 лучников и 200 легких пехотинцев с пращами и дротиками. При этом боевая задача копьеносцев не изменилась.

Важная перемена в роли пехоты стала отражением изменений в политической и военной ситуации X столетия. Если «Стратегикон» VI в. отводит пехоте вспомогательную роль поддержки конницы на поле боя, то полевые уставы X столетия признают за инфантерией как минимум равенство, или даже превосходство. В отличие от ситуации в предыдущих веках пехота стала не только в тактическом плане, но и в численном выражении основой армии, превосходя кавалерию в два и более раз. Усиление значения пехоты подтверждается появлением в каждой армии офицеров, отвечающих за строевую и боевую подготовку рекрутов и за поддержание дисциплины, что немедленно дало положительные результаты и заслужило высокую оценку современников. Новая тактика предусматривала такое взаимодействие родов войск, при котором пехота, в зависимости от рельефа местности, выстраивалась в прямоугольник или квадрат, внутри которого могла укрыться конница, если ее атака не удалась, или при массированной атаке кавалерии неприятеля.

Если раньше пехота выстраивалась для атаки в несколько линий, вытянутых по фронту, новые боевые построения соответствовали изменениям наступательной тактики тяжелой кавалерии. Вместо ненадежной обозной команды неприятель на поле боя обнаруживал теперь сплоченную мобильную силу, способную постоять за себя и в лагере, и на марше, всегда готовую прикрыть свою кавалерию и легкую пехоту, а при необходимости в несколько простых приемов перестроиться в атакующие порядки. Важным аспектом нового подхода стал принцип вербовки стойких пехотинцев из воинственных народностей, населяющих империю, особенно армян.

Необходимость согласованного выполнения команд подразумевала однородность вооружения и снаряжения воинов. Византийские пехотинцы X в. более чем когда-либо походили на своих классических римских предшественников.

Дальнейшее развитие коснулось и кавалерии. Новые формирования «сверхтяжелой» конницы получили название клибанофоров. В этих войсках не только солдаты с головы до пят, но и морда, шея, бока и грудь лошади были покрыты чешуйчатой броней, способной в какой-то мере защитить от стрел и сабельных ударов. Очень немногочисленные по причине слишком дорогого содержания, клибанофоры стали главной ударной силой каждой полевой армии. Поставленные на острие таранного клина, они должны были прорвать фронт тяжелой конницы или пехоты врага, чтобы следующие за ними всадники могли атаковать неприятеля во фланг и с тыла. Согласно «Принципам военного искусства», для армейского клина требовалось 500 тяжелых кавалеристов, две трети которых были бы собственно клибанофорами, а остальные — более легковооруженными конными лучниками.

И византийские и арабские источники единодушны в высокой оценке эффективности этих всадников. Один арабский автор отмечает психологический эффект их атаки. Казалось, что это мчатся какие-то неведомые чудовища, вспоминает он. Многими своими преобразованиями византийская армия обязана полководцу, а впоследствии — императору Никифору Фоке. В 950 г. он стал командующим восточным фронтом и немедленно приступил к обучению солдат по своим особым программам, с целью восстановить железную дисциплину, поднять моральный дух и боевую подготовку войск. Полный успех его деятельности очевиден в свете результатов военных действий на всех фронтах империи в последующие пятьдесят лет.

ПРИТВОРНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ В 970 Г

Осенью 965 г., вскоре после завоевания византийскими армиями островов Крита и Кипра, наряду с изгнанием арабов из Киликии и включением ее в состав империи болгарские послы явились ко двору императора Никифора II Фоки. Их целью было получение дани (или субсидии), обещанной империей болгарскому царю в качестве гарантии длительного мира, заключенного после смерти царя Симеона в 927 г. Но за предыдущие полвека ситуация в империи радикально изменилась, и император Никифор, оскорбленный подобными требованиями болгарского правителя, приказал избить послов и выслал их с позором восвояси. Он послал небольшую армию уничтожить болгарские пограничные сторожевые посты и призвал своего северного союзника, киевского князя, напасть на болгар с тыла.

Огромные степные пространства от Венгерской равнины на восток, включая юг России и север Каспийского региона, были местом обитания многих кочевых народов, главным образом тюркских племен. Главным принципом византийской дипломатии было поддержание с ними дружественных отношений. После краха аварской империи в 630-х гг., Константинополь сделал ставку на союз с хазарами, чьи ханы, даже после перехода в иудаизм, оставались верными союзниками византийских императоров. Если в регионе начиналась война, хазарские ханы часто помогали византийцам, нападая на болгар с севера.

Кроме того, они исправно информировали императорский двор о событиях в странах, лежащих далее на восток. Хазарская империя, превратившаяся к концу IX столетия в конгломерат восточных народов, распалась под ударами тюркских племен печенегов. Победив в ожесточенной борьбе хазаров и венгров, они распространили свою власть на бескрайние степи от Дона до Дуная. Для империи ценность союза с печенегами, позволявшего сдерживать воинственные устремления русов и мадьяр, была очевидна, особенно в ходе войн конца X в., но это был опасный и ненадежный союзник. Изгнанные со своих земель, мадьяры осели на территориях к западу и к северо-западу от хазар, основав государство, которое с середины IX столетия называется Венгрией. И хазары, и венгры служили наемниками в византийских армиях, в частности, в походах против болгар. Тем не менее усиление к концу X в. принявшего христианство Венгерского королевства на центральном Дунае таило в себе потенциальную угрозу византийским интересам в регионе, которая стала особенно острой несколько веков спустя. Все же главной заботой Константинополя, вызвавшей серьезные изменения в дипломатии империи, стало в конце IX — начале X в. растущее могущество Киевской Руси.

Русы как народность образовались посредством смешения скандинавских завоевателей и местных, в значительной степени славянских племен, обитавших по берегам рек центральной и западной России. Распространение их власти над соседними степными и лесными племенами сделало их важной политической силой. К середине IX столетия их ладьи уже бороздили Черное море, а к началу X в., после упорной борьбы, они установили договорные, в частности, торговые отношения с империей. Союз между двумя державами был оформлен в середине X столетия, когда Никифор II просил в 966 г. о помощи воинственного и честолюбивого князя Святослава, уже имевшего репутацию прославленного победителя хазар. Святослава долго уговаривать не пришлось. В 968 г. он появился на Дунае и легко победил посланные против него болгарские войска. Год спустя ему пришлось вернуться в Киев, чтобы отразить нападение печенегов, но уже в следующем году он быстро занял большую часть северной и восточной Болгарии, свергнув царя Бориса II и включив Болгарию в свое собственное княжество (см. карту 9).

Такой поворот событий в планы императора никоим образом не входил. Никифор пробовал заключить союз с болгарами, но не успел. В конце 969 г. он был убит, оставив своему преемнику, Иоанну I Цимисхию, трудную задачу борьбы с новым, намного более опасным противником. В довершение всех напастей, большая часть болгарской знати решила порвать с политической и культурной зависимостью от Византии и перейти под покровительство Руси. Святослав послал новому императору ультиматум, требуя эвакуировать все европейские провинции и ограничить территорию империи одними азиатскими владениями. Весной 970 г. огромное войско славян вторглось во Фракию, осадило крепость Филиппополь (совр. Пловдив) и двинулось дальше, в направлении Константинополя. Иоанн был вынужден принять экстренные меры.

Император не мог немедленно выступить против Святослава, поскольку большая часть его полевых сил все еще действовала на востоке, в районе Антиохии, недавно присоединенной к империи войсками Никифора II. Тем не менее он послал небольшую армию во главе с опытными полководцами, Вардой Склиром и патрикием Петром, главным образом с обсервационными функциями. В их обязанности входило, кроме того, повышение боевой подготовки солдат и предотвращение, насколько возможно, разграбления и разорения неприятелем имперских владений. Особое внимание нужно было уделить засылке глубоко во вражеский тыл шпионов, переодетых русами или болгарами, чтобы разведать намерения Святослава и его передвижения.

Святослав узнал о выступлении имперской армии и двинул против нее большую славянскую дружину вместе с болгарскими отрядами и значительными силами печенегов, которых он сумел привлечь на свою сторону обещанием добычи в богатых землях, после изгнания оттуда ромеев. Варда немедленно собрал лучшие войска, численностью приблизительно от 10 000 до 12 000 человек, и выслал навстречу русам авангард, чтобы определить их численность и местоположение. Узнав о приближении неприятеля к Аркадиополису, Варда разделил свою армию на три отряда: два из них были укрыты в густых зарослях по обеим сторонам дороги, ведущей к лагерю русов, а третий лично повел в отчаянную атаку на войско печенегов. Несмотря на подавляющее численное превосходство неприятеля (Варда располагал всего 2000–3000 бойцов), внезапность нападения позволила отбросить кочевников от их лагеря, но вскоре они опомнились, распознали малочисленность ромеев, и битва разгорелась с новой силой. Уже казалось, что маленький византийский отряд будет полностью уничтожен, но Склир подал условный сигнал к отступлению. Два засадных соединения пропустили мимо себя печенегов, азартно преследовавших их товарищей, и внезапно ударили им во фланги и тыл. В течение нескольких минут печенеги понесли такие страшные потери, что в полной панике, неудержимой толпой хлынули назад и смяли русов и болгар, спешивших принять участие в преследовании разбитых ромеев. Потери союзников были очень велики, поскольку бегство было всеобщим. Согласно свидетельству современника, ромеи потеряли около 550 человек убитыми и много ранеными, а также большое количество лошадей, по которым печенеги стреляли из луков, однако неприятель лишился многих тысяч. Эта битва позволила императору Иоанну выиграть драгоценное время и дало ему важную информацию о составе, моральном духе и боеспособности врага, которую он превосходно использовал в кампании следующего года.

Это быстротечное сражение, хотя и скупо освещается источниками с обеих сторон, является отличной демонстрацией превосходства должным образом обученных имперских войск, которые при умелом командовании были в состоянии одолеть значительно превосходящего по численности врага. Нет сомнения, что отряды Варды Склира были прекрасно дисциплинированы, свидетельством чему является блестяще проведенное притворное отступление под напором многочисленного неприятеля, ведшего непрерывную и точную стрельбу из луков. Описание этого боя помогает нам более основательно судить о достоинствах и недостатках противоборствующих армий данного периода.

СРАЖЕНИЯ ПРИ ДОРОСТОЛЕ, 971 Г

Сразу же после победы император перебросил значительные силы из Малой Азии во Фракию и подготовил их к началу новой кампании. Он позаботился о создании мощного осадного парка и накопления необходимых припасов для могучего войска, способного полностью очистить от русов Болгарию. По ходу боевых действий предполагалось самое тесное взаимодействие с сильным флотом, который должен был не только перевозить военные грузы, но и постоянно беспокоить неприятеля, координируя свои действия с командованием полевой армии, особенно когда она достигнет берегов Дуная.

Столь тщательные приготовления раскрывают перед нами намерение Иоанна как минимум отбросить русов за Дунай. Очень активно работала византийская дипломатия, используя поражение при Аркадиополисе, чтобы убедить печенегов отложиться от союза со Святославом. В ход шли уверения в благосклонности к кочевникам императора, единственное намерение которого якобы состояло в возвращении на трон свергнутого Бориса.

В апреле 971 г. тридцатитысячная ромейская армия перешла болгарскую границу. Горные проходы, столь часто бывшие свидетелями византийских неудач, оказались незащищены. Возможно, русы были связаны подавлением восстания болгар на севере страны. Войска благополучно вышли на равнину, где находилась болгарская столица, Преслав. После ряда коротких, но ожесточенных боев славяне были побеждены и отброшены. Торжество возвращения города было усилено важным политическим аспектом: освобождением из плена низложенного царя Бориса. Разбитые отряды русов отошли на север и присоединялись к главным силам под командованием Святослава, устроившего свою ставку в крепости Доростол (современная Силистрия), на южном берегу Дуная.

Военные действия продолжились наступлением имперских войск на север. По мере развития успехов ромеев, болгары начали отлагаться от Святослава, который побудил их к этому, казнив многих представителей знати, а еще больше упрятав в Доростоле в тюрьму. Император фактически не встречал сопротивления на марше и быстро взял несколько небольших крепостей и укрепленных пунктов, защищаемых болгарскими гарнизонами, которые не оказали никакого сопротивления и сразу приняли условия сдачи. Только на подходе к самому Доростолу случилось непредвиденное: заградительный отряд русов устроил засаду в густом лесном массиве и внезапном ударом истребил конную часть ромеев, высланную вперед для разведки и, возможно, для выбора места лагерной стоянки всей армии. Когда главные силы вместе с императором подошли к месту схватки и Иоанн увидел бездыханные тела своих воинов, он приказал прочесать лес. Чтобы показать жесткость своих намерений по отношению к врагу, всех захваченных пленных было приказано умертвить.

Выйдя из леса, ромеи разбили лагерь, окруженный для защиты, повозками обоза и осадного парка. В лагере был оставлен небольшой гарнизон. Вернувшиеся вскоре разведчики доложили о выходе войска Святослава из стен крепости. Славяне построились в боевой порядок на открытой местности. Они стояли длинной, глубоко эшелонированной линией, ощетинившейся копьями в ожидании подхода неприятеля. Русы имели бесспорное превосходство в людях, хотя цифра в 60 000 человек, приводимая одним из источников, — явное преувеличение (осмотр средневековых укреплений Доростола показывает невозможность размещения такой армии). Тем не менее ясно, что это была значительная сила, за три года господства Святослава в Болгарии возросшая за счет местных уроженцев, по сравнению с тем войском, с которым он начал свой поход в 968 г.

Против длинной, плотной линии русов Иоанн развернул по фронту три отдельных отряда. Позади пехоты на обоих флангах стояла тяжелая кавалерия, а во второй линии в центре — лучники и пращники, готовые вести губительный огонь по неприятелю, как только он окажется в пределах досягаемости.

До полудня противники стояли в готовности напротив друг друга. В полдень русы, не дожидаясь более атаки ромеев, ринулись вперед, оглашая окрестности раскатистым громовым кличем. В начале боя ромеи сумели сдержать натиск и в ряде пунктов прорваться сквозь плотную массу воинов Святослава, но он быстро перегруппировал свои силы. Теперь русы встречали контратаки сплошной стеной щитов. Более часа ожесточенный бой велся с переменным успехом, потом обе стороны отошли назад, чтобы подготовиться к новой схватке. Вскоре сражение возобновилось, и снова византийцы остановили славян, даже сумев несколько их потеснить, но ни расстроить, ни прорвать их линию не удалось. Очевидец событий, Лев Диакон, служивший в императорском штабе во время похода, пишет, что русы, имевшие славу непобедимых, не могли уступить поле боя, считая это личным позором для каждого воина, а ромеи не желали признать поражение от варваров, которые, по собственному выражению Льва, не могли даже коня оседлать. До вечера исход сражения оставался нерешенным, до тех пор, пока император не приказал тяжелой коннице атаковать на обоих флангах, а пехоте — усилить натиск в центре. Громкими боевыми криками по всей линии подбадривали ромеи своих латников, пока два бронированных клина не врубились в стену славянских щитов. Оба фланга были смяты и прижаты к центру. Всего за несколько минут фронт русов, прорванный на многих участках, полностью разрушился, и воины бросились обратно в крепость, чтобы успеть спастись прежде, чем их догонят преследователи или закроются ворота.

Император приказал сыграть сбор, и, как вспоминает Лев, солдаты возвращались в лагерь с победными песнями. Место для лагеря было выбрано в низине, на некотором расстоянии от крепости. Он был укреплен рвом и земляным валом, на котором густым частоколом установили копья и колья, развесив на них щиты. Лев Диакон обращает внимание, что это было обычной практикой организации ромейского лагеря во враждебной стране.

На следующий день имперские отряды приблизились к крепости и провели разведку боем некоторых фортов, но были встречены градом стрел и камней. В ходе перестрелки ни одна из сторон не понесла ощутимого урона, и византийцы отступили к лагерю, оставив крепость под постоянным наблюдением. К вечеру русы сделали вылазку, чтобы отогнать ромейские пикеты. Диакон пишет, что это был первый случай, когда славян увидели верхом. Но их неопытность в конном бою вскоре сказалась, и ромейская конница легко отбросила их обратно, в Доростол.

На этой стадии император, кажется, не хотел вести слишком жесткую осаду, а скорее пробовал выманить русов в поле, предпочитая победить в открытом сражении, а не штурмовать неприступные стены и башни крепости или брать ее измором.

Но Иоанн подготовился к любому развитию событий. На третий день осады Доростола к крепости подошел сильный византийский флот, доставивший припасы и подкрепления. Многие корабли были оборудованы машинами, извергающими греческий огонь. Средневековый напалм, выбрасывавшийся из труб, установленных на бортах судов, был уже известен русам. Именно этим оружием тридцатью годами ранее были сожжены корабли отца Святослава, Игоря. Прибытие флота, запершего славян на южном берегу Дуная, лишило их последнего шанса вырваться. Бурное ликование приободрившихся по этому поводу ромеев, очевидно, не способствовало подъему духа в рядах осажденных.

На следующий день Святослав в надежде разбить неприятеля снова вывел свою дружину в поле. И снова битва не выявила победителя, пока византийские тяжелые конники со своими убийственными булавами не опрокинули русов и не заставили их, сначала в порядке, а потом врассыпную, искать защиты за крепостными стенами.

Император приказал начать правильные осадные работы и установить метательные машины на валах вокруг города. На головы защитников непрерывной лавиной обрушились камни и стрелы, вызывая серьезные потери и упадок духа. Чтобы вывести эти орудия из строя, славянам приходилось предпринимать ночные вылазки. Во время одной из них сторожевой пост ромеев был захвачен врасплох и его начальник, Иоанн Куркуас, который, как сообщается, был мертвецки пьян, погиб. Этот Куркуас на всю армию славился богатством своего гардероба, и убивший его рус принял щеголя по одежде за императора. Он поднял отрубленную голову на копье и дразнил ромеев, хотя и без того эффекта, на который надеялся. Осадные машины остались неповрежденными и продолжали вести смертоносный огонь.

Несколько приободренные удачной вылазкой, русы на следующий день снова вышли из ворот, и Иоанн позволил им беспрепятственно построиться в боевой порядок. Ромеи выступили глубокой фалангой, с кавалерией на флангах. Лучники и пращники, как обычно, встали во второй линии, за тяжелой пехотой. Русам удалось глубоко вклиниться в фалангу и нанести ромеям тяжелые потери, но контратака конницы, поддержанной личным конвоем императора, восстановила положение, при этом главный воевода Святослава пал от руки личного телохранителя императора, Анемаса. Общее наступление ромеев на деморализованного неприятеля вызвало беспорядочное отступление к крепости.

Той же ночью открылись городские ворота, и воины русов вместе с членами их семейств вышли на поле битвы, чтобы найти и после погребальных обрядов предать огню тела своих близких. Был ли отдан ромейским войскам приказ не мешать им, или они бездействовали по своей инициативе, осталось невыясненным. После этого Святослав собрал своих командиров на военный совет. Некоторые воеводы предлагали прорываться на лодках на другой берег Дуная, сквозь блокаду византийского флота; другие стояли за немедленные переговоры с императором, чтобы спасти как можно больше жизней своих воинов. Один из сторонников переговоров вынужден был признать, что русы ничего не могли противопоставить закованной в броню византийской коннице, особенно потеряв лучших бойцов, на которых в битвах равнялись остальные.

Святослав отклонил оба предложения и при полной поддержке большинства собравшихся сказал, что русы сдаваться не привыкли, так что лучше всем погибнуть в бою и попасть прямо в Валгаллу. По свидетельству Льва Диакона, русы никогда не сдавались живыми в руки врагов.

В то же время приблизительно 2000 воинов в отчаянной попытке пополнить запасы продовольствия покинули Доростол в маленьких лодках и высадились на некотором расстоянии от крепости на южном берегу реки. Флот византийцев прозевал эту диверсию, несмотря на строжайший приказ императора никого не выпускать из осажденного города. Раздобыв провиант для своих товарищей, русы двинулись в обратный путь по берегу и случайно наткнулись на маленькую группу византийских кавалеристов, посланных напоить лошадей и собрать хворост. Захваченные врасплох ромеи были перебиты, и хотя в лагере подняли тревогу, русы успели вернуться в крепость со своей добычей раньше, чем их успели перехватить. Яростный гнев императора обрушился на головы его флотоводцев. Их халатность была причиной неоправданных потерь ромеев, позволила поднять боевой дух врага и пополнить его запасы. Иоанн предупредил, что виновные в повторении подобного проступка подвергнутся смертной казни.

На следующий день, в пятницу 24 июля, славяне целое утро готовились к сражению, и после полудня все войско Святослава вышло и построилось перед крепостью. Они стояли глубокой, сплоченной фалангой, огражденной сплошной стеной щитов и ощетинившейся копьями. Ромейская армия, как обычно, была разделена на три отряда, с тяжелой конницей позади обоих флангов и с самим императором в центре, во главе собственного конного конвоя в качестве единственного резерва. Поле битвы было несколько ближе к крепости, чем ранее, и в результате оба войска расположились на более узком фронте, с лесистой местностью на одном фланге и заболоченными лугами, тянущимися до самой реки, на другом. Русы, чтобы противостоять натиску тяжелой конницы ромеев, разместили своих лучников на флангах, в готовности встретить убийственным огнем любую попытку охвата. Ведомые на этот раз лично Святославом, славяне со страшной силой обрушились на боевые порядки ромеев и скоро начали теснить неприятельский центр. Применив большие, чем обычно, луки, русы нанесли тяжелые потери убитыми и ранеными византийской коннице. Император, заметив, что его воины на позициях устали и уже изнемогают от жары и от жажды, приказал передавать по рядам бурдюки с водой, смешанной с вином. Таким образом, удалось подкрепить силы солдат, не выводя части из боя.

Понимая, что неблагоприятная тактическая ситуация является следствием неудачной позиции, император отдал приказ об общем отступлении, совершенном в полном порядке. Ромейские войска остановились на некотором расстоянии от крепости, на широкой равнине, давшей свободу маневра тяжелой кавалерии.

Во время отступления один из византийских командиров, Федор Мистия, был отрезан от своих солдат, что свидетельствует о плотности преследования, и вокруг него разгорелась жестокая схватка. Он схватил за пояс убитого им руса и прикрывался им, как щитом. В конце концов, ему на помощь пришли товарищи, которые вырвали его из окружения и благополучно отошли назад, на линию главных сил. Некоторое время спустя Анемас, уже отличившийся за время осады, прибыл с частью личного императорского конвоя (вероятно, это были анатолийские «бессмертные» — гвардия, созданная императором Иоанном вскоре после его вступления на престол в 969 г.), чтобы укрепить линию. Сам Анемас пробился достаточно близко к князю, чтобы непосредственно напасть на него и сбить с ног, но доспехи Святослава предотвратили серьезное ранение, а сам Анемас тут же был пронзен копьями и добит топорами княжеской охраны.

Воодушевленные этим эпизодом, русы усилили натиск на центр, и ромейская линия уже начала ломаться. Часть конницы в тылу главных сил дрогнула и стала поворачивать коней. В этот критический момент Иоанн решил, что должен лично повести свою конную гвардию. Брошенные в бой свежие силы и присутствие императора в боевых порядках стабилизировали центр и еще раз выправили положение. В этот момент поднялся сильный ветер и грянула гроза — обычное явление для этих мест в самом разгаре лета. На беду славян, ветер дул им в лицо. Очевидцы вспоминали о появлении всадника на белом коне, который вел силы самой природы на помощь византийцам, помогая им прорваться сквозь сомкнутые щиты сплоченных линий русов. Позднее стали говорить, что это был Святой Феодор, небесный патрон императора и покровитель воинов в византийском пантеоне. Наверняка это был сам Цимисхий и его личный конвой, врубившийся в ряды воинов Святослава. Так или иначе, этот порыв увенчался полным успехом. Теперь уже ромеи организовали мощный натиск в центре и шаг за шагом упорно продвигались вперед. Русы, ослепленные дождем и летевшими прямо в лицо комьями грязи, медленно подавались назад. Одновременно с ударом в центре ромейская тяжелая кавалерия на одном из флангов, (свидетельства не уточняют, на котором) во главе с Вардой Склиром закончила маневр на окружение, врезавшись во фланг войск Святослава и отбросив сражавшихся на том участке на их товарищей, едва удерживавших центр. С этим внезапным поворотом событий линии воинов Святослава рассыпались и началось общее бегство к крепости. Избиение бегущих было страшным, поскольку византийские латники пробились в самый центр отступавших. Ромеи потеряли приблизительно 350 человек против более 15 000 погибших славян. Мне эта цифра кажется совершенно невероятной, но факт, что потери русов были очень тяжелы. Приблизительно 20 000 щитов и неисчислимое количество мечей стали трофеями победителей.

Этот бой положил конец всяким попыткам русов отбросить ромеев и заставить их снять осаду. Они потеряли слишком много воинов и быстро исчерпали все ресурсы для продолжения борьбы. Несмотря на категорический отказ от переговоров ранее, теперь Святослав просто не видел другого выхода. Император принял предложение князя о сдаче Доростола в неповрежденном состоянии, со всеми пленниками и заключенными в темнице, так же как и со всей добычей, взятой русами в Болгарии. Святославу с остатками армии разрешалось беспрепятственно переплыть Дунай, не будучи атакованными военными кораблями византийцев, внушавших русам суеверный ужас своим греческим огнем. Иоанн даже согласился возобновить дружественные коммерческие контакты с Русью, как только Святослав возвратится домой. Однако случилось так, что киевский князь не смог вернуться на Родину. Он погиб, попав в засаду, устроенную в устье Днепра его бывшими союзниками — печенегами.

В ходе блестящей четырехмесячной кампании, тщательно подготовленной и поддержанной хорошо организованной работой тыла, император Иоанн I Цимисхий проявил себя великим полководцем и государственным деятелем Византии, сокрушив и изгнав из пределов империи одного из самых опасных врагов за всю ее историю. Оставив сильный гарнизон в Доростоле, он возвратился в Константинополь, где его громкая победа была отпразднована триумфальной процессией. Свергнутого Святославом царя Бориса убедили сложить с себя венец, и вся восточная Болгария вошла в состав империи как одна из провинций. Болгарская кампания 971 г. снова подчеркнула роль дисциплины и организации в победах имперских армий во второй половине X в.

ВОЙНЫ ВАСИЛИЯ II

Василий II (976–1025) по праву числится в ряду наиболее способных и компетентных правителей Восточной Римской империи. Ему досталось тяжелое наследство, но, несмотря на то что начало его царствования совпало с военным и политическим поражением Византии на Балканах, он продолжил дело своих предшественников, расширяя территорию и утверждая гегемонию империи в регионе. После затяжной и изнурительной войны против отложившейся при царе Самуиле Болгарии он одержал, наконец, полную победу, снова присоединил Болгарию и ее вассалов к империи на правах провинции с назначаемой из Константинополя администрацией. Дунай опять стал имперской границей на севере, а эмират Алеппо и его более восточные соседи — сателлитами Византии на востоке. Главным врагом государства стало усиливавшееся военное могущество египетской династии Фатимидов, интересы которой сталкивались с имперскими в вопросе управления сирийскими эмиратами и городами.

Василий обрел полноту власти как правитель только в 976 г., после смерти от брюшного тифа Иоанна I. Но он был все еще очень молод, и могущественные аристократы, состоявшие в родственной связи с предыдущими императорами, Никифором Фокой и Иоанном Цимисхием, считали себя более достойными верховной власти. И Никифор, и Иоанн не родились на троне, а захватив его, смогли в полной мере легализоваться благодаря женитьбе на вдове умершего в 963 г. императора Романа II — отца Василия и его брата Константина. Самым родовитым и влиятельным из честолюбивых вождей знатных кланов, поднявших восстание против Василия при его вступлении на престол в 976 г., был Варда Склир. Чтобы одолеть такого врага, император в 978 г. прибег к помощи его главного соперника, еще более славного происхождением — Варды Фоки. Восстание было подавлено, и Склир пытался найти убежище на территории халифата, где, однако, угодил в тюрьму. После освобождения в 987 г., с большой арабской поддержкой он возобновил свои притязания. Варда Фока выступил против него, но тут же предал императора, сначала войдя в соглашение со Склиром, а затем заточив его в темницу и объявив императором себя. Василий II был вынужден обратиться к киевскому князю Владимиру и заключить с ним договор. Владимир согласился принять христианство и взять в жены сестру Василия, Анну. На помощь императору он отправил большую дружину отличных воинов — варягов. С их помощью Василий сумел разбить Фоку, который не пережил своего второго поражения в 989 г. И хотя Склир с остатками войск мятежников еще держался некоторое время, примирение было вскоре достигнуто, и спокойствие в империи восстановлено.

Ранние военные предприятия Василия были по большей части неудачны (что отчасти объясняется аристократическим заговором против молодого императора). В 986 г. он отправился в поход против Болгарии, возродившейся под властью царя Самуила. После смерти Цимисхия он вместе со своими братьями восстал против ромейского владычества в Македонии и утвердил свою столицу сначала в Преспе, а потом в Охриде. В соответствии со старинной болгарской традицией, Македония стала политическим центром новой империи. Оттуда Самуил стремился расширить свое влияние на северные и восточные области, и к середине 980-х гг. он уже правил всеми историческими землями Болгарского государства до самого Дуная и западных Балкан, включая большую часть Фессалии, Эпира и территорию современной Албании. Он даже начал выдавливать византийцев из Фракии, нападая в 985 и 986 гг. на Салоники и другие главные центры провинции.

Юный Василий должен был принять срочные меры прежде, чем весь полуостров будет навсегда потерян для ромеев. Экспедиция во главе с императором двинулась на север, в район Сердики, но оказалась не в состоянии взять город. Ромейские войска были изрядно потрепаны в горных проходах, даже багаж императора оказался по ходу дела утерянным. Разразившиеся вскоре гражданские войны на несколько лет отвлекли внимание Василия от Балкан, позволив Самуилу значительно укрепить и расширить свое государство. Когда император снова обратил свой взор на запад, он столкнулся там с очень серьезными проблемами.

В 991 г. Василий решился наконец бросить вызов болгарскому царю, находившемуся в то время в зените своего могущества. Император начал с попытки сколотить дипломатические союзы с некоторыми из балканских правителей вроде князей Сербии. Кампания 991 г. в Македонии была краткой и успешной, но восточная политика снова всецело завладела Василием до 1001 г. Тем временем, в 997 г. Самуил понес тяжелое поражение от одного из византийских полководцев, Никифора Ураноса, преследовавшего его до самого Пелопоннеса. Но эта частная удача не могла повлиять на общую ситуацию стратегического равновесия. Начиная с 1001 г., Василий проводит ряд ежегодных кампаний и благодаря вышколенным и отлично экипированным войскам последовательно наносит противнику ряд тяжелых ударов. Действия Василия были хорошо продуманы. Сначала он вбил клин от византийской Фракии до Балканских гор и Плиски, отрезав таким образом основные владения Самуила в Македонии от самого сердца Болгарии. Тактикой двойных охватов он успешно теснил воинство царя примерно до 1007 г., пока военные действия не свелись к обнаружению главных сил Самуила и принуждения их к сражению. Развязка наступила в 1014 г., когда, в ходе сражения в Клейдонском ущелье, которое царь укрепил на случай византийского нападения, его армия была окружена и полностью уничтожена. Самуил умер вскоре после сражения, возможно, от кровоизлияния в мозг или острого сердечного приступа, и четыре года спустя остатки его империи распались в результате гражданской войны. Впервые с VI в. весь балканский регион до самого Дуная был снова в руках ромеев и оставался под властью империи до конца XII столетия.

Мастерство и способности ромейских военачальников этого периода иллюстрируются множеством сражений. Одно из самых известных — на реке Сперхион в 997 г. Царь Самуил вторгся тогда во Фракию, где успешно заманил в западню и захватил Ашота — сына византийского командующего в Салониках, Григория Таронита. В тщетной попытке спасти сына Григорий тоже попал в засаду и погиб, пытаясь вырваться из окружения.

Самуил пересек северную Грецию, спустился до Коринфского залива и вторгся в Пелопоннес, предавая все на своем пути огню и мечу. По дороге на юг ему удалось избежать столкновений с имперскими войсками, но на обратном пути он был принужден к сражению одним из самых способных полководцев империи, Никифором Ураносом, близким другом императора Василия и создателем выдающегося для своего времени военного руководства. Никифор, назначенный на пост главнокомандующего всех западных армий, выступил из Салоников и перешел через Олимп. Выйдя к Ларисе, он оставил там большую часть обоза. Оттуда он отправился налегке на перехват Самуила. Пройдя форсированными маршами всю Фессалию и Фарсальскую равнину и с ходу форсировав реку Апиданос, достиг Сперхиона, где его разведчики обнаружили болгарский лагерь. Никифор разбил свой лагерь напротив Самуила, но это нисколько не смутило царя: брода поблизости не было, а река из-за проливных дождей широко разлилась.

Никифор и не думал отступать перед трудностями. Послав разведку в обе стороны вдоль реки, он все-таки обнаружил подходящее место для переправы. Под покровом ночной темноты ромеи покинули лагерь. Благополучно форсировав реку, они двинулись прямо на болгар. Еще до рассвета византийская армия стояла в полной боевой готовности против слабо укрепленного и плохо охраняемого лагеря неприятеля, где никто не ожидал нападения. Прозвучала команда, и воины ринулись вперед. Болгары были захвачены спящими, и ни о каком организованном сопротивлении не могло быть и речи. Те, кто уцелели от ромейских мечей, по большей части попали в плен. Сам Самуил и его сын Роман, оба тяжело раненные, спрятались под грудой мертвых тел и лежали тихо, пока не смогли незамеченными выбраться и скрыться. Победителям достался весь царский обоз со всей захваченной добычей. Они вернулись в Салоники, ведя за собою большое количество пленников.

Упрямый отказ пасовать перед препятствиями, которые всем казались непреодолимыми, демонстрировали лично Василий II и его полководцы в кампании 1014 г. В предыдущие годы ромейская стратегия ограничения возможностей неприятеля до такой степени ослабила сопротивление Самуила, что вместо планов масштабного наступления он занимался только отражением постоянных византийских рейдов на свою территорию и сохранением того, что можно было уберечь. Стратегия царя состояла в попытках предотвращения ежегодных разрушительных набегов в самое сердце своих македонских владений.

В тот год военные действия, как всегда, начались в мае. От Серры на юге, через горный проход Рупел имперские войска по длинной равнине реки Стримона устремились вглубь страны. Следуя старинной болгарской тактике, Самуил преградил проходы деревянными палисадами и рвами, особенно укрепив важное Клейдонское ущелье, которое имперские армии регулярно занимали на пути в Македонию. В то же время был организован диверсионный рейд против Салоник, который закончился разгромом болгарских войск армией Феофилакта Вотаниата. Однако попытка запереть Клейдонское ущелье привела к полной катастрофе. Натолкнувшись там на высокий палисад, установленный болгарами, ромеи сначала пробовали штурмовать его в лоб, но потеряли много людей и уже решили обойти препятствие с запада или с востока, однако фактически это было бы равносильно откладыванию кампании на будущий год. Один из полководцев Василия, Никита Ксифас, командующий войсками Филиппопольского района, предложил провести небольшой отряд по горам в обход неприятеля. Главные силы тем временем, чтобы усыпить бдительность болгар, продолжали демонстрации перед проходом. Разведчикам Ксифаса удалось найти труднопроходимую узкую тропу к западу от ущелья, и на рассвете 29 июля обходная колонна с громовыми боевыми криками, многократно усиленными эхом, как снег на голову свалилась на тылы оборонявшихся. Воспользовавшись возникшим замешательством и отсутствием организованной защиты, ромеи решительным штурмом с фронта овладели палисадом и немедленно обрушили его. Началось страшное побоище, много болгарских воинов было зарублено, но еще больше окруженных было вынуждено сдаться в плен.

Это была последняя армия Самуила, и с ее уничтожением закончилось всякое серьезное сопротивление. Согласно более позднему источнику, приблизительно 15 000 пленных болгар были ослеплены по приказу Василия. Из каждой сотни одному солдату оставили один глаз, чтобы он мог провести остальных обратно к царю. Сейчас трудно судить, насколько правдив этот рассказ, но, вероятно, он содержит некоторый элемент истины. Во всяком случае, когда Самуил увидел, что произошло с его воинами, его хватил удар, и вскоре он скончался. За последующие четыре года Василию удалось закончить покорение Болгарии, снова превратив Дунай в естественную границу Византии.

Военные успехи империи периода 960–1025 гг. действительно очень внушительны, но они оказались временными. Правда, ромейская армия к 1030-м гг. имела такую репутацию, что одного слуха об ее приближении к границам северной Сирии было достаточно, чтобы удержать в узде местных эмиров. Эти победы были результатом сочетания хорошей организации и снабжения, продуманной и иногда блестящей тактики, высокого уровня подготовки и дисциплины, как и боевого духа войск, при компетенции и способностях командующих. Даже при Василии II бездарное командование некоторых военачальников было главной причиной тяжелых поражений. В условиях обострившегося внутриполитического конфликта слабость военного руководства на тактическом уровне вместе с близоруким стратегическим планированием привели к серьезным проблемам в середине XI в. и вызвали эрозию эффективности полевых армий и пограничной стражи.

КРАХ И ВОЗРОЖДЕНИЕ: XI И XII СТОЛЕТИЯ

Как ни странно, громкие успехи экспансионистской стратегии ромейских полководцев второй половины X столетия имели свою оборотную сторону. Прежде всего, в полном небрежении оказались фемные структуры, служившие главной опорой империи с конца VII по IX столетия. Новые стратегические системы регионального управления и командования, известные как дукаты и катепанаты, намного меньшие территориально, установили защитную завесу между внутренними областями империи и границей. Но фемные армии прекратили свое существование. Новые стратегические единицы обеспечивали лучшее выполнение мобилизационных планов в интересах армии вторжения на неприятельскую территорию, но не могли самостоятельно отразить вражеский удар, нацеленный в самое сердце империи. Отсутствие единоначалия в пограничных округах сделало устранение серьезной угрозы прерогативой самого императора или его главнокомандующего, на чьи плечи теперь ложилось и проведение мобилизации, а главное, от личных качеств и компетентности которого зависел успех всего дела. Империя все еще обладала чрезвычайно эффективной военной силой, и пока командование ее армиями находилось на должном уровне, ее враги не смели поднять голову.

СТРАТЕГИЯ

Действовавшая до сороковых годов IX в. эффективная система союзов и создания вдоль границ буферных государств, дополненная умелой дипломатией, высвобождала большие воинские силы и экономила Византии значительные средства. Выгодная торговля, экономическое и культурное влияние лучше, чем военная угроза, способствовали поддержанию мира, например, на северной границе, проходившей по Дунаю, в годы, последовавшие за возвращением региона в состав империи при Василии II.

Даже такие солдафоны на троне, как Исаак I Комнин, понимали, что государство не в состоянии на постоянной основе нести расходы на армию военного времени. Императоры активизировали внешнюю политику, чтобы при необходимости с полным правом рассчитывать на вассалов и правителей соседних государств вместе с их вооруженными силами, сберегая при этом ресурсы Византии.

В середине XI столетия имперская защитная стратегия обанкротилась. Это было в значительной степени результатом нарушения равновесия между дипломатическими мерами и военной силой в результате гражданской войны и солдатских мятежей. Фемными ополчениями слишком долго пренебрегали в пользу регулярных войск, и было бы несправедливо всю ответственность за развал фемной системы возложить на императоров XI в. Сокращения военного бюджета вызывали все более тяжкую зависимость от иностранных наемников, несравнимую с тем, что имело место до конца царствования Василия II. Наемные отряды, особенно западных рыцарей — франков, немцев и норманнов, — стали играть все более и более заметную роль, особенно при своих собственных командирах. Поражение при Манзикерте в 1071 г. не было бы таким большим бедствием само по себе, имея в виду чисто военный аспект, но последующая гражданская война и разрушение внутреннего уклада развязали руки туркам в центральной части Малой Азии и позволили им сильно перекроить политическую и стратегическую карты региона. Императоры, начиная с Алексея I в период 1180-х гг., пытались переломить ситуацию, но без особого успеха. Войны этого периода демонстрируют многочисленные заимствования у западных стран в области тактики и вооружения, но еще сохраняется дух выдающейся ромейской военной организации, и современников порой продолжает удивлять сплоченность и порядок во многонациональных и таких пестрых византийских армиях.

ТАКТИКА И ТАКТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

Дело было в том, что наемные профессионалы, завербованные как среди византийцев, так и представителей воинственных племен, вроде степных кочевников или норманнов, следуя традициям, еще поддерживали дисциплину на высоком уровне, выполняя в бою приказы командования. Но многие части имперских армий являли собой совсем иную картину. Отправляясь в сирийский поход в 1068 г., император Роман IV вынужден был потратить много средств и усилий не только на пополнение старых и формирование новых частей, но и на их элементарное обучение, без которого они были бы совершенно небоеспособны. Современник, Михаил Атталет, рисует нам безрадостную картину состояния фемных армий, развернутых для кампании 1071 г. Оказалось, что это провинциальное ополчение не годится для ведения боевых действий. Это была неорганизованная толпа, не получавшая ни положенного жалованья, ни вооружения, ни снаряжения, ни обеспечения продовольствием. Старшему поколению, имевшему опыт военной службы, не хватало должной экипировки, а молодые призывники вообще не имели понятия о самых необходимых вещах, и их приходилось прикреплять к ветеранам в качестве, так сказать, подшефных. И все-таки в кампаниях 1068–1071 гг., включая Манзикерт, имперские войска все еще сохраняли, вопреки общепринятому мнению, и дисциплину, и строй, и связь. Мы должны с большой осторожностью относиться к такому источнику, как Михаил Атталет, поскольку очевидно желание автора переложить ответственность за упадок военного могущества Византии при Романе IV на его некомпетентных, обюрократившихся предшественников путем преувеличения бедственного состояния имперской армии.

Территориальные войска Византии действительно представляли собой смешение регулярных кадровых частей в различных областях империи с остатками фемных армий и иностранными наемниками. Тем не менее рейды Романа IV в конце 1060-х гг. против турок-сельджуков, которые в итоге завершились Манзикертом, ни в коем случае не предвещали катастрофы. Напротив, Атталет сам свидетельствует о высокой степени дисциплины войск и компетентности командования. Лагеря всегда отлично укреплялись, в поле войска маневрировали в полном порядке, образцово работала интендантская служба. Согласно другому современнику, Михаилу Пселлу, император Исаак I возродил строгую субординацию и экзерции в лучших традициях, которыми, случалось, пренебрегали, и его войска были весьма эффективным инструментом, вполне успешным в сражении. Причинами поражения Романа IV при Манзикерте были проявившиеся в данном конкретном случае неудачное командование, плохая организация связи, явное предательство и дезертирство.

Бесспорно, что благодаря политике и политическим деятелям середины XI столетия былая армия империи исчезла. Вскоре после поражения при Манзикерте правительство Михаила VII смогло выставить только несколько сот воинов против мятежа франков под командованием Руселя де Бейля, полагаясь главным образом на своих турецких союзников. Хотя к концу семидесятых годов XI в. небольшая полевая армия была все-таки восстановлена, но вследствие разразившейся гражданской войны к началу восьмидесятых годов армия Алексея I состояла почти полностью из наемников, по большей части иностранных. Поскольку в императорских войсках стало намного больше представителей соседних народностей: турок-сельджуков, печенегов, куманов, которые поставляли на службу отличных лучников, стреляющих с седла, немецких и франкских рыцарей, болгар и анатолийцев, незаменимых в легкой пехоте, грузин и алан с Кавказа, даже англо-саксов, набиравшихся в императорскую гвардию, армия стала менее «византийской».

В конце XI столетия норманны ошеломили имперских военачальников атаками тяжелой конницы галопом. Хотя византийцы, конечно, знали об этой тактике (они использовали норманнских наемников в Италии и Сицилии в 1030-х и 1040-х гг.), но с середины XI в. ромеи имели дело по преимуществу с легковооруженными, очень мобильными врагами вроде турок и печенегов. Византийская тяжелая конница конца X в., вооруженная копьями и булавами, согласно военным уставам того времени атаковала шагом, намереваясь при массированной поддержке лучников протаранить и опрокинуть хуже экипированную конницу и пехоту неприятеля. Как мы видели из описания сражения при Доростоле, такой натиск не всегда приводил к немедленному успеху, особенно против сплоченной и хорошо вооруженной пехоты. Хотя свидетельства XI столетия не дают нам ясной картины, норманны, кажется, привили своим противникам вкус к новой тактике. В сражении при Тройне в 1041 г. наблюдались атаки галопом и норманнской, и ромейской тяжелой конницы, в полном порядке бросавшейся на неприятеля.

Есть утверждения, что при Гастингсе, в 1066 г., та же самая тактика использовалась, по крайней мере, некоторыми кавалерийскими частями герцога Уильяма, а сражение при Диррахии в 1081 г., речь о котором у нас пойдет ниже, вполне может служить ее наглядной иллюстрацией. Точна ли на самом деле хронологическая последовательность зарождения нового тактического приема, и действительно ли для этого использовалась особая порода более выносливых лошадей (что отрицается почти всеми свидетельствами) — не ясно, но факт, что византийцы столкнулись с серьезной проблемой отражения «смертельных» кавалерийских атак.

Алексей I и Иоанн II пробовали восстановить национальную армию, но без особого успеха. При Мануиле I много территориальных частей были переформированы и обучались западному строю. В результате получилась многонациональная армия, не отличающаяся от любых других многоязычных наемных формирований. Историк Никита Хониат при описании военных действий имперских войск против венгров в 1167 г. отмечает сходство экипировки и выучки обеих сторон. Различие заключается в превосходном порядке тактических построений имперских войск, когда они оказывались под должным командованием.

МАНЗИКЕРТ, 1071 Г

В период с конца 1040-х до конца 1060-х гг. турки-сельджуки под водительством султана Алп Арслана (1063–1073) значительно уменьшили территорию Византии в восточной Анатолии. Как номинальный правитель Ирана, Ирака и северной Сирии — от имени багдадского халифа из династии Аббасидов, Арслан столкнулся с проблемой неповиновения вождей туркменских кочевников, горевших желанием дальнейших завоеваний и захвата добычи. Поскольку эти стремления уже нельзя было реализовать в пределах исламского мира, султан направил свою агрессию против христианских стран, расположенных к северу и западу от его владений. Первой жертвой стало Армянское царство. Его столица Ани была захвачена в 1064 г., разграблена и разрушена. Дальше лежали собственно имперские земли. Свирепые набеги, оставлявшие за собою выжженную землю на месте цветущих городов и пашен, создали невыносимую ситуацию, с которой имперские войска никак не могли справиться. В ряде кампаний между 1068 и 1070 гг. император Роман IV (1068–1071) пытался принудить кочевников к генеральному сражению, но его медлительные и малоподвижные войска вынуждены были постоянно отбиваться от облепивших их со всех сторон небольших мобильных отрядов неприятеля, в то время как главные силы султана безнаказанно хозяйничали в имперских владениях. Главной бедой Романа было отсутствие у него таких генералов, которые прославили Византию в царствование Василия II.

Зимой 1071 г. Роман подготовил мощную экспедицию против сельджукских гарнизонов в отобранных у Византии восточных пограничных крепостях, Хилат и Манзикерт. Прежде всего он надеялся на восстановление границы, а при удобном случае — и на разгром главных сил Алп Арслана в решающей битве. Когда в марте — апреле 1071 г. все приготовления были закончены, император предложил турецкому повелителю переговоры. Смысл византийских предложений сводился к возвращению султану города Иераполя, взятого ромеями в ходе кампании 1068 г. в обмен на снятие турками осады с Эдессы. Это позволило бы султану возобновить войну с Фатимидами, захватившими под шумок некоторые города в Сирии. Таким образом у Романа развязывались руки в наведении порядка в регионе и в отражении туркменских набегов. Первое посольство императора было подкреплено вторым, которое достигло Алеппо в мае. Послы настаивали на обмене городами, угрожая войной в случае отказа.

Роман уже оставил Константинополь и назначил сбор своих войск на конец февраля — начало марта. Ко времени прибытия второго посольства Арслан уже, должно быть, получил вести о походе византийской армии к границам Армении. Прервав переговоры с правителем Алеппо, он немедленно, лишь с собственным конвоем и маленькой свитой, отправился на восток, переправился через Евфрат, чтобы принять на себя командование войсками в Армении и Месопотамии и отразить нашествие ромеев.

Начало византийского похода сопровождалось некоторыми событиями, которые не предвещали экспедиции успеха. Во-первых, Роман оставил не у дел Никифора Вотаниата, способного полководца, которого он подозревал в нелояльности. Во-вторых, он взял с собой в поход Андроника Дуку, старшего сына Иоанна Дуки, одного из главных претендентов на престол, который уж точно был к нему нелоялен. В то же время Роман все дальше удалялся от собственных солдат и офицеров. Он не только отказался делить с ними тяготы похода, но и повелел на каждой стоянке разбивать для себя, своего конвоя и свиты отдельный лагерь, и даже завел специальный обоз, перегруженный сложными материалами и обстановкой для собственного шатра. На марше от реки Халис до Севастии императорская охрана из немецких наемников была несколько потрепана партизанскими атаками ограбленных ими жителей. Роман был вынужден призвать своих телохранителей к порядку, окружив их лагерь верными войсками. Затем последовало расформирование части, с распределением солдат в гарнизонную службу, подалее от театра военных действий. В то же время в Севастии император обрушил репрессии на местное армянское население, которое он обвинил в участии вместе с сельджуками в налетах на византийскую территорию в предыдущем году.

К концу июня имперская армия достигла Эрзерума (Теодозиополиса), где надлежало уточнить стратегический план кампании и выбрать направление главного удара. На военном совете мнения резко разделились. Некоторые командиры предлагали продолжать поход, перенеся военные действия вглубь неприятельской территории, и выйти в тыл главным силам султана, принудив его, таким образом, к решающей битве.

Сторонники наступления исходили из последних сообщений шпионов из ставки Арслана о том, что он в панике бежал из Алеппо, и предполагалось, что он должен будет сначала вернуться в Ирак, чтобы собрать там войска для сопротивления ромеям. Другие, включая Иосифа Тарханиота и Никифора Вриенния, настаивали, что надо ждать развития событий, укрепляя окрестные города и усилив их гарнизоны, а лежащая впереди местность должна быть полностью опустошена, чтобы лишить приблизившуюся турецкую армию всяких поставок. Этот план был отвергнут из опасения, что слишком долгое ожидание неприятеля приведет к истощению припасов собственно византийской армии, и был отдан приказ выступать.

Точно подсчитать численность императорской армии трудно. Ясно, что далеко не все войска Византии приняли участие в походе. Часть личных гвардейцев императора — варангов (варягов) — оставили в роскошном Константинопольском дворце; франкская тяжелая конница при своем командире Криспосе была оставлена в Абидосе; поскольку и норманны и венгры были постоянной угрозой спокойствию ромейского мира на Балканах, гарнизоны в этих областях не уменьшались. Возможно, что именно туда и отправился проштрафившийся немецкий контингент. Полевые армии в Сирии, в особенности те войска, которые находились под личным командованием военного правителя в Антиохии, оставались нетронутыми, и в свете последующих событий некоторые подкрепления в главную армию будут посланы именно оттуда.

Источники того времени свидетельствуют, что после сражения значительные силы еще оставались в составе гарнизонов по всей Анатолии.

Многие части и соединения главной армии нами установлены точно: франки Русселя де Бейля, насчитывайте 500 или больше человек; пять регулярных полков с запада империи, каждый из 1000 бойцов; некоторое количество турецких наемников, точное число которых неизвестно; отряды из Болгарии; восточные фемные полки из Каппадокии и, вероятно, также из Колонеи, Харзианона, Анатоликона (части из Фисиды и Ликаонии участвовали в более ранних кампаниях середины 1050-х гг.).

Халдия (Трапезунд) и Армениакон, возможно, отрядили по тысяче человек, но боевая ценность этих частей была, конечно, невелика. В одном из источников также упомянуты части из Киликии и Вифинии. Из Сирии было взято несколько территориальных полков. В дополнение к ним надо причислить значительные силы армянской пехоты. Возможно, они были набраны в регионах Севастии и Теодозиополиса, так же как и отозваны из Сирии. Кроме того, было завербовано много наемников среди печенегов и в союзных, или вассальных государствах на Балканах. Из гвардейских дворцовых полков присутствовали хетареи, схолы и стратилатьи сведенные в резервную дивизию, в которую частично вошли и варанги. Общую численность войск средневековые исламские источники оценивают от 100 000 до 300 000 человек, что абсолютно нелепо ввиду демографической ситуации в империи в то время и нагрузке на тыловые службы. Однако цифра в 40 000 бойцов весьма вероятна и вполне способна объяснить самоуверенность императора и беспокойство турецкого султана.

План Романа, очевидно, состоял во взятии Манзикерта и Хилата, лежащего несколько южнее, на западном берегу озера Ван. Но ромеи были полностью дезинформированы о движении войск Арслана, который вообще не возвращался в Ирак, а вместо этого поскакал прямо к армянской границе, выбрав дорогу через Амиду и Мосул на Хой, к северу от озера Урмия.

Оттуда его визирь отправился в Азербайджан — набирать новые войска, а сам Арслан, собрав по пути приблизительно 10 000 кавалеристов во владениях своих союзников и вассалов, уже имел к тому времени до 30 000 всадников. Таким образом, пока в императорском штабе по-прежнему считали, что султан еще далеко, он был фактически всего в 100 милях, и его разведка исправно сообщала о каждом шаге врагов. Уже поэтому положение византийцев было хуже, несмотря на их численное превосходство.

От Эрзурума (Теодозиополиса) Роман продвинулся еще дальше на восток. Был получен приказ обеспечить армию на два месяца съестными припасами. Столь значительное количество провианта обязательно повлекло за собой чрезмерное увеличение обоза, сковывавшего и замедлявшего движение войск. Большие силы союзных печенегов вместе с франкскими отрядами Русселя были отправлены в район Хилата, который рассматривался из двух главных целей похода как наиболее труднодостижимая. Они должны были собрать со всей провинции продовольствие и фураж, не позволив это сделать неприятелю, и прикрыть с фланга наступление главных сил, упорно продолжавших поход на восток, перед тем как повернув на юг и форсировав Араке, выйти к долине Мурат-Су, или еще южнее (маршрутом отряда Русселя) через Мус (Тарон), прямо на Манзикерт.

По пути Роман еще отделил значительные силы под командованием Тарханиота, послав его на помощь Русселю с приказом взять Хилат и оставить там сильный гарнизон. Согласно Атталету, это была элита армии, наилучшим образом вооруженные и испытанные в боях части, включая варангов и армянскую пехоту военного губернатора Теодозиополиса. Атталет подчеркивает, что оставшиеся с императором войска уступали посланным к Хилату не только качественно, но и количественно. Мы можем предположить, что после разделения у Романа оставалось около 20 000 человек и ни о каком численном превосходстве над турками уже не могло быть и речи.

Отделение войск Русселя и затем Тарханиота, основанное на ложном предположении, что враг надвигается с юга или с востока от Хилата и находится все еще очень далеко, оказалось главной и фатальной ошибкой. Не имея ни малейшего представления о близости сельджуков, которые уже вплотную подошли к Хилату и Манзикерту, два ромейских генерала-военачальника вдруг увидели перед собой главные силы неприятеля. Что случилось затем, не имеет никакого объяснения в источниках. Ничего не сообщив императору, находившемуся всего в 50 километрах севернее, оба ромейских корпуса «со всей поспешностью» отступили аж до самого Евфрата, благополучно вышли в район Мелитены/Малатеи и не приняли никакого дальнейшего участия в кампании.

Между Манзикертом и Хилатом есть две дороги, и вероятно, Тарханиот выбрал самую короткую, восточную, пересекающую равнину к юго-востоку от Манзикерта, в направлении Суфан Дага. Так как он в конечном счете достиг Мелитены, он должен был перейти на западную и там, к северу от Хилата, соединиться с отрядом Русселя.

Именно в этой точке они могли столкнуться с главными силами султана, заставившими их пройти несколько километров на север, до поворота на запад, чтобы через Тарон и Харпут добраться до Малатеи. Вероятно, военачальники сочли, что путь на север, которым они могли бы соединиться с армией Романа, перерезан. В любом случае нужно было послать гонцов, чтобы предупредить императора. Действительно ли имело место предательство — неясно; скорее всего, действия обоих объяснялись специфическим пониманием стратегической ситуации, а информацией, чтобы оценить мотивы этих стратегов, мы, к сожалению, не располагаем.

Как бы то ни было, накануне решающей битвы Роман лишился своих лучших и самых надежных частей. Ничего не подозревая о событиях на южном направлении, он подошел к Манзикерту, который сдался без боя. За это его гарнизон был отпущен на все четыре стороны. Византийцы разбили лагерь вне городских стен на берегу одного из притоков Мурат Су, бравшего начало в горах Суфан Дага. Город лежал к северо-западу от степной возвышенности, которая простирается приблизительно на десять миль по оси северо-запад/юго-восток, перед слиянием с предгорьями Суфан Дага, к северо-востоку от Хилата. Это был район, досконально известный туркам, но почти не знакомый Роману и его полководцам, что сильно сыграло на руку кочевникам.

Утром после занятия Манзикерта — вероятно, в среду 24 августа, императору доложили, что отряды, посланные на фуражировку в сторону Хилата, были внезапно атакованы и отброшены турками. Командующему левым флангом, Никифору Вриеннию, было приказано прогнать налетчиков; но ему пришлось иметь дело с намного превосходящими силами неприятеля, окружившими его ударом из засады, искусно замаскированной в зарослях кустарника. Ромеям с трудом удалось пробиться назад к лагерю. Император, все еще полагая, что главная армия султана не могла быть поблизости, послал многочисленную конницу под командованием армянского генерала Никифора Василаки, военного губернатора Теодозиополиса, который, игнорируя основные положения византийских уставов о действиях против притворных отступлений и тактики кочевых народов, бросил своих кавалеристов в безудержное преследование заманивавших их в засаду сельджуков. Мало того, что ромеи были рассеяны и обращены в бегство, но сам Василаки был захвачен в плен.

Понимая, что неприятель оказался сильнее, чем он думал, но все еще не подозревающий о близости самого Арслана, Роман приказал всем войскам левого фланга разгромить турок. Но кочевники отступили в предгорья, окружавшие равнину, и только когда Вриенний достиг места засады на Василаки, он узнал от одного из подобранных на поле боя раненых истинное положение дел. К этому времени — вероятно, в середине дня — турки перешли в наступление, пытаясь окружить византийцев. Ромеи начали организованный отход, огрызаясь контратаками. Однажды им удалось обратить турок в бегство, но кочевники уже полностью овладели инициативой, и было счастьем, что Вриенний и его люди в конце концов достигли императорского лагеря. Сам Вриенний был трижды ранен: копьем в грудь и двумя стрелами в спину, но тем не менее смог участвовать в бою на следующий день.

Наконец-то император понял, что он имеет дело с главными силами турок и куда его завела плохо поставленная разведка. Вся армия была построена в боевой порядок и выступила навстречу врагу, но турки скрылись за холмами далеко на юго-востоке. Высланная вперед разведка определить их местонахождение не смогла, и император был вынужден вернуться обратно в лагерь.

Вечером, однако, кочевники снова напомнили о себе. Тем временем, так как множество огузских наемников вне лагеря занимались коммерцией с местными торговцами, сельджуки появились еще раз и под покровом темноты попытались отрезать их от лагеря. Коммерсанты в панике бросились к родным укреплениям, но были приняты за неприятеля, поскольку внешне почти не отличались от турок. Византийцы снова поднялись по тревоге, а кочевники растворились в вечерней мгле, но в течение всей ночи отдельные разъезды подкрадывались и вели беспорядочный обстрел.

На следующее утро, 25 августа, сельджуки дерзкой атакой попытались захватить укрепления на противоположном берегу от ромейского лагеря, но были прогнаны совместными действиями защитников и пехотных частей, отправленных восстановить положение. Вскоре после этого большое количество огузских воинов дезертировало и переметнулось к туркам — своим отдаленным сородичам. Возникло опасение, что и остальные последуют их примеру, но они клятвенно уверили императора в полной преданности, и беспокойство улеглось. Затем в имперский лагерь прибыло посольство из Багдада от самого халифа аль-Мухальбана с предложением вступить в переговоры. Но Роман согласился на них при условии очищения турками всех захваченных византийских земель, и послы удалились ни с чем. Скорее всего, император полагал, что посольство было простой уловкой с целью задержать ромеев в лагере и позволить султану спокойно увеличивать свои силы. В то же время Роман посылал гонца за гонцом к своим генералам, которых он отправил в район Хилата. Несмотря на сложившуюся обстановку, ромейские войска все еще имели грозную репутацию, особенно в генеральных сражениях, где дисциплина и боевой порядок зачастую играли решающую роль. Кстати, в ставке императора не сомневались, что и с оставшимися силами можно разгромить врага, если удастся принудить его к сражению.

Поэтому после отъезда багдадского посольства, утром в пятницу 26 августа, имперская армия вышла из лагеря и приготовилась к общему наступлению. Левый фланг, составленный из войск западных округов, был поручен их командующему — Никифору Вриеннию. Правым — из каппадокийцев и большинства других частей из Малой Азии — командовал Феодор Алият. Центр, во главе с самим императором, включал оставшиеся части гвардии и армянской тяжелой пехоты. Мы предполагаем, что большая часть ромейской тяжелой конницы, оставшейся при главной армии (многие части были приданы Тарханиоту), также были поставлены в центре, в то время как печенеги и огузы, оставшиеся с византийцами, были расположены на флангах.

Несмотря на все высокомерие и надменность, которые император выказал в течение кампании, Роман имел репутацию благоразумного и осторожного полководца, к тому же специалиста именно по турецкой тактике. Поэтому арьергард и резерв располагались на достаточном удалении позади главных войск, чтобы вовремя поддержать их в случае прорыва и парировать любые вражеские попытки охвата. В арьергарде находились хетареи из гвардии и лучшие армейские кадровые части, а также печенеги и огузы.

Поле боя представляло собой каменистое предгорье, тянувшееся на юг от самого Манзикерта и укрепленного византийского лагеря. Расстояние от города до горных склонов составляло от двенадцати до четырнадцати километров, чем далее, тем более пересеченной местности, идущей на подъем, до перехода в область сплошных оврагов и каменных ущелий. На некотором удалении от ромейских линий в форме полумесяца построились турки. Их главные силы численно уступали имперским. Арслан предпочел наблюдать за ходом боя с высокого холма в тылу. Армия сельджуков была разделена на центр и два фланга, которые, по давним традициям кочевников, в свою очередь, состояли из нескольких отрядов, имевших при необходимости право действовать самостоятельно.

Византийская практика ведения военных действий на востоке, особенно в случае столкновения с большими массами конных лучников, требовала стремительного сближения с неприятелем, чтобы избежать излишних жертв от массированного огня. Ромеи продвигались в устойчивом темпе, арьергард поддерживал установленную дистанцию, позволявшую вовремя подкрепить как центр, так и фланги, а турки, ведя непрерывный обстрел, непрерывно отходили. Однако в то время как центр не встречал вообще никакого сопротивления, на флангах турки постоянно имитировали атаки, не прекращая огня, то приближались, то снова отступали. Таким образом они вызывали замедление движения на флангах, между которыми и центром начал образовываться разрыв.

К полудню центр имперской армии достиг и захватил лагерь сельджуков, все имущество из которого было вывезено заранее, и продвигаясь все далее, к полудню вышел к горным отрогам. Потери на тот момент были минимальны, но связь с флангами уже была ослаблена. Непрерывный шквал турецких стрел вызывал сильнейшее раздражение византийских воинов, заставляя их вопреки требованиям тактики буквально бросаться на врага, чтобы принудить его к схватке. Турки изображали готовность к атаке и затем, в классическом стиле всех кочевников, притворно отступали, завлекая имперские силы в горы, где были заранее устроены засады.

Наступали сумерки. Роману не удалось заставить Арслана принять бой. По мере продвижения центра, связь с флангами все более ослабевала. Лагерь, лишившийся всякой защиты, остался далеко позади не только главных сил, но и арьергарда. Продолжение наступления в неизвестные и грозящие всякими неприятными неожиданностями горы было бы безумием. Ромейские солдаты все еще отлично слушались приказов, и хорошо организованный отход, который Роману не раз приходилось проводить в анатолийских кампаниях, казался единственным выходом.

Именно в этот момент случилось несчастье. После общего приказа к отходу центр начал отступать. Но на правом фланге сигнал был неправильно понят. И командиры, и простые воины подумали, что император погиб. Ситуация могла быть спасена правильными действиями арьергарда. Он должен был прикрыть отступающие части и позволить армии выполнить маневр без неуместной поспешности, способной вылиться в панику. Но Андроник Дука был заклятым врагом Романа IV, и из всех свидетельств современников ясно, что он преднамеренно поставил императора под удар. По команде «кругом!» части арьергарда и резерва начали марш к лагерю, бросив остальные войска на произвол судьбы. Хотя есть единственный современный событиям трактат, который пробует объяснять это действие, все остальные источники и исследования единодушны в том, что это было заранее обдуманным предательством с целью выдать императора врагам. Андроник, возможно, надеялся на смерть Романа, что расчистило бы путь к трону для клана Дука. Именно Андроник упорно распространял слух о смерти императора, чтобы убедить свои войска покинуть поле боя. Их уход вызвал полное замешательство на правом фланге. Сельджуки немедленно начали яростное общее наступление. Правое крыло ударилось в беспорядочное бегство, левое крыло Вриенний отходило в порядке, даже когда турки полностью отрезали его от центра и зашли в тыл. Все попытки Романа остановить панику и сплотить своих солдат были безуспешны. Каждая сохранившая порядок часть пробивалась сама по себе, а стрелы летели уже со всех сторон. Раненый император с небольшим отрядом гвардейцев в полном окружении держался до конца. Когда под ним убили лошадь, он еще некоторое время дрался в пешем строю, пока не был опрокинут на землю и завален трупами. Только на следующий день его откопали мародеры, опознали и доставили к султану.

Хотя к концу битвы имперская армия распалась, утверждения современников о чудовищных потерях кажутся нам необоснованными. Арьергард и резерв под командованием Андроника Дуки невредимыми вернулись в Константинополь, где Андроник немедленно включился в процесс низложения Романа. Вриенний со своими частями прорвался с боем, и его Западная полевая армия уже в следующем году активно и весьма эффективно сражалась со славянами и печенегами на Балканах. Из частей центра и правого фланга каппадокийцы сумели отойти в относительном порядке, как и некоторые гвардейские части, включая стратилатов. После сражения остатки этих подразделений собрались в Дукее (совр. Токкате — важной крепости на одной из главных дорог в Константинополь и на юго-восток от Амазеи). Там император и нашел их восемь дней спустя, после того как султан его освободил. Наряду со своим командующим Алиятом каппадокийцы и другие малоазиатские части поклялись поддержать его против узурпатора, возведенного в Константинополе после распространения ложных известий о смерти Романа в бою.

Таким образом, реальные потери были весьма ограничены и затронули прежде всего свиту императора и его личную гвардию. Согласно последним исследованиям, даже с учетом того, что целых 20 % армии попали в плен в последний час боя перед наступлением темноты, потери убитыми и ранеными не превышали 10 % от всех ромеев, участвовавших в сражении. Самым существенным уроном, кроме пленения самого императора, был захват византийского лагеря и богатейшего обоза, брошенного при отступлении к Манзикерту и далее. Все источники подчеркивают огромное количество добычи, доставшейся победителям.

Причины относительно легких для такого разгрома жертв нетрудно объяснить. Во-первых, части во главе с императором не были окружены почти до самой темноты, а преследование, судя по всему, далее лагеря не велось. Кроме того, после отхода остатков армии турки сосредоточились на добивании окруженных. Это существенно, поскольку вместе с турецкой тактикой в течение битвы, ясно указывает, что сельджуки отнюдь не были столь многочисленны, как нам преподносят средневековые авторы. Кроме того, Манзикерт был удержан гарнизоном и послужил убежищем для многих беглецов с поля боя. Турки не пытались его вернуть, и крепость оставалась своего рода островком безопасности, вплоть до освобождения императора.

Поэтому в отличие от расхожих суждений поражение при Манзикерте не было военной катастрофой и не повлекло за собой полного разрушения Восточной армии. Большая ее часть сумела в порядке отойти с поля боя с относительно небольшими потерями и разными маршрутами достигла безопасных мест. Реальным бедствием для страны стали политические последствия сражения.

Известие о пленении византийского императора громоподобным эхом прокатилось по всему Ближнему Востоку, болезненно затронув всеобщее представление о Ромейской империи как об извечном незыблемом могуществе. Вызванный им переворот в сознании людей имел необратимые последствия. К тому же истоку восходит начало гражданской войны, истощившей людские и материальные ресурсы обеих сторон и оставившей Малую Азию незащищенной от непрерывных туркменских набегов, которые даже сам Арслан был бессилен предотвратить. В ходе междоусобной борьбы вооруженные силы Восточной Римской империи понесли такие потери, которые им никогда не наносили никакие внешние враги.

СРАЖЕНИЕ ПРИ КАЛАВРИИ, 1078 Г

Гражданские войны, полыхавшие в истории империи с начала 1070-х гг. вплоть до вступления на трон Алексея I в 1081 г., вызвали серьезную эрозию военной мощи государства. Когда Алексей захватил власть, он унаследовал маленькую, но эффективную армию, навербованную в царствования предыдущих императоров — Михаила VII (1071–1078) и Никифора III (1078–1081). Она была составлена из невизантийских наемников (турок, франков и варангов), гвардейского корпуса (экскубиторов, анатолийцев и вестиариев) и территориальных войск из Фракии и Македонии. Традиционно ромеям поставляли солдат отдельные этнические группы, вроде павликиан на Балканах и вардарских турок, общей численностью не более 20 000 человек. Большая часть этих войск была потеряна в первые годы царствования Алексея, после поражений от норманнов (при Диррахии в 1081 г.) и от печенегов в 1089–1090 гг. Армия, которую он собрал в 1089 г., состояла из личной гвардии, отряда из 500 фламандских рыцарей, рекрутированных крестьян и новой части архонтопулов в 2000 бойцов, в которую набирали сыновей отслуживших солдат. После разгрома и этих сил, к зиме 1090 г. император смог собрать только 500 человек. Дошло до того, что войска империи на какой-то момент были представлены, с одной стороны, частями наемников, с другой — формированиями из слуг или членов свиты дальних родственников императора и знати. После разгрома печенегов под Лебонионом в 1091 г. Алексей завербовал недобитых соперников, которые впредь составляли хребет имперских армий. Не считая этого воинства, из-за постоянной нехватки средств императору не на кого было рассчитывать, кроме отрядов провинциальной городской милиции и слуг местных аристократов и чиновников.

В 1078 г. Никифор Вриенний восстал против императора Михаила VII Дуки, захватившего трон после поражения Романа IV при Манзикерте. Однако неспособность Михаила усмирить своих соперников скоро лишила его трона. В марте 1078 г. на престол вступил Никифор III Вотаниат, способный и удачливый полководец, которому, однако, серьезно не хватало войск. Вести борьбу против Вриенния Никифор III поручил тонкому стратегу и тактику Алексею Комнину и назначил его главнокомандующим всех полевых армий империи.

Вриенний выступил из своей главной базы в Диррахии на албанском побережье и пересек Южные Балканы по Виа Эгнатиа, попутно ведя активную вербовку, что позволило ему довести численность армии до 12 000 человек — по большей части преданных своему вождю и испытанных в боях ветеранов. Войдя с триумфом в свой родной город Адрианополь, Вриенний короновался. Жребий был брошен. Выступая в поход против мятежника, Алексей имел лишь нескольких сотен франкской тяжелой конницы, 2000 турок, присланных союзными анатолийскими эмирами, и из Малой Азии пришло еще около 2000 бойцов. К ним добавились недавно сформированные части «бессмертных» (не связанные с войсками того же названия, созданными Иоанном Цимисхием столетием ранее) численностью до 1000 гвардейцев. Вся имперская армия состояла из 5500, самое большее — 6500 человек, по большей части новобранцев. Турецкий султан обещал подкрепление, но оно еще не подошло, когда император дал Алексею приказ выступать. Сам приказ не оставлял возможностей для разночтений: встретить Вриенния, разбить и отбросить. В таком положении единственный шанс Комнина был в завлечении врага в такую местность, где можно заранее устроить засаду. Как показал ход сражения, первоначальный план Алексея был неудачен и почти привел к поражению. Все же применив ту тактику, которой он должен был придерживаться с самого начала, и благодаря блестящему тактическому удару он сумел полностью изменить ход боя и закончить день громкой победой (см. карту 9).

Прежде всего Алексей Комнин решил намертво прикрыть главную дорогу на Константинополь, не предоставив сопернику альтернативы генеральному сражению. Вриенний стал лагерем недалеко от Кедуктона (от лат. акведук) на открытой равнине. Вступив во Фракию, Алексей расположился на небольшой речке Хальмир, неподалеку от крепости Калаврия, около Селимбрии. Он никак не укреплял лагерь, что ввиду численного превосходства мятежников было бы просто бесполезно, и возлагал все надежды только на внезапный удар по врагу из засады. Чтобы получить информацию о движениях неприятеля, во все стороны была выслана разведка. Некоторые из разведчиков-турок были схвачены и открыли Никифору местонахождение Алексея и численность его войск. После тщательной рекогносцировки Комнин решил, что лучше всего завлечь Вриенния в атаку собственных главных сил, построенных у незащищенного лагеря, и приготовить засаду на холмистом, поросшем кустами участке, через который враг должен был бы наступать.

Вриенний разделил свою армию на три части. На правом крыле стоял его брат Иоанн во главе 5000 франкских наемников, фессалийских всадников, хетарейской гвардии и маниакатов — франкских кавалеристов, завербованных в Южной Италии. Левым крылом командовал Катакалон Тарханиот с 3000 фракийцев и македонян. Центр, где приготовились к бою от 3000 до 4000 македонян, фракийцев и фессалийцев, Никифор оставил за собой. На крайнем левом фланге, приблизительно в миле от главной линии, были поставлены печенеги с задачей при первой возможности охватить и окружить правый фланг Алексея. Следуя проверенным византийским военным традициям, части Вриенния построились в две линии. Вторая линия стояла на небольшом расстоянии позади первой и выполняла роль полевого резерва и прикрытия первой линии на случай отступления.

Комнин разделил свои намного меньшие силы на две части. Константин Катакалон с малоазиатскими и союзными турецкими отрядами стоял справа, сам главнокомандующий с франками и «бессмертными» — слева. Отдельную часть — вероятно из «бессмертных» — послали вперед в засаду на левом фланге, а турки на крайнем правом должны были противодействовать охвату печенегов.

Битва разгорелась, как только мятежники поравнялись с засадой. Внезапность вылазки привела к замешательству в рядах атакующих, которые в течение нескольких минут были опрокинуты и побежали. Но с подходом второй линии во главе с Иоанном Вриеннием порядок быстро восстановился, и перед лицом превосходящих сил неприятеля засадные части, в свою очередь, обратились в бегство, неудачным следствием которого было то, что беглецы смяли и увлекли за собой войска собственного левого фланга, в первую очередь еще недостаточно хорошо обученных и необстрелянных «бессмертных». Понеся сравнительно легкие потери, эти части, достигнув безопасного удаления от поля боя, остановились и снова собрались под знаменами. В пылу схватки Алексей не заметил потери половины армии и во главе небольшого отряда продолжал сражаться, пока не понял, что вскоре будет полностью отрезан и окружен.

Уже весь вражеский правый фланг двинулся в обход и наверняка быстро бы достиг цели, если бы не героическое сопротивление франкских воинов, стоявших насмерть. На правом фланге ромеев бой проходил с переменным успехом, пока печенеги не охватили части Катакалона и не ударили им во фланг и тыл. Турки, которые должны были предотвратить этот маневр, были полностью связаны сдерживанием натиска Тарханиота. Малоазиатские части смешались и начали беспорядочное отступление, а вслед за ними подались и турки. И тут, вместо того чтобы развивать успех, печенеги остановились и, согласно историку Вриеннию — внуку мятежника, в полном порядке развернулись и бросились на собственный лагерь, богатство которого давно вызывало их острейшую зависть. После полного разграбления имущества собственной армии они попросту отправились восвояси.

Для Комнина в полном мраке блеснул луч спасения. К этому времени он все же оказался полностью окружен с верными франками и собственной свитой, которая в один голос умоляла его спасаться бегством. Вместо этого Алексей решил пробиться лично к Вриеннию, убить его и деморализовать все его войско, однако ближайшее окружение убедило его оставить эту затею.

Было принято решение идти на прорыв, но дело осложнялось тем, что мятежники не собирались выпускать никого из окруженных. После яростной схватки только шестеро гвардейцев вместе с командующим вырвались из кольца за боевые порядки неприятеля. Здесь они наткнулись на группу печенегов, возвращавшихся с добычей после разграбления обоза собственной армии. Они вели под уздцы парадного коня Вриенния, навьюченного его коронационными регалиями. Ромеи бесстрашно бросились на грабителей, отбили животное и драгоценности и продолжили свой путь, удаляясь с поля битвы.

Со своими воинами, которых теперь можно было пересчитать по пальцам, Алексей подъехал к низкому холму позади первоначального расположения своей армии и вдруг наткнулся на все бежавшие с поля боя части, построенные в полном порядке. Громовым голосом Алексей возвестил о гибели Никифора и в доказательство продемонстрировал свои пышные трофеи. В это время показались бегущие с поля боя турки. Они были остановлены, перестроены и вместе со всеми брошены в бой. Момент был самый подходящий. Хотя доблестные франки и остатки гвардии Алексея уже начали сдаваться, зато в тылу Вриенния царил полный хаос. Мятежники были крайне раздосадованы потерей всего имущества. С другой стороны, считая сражение выигранным, они позволили себе расслабиться.

Теперь Алексей применил иную тактику. Решив использовать турок в качестве конных лучников, он поставил их в главную линию. Войска он разделил на три части, взяв на себя центр, составленный из коматенов и «бессмертных», но поставленных не одним плотным строем, а линией отрядных колонн, промежутки между которыми заняли турки. При этом оба фланга скрылись за холмами в засаде. План Алексея заключался в том, чтобы заманить врага притворным отступлением и окружить засадными частями.

Ложная атака захватила войска Вриенния врасплох, но через некоторое время они восстановили порядок и начали теснить Алексея, а он демонстрировал готовность к сопротивлению, но планомерно отходил к месту засады, прикрываясь турецкими лучниками, сдерживавшими преследователей. По ходу затянувшегося преследования части мятежников все более перемешивались, теряя управление и строй. Была ли в нем занята вся армия Вриенния — остается неясным, но когда эта бегущая и орущая толпа миновала засаду, она была немедленно атакована во фланг и тыл. Столько превратностей за один день было уже слишком. Мятежники ударились в паническое бегство, увлекая за собой и части резерва. Тщетно братья Вриенния пытались удержать и сплотить эту ораву. Они с небольшой свитой попали в плотное кольцо и после недолгого сопротивления были вынуждены сдаться. Во второй стадии сражения Алексей с блестящим успехом использовал классическую тактику кочевников против намного превосходящих неприятельских сил, сотворив в уменьшенном масштабе собственный Манзикерт. Обе армии по ходу сражения дали примеры дисциплинированности и высокой стойкости, в лучших ромейских военных традициях, но талантливое использование ситуации с изменой печенегов, разграбивших лагерь своих союзников, склонило чашу весов в пользу Комнина.

ДИРРАХИЙ, 1081 Г

Фортуна не всегда благоволила к Алексею Комнину. В первые годы своего царствования, начавшегося в 1081 г., он столкнулся с очень серьезными стратегическими проблемами. Его империя раскачивалась, как утлая лодка. С севера надвигались печенеги, с запада — норманны, из Малой Азии — турки. В конце мая 1081 г. норманнский герцог Робер Гискар, вождь семейного клана Отвилей, овладев Бари — последней византийской крепостью в Италии — и значительно округлив свои владения на юге полуострова, позарился на Западные Балканы. Благополучная высадка на албанское побережье в Авлоне стала первым шагом его далеко задуманного плана. Не встречая на пути особого сопротивления, норманны всеми силами двинулись в середине июня на север, чтобы овладеть столицей византийских владений в регионе — крепостью Диррахий.

Город, расположенный на длинном и узком полуострове параллельно побережью и отделенный от него соленой и болотистой лагуной, был чрезвычайно хорошо защищен. Мощные укрепления VI в. были подновлены и усилены. Все было готово для противостояния длительной осаде. Первоначальный план Гискара состоял в попытке взять крепость штурмом одновременно с суши и с моря — отчаянное предприятие, учитывая неприступность укреплений и силу гарнизона. Однако союзная императору Венеция послала мощнейшую эскадру, которая разнесла в щепки норманнский флот, в то время как гарнизон внезапной вылазкой застал захватчиков врасплох и сильно потрепал. Венецианские и ромейские корабли установили жесточайшую блокаду Роберта с моря, и теперь уже норманны оказались в осаде в собственном лагере, где вспыхнувшая эпидемия косила направо и налево как знатных рыцарей, так и простых солдат.

Несмотря на все препятствия, Роберт не собирался отступать и продолжал воздействовать на крепость всеми доступными ему средствами. Император Алексей I, едва вступив на престол, решил лично изгнать агрессора, покусившегося на его балканские владения, что в связи с полной потерей контроля над анатолийской областью представляло смертельную опасность самому существованию государства. Поскольку Алексей выступил в поход, Гискар решил усиленными бомбардировками и обстрелами сломить упорство осажденных до прихода подмоги. Он построил множество осадных машин и только усиливал нажим по мере приближения императора. В Салониках Алексей получил сообщения о тяжелом положении гарнизона и о многочисленных потерях. Сам командующий Георгий Палеолог был пронзен стрелой прямо в молельне и еле выжил. Также император узнал, что Гискар построил большую осадную башню, представлявшую серьезную опасность для стен.

Численность противостоящих армий, как всегда, трудно определить. Анна Комнина приводит цифру в 30 000 норманнского воинства, состоящего из отряда в 1300 тяжеловооруженных всадников, поддержанных легкой конницей и большим количеством пехоты, частично сомнительного качества. Даже если эти данные завышены, все равно ромеям противостояли очень значительные силы, и император наверняка не имел возможности выставить такое же количество бойцов. Алексей вел с собой тагмы — полевые армии Фракии и Македонии, составлявшие 5000 человек, до 1000 экскубиторов — стражников — и столько же гвардейцев — вестиариев, отряд франкских рыцарей под командованием Константина Умбертопулоса, корпус манихеев из двух полков, всего 2800 человек, тагмы фессалийской конницы, численность которой неизвестна, приблизительно 2000 турок из Малой Азии, рекрутов из Фракии и других балканских областей, несколько тысяч армянской пехоты, 1400 варангов и некоторое количество легких пехотинцев: лучников и пращников. Вся армия насчитывала от 18 000 до 20 000 солдат или немногим больше.

Перед боем император собрал военный совет, на который даже тайно пробрался Георгий Палеолог. Его гарнизон уже успел разрушить опасную осадную башню норманнов, которые теперь лихорадочно возводили новую. Полагая, что время работает на ромеев, большинство, включая Палеолога, высказалось за выжидательную тактику, но были и сторонники немедленной атаки, к чему склонялся и сам Алексей. Но он напрасно надеялся застать противника, занятого осадными работами, врасплох. Роберту своевременно доложили о приближении ромеев. Комнин укрыл свои войска за грядой пологих холмов напротив лагеря норманнов, расположившихся на перешейке полуострова. Атака была назначена на следующий день. План императора состоял в том, чтобы напасть на норманнский лагерь, зажатый между морем и лагуной с одной стороны и крутым обрывом — с другой, одновременно из города и от солончаков, в то время как главные силы обходным маневром зайдут с тыла. Но Гискар был слишком опытным тактиком, чтобы, имея численное превосходство над неприятелем, позволить себя окружить. В течение ночи с 17 на 18 октября он вывел армию из ловушки, построив ее в боевой порядок на материке, фронтом к Алексею, тылом к лагуне.

Несмотря на то что часть войск продолжала пробираться через болота для нападения на лагерь норманнов, Алексей, разделив армию на три части, перестроил боевые порядки для наступления. Противники сошлись лицом к лицу. Сам Гискар командовал центром, его сын Боэмунд — левым, а граф Джовиньяццо — правым, примыкающим к морю, флангом. Алексей тоже взял на себя центр с варангами в передней линии, а Григорий Пакурианос и Никифор Мелисенос встали соответственно слева и справа. В то время как гарнизон Диррахия и легкая пехота, выделенная Алексеем, захватили пустой норманнский лагерь, Комнин ринулся на врага. Варанги должны были шествовать впереди так, чтобы из их рядов могли бы выскакивать лучники и после залпа скрываться обратно. Этот маневр при многократном повторении должен был стать противоядием от наскоков тяжелой конницы.

Когда враждебные армии сблизились, Роберт послал отряд латников в демонстративную атаку в центре, чтобы последующим поспешным отходом заставить ромейскую тяжелую пехоту броситься в преследование, нарушив строй. Но эти всадники были встречены шквальным огнем и удалились безо всякого успеха. Тогда части норманнского правого крыла под командованием графа Ами внезапно ударили в стык имперского центра и левого фланга, обрушившись всей тяжестью на левый край линии варангов. Но ромейские гвардейцы устояли, в то время как Пакурианос, поддержанный отборными частями, присланными Алексеем на выручку, ринулся на врага, отбросил его и рассеял.

Большую часть этих норманнских отрядов составляли новобранцы и наименее опытные всадники. Они в панике бросились назад к побережью, где многие погибли в море прежде, чем остатки этого воинства были приведены в порядок женой Роберта, которая в полном вооружении носилась по всей береговой линии, пытаясь снова собрать их и построить.

Поскольку правый фланг и центр, где находилась большая часть тяжелой конницы Гискара, увязли в схватке с противостоявшими им силами ромеев, создалась реальная угроза их охвата. Казалось, что исход сражения уже предрешен, но варанги не смогли удержаться от искушения преследовать убегающих врагов и далеко оторвались от главной линии Алексея. Утомленные погоней и тяжестью собственных доспехов, они не смогли отразить внезапный контрудар. Гискар послал против них отборные части копьеносцев, которые обошли их с фланга. В мгновение ока ситуация резко изменилась. Имперская гвардия была разбита с тяжелыми потерями. В поисках спасения некоторые солдаты набились в маленькую часовню поблизости, где норманны их заперли и подожгли. Несчастные все до одного погибли в огне.

Потеряв управление левым флангом, преследовавшим разгромленные норманнские части правого крыла, и с оголенным центром, Алексей подвергся атаке тяжелой конницы Гискара, которая все время находилась в резерве. Разделенные на множество мелких отрядов, они сразу в нескольких пунктах прорвали линию ромеев. Лучники и легкая пехота, стоявшие за спиной варангов, если к тому времени и оставались на месте (свидетельства хранят молчание на этот счет), ничего не могли противопоставить такому нападению. Ничего не известно и о судьбе ромейского правого фланга, но после полного разгрома главных сил судьба его не может быть завидной. Комнин со свитой и личным конвоем отчаянно сопротивлялся, но был вынужден спасаться бегством. При этом ему пришлось уходить от долгой и упорной погони, изо всех сил стремившейся захватить или подстрелить императора. Оставшиеся на поле боя византийские части вскоре были окружены. Беззащитный императорский лагерь с огромной добычей достался Гискару.

Алексей был, несомненно, хорошим тактиком, но его трагически подвел недисциплинированный порыв собственных войск преследовать частично опрокинутого неприятеля, что категорически запрещалось всеми византийскими полевыми уставами. Кроме того, Алексей не учел всей мощи норманнской тяжелой конницы, которая, как нож сквозь масло, прошла через его линии. Впоследствии он всячески пытался избежать открытого противостояния таким атакам, а при необходимости отражать их отдавал приказ вести огонь по лошадям, которые никогда не защищались броней. Поражение было особенно болезненно для империи ввиду острейшей нехватки людских и материальных ресурсов, и Алексею пришлось восстанавливать армию фактически на пустом месте. Удивительно, что в течение нескольких лет он настолько в этом преуспел, что смог выгнать норманнов с Балкан и нанести поражение и печенегам, и сельджукам, хотя в последнем случае Первый крестовый поход, несомненно, поспособствовал восстановлению византийского влияния в Анатолии.

Потери византийцев в сражении были очень тяжелы — приблизительно 5000 человек, 25 % всей армии, включая большую часть корпуса варангов. Общие потери норманнов неизвестны, хотя, должно быть, они были очень значительны на обоих флангах. Однако знаменитая тяжелая конница Роберта Гискара потеряла только тридцать человек.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРИ КОМНИНЕ

Осторожное планирование, продуманная и квалифицированная внутренняя политика в сочетании с благоразумной стратегией позволили Алексею I стабилизировать ситуацию в империи со времени вступления на престол в 1105 г. Была усовершенствована тактика военных действий применительно к различным врагам империи, особенно против печенегов и турок. Печенеги были полностью побеждены и по достигнутому соглашению получили право жить в пределах государства, за что должны были служить в имперской армии. Изматывая врага и избегая генеральных сражений, подобным Диррахию, Комнин в конечном счете выгнал норманнов из Эпира и Албании; трудная ситуация с противостоянием туркам в северо-западной Малой Азии была стабилизирована. В достижении этих результатов, без сомнения, сказалось дальновидное использование Алексеем обстоятельств Первого крестового похода, который проходил через Византию в 1097–1098 гг. Комнин провел важные финансовые и военно-административные реформы, последовательно усиливая авторитет центральной власти в лице государственных чиновников и дворцовой администрации. При сыне Алексея Иоанне II (1118–1143) империи были возвращены обширные области западной Анатолии. При преемнике Иоанна, Мануиле I (1143–1180), имперские позиции империи на Балканах укрепились, и ромейские армии начали постепенно распространять власть Византии и на центральную Анатолию. Но в то время как империя довольно успешно боролась с венграми на Дунае, ее окончательный разгром в Малой Азии положил конец Восточной Римской империи в ее привычных границах. В 1176 г., в стратегически преждевременной и тактически непродуманной попытке положить конец турецкому господству в центральной части Малой Азии, имперская полевая армия во главе с самим императором была завлечена в засаду и разбита в сражении при Мириокефалоне. Огромные средства на это дорогостоящее предприятие были потрачены впустую. В результате изменившейся международной ситуации и восстания на Балканах империя уже никогда не имела возможности организовать вторжение в Малую Азию такого масштаба. Тюркизация и исламизация региона пошли полным ходом, и Византия уже ничего не могла с этим поделать. Восточная Римская империя, которая когда-то широко простиралось в Европе и Азии, становилась чем дальше, тем больше чисто европейским государством.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ЗЕМЛИНЕ/СИРМИУМЕ, 1167 Г

Отношения Византии с Венгерским королевством в середине XII в. сильно обострились. Растущее могущество Венгрии превратило ее в важного игрока на международной политической сцене, особенно в свете византийской политики по отношению к Германской империи, доминировавшей в Центральной и Восточной Европе и Италии. Венгерские интересы на северо-западных Балканах, прежде всего в Сербии и на Далматинском побережье, воспринимались в Константинополе как элемент дестабилизации в регионе и угроза имперским интересам. Мануил испробовал для решения этой проблемы как военное, как и дипломатическое давление, пытаясь частыми экспедициями запугать мелких правителей, пытавшихся переметнуться под покровительство германского императора и вмешиваясь в династическую политику венгерского двора. В 1164 г. Мануил крупными силами форсировал Дунай, чтобы восстановить византийское господство над областью Сирмиум (берущей свое название от одноименной крепости, ныне Сремской Митровицы, на левом берегу Савы). Хотя поход был успешен, военные действия продолжились в 1165 и в 1166 гг., потребовав трех новых продолжительных экспедиций. Ни одна из сторон не могла добиться решающего перевеса, пока в 1167 г. Андроник Контостефанос не возглавил объединенную полевую армию. Умелым стратегическим маневрированием он сумел принудить все венгерские войска, соединившиеся под крепостью Землин в округе Сирмиум, к генеральному сражению. В результате была достигнута блестящая победа византийского оружия, еще раз продемонстрировавшая миру, что тактическое искусство полководца в сочетании с выучкой и дисциплиной войск могут привести к успеху даже без численного превосходства над врагом, имеющим сходную структуру и вооружение (см. карту 9).

Контостефанос, как обычно, разделил свои силы на три части, поставив их на некотором расстоянии впереди реки Сава, оставшейся в его тылу. Главная линия была прикрыта конными лучниками — турками и куманами — и некоторыми частями западных рыцарей, составивших авангард армии. Командование войсками центра, которые на марше следовали в арьергарде, взял на себя лично Контостефанос. В них входили части императорской гвардии, включая варангов и хетареев, итальянские наемники из Ломбардии (вероятно, копьеносцы) и 500 человек союзных сербов. На левом крыле, развернутом вторым на марше, встали кадровые византийские и союзные войска, сведенные в четыре бригады, на правом фланге был поставлен авангард из отборных ромейских частей и немецких ландскнехтов, поддержанных турецкой конницей. Позади каждого фланга предусматривались силы противодействия охватам, в задачу которых входил, по возможности, и обход неприятеля. В тылу оставался резерв из трех бригад с лучниками и отряд тяжелой турецкой пехоты.

Венгерский командующий три части своей армии поставил одной широкой боевой линией. Хотя византийские источники говорят, что он перемешал пехоту и конницу без разбора, можно предположить, что в центре пехотинцы стояли во второй линии, позади кавалерии, чтобы поддержать ее удар по врагу, на который венгры возлагали свои главные надежды.

Сражение началось с выпада византийских лучников, чтобы потрепать неприятеля в перестрелке и заставить его ринуться вперед, на что было запланировано притворное отступление. Задумка удалась, и вся венгерская армия с разбега бросилась в ловушку. Две ромейских бригады левого фланга остались на месте, а остальные изображали притворное бегство к реке, где они по команде остановились и перестроились. В центре и на правом фланге ромеи не отступали ни на шаг. Наконец, Контостефанос отдал приказ о контратаке на правом фланге, и в то же время отступившие части ударили на врага вместе с теми бригадами, которые оставались на месте. Воспользовавшись замешательством венгров, он бросил в бой тяжелую пехоту резерва, и имперские войска перешли в наступление по всему фронту. Нарушенные боевые порядки венгров полностью смешались, и началось повальное бегство.

Контостефанос победил благодаря продуманному плану боя, особенно маневру с притворным отступлением, сломавшим венгерский строй. Хотя многие историки отрицают его преднамеренность, факт, что две бригады остались на месте, а беглецы мгновенно и точно выполнили команды остановиться, перегруппироваться и атаковать, говорят в пользу нашей версии. Контратака византийской армии, сопровождаемая внезапным вводом в бой тяжелой пехоты из резерва, создание численного превосходства на решающем участке, при отсутствии резерва у неприятеля, обеспечили успех. Византийские источники всегда подчеркивают роль ромейской воинской дисциплины, противопоставляя ее хаосу в рядах врагов. Хотя это утверждение стало уже расхожим, от этого оно не становится менее верным. Мы рассмотрели блестящие победы византийских полководцев, в основе которых лежала строго поддерживаемая ими дисциплина. Однако порядок сам по себе дело хорошее, но недостаточное. Умелое руководство войсками играет главную роль.

СРАЖЕНИЕ ПРИ МИРИОКЕФАЛОНЕ, 1176 Г

Сражение при Сирмиуме наглядно иллюстрирует тот факт, что в 60-х гг. XII в., с армиями, весьма далекими от тех, которые одерживали громкие победы в конце X и начале XI вв., и от фемных войск, стоявших на страже рубежей страны в VII столетии, выдающиеся полководцы Восточной Римской империи добивались славных побед, а спаянные железной дисциплиной войска оставались ключевым орудием имперской внешней политики. К началу семидесятых годов XII в. император Мануил сумел достичь в Малой Азии реального равновесия с сельджукским султанатом со столицей в Конье (Иконионе) и неудержимо стремился вернуть центральное анатолийское плато, потерянное столетием ранее, после битвы при Манзикерте. На юге он снова присоединил Киликию, и даже правители Антиохии склонились перед имперским могуществом. Главной проблемой восточной политики Византии было упорное противодействие как дипломатическими, так и иными средствами всем притязаниям со стороны германских императоров.

Священная Римская империя германской нации усматривала в Восточной Римской империи своего главного конкурента в центральном Средиземноморье и зашла настолько далеко, что тайно поддерживала и подстрекала турецкого султана Килиджу Аслана против византийского императора. Исходя из этого, Мануил должен был таким образом распределить свои силы и средства, чтобы не пренебрегая должной защитой балканских территорий, в то же время выделить достаточные ресурсы для одоления сельджуков. Важным аспектом его восточной политики было сохранение хороших отношений с государствами крестоносцев в Сирии и Палестине, одновременно с дружбой с эмирами Алеппо, которые служили ценным противовесом сельджукам, угрожая им походом на север. Когда в 1174 г. умер правитель Алеппо Нураддин, равновесие сил в регионе изменилось далеко не в пользу Византии, поскольку его преемник Саладдин больше интересовался делами Египта и экспансией на юг.

Стратегия Мануила была направлена на полное сокрушение неприятельского могущества одним коротким, но решительным ударом, при этом главной целью похода была турецкая столица Иконион. Теперь остается лишь гадать, удался бы этот план даже в случае победы над сельджуками в бою и взятия их столицы — ввиду прочности их власти в регионе. Мне кажется, что дел там хватило бы еще надолго. Так или иначе, укрепив свои пограничные крепости, Мануил со всеми силами, громоздким осадным парком и огромным обозом двинулся в поход. Едва осилив десять миль пути, император написал в послании королю Англии Генриху II, что он решил раз и навсегда покончить с турками этим летом (1176 г.) в одном решающем сражении.

Понятное дело, что Килидж Аслан был не на шутку встревожен настолько серьезной угрозой его государству. Он предложил Мануилу переговоры, но император, убежденный в превосходстве своих сил, отказался и продолжил вторжение. Султану оставалось только защищаться, положившись на силу оружия. Усматривая свой единственный шанс в тактике засад и заслонов, он досконально изучил возможные маршруты имперской армии. Наилучшая позиция для оборонительного сражения нашлась в одном из горных проходов, ведущих на центральное анатолийское плато, на восточном краю которого стояла Конья. Мануил подходил с запада, но сначала путь его лежал несколько севернее, прежде чем он мог перейти на антиохийскую дорогу, проходившую на юго-восток по восточному берегу озера Пусгуз (совр. Бейшир Гулю) и затем поворачивавшую строго на восток. Следуя этим путем, ромейская армия должна была овладеть важным тебризским проходом на дороге к Икониону, который предполагалось осадить. Именно этим маршрутом Мануил уже следовал однажды, в ходе экспедиции 1146 г. Извилистая тропа длинною в 15 миль шла в юго-восточном направлении, перед поворотом на северо-восток. Поросшие лесом склоны представляли собой идеальное место для засады, в которой могло укрыться любое количество воинов. Далее лежало узкое дефиле длиною в несколько миль, переходящее в небольшую равнину в 9 миль длиной, с пологим основанием с одной стороны и крутыми утесами с другой.

В самом начале равнины (приблизительно в 6 милях от выхода из дефиле) и в 2-х милях от дороги на север стояли руины заброшенной средневековый крепости Мириокефалон (что в переводе означает «Тысяча пиков» — из-за многочисленных окружающих гор). Здешний ландшафт крайне изрезан и пересечен, что крайне затрудняло действия любой армии, пытавшейся держать строй. Потом утесы сжимаются снова, и начинается еще одно дефиле, за которым приблизительно в 25 милях от Коньи открывается холмистое плато.

На пути имперской армии турки оставляли выжженную землю, уничтожая все ресурсы продовольствия и фуража. Все источники воды были либо отравлены, либо иным путем сделаны полностью непригодными. В результате ромеи с самого начала страдали от нехватки воды и фуража. Во многих частях свирепствовала дизентерия.

Войска султана заняли проход, и, по мере приближения, Мануил должен был решить, атаковать неприятеля на этой позиции или нет. Вопреки всем советникам, предупреждавшим его об опасности засады, он решил нанести лобовой удар, отказавшись от возможности обхода, который мог бы вывести армию на равнину возле города Филомелион (тур. Акшехир). Впоследствии этим путем прошли крестоносцы во время своего третьего похода в 1190 г. Причины такого решения императора не ясны. Возможно, Мануила беспокоила нехватка провианта, воды и фуража для армии, и альтернативой атаке могло стать только отступление. Ясно, что о подобном унижении он не хотел даже думать. Также можно предположить, что ему вспомнился поход 1146 г., когда турки позволили византийцам беспрепятственно пройти дефиле и атаковали их на выходе.

Численность войск сельджуков неизвестна. Количество имперских войск также трудно подсчитать, но, по сообщениям современников, осадный парк и вещевой обоз составляли 3000 телег, а армия по пять человек в ряд растянулась больше, чем на десять миль. Приблизительно можно говорить о 25 000 солдат. Точность этой цифры зависит от ширины колонны, количества лошадей и т. д, так что наш подсчет очень приблизителен. По традиции, армия была разделена на несколько частей, в каждую из которых входила конница, лучники и пехота, кроме авангарда, состоявшего в основном из пехоты. Очевидцы так описывают византийскую колонну: впереди авангард (как уже отмечалось, в основном из пехоты), в который входили гвардейские полки, потом — главные силы (из регулярных войск восточных и западных провинций), правый фланг под командованием Болдуина Иерусалимского, за которым следовали повозки обоза и осадного лагеря, и левый фланг. За ними шли войска самого императора: личный конвой и элитные части. Замыкал колонну арьергард при верховном главнокомандующем Андронике Контостефаносе. Это был классический ромейский походный порядок.

Мануил совершенно не принял в расчет сильно пересеченную местность, по который должна была пройти его армия. Тяжело нагруженным вьючным животным не перераспределяли и не облегчали ношу. Порядок следования телег осадного парка не менялся с тем, чтобы ускорить их проход, никакая разведка по обнаружению главных сил сельджуков и местонахождения их засад не велась. Получив приказ императора, авангард ускоренным шагом двинулся через дефиле. Казалось, что турки были захвачены врасплох и что превосходящие силы ромеев легко опрокинули слабые заслоны. Никто и понятия не имел, когда и какими силами Килидж Аслан занял ущелье.

Переход занимал, вероятно, от пяти до шести часов, поэтому, учитывая длину колонны и то, что она должна была еще больше растягиваться на узких участках, авангард достиг выхода из ущелья, когда арьергард только втягивался в него. Следом за авангардом скорым шагом шли главные силы, и именно на них был направлен массированный удар Аслана. Горные кручи по обе стороны ущелья сплошь покрылись неприятельскими воинами, которые немедленно бросились главным образом на силы правого фланга и на сильно растянувшийся медлительный обоз. Нам известно из источников, что византийцы даже не пытались организовать сопротивление, выстроиться в боевой порядок или огнем лучников отогнать неприятеля.

Солдаты правого фланга, потеряв многих своих товарищей, бросились бежать вперед и назад к выходам из ущелья. Сам Болдуин был убит на месте. Многие пробовали найти спасение, взбираясь на крутые скалы, но те, кто избежал турецких стрел, срывались и падали с высоты обратно на каменистую дорогу. Турки устроили несколько засад по всей длине прохода, использовав для этого созданные природой семь глубоких канав вдоль тропы в качестве траншей. Таким образом, ромеи, благополучно вырвавшись из одной засады, попадали в другую — так сказать, из огня да в полымя. Авангард, избежавший нападения, вышел из ущелья и на господствующем холме построил сильно укрепленный лагерь. Туда начали стекаться остатки главных сил, пробившиеся по ущелью, по выходе из которого турки их больше не преследовали.

Войска, шедшие позади обоза, были охвачены паникой и стали разбегаться. Страх усиливал эффект турецкого нападения, жертвами которого на их глазах стали несчастные животные и их погонщики, частично перебитые, частично захваченные врагом. Путь вперед преграждали разбитые телеги наподобие баррикад, а на головы ромеев непрерывной лавиной летели турецкие стрелы. Мануил находился в полной прострации и, оставив все надежды, покорился своей участи. Внезапно налетевшая пыльная буря на какое-то время лишила противников возможности видеть друг друга. К этому времени военачальникам и свите удалось привести императора в чувство. Он сумел восстановить дисциплину, перестроить перемешавшиеся части в боевой порядок и лично провести их через ущелье к укрепленному лагерю, где под прикрытием темноты к ним присоединился не пострадавший от нападения сельджуков арьергард.

Анализ событий после сражения, и в особенности информации о численности восточных ромейских армий в последующие годы, позволяет утверждать, что приводимые источниками данные о катастрофических потерях все же завышены и относятся только к войскам правого фланга, которые были почти целиком уничтожены. Но полностью был потерян обоз, погиб осадный парк, а люди и животные либо перебиты, либо захвачены. Византийская армия расположилась на ночь вокруг холма, занятого авангардом, и до рассвета отбивала наскоки сельджуков, ведших непрерывный обстрел. Без осадного парка нечего было и думать о взятии Коньи, и, учитывая сложившуюся ситуацию, Мануил согласился вступить в переговоры, в итоге получив право беспрепятственно удалиться.

Причиной поражения, значительных людских и огромных материальных потерь было пренебрежение элементарными законами тактики. Если начало похода проходило в соответствии с требованиями византийских военных уставов, то впоследствии они были грубо нарушены. Все военные руководства того времени рекомендовали избегать узких извилистых ущелий, а если это невозможно, то заблаговременно провести тщательную разведку. При прохождении все кавалеристы должны были спешиться, отправив лошадей в обоз, которому полагалось следовать в центре колонны. Арьергард должен был остаться у входа в дефиле и охранять его до возвращения главных сил.

Поскольку император некоторые из этих заповедей выполнил лишь частично, а другими, важнейшими, вроде поиска обходных путей, ведения разведки и организации защиты на случай нападения на переходе, совершенно пренебрег, вся ответственность за поражение и потери лежит только на нем.

Как и при Манзикерте, с которым сам Мануил сравнивал позор Мириокефалона, потери византийской армии обычно сильно преувеличивались. Конечно, это была не катастрофа. Потеря осадного парка действительно сорвала всю экспедицию и привела Мануила к глубокой депрессии, но по-настоящему последствия разгрома скажутся через много лет. Главное, что никогда Византия уже не смогла решиться на такое дорогостоящее предприятие. Но сразу после сражения турки не много смогли выжать из своего преимущества. Армии империи оставались грозной силой и год спустя были способны блестяще отразить вторжение сельджуков, при том что одновременно значительные силы действовали на Балканах. Только после смерти Мануила в 1180 г. и краха его тщательно построенной системы дипломатических сдержек и равновесий начинается необратимый процесс окончательной гибели Восточной Римской империи.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рассмотренные нами победы и поражения византийских армий периода VI–XII вв. неотделимы от всей истории империи. Ее социально-экономический уклад, так же как политические и административные структуры, зеркально отразились в организационных принципах вооруженных сил. Слабые и сильные стороны в обучении войск, вопросы стратегии и тактики, социальная база, подготовка высшего командного состава, организация тыла, меры по снабжению и вооружению наряду с развитием военных технологий — все это неотъемлемые части восточной римской культуры. Мы не должны забывать и об идеологическом аспекте, о потребности объяснить и оправдать войну и насилие в пацифистском христианском обществе. Надеюсь, что материалы по этому предмету помогут разобраться в самосознании людей той эпохи.

Учитывая стратегическую ситуацию и явно или тайно враждебное окружение на протяжении всего существования Византии, ее борьба за выживание в охваченный мною период — это увлекательная повесть о замечательной стойкости в сочетании с организационной и идеологической гибкостью. Одним из очевидных причин успехов Восточной Римской империи является тот факт, что военное администрирование, в особенности представленное централизованной финансовой системой и государственным контролем за материальными и трудовыми ресурсами, дало византийскому правительству преимущество, о котором ни один из его противников не мог даже мечтать. До самого XII столетия они не имели ничего, даже отдаленно напоминающего уклад, при котором центральное правительство, обладающее всей полнотой власти, могло эффективно мобилизовать и направить все необходимые средства на решение первоочередной задачи. Конечно, этому сильно мешало внутреннее политическое и военное междоусобное противостояние, постоянно подтачивавшее страну. Кроме того, история знает немало примеров, когда стоявшие у вершины власти далеко не всегда правильно ею пользовались.

Армии Восточной Римской империи часто бывали побеждены, иногда даже наголову разбиты. Порой им доставались бездарные полководцы. Все же до последней трети XII столетия они обладали ясным стратегическим, тактическим и организационным преимуществом перед большинством их врагов. Именно это, наряду с эффективным государственным регулированием, позволяло им так быстро возрождаться после неудач. Но организационные меры не были единственной причиной подобной стабильности. Она являлась прямым следствием давней и весьма уважаемой в обществе традиции обобщать в военных руководствах и уставах боевой опыт вооруженных сил. Исторические исследования и военные пособия объясняли успехи ромейского оружия высокой воинской дисциплиной, превосходством тактического мышления, хорошо налаженной работой тыла и, в немалой степени, Божественным провидением.

Бывали случаи — и я не раз на них останавливался в этой книге, — когда дисциплиной и законами тактики пренебрегали. Все же византийская военная мысль никогда не затухала, способствуя подготовке командных кадров страны. Именно она стала той плодотворной почвой, на которой выдающиеся военачальники взрастили, обучили и привели к победам свои войска, сделав их самым эффективным инструментом внешней политики империи, так долго ограждая ее от столь многочисленных врагов.

Начиная с XI столетия византийские научно-технические и организационные преимущества, отмеченные выше, быстро сошли на нет. Западноевропейские государства, которые в предыдущие столетия долго оставались в тени, создали свои, отличные от имперских, но не менее эффективные социальные структуры, позволившие им вывести в поле большие массы хорошо обученных и отлично вооруженных солдат. Свое дальнейшее развитие военное искусство получило на Западе, а не в Византии, и с отставанием в этой области стало все более трагическим образом сказываться стратегически невыгодное географическое положение империи. В свете динамичного процесса экономических и технологических перемен, Восточная Римская империя, связанная устаревшими финансовыми и политическими схемами, оказалась нежизнеспособной.

Сражения, которые я привел в этой книге, представляют собою только крошечный фрагмент военных действий византийских армий в период между VI и XII столетиями. Я выбрал именно их отчасти потому, что они освещены в большом количестве источников (хотя еще много можно было бы добавить к этому списку), и еще потому, что они иллюстрируют перемены в имперской армии в каждый исторический период. Если я сумел пролить немного больше света и рассеять некоторые предрассудки вокруг вооруженных сил Византии, то эта книга честно выполнила свою задачу.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Литература по теме

G.T. Dennis, The Byzantines in battle, in N. Oikonomides (ed.), To empoiemo Byzantio (Byzantium at war) (Athens 1997) 165–167.

K. Dixon, R Southern, The late Roman army (London 1996)

J.F. Haldon, Byzantium: a history (Stroud 2000)

J.F. Haldon, Warfare, state and society in Byzantium c. 550–1204 (London 1999)

AD Lee, Information andfrontiers. Roman foreign relations in late Antiquity (Cambridge 1993)

T.S. Miller, J.S. Nesbitt (eds), Peace and war in Byzantium (Washington DC 1995)

D. Nicolle, Medieval warfare source hook, 1: Warfare in western Christendom. (London 1995)

D. Nicolle, Medieval warf are source book, 2: Christian Europe and its neighbours (London 1996)

The Oxford Dictionary of Byzantium, ed.

A. Kazhdan et at, 3 vols (New York-Oxford 1991)

M. Whittow, The making of Orthodox Byzantium, 600–1025. (London 1996)

ГЕОГРАФИЯ ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

С. Cahen, Pre-Ottoman Turkey: a general survey of the material and spiritual culture. C. 1071–1330 (London 1968)

М. Сагу The geographic background of Greek and Roman history (Oxford 1949)

F.W. Carter, ed., An historical geography of the Balkans (London-NY-San Francisco 1977)

J.F. Haldon, Warfare, state and society in the Byzantine world 565–1204 (London 1999) 46–66

R.S. Lopez, The evolution of land transport in the Middle Ages // Past and Present 9 (1957–58) 17–29

N.J.G. Pounds/ The historical geography of Europe, 450 BC-AD 1330 (Cambridge 1973)

W.M. Ramsay, The historical geography of Asia Minor, Royal Geographical Society, Supplementary Papers IV (London 1890/ Amsterdam 1962)

J.M. Wagstaff, The evolution of the Middle Eastern landscapes (Canterbury 1984)

M. Whittow, The strategic geography of the Near East, in idem, The making of Orthodox Byzantium, 600–1025 (London 1996) 15–37

Детальные обзоры климата, географии и коммуникаций центральной части Византии содержатся в географических руководствах Адмиралтейства:

Greece, I: Physical geography, history, administration and peoples, Naval Intelligence Division, Geographical Handbook Series, B.R. 516 (London 1944)

Greece, II: Economic geography, ports and communications, Naval Intelligence Division, Geographical Handbook Series, B.R. 516A (London 1944)

Greece, III: Regional geography, Naval Intelligence Division, Geographical Handbook Series, B.R. 516B (London 1945)

Turkey, I, Naval Intelligence Division, Geographical Handbook Series, B.R. 507 (London 1942)

Turkey, II, Naval Intelligence Division, Geographical Handbook Series, B.R. 507A (London 1943).

Также доступны издания по Албании, Югославии и Болгарии.

Византийские дороги подробно описаны в работе Ramsay, Historical geography.За последнее время появилось несколько других интересных публикаций о византийской дорожной системе в Анатолии: J.G.C. Anderson, The road system of eastern Asia Minor with the evidence of Byzantine campaigns // Journal of Hellenic Studies 17 (1897), 22–30; and E. Honigmann, Die Ostgrenze des byzantinischen Reiches von 363 bis 1071 (Brussels 1935).

В работах Tabula Imperii Byzantini (Austrian Academy, Byzantine Institute, Vienna) произведен детальный историко-топографический анализ текстов и описания всех провинций Византийской империи с приложением детальных карт.

Краткую общую оценку византийской стратегии в Малой Азии в VIII — начале IX в. см.: J.A. Arvites, The defence of Byzantine Anatolia during the reign of Irene (780–802), in S. Mitchell (ed), Armies and frontiers in Roman and Byzantine Anatolia (British Archaeological Reports, International Series 156, Oxford 1983) 219–36.

ВОЙНЫ ЮСТИНИАНА

В книге «История войн» Прокопия Кесарийского, бывшего участником многих походов генерала Велизария, достаточно подробно приводятся топография и передвижения войск, чтобы воспроизвести детальное описание каждого сражения. Но, поскольку иногда встречаются противоречия, я основывал свои заключения на наибольшей вероятности события, иногда сопровождая их фактами других боев, приведенными тем же автором. По сравнению с Прокопием, Агафий менее ясен в изложении и намного хуже разбирается в чисто военных вопросах, но используя свидетельства других авторов того же периода, оказалось возможным последовательно реставрировать полную картину военных действий, которая не может быть слишком далека от истины.

Дара

Источники: Procopius, History of the Wars,ed. and trans. H.B. Dewing (Cambridge, Mass.-London 1914–1928) I, xiii; Theophanis Chronographia,ed. C. de Boor, 2 vols. (Leipzig 1883, 1885), 180–181; English translation in: The Chronicle of

Theophanes Confessor,ed. and trans. С. Mango, R. Scott (Oxford 1997), 274–275; The Chronicle of John Malalas. A translation, by E. Jeffreys, M. Jeffreys, R. Scott et al.(Byzantina Australiensia IV, Melbourne 1986) 18.50.

Литература: J.B. Bury, History of the later Roman empirefrom the death of Theodosius I to the death of Justinian, 2 vols. (London 1923/NewYork 1958) II, 82–85; E. Stein, Histoire du Bas-Empire II. de la disparition de l'empire d'Occident à la mort de Justinien (476–365) (Paris-Bruxelles-Amsterdam 1949) (repr. Amsterdam 1968), 288; A.H.M. Jones, The later Roman empire: a social economic and administrative survey, 3 vols, and maps (Oxford 1964) 271.

Тадина

Источники: Procopius, Wars, VIII, XXIX–XXXII.21

Литература: H. Delbruck, History of the art of war, 4 vols., trans. Walter J. Renfroe, Jr. (Lincoln-London 1990) II, The barbarian invasions, 351–61; Bury, History of the later Roman empire II, 261–267; A. Pertusi, Ordinamenti militari, guerre in Occident e e teoria di guerra dei Bizantini (secc. VI–X), in Ordinamenti militari in Occidente nell' alto medioevo (Settimane di studio del Centro Italiano di studi sull'Alto Medioevo, XV, 2. Spoleto 1968), 631–700, at 644–647.

Казилин

Источники: Agathiae Myrinaei Historiarum libri V, ed. R. Keydell (Berlin, 1967) II, 1–14; English translation in: Agathias, History, trans. J.D.C.Frendo (Berlin-New York, 1975)

Литература: Stein, Bas-Empire, II, 605–608; Bury, History of the later Roman empire II, 278–280; Jones, Later Roman empire, 291; Delbrück, The barbarian invasions, 369–374; Pertusi, Ordinamenti militare, 650–652.

J.C. Barrett, A.P Fitzpatrick, L. Macinnes (eds), Barbarians and Romans in north-west Europe (British Archaeological reports, International Series 471. Oxford 1989)

J. Crow, Dara, a late Roman fortress in Mesopotamia // Yayla 4 (1981), 12–20

J. Crow, B. Croke, Procopius and Dara // Journal of Roman Studies 73 (1983), 143–159

K.R. Dixon, P Southern, The late Roman army (London 1996)

M. Dodgeon & S.N.C. Lieu, The Roman eastern frontier and the Persian wars, AD 226–363 (London 1991)

H. Elton, Warfare in Roman Europe, AD 350–425 (Oxford 1996)

PM. Freeman & D.L. Kennedy (eds), The defence of the Roman and Byzantine East (British Archaeological Reports, International Series 297. Oxford 1986)

J.F. Haldon, Warfare, state and society in the Byzantine world 565–1204 (London 1999)

B. Isaac, The limits of empire. The Roman army in the East (Oxford 1990)

A.D. Lee, Information andfrontiers. Roman foreign relations in late Antiquity (Cambridge 1993)

The Oxford Dictionary of Byzantium, ed. A. Kazhdan et al., 3 vols., (New York-Oxford 1991)

R.S.O. Tomlin, The army of the late Empire, inj. Wacher, ed., The Roman world I (London 1987/1990), 107–33

R.S.O. Tomlin, The late Roman empire AD 200–450, in P. Connolly, ed., Greece and Rome at war (London 1981/1989), 249–61

M. Whitby, Procopius' description of Dara, in The defence of the Roman and Byzantine East (Oxford 1986), 737–783

C.R. Whittaker, Frontiers of the Roman empire. A social and economic study (Baltimore-London 1994)

ПОСЛЕ ЮСТИНИАНА

Солахон

Источники: В описании хода сражения при Солахоне у Феофилакта Симокатты отсутствуют некоторые детали, и мне пришлось подключить воображение, чтобы их дополнить, согласовав с известными фактами из других источников о сражениях, происходивших в то же время, на том же участке фронта. См.: Theophylacti Simocattae Historia, ed. С. de Boor (Leipzig, 1887; revised and emended edn. P. Wirth, Stuttgart, 1972), ii, 1–5; English translation in: Theophylact Simocatta, History, trans. M. and M. Whitby (Oxford 1986)

Литература: лучший анализ военных действий на восточном фронте в течение этого периода приводится в L. М. Whitby, The emperor Maurice and his historian: Theophylact Simocatta on Persian and Balkan warfare (Oxford 1988) 280–282, с примечаниями и источниками. См. также: J.B. Bury, History of the Eater Roman Empire from Arcadius to Irene (395 AD to 800 AD), II, 95–107; and M.J. Higgins, The Persian war of the emperor Maurice (582–602) (Washington DC, 1939)

Джабия/Ярмук

Источники: Источники по этому сражению очень многочисленны и запутанны. Ни один из авторов не был современником события, хотя многое из написанного впоследствии и опирается на воспоминания очевидцев. Тем не менее всюду содержатся элементы вымысла в соответствии с идеологическими установками историков. Византийские авторы объясняют разгром своей армии предательством, хитростью мусульман и раздорами в ромейском штабе; восточные христиане видели в имперском поражении божественное наказание за ересь императора Ираклия и ромеев вообще; в то время как многочисленные исламские летописцы заботились о возвышении роли отдельных личностей по династическим или политическим причинам, наряду с подчеркиванием поддержки Аллаха, полученной мусульманами против христиан. Распутать весь этот клубок фактически невозможно, остается только привести несколько различных версий. Вероятно, лучшей попыткой этого подхода является десятитомное издание L. Caetani, Annali dell'islam,10 vols. (Milan, 1905–1926/repr. Hildesheim, 1972). Я пробовал выше воспроизвести наиболее достоверный взгляд на ход битвы, основываясь на общих положениях стратегии и тактики, учитывая как данные источников, так и более поздних исторических трудов.

Самой полезной современной работой по теме, с приложением с полной библиографии, является книга W.E. Kaegi, Jr., Byzantium and the early Islamic conquests (Cambridge, 1992), 112–146. См. также: W. Jandora, The battle of the Yarmuk: a reconstruction // Journal of Asian History 19 (1985)8–21.

E. W. Brooks, The Arabs in Asia Minor (641–750) from Arabic sources // Journal of Hellenic Studies (1898)? 182–208

K.R. Dixon, R Southern, The late Roman army (London 1996)

F. M. Donner, The early Arabic conquests (Princeton 1981)

J.R. Haldon, Administrative continuities and structural transformations in East Roman military organisation c. 580–640, in J.F. Haldon, State, army and society in Byzantium, no. V (Aldershot 1995)

J.F. Haldon, Seventh-century continuities: the Ajnad and the "Thematic Myth", in Averil Cameron (ed.), States, resources and armies: papers of the third workshop on late Antiquity and early Islam (Princeton, 1995), 379–423.

J.F. Haldon, Byzantium in the seventh century: the transformation of a culture (Cambridge 1990/1997)

J.F. Haldon, Warfare, state and society in the Byzantine world 565–1204 (London 1999)

J.D. Howard-Johnston, The two Great Powers in late Antiquity: a comparison, in Cameron (ed.), States, resources and armies, 157–226

P.M. Freeman & D.L. Kennedy (eds), The defence of the Roman and Byzantine East (British Archaeological Reports, International Series, 297. Oxford 1986)

B. Isaac, The limits of empire. The Roman army in the East (Oxford 1990)

C.R. Whittaker, Frontiers of the Roman empire. A social and economic study (Baltimore-London 1994)

БОЛГАРЫ И АРАБЫ

Источники этого периода редко предлагают детальные описания сражений. Созданные по большей части после событий, они оперируют более ранними свидетельствами. Я попытался собрать воедино эти разрозненные фрагменты, но должен был прибегать к собственному толкованию и реконструкции военных действий в той части, где я сталкивался с пробелами в информации и противоречиями. Я основывался на материалах по всему историческому периоду, откапывая все, что можно, о составах и социальных аспектах армий того времени.

Плиска

Источники: Theophanes, Chronographia, 490–491; trans. Mango/Scott, 672f; I. Dujcev, "La chronique byzantine de Гап 811, Travaux et Mémoires 1 (1965) 205–54; text 210–16.

Литература: Bury, Eastern Roman empire, pp. 344–5.

Вершинник

Источники: Theophanes, Chronographia, 500; trans. Mango/ Scott, 684; Scriptor incertus de Leone Armenio, in: Leonis Grammatici Chronographia, ed. I. Bekker (Bonn 1842), 335–362, at 337–338 (new ed. with commentary and translation by Fr. Iadevaia, Scriptor incertus. Testo critico, traduzione e note [Messina 1987]); Theophanes continuatus, 13–15 (in: Theophanes continuatus, Ioannes Caminiata, Symeon Magister, Georgius Monachus continuatus, ed. I. Bekker [Bonn 1825] 1–481).

Литература: Bury, Eastern Roman empire, 350–1, with sources; and for an important modern re-assessment of the sources and the course of the battle; D. Turner, The origins and accession of Leo V (813–820) // Jahrbuch der Osterreichischen Byzantinistik 40 (1990) 171–203, esp. 187–193.

Анзен

Источники: Источники по этому сражению перепутаны, поскольку фрагменты описания этой битвы встречаются в материалах о других сражениях, имевших место как до, так и после события. Мне пришлось собрать все, что относится к 838 г., добавив топографическую и другую информацию из описания военных действий, происходивших в том же районе.

Византийские источники: Leonis Grammatici Chronographia, ed. I. Bekker (Bonn 1842)? 222, 224; Symeonis Magistri ac Logothetae Annates a Leone Armenio ad Nicephoram Phocam, in: Theophanes continuatus, 603–760 at 636–7, 638; losephi Genesii Regum libri quattuor, edd. I. Lesmuller-Werner, I. Thum (Berlin-New York 1978) 48–49; Theophanes continuatus, 127–129.

Арабские и другие восточные источники собраны и систематизированы в A. A. Vasiliev, Byzance et les Arabes I: La dynastie d'Amorium (820–867), ed. fr. H. Gregoire & M. Canard (Brussels 1950/1968) 331–2, 333–4 (Mas'udi); 299–301, 309 (Tabari); 275 (Ya'qubi).

Литература: Bury, Eastern Roman empire, 264–5; and W. Treadgold, The Byzantine revival 780–842 (Stanford 1988) 300–1 and notes.

Мардж аль-Ускуф («Епископский Луг») и Лалакон 863 г.

Источники: Theophanes continuatus, 179–83; Genesius, 94–7; Ioannes Skylitzes, Synopsis Historiarum, ed. J. Thurn (Berlin-New York, 1973), 139. The relevant Arabie sources are in Vasiliev, Byzance et les arabes, 1,277 (Ya'qubi); 325 (Tabari).

Литература: G. Huxley, Michael III and the battle of Bishop's meadow (AD 863), Greek, Roman and Byzantine Studies 16 (1975) 443–450, включая вспомогательную литературу и анализ источников.

Басис Риакс 878 г.

Источники: Theophanes continuatus, 272–274;Genesius, 86–88.

Литература: W.E. Kaegi, Jr., Byzantine military unrest 471–843: an interpretation (Amsterdam 1981)? 281–282

Ахелос 917 г.

Источники: Skylitzes, Synopsis historiarum, 203.81–96 Литература: S. Runciman, A history of the first Bulgarian empire (London 1930), 160–161.

H. Ahrweiler, L'Asie mineure et les invasions arabes, Revue Historique 227 (1962), 1–32

J.F. Haldon, Warfare, state and society in the Byzantine world 565–1204 (London 1999)

J.F. Haldon, State, army and society in Byzantium. Approaches to military, social and administrative history (Aldershot 1995)

J.F. Haldon, Byzantine Praetorians (Bonn-Berlin 1984)

J.M. Hussey, ed. The Cambridge medieval history, IV: The Byzantine Empire, 2 parts, revised ed. (Cambridge 1966); R.-J. Lilie, Die byzantinische Reaktion auf die Ausbreitung der Araber (Miscellanea Byzantina Monacensia, 22. Munich 1976)

D. Obolensky, The Byzantine commonwealth. Eastern Europe 500–1453 (London 1971)

R Stephenson, Byzantium's Balkan frontier. A political study of the northern Balkans, 900–1204 (Cambridge, 2000)

A.A. Vasiliev, Byzance et les Arabes I: La dynastie dAmorium (820–867); II: Les relations politiques de Byzance et des Arabes à l'époque de la dynastie macédonienne (Les empereurs Basile I, Leonle Sage et Constantin VII Porphyrogénète)(867–959), ed. fr. H. Grégoire & M. Canard (Brussels 1950/1968)

M. Whittow, The making of Orthodox Byzantium, 600–1025 (London 1996)

ВОЙНЫ ЭПОХИ ЗАВОЕВАНИЙ

Источники этого периода, особенно «История» Льва Диакона, который является очевидцем некоторых походов Иоанна Цимисхия, обычно изобилуют деталями отдельных сражений и общего хода военных действий. Материалы, приведенные в этой главе, потребовали минимальной обработки с моей стороны. Я просто привел наиболее полные свидетельства эпохи. Лучшие общие суждения о войнах этого периода можно найти в G. Dagron, H. Mihaescu, in: Le traité sur la Guérilla (De velitatione) de l'empereur Nicéphore Phocas(963–969) (Paris 1986) and E. McGeer, Sowing the dragon's teeth. Byzantine warfare in the tenth century (Washington D.C., 1995).

Набег 956 г.

Источники: Mutanabbi, trans. M. Canard, in Vasiliev, Byzance et les arabes.

Литература: J. Howard-Johnston, Byzantine Anzitene, in S. Mitchell, Armies and frontiers in Roman and Byantine Anatolia (British Archaeological Reports, International series 156. Oxford 1983) 239–90, on whose analysis my account is based.

Набеги 950,958,960 гг.

Источники и литература: M. Canard, Histoire de la dynastie des Hamdanides (Paris 1953) 763–768; 795; 801–803; Leonis diaconi Caloensis Historiae libri decern, ed. C.B. Hase (Bonn 1828) § 2, 5 (for the raid of 960).

Притворное отступление 910 г.

Источники: Leo diac, Historia, vi, 109–111

Литература: McGeer, Sowing the dragon's teeth,

Доростол 971 г.

Источники: Leo diac=., Historia, viii, 9–10; ix, 1–8; Ioannes Skylitzes, Synopsis Historiarum, ed. J. Thum (Berlin-New York 1973) 294–309

Литература: S. McGrath, The battles of Dorostolon (971). Rhetoric and reality, in T.S. Miller, & J.S. Nesbitt (eds), Peace and war in Byzantium (Washington DC 1995) 152–64, also with full details of the older literature.

Сражение на реке Сперхион 991 г.

Источники: Skylitzes, 341–342

Битва за Клей донское ущелье 1014 г.

Источники: Skylitzes, 348–349

H. Ahrweiler, L'Asie mineure et les invasions arabes, Revue Historique 227 (1962), 1–32

Campaign Organisation and Tactics: ed. and trans. G.T. Dennis, in: Three Byzantine Military Treatises. Text, transi, and notes (Washington D.C. 1985) 241–335 (text 246–326) Constantine Porphyrogenitus, Three Treatises on Imperial Military Expeditions, ed., English trans, and commentary J.F.Haldon (Vienna 1990)

G.T. Dennis, The Byzantines in battle, in Oikonomides (ed.), Byzantium at war, pp. 165–78

J.F. Haldon, H. Kennedy, The Arab-Byzantine frontier in the eighth and ninth centuries: military organisation and society in the borderlands, ZRVI19 (1980), 79–116

J.F. Haldon, Warfare, state and society in the Byzantine world 565–1204 (London 1999)

E. McGeer, Sowing the dragon's teeth. Byzantine Warfare in the Tenth Century (Washington D.C. 1995)

T.S. Miller, & J.S. Nesbitt (eds), Peace and war in Byzantium (Washington DC 1995)

S. Mitchell, Armies and frontiers in Roman and Byzantine Anatolia (British Archaeological Reports, International series 156. Oxford 1983)

N. Oikonomides, (ed.), To empolemo Byzantio (Byzantium at war) (Athens 1997)

Skirmishing: ed. and trans. G.T. Dennis, in: Three Byzantine Military Treatises, 137–239 (text 144–238) (also ed. with French transi, and extensive, detailed commentary, in G. Dagron, H. Mihaescu, in: Le traité sur la Guérilla (De velitatione) de l'empereur Nicéphore Phocas (963–969) (Paris 1986)

P Stephenson, Byzantium's Balkan frontier. A political study of the northern Balkans, 900–1204 (Cambridge, 2000)

A. Toynbee, Constantine Porphyrogenitus and his world (London 1973)

M. Whittow, The making of Orthodox Byzantium,600–1025 (London 1996)

For analysis of the guerrilla strategy described in detail in the treatise, see G. Dagron, H. Mihaescu, Le traité sur la Guérilla (De velitatione) de l'empereur Nicéphore Phocas (963–969) (Paris 1986), 195–237.

КРАХ И ВОЗРОЖДЕНИЕ

Манзикерт 1071 г.

Источники: Все детали, включенные в мою версию, взяты из различных исторических свидетельств, поскольку источники по этому сражению весьма многочисленны, но часто противоречивы. Грубо говоря, их можно разделить на три основные группы: византийские, восточнохристианские (армянские, древнесирийские и арабские) и исламские (арабские). Кроме того, существует несколько западных источников, самым ценным из которых считается работа Gesta («Деяния») Роберти Вискарди, который был почти современником. Но безусловно наиболее важными и полезными являются свидетельства Михаила Атталиата, присутствовавшего в ближайшем окружении императора и внука генерала Никифора Вриенния, командовавшего левым флангом при Манзикерте, тоже Никифора Вриенния. Все другие источники относятся к более позднему периоду и в некоторых случаях, особенно исламские, переполнены легендами и мифами об Алп Арслане и о событиях до и после битвы: Michaelis Attatiotae Historia, ed. I. Bekker (Bonn 1853), 147–167; Nicéphore Bryennios, Histoire, ed. R Gautier (Brussels 1975), 111–119; исламские и невизантийские источники представлены и прокомментированы в С. Cahen, La campagne de Mantzikert d'après les sources musulmanes, Byzantion 9 (1934), 613–642.

Литература: Превосходное изложение хода военных действий с приложением современной библиографии источников и литературы см. в работах J.-C. Cheynet, Mantzikert: un desastre militaire? // Byzantion 50 (1980) 410–38. и С. Cahen, La campagne de Mantzikert d'après les sources musulmanes //

Byzantion 9 (1934) 613–642. Интересны работы Sp. Vryonis: The decline of medieval Hellenism in Asia Minor and the process of Islamization from the eleventh through the fifteenth century (Berkeley-Los Angeles-London 1971) 96–103 with notes; The Greek and Arabic sources for the battle of Mantzikert, 1071 AD, in Sp. Vryonis, jr., ed., Byzantine Studies. Essays on the Slavic world and the eleventh century (New York 1992) 125–140; и его собственная версия сражения при Манзикерте в сборнике N. Oikonomides (ed.), То empolemo Byzantio (Byzantium at war) (Athens 1997) 225–244. A. Friendly в своей работе The dreadful day: the battle of Manzikert, 1071 (London 1981) ясно излагает ход сражения, но в своем анализе полностью игнорирует источники, должным образом оцененные, и разделяет традиционную точку зрения, что это действительно была военная катастрофа. Более сдержанные комментарии см.: Delbrück, Medieval wafare, 198.

Калавния 1078 г.

Источники: Anna Komnene, Alexiad: text and French translation in: Anne Comnène, Aléxiade, ed. В. Leib, 3 vols. (Paris 1937, 1943, 1945); index, R Gautier (Paris 1976); English translation: The Alexiad of the Princess Anna Comnene, trans. E.RA. Sewter (Harmondsworth 1969), i, 4–6 (Sewter translation, 38–45) Nicephore Bryennios, Histoire, ed. R. Gautier (Brussels 1975)

Литература: N. Tobias, The tactics and strategy of Alexius Comnenus at Calvrytae, 1078 // Byzantine Studies 6 (1979) 193–211

Диррахий 1081 г.

Источники: Anna Comnena, Alexiad, iv, 1–8 (Sewter translation, 135–153); Gesta Roberti Wiscardi, ed. M. Mathieu, La geste de Robert Guiscard (Palermo 1961), 225f

Литература: R. Willoughby, The shock of the new, in History Today, 49/8 (Aug 1999), 37–42. Автор утверждает, что в этом бою впервые после Гастингса вооруженная длинными копьями франко-норманнская тяжелая конница атаковала в сомкнутом строю, хотя это сомнительно. Уже в 1041 г. византийская и норманнская тяжелая конница обрушивалась на сарацинскую кавалерию и пехоту, что было описано очевидцем языком, сходным с тем, на котором писала Анна Комнина. См.: Haldon, Warfare, state and society, 223 и примечания. Специально выведенные породы могучих военных лошадей впервые упоминаются в источниках с XII столетия, и византийские лошади в этот период ничуть не уступали статью норманнским. См. превосходную литературу и анализ по теме в: A. Hyland, The medieval warhorse. From Byzantium to the crusades (Stroud 1994).

Сражение при Землине/Сирмиуме 1161 г.

Источники: Nicetae Choniatae Historia, ed. J.A. Van Dieten, 2 vols. (Berlin-New York 1975); English translation: H.J. Magoulias, О City of Byzantium. The Historia ofNicetas Chômâtes (Wayne State, 1984), 152–7; John Kinnamos, Epitome, ed. A. Meineke (Bonn 1836); English translation in C.M. Brand, The Deeds of John and Manuel Comnenus (New York 1976), 271–3

Литература: E. Magdalino, The empire ofManuellKomnenos, 1143–1180 (Cambridge 1993) 78–81 (general background and context); and Stephenson, Byzantium's Balkan frontier, 239ff.

Мириокефалон 1116 г.

Источники: Choniates, Historia, 176ff; Kinnamos, Epitome,56

Литература: R.-J. Lilie, Die Schlacht von Myriokephalon (1176): Auswirkungen auf das byzantinische Reich im ausgehenden 12. Jahrhunert // Revue des Études Byzantines 35 (1977), 257–275

До сих пор существуют разногласия относительно места битвы. Общепринятое представление о проходе в северозападной части Султан Дага не согласуется со многими данными средневековых источников. Альтернативное местоположение предполагает проход Баджирсакдере Богази, согласующийся с источниками, идущий в восточном направлении от современного Юнуслара, на расстоянии дневного перехода к западу от Конии. См.: M.F. Hendy, Studies in the Byzantine monetary economy, c. 300–1450 (Cambridge 1985) 146–154.

M. Angold, The Byzantine empire 1025–1204. A political history (London 1984)

J. France, The Crusades (London 2000)

S. Franklin, J. Shepard (eds), Byzantine diplomacy (Aldershot 1992)

J.F. Haldon, Warfare, state and society in the Byzantine world 565–1204 (London 1999)

P. Magdalino, The empire of Manuel I Komnenos, 1143–1180. Cambridge 1993)

N. Oikonomides (ed.), To empolemo Byzantio (Byzantium at war) (Athens 1997)

J. Shepard, The uses of the Franks in eleventh-century Byzantium //Anglo-Norman Studies 15 (1993) 275–305

R.C Smail, Crusading warfare, 1097–1193, ed. С Marshall (Cambridge 1995)

P. Stephenson, Byzantium's Balkan frontier. A political study of the northern Balkans, 900–1204 (Cambridge, 2000)

Sp. Vryonis, jr., The decline of medieval Hellenism in Asia Minor and the process of Islamization from the eleventh through the fifteenth century (Berkeley-Los Angeles-London 1971)

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

Анона — военные закупки, освобожденные от налогообложения.

Апотека — государственное хранилище различных товаров и материалов.

Архонты — обладатели имперских титулов; провинциальная элита.

Банда (бандон) — первоначально знамя или вымпел; позже воинская часть, имеющая знамя, численностью 50–400 человек. К X в. бандой назывался также и округ, в котором солдаты были завербованы.

Коматены — солдаты, завербованные в округе Кома в Малой Азии.

Комитаты — солдаты полевых армий IV–VII вв. под командованием магистров милитум.

Cursus publiais — почтовая служба, доставка и станционная служба со сменой лошадей, см. Дромо.

Диоцез — административная единица, состоящая из нескольких провинций; начиная с IV столетия епископальная административная единица церкви.

Диокет — сборщик поземельного налога.

Дромо — греческое название почтовой службы.

Друнгарий — командир нескольких банд одной фемы.

Дукат — воинское соединение под командованием дукса, в поздней Византии и область под его властью.

Дукс (дука) — высокое воинское звание, командующий соединением или начальник гарнизона.

Динат — буквально, «могучий человек», высокое воинское звание или государственный ранг.

Экскубиторор — придворный телохранитель во время царствования императора Льва I. В течение VII в. воин парадного полка. При Константине V в 760 г. экскубиторы становятся боевой гвардейской частью, прекратившей существование в конце XI в.

Федераты — отряды варваров времен IV в., завербованных на ромейскую службу на основе соглашения, разрешавшего им и их семействам переселиться на имперскую территорию и получать доход от занятия земледелием. В течение VI столетия так назывались части неромейских наемников (хотя ромеи имели право в них служить); в VII в. весь корпус федератов был переведен в Малую Азию и влился в фему Анатоликона. Термин «федераты» исчезает с начала XII в.

Геникон — государственное казначейство и главное налоговое ведомство.

Кастрон — крепость, но начиная с VIII в. также и город.

Кастрофилакс — комендант крепости.

Катепан — с VIII по XII в. командир отдельной части, после XIII в. — губернатор области.

Клисура — пограничный отряд.

Комес — командир банды (бандона).

Коммеркиарии — должностные лица, ответственные за государственный контроль над торговлей и сбором налогов.

Лимитанеи — провинциальные гарнизонные отряды в поздней империи.

Магистр милитум — командир отдельного соединения, после 660 г. — стратиг.

Магистр оффициорум — премьер-министр или сановник, наиболее приближенный к императору в поздней империи.

Павликиане — секта в Малой Азии VII–IX вв. В середине IX в. при поддержке халифата боролись с империей в восточной Анатолии. Были побеждены Василием I. Многие из них в разное время переселились во Фракию, где распространяли свое учение.

Преторианская префектура — крупнейшая административная единица империи со времени Константина I, под управлением преторианского префекта (первоначально командующего преторианской гвардией). Каждая префектура была разделена на провинции и имела собственную финансовую, административную и судебную структуру.

Покатеменос — правитель города или комендант крепости во времена Комнина.

Пронойя — военная пенсия; бывала пожизненной и наследственной.

Протонотарий — с 820 г. до середины XI в. главный сборщик налогов фемы.

Рус — одно из названий скандинавских переселенцев на территории, которая впоследствии стала называться Россией. Слово «рус» является, вероятно, шведским, а не славянским, хотя его происхождение еще обсуждается. В Византии этих людей называли варангами, или тавроскифами.

Схолы — в период от правления Константина I до конца V в. — отборные конные части, начиная с V в. — парадные войска. Были переформированы при Константине V и до XI в. составляли центр имперских полевых армий.

Стратея — 1) государственная служба; 2) служба в армии; 3) обязательство по вещевому довольствию.

Стратиг — военачальник; обычно — командующий военным округом или фемы.

Стратиот — солдат; начиная с X в. арендатор земли в обмен на обязательство служить в армии.

Стратиотикон логотесион — финансовый отдел по вербовке солдат и выплате жалования.

Тагмы — (1) созданные Константином V элитные полевые войска, составлявшие до XI столетия центр имперской боевой линии; (2) наемные войска в X–XII вв.

Фемы — с середины VII в. — военные округа, осуществлявшие формирование армий. Во главе фемных армий стояли магистры милитум (см. выше). Греческие названия были получены из более ранних латинских обозначений (таким образом, фема Анатоликона называлась прежде армией магистра милитум на Востоке; Армениакона — армией магистра милитум в Армении; Фракезиона — армия магистра милитум в Фракии и т. д.)

Турма — часть фемной армии; административно-территориальная единица в пределах фемы.

Турмарх — командир турмы.

Цаконы — легкая пехота из южного Пелопоннеса.

Варанги — наемные войска, созданные в царствование Василия II из славян и скандинавов.

Иллюстрации

Content

Джон Хэлдон
История Византии

ОТ АВТОРА

ПРОБЛЕМЫ ТРАНСЛИТЕРАЦИИ

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I. ПОСЛЕДНЕЕ ГОСУДАРСТВО АНТИЧНОСТИ

ПРЕОБРАЗОВАНИЕ РИМСКОГО МИРА (ОК. 300–741 гг.)

КОНЕЦ РИМСКИХ ПОРЯДКОВ

СТАНОВЛЕНИЕ ВИЗАНТИИ ОТ ЮСТИНИАНА ДО ЛЬВА III (527–741)

СРЕДНЕВЕКОВОЕ ГОСУДАРСТВО (ОК. 741–1453 ГГ.)

РАСЦВЕТ ВИЗАНТИИ: ОТ КОНСТАНТИНА V ДО ВАСИЛИЯ II

ЧАСТЬ II. ВИЗАНТИЙСКИЙ МИР

НАРОДЫ И ЗЕМЛИ ВИЗАНТИИ

ОБЗОР СОСТОЯНИЯ В ПОЗДНЕРИМСКОЕ ВРЕМЯ

КОММУНИКАЦИИ

НАРОДЫ И ЯЗЫКИ

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ И ПРОМЫШЛЕННЫЕ РЕСУРСЫ

ВИЗАНТИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО

РЕСУРСЫ И СНАБЖЕНИЕ ИМИ

ПРАВИТЕЛЬСТВО И АДМИНИСТРАЦИЯ

НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ: ПОТРЕБНОСТЬ, СБОР И УЧЕТ

АРМИЯ И ФЛОТ: СТРУКТУРА И РЕСУРСЫ

ЖИЗНЬ ГОРОДА И ДЕРЕВНИ

РИМСКИЙ ГОРОД И ЕГО РАЙОН

РАЗВИТИЕ ГОРОДА ОТ ПОЛИСА К КАСТРОНУ

СЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО

ТОРГОВЛЯ, ГОРОДА И СВЯЗЬ С ВНЕШНИМ МИРОМ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

ПОЗДНЕРИМСКОЕ СЕНАТСКОЕ СОСЛОВИЕ

НОВЫЕ ПОРЯДКИ

ГРУППЫ И КЛАНЫ СРЕДНЕВИЗАНТИЙСКОЙ ЭЛИТЫ

АРИСТОКРАТЫ И АРХОНТЫ

ЧИНОВНИКИ И АДМИНИСТРАЦИЯ

ЦЕРКОВЬ, ВЕРА, ГОСУДАРСТВО

РАЗВИТИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ЦЕРКВИ (IV–VII СТОЛЕТИЯ)

ЦЕРКОВНАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ

ИМПЕРАТОР И ПАТРИАРХ — ВЛАСТЬ ДУХОВНАЯ И СВЕТСКАЯ

МОНАШЕСТВО — ПУСТЫННИКИ В ГОРОДЕ

ВЫЗОВ ЗАПАДА

ВЛАСТЬ, ИСКУССТВО И ТРАДИЦИИ

СТРУКТУРА ВЛАСТИ

ОСНОВЫ ТВОРЧЕСТВА

ПОСЛЕДНЕЕ АНТИЧНОЕ ОБЩЕСТВО

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

ПРИЛОЖЕНИЕ 1 Императоры Восточной Римской империи

ПРИЛОЖЕНИЕ 2 Хронология

Джон Хэлдон
Византийские войны

К ЧИТАТЕЛЯМ

ГЕОГРАФИЯ ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

ВОЙНЫ ЮСТИНИАНА

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ МЕРЫ

ТАКТИКА

ТАКТИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ

СРАЖЕНИЕ ПРИ ДАРЕ

ОТВОЕВАНИЕ ИТАЛИИ

СРАЖЕНИЕ ПРИ ТАДИНЕ (БУСТЕ ГАЛОРУМ) 551–552 ГГ

СРАЖЕНИЕ НА РЕКЕ КАЗИЛИНЕ (ВОЛТУРНЕ) В 554 Г

ПОСЛЕ ЮСТИНИАНА: КОНЕЦ VI И VII СТОЛЕТИЙ. УСИЛЕНИЕ ИСЛАМА

РАЗВИТИЕ ТАКТИЧЕСКОГО И СТРАТЕГИЧЕСКОГО ИСКУССТВА

ОСАДНЫЕ ВОЙНЫ В ВИЗАНТИЙСКИЙ ПЕРИОД

ВОЙНЫ НА ВОСТОКЕ

СРАЖЕНИЕ ПРИ СОЛАХОНЕ В 586 Г

ИСЛАМСКИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

СРАЖЕНИЕ ПРИ ДЖАБИЯ-ГАБИТА И НА РЕКЕ ЯРМУК В 636 Г

ИТОГИ: СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ СТРАТЕГИИ

БОЛГАРЫ И АРАБЫ: VIII И IX СТОЛЕТИЯ

СТРАТЕГИЯ

ТАКТИКА И ТАКТИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ

ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ НА МАРШЕ

СРАЖЕНИЕ ПРИ ПЛИСКЕ, 811 Г

СРАЖЕНИЕ ПРИ ВЕРШИНИКЕ, 813 Г

СРАЖЕНИЕ ПРИ АНЗЕНЕ (ВОЗЛЕ ДОЗИМОНА), 838 Г

БИТВЫ КОНЦА IX СТОЛЕТИЯ: СРАЖЕНИЯ ЗА «ЕПИСКОПСКИЙ ЛУГ» (863) И ЗА БАСИС РИАКС (878)

СРАЖЕНИЕ ПРИ АХЕЛОСЕ, 917 Г

ВОЙНЫ ЭПОХИ ЗАВОЕВАНИЙ

РЕЙДЫ И НАБЕГИ

НАБЕГ САИФА АД-ДУЛАХА В 956 Г

НАСТУПАТЕЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ И СМЕНА ТАКТИКИ

ПРИТВОРНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ В 970 Г

СРАЖЕНИЯ ПРИ ДОРОСТОЛЕ, 971 Г

ВОЙНЫ ВАСИЛИЯ II

КРАХ И ВОЗРОЖДЕНИЕ: XI И XII СТОЛЕТИЯ

СТРАТЕГИЯ

ТАКТИКА И ТАКТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

МАНЗИКЕРТ, 1071 Г

СРАЖЕНИЕ ПРИ КАЛАВРИИ, 1078 Г

ДИРРАХИЙ, 1081 Г

ВОЗРОЖДЕНИЕ ПРИ КОМНИНЕ

СРАЖЕНИЕ ПРИ ЗЕМЛИНЕ/СИРМИУМЕ, 1167 Г

СРАЖЕНИЕ ПРИ МИРИОКЕФАЛОНЕ, 1176 Г

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

ГЕОГРАФИЯ ТЕАТРА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

ВОЙНЫ ЮСТИНИАНА

ПОСЛЕ ЮСТИНИАНА

БОЛГАРЫ И АРАБЫ

ВОЙНЫ ЭПОХИ ЗАВОЕВАНИЙ

КРАХ И ВОЗРОЖДЕНИЕ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

Иллюстрации