Чунихин Владимир Михайлович

ТАЙНА 21 ИЮНЯ 1941 ГОДА

1. Зачем Сталину была нужна власть?

Итак. Зачем Сталину была нужна власть?

Вопрос этот кажется риторическим. Ну, зачем вообще нужна власть человеку? Зачем люди рвутся во власть, и чем выше — тем лучше?

Всё и всем об этом давно известно. Чтобы покомандовать, конечно. Или обогатиться, что не отменяет первого. За привилегиями. Чтобы повысить свою самооценку и свою значимость в глазах окружающих. Чтобы женщины искали общения. Чтобы детей потом пристроить, когда вырастут, на хорошее место.

Чтобы боялись, наконец.

Вот и про Сталина известно — ради своей власти загрыз насмерть уйму народу.

Известно также, что власть он использовал для этого же самого. Для массового убийства невиновных. Потребность у него была такая.

Что здесь непонятного?

Власть Сталину была нужна для власти.

Так нас учили, по крайней мере. Учили, надо это признать, неустанно, не жалея ни времени, ни сил. Ни средств, само собой, но не будем считать деньги в чужих карманах.

Поэтому, для примерных учеников и отличников эта работа не предназначается, и они спокойно могут закрыть её на этих словах.

Предназначена она для тех, кого тоже учили, как и всех других, но лучшими учениками они, тем не менее, не стали.

Итак.

Для того, чтобы ответить на заданный вопрос, я предлагаю поговорить на тему, бесконечно далёкую, кажется. На первый взгляд.

Давайте посмотрим на то, каким образом Сталин принимал обычно решения. Посмотрим на его манеру решать вопросы, требующие его внимания.

Общеизвестно, что Сталин был человеком, абсолютно не терпевшим чужого мнения, всегда имевшим безапелляционное суждение по любым вопросам, обычно безграмотное и неправильное. Но мнение это его окружение, а по цепочке ниже — и вся страна, должны и вынуждены были исполнять.

Иными словами, человек любил покомандовать, что и вылилось для страны горькими слезами.

Общеизвестно также, что для того, чтобы уцелеть, людям поневоле необходимо было всячески подлаживаться под это его мнение и поддакивать кровавому чудовищу.

Иначе их ждала неминуемая смерть.

Видел я недавно по телевизору примечательную сценку. Перебираю себе каналы, как обычно ничего интересного нет, и вдруг — стоп. Художественный фильм (или сериал). Игровая сценка, одним словом. По первым же репликам понял, что речь идёт про 22 июня 1941 года.

Кабинет Сталина. За длинным столом сидят понурившиеся генералы, за их спинами ходит Сталин, ругательски их ругая. Встаёт Тимошенко, пытается что-то сказать, он его прерывает ругательствами. Встаёт Жуков, Сталин тоже не даёт ему сказать ни слова. Потом пытается встать маршал Шапошников. Сталин ему: «Ты вообще сиди. Что ты, козёл, вообще можешь сказать?»

Такая вот сценка.

Я тогда выключил и до сих пор не знаю даже, как называлось это творение. О чём не жалею, как ни стыдно в этом признаться.

Или вот, неплохой когда-то был снят фильм о Королёве, в советские ещё времена. «Укрощение огня», если кто помнит.

Там тоже была примечательная сценка. Совещание в кабинете Сталина. Естественно, вещает там один Сталин, ругая, опять же, конструкторов ракетной техники. Встаёт Кирилл Лавров, играющий главного героя

— «Товарищ Сталин, разрешите сказать…» — тот в ответ:

— «Что вы можете мне сказать? Я вашу позицию знаю…»

— «Товарищ Сталин, раньше у нас никто управляемыми ракетами не занимался…» — Сталин снова перебивает:

— «Я знаю, кто у нас чем занимался…» — Главный герой:

— «Товарищ Сталин, если можно, не сбивайте меня, я волнуюсь…» — Сталин:

— «Хорошо…» — Тихо так, с угрозой. — «Я памалчу…»

Я привёл только два примера. Думаю, что каждый из читателей обязательно сталкивался с какими-то другими сценами, подтверждающими и художественно восстанавливающими эту самую историческую правду.

Я прошу только обратить при этом внимание на одно обстоятельство. Вся эта историческая правда (припомните повнимательнее) обычно имеет отношение либо к художественной литературе, либо к художественному кинематографу.

Кто у нас что-то знает о нашей недавней истории по документам, мемуарам, исследованиям?

Думаю, таких людей наберётся не очень много.

Отрадно, конечно, что сейчас интерес у народа постоянно растёт. И сильно растёт. Но всё равно, капля это в море.

Обычное же человечество черпает свои знания из других средств. Массовой, так сказать, информации. Информации, которую кто-то несёт в эти самые массы.

Раньше одни несли, теперь другие, но в одну и ту же дуду, как говорится.

И возникло у меня такое вот желание.

А давайте послушаем людей, лично общавшихся со Сталиным.

* * *

Начать предлагаю вот с чего.

Наиболее известны по этому поводу, конечно, слова маршала Жукова из его «Воспоминаний и размышлений». Знаменитые слова.

…Кстати сказать, как я убедился во время войны, И. В. Сталин вовсе не был таким человеком, перед которым нельзя было ставить острые вопросы и с которым нельзя было бы спорить и даже твердо отстаивать свою точку зрения.

Если кто-либо утверждает обратное, прямо скажу — их утверждения не верны.

Забегая вперед, хочу сказать, что мне во время войны приходилось остро возражать против указаний И.В.Сталина по стратегии операций и по проблеме обороны страны в целом, и нередко мои суждения принимались…

Я лично обычно с осторожностью отношусь к высказываниям прославленного полководца. Поскольку встречается у него в воспоминаниях такое, что не очень соответствовало на самом деле действительности.

Но обратить надо внимание на такое обстоятельство. Там, где маршал бывал не очень правдив, обычно затрагивался вопрос, прямо связанный с его репутацией. Отсюда и его «неточности», как мне кажется. Во всём же остальном полководец явно старался поддерживать солидный уровень и поэтому не очень фантазировал. Ну, кроме вопросов политических, конечно. Вроде желания посоветоваться с полковником Брежневым, например.

В данном же случае, Жукову нет необходимости вводить читателя в заблуждение, поскольку здесь ему не надо вуалировать свои ошибки и просчёты.

Может, однако, возникнуть закономерный вопрос.

Это что же получается? Когда тебе выгодно не верить, ты ему не веришь, а когда выгодно верить — веришь?

Предлагаю поэтому поступить таким образом.

А мы с вами не будем ему верить на слово. Мы это его утверждение проверим.

В данном случае, слова эти подтверждаются, по крайней мере, одним сторонним свидетелем. Я имею в виду маршала Рокоссовского и знаменитый эпизод обороны Москвы, описанный им. Его, кстати, в мемуарах Жукова нет, как это ни странно. Или не странно?

Впрочем, судите сами.

…На клинском направлении быстро сосредоточивались вражеские войска. Угроза с севера все усиливалась. Нажим на наше левое крыло, где были пущены в дело все наши резервы, не прекращался. Все это заставило думать о мерах, которые бы улучшили положение наших войск и позволили затормозить продвижение противника.

К этому времени бои в центре и на левом крыле шли в 10–12 километрах западнее Истринского водохранилища.

Само водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляли прекрасный рубеж, заняв который заблаговременно, можно было, по моему мнению, организовать прочную оборону, притом небольшими силами. Тогда некоторое количество войск мы вывели бы во второй эшелон, создав этим глубину обороны, а значительную часть перебросили бы на клинское направление.

Всесторонне все продумав и тщательно обсудив со своими помощниками, я доложил наш замысел командующему фронтом и просил его разрешить отвести войска на истринский рубеж, не дожидаясь, пока противник силою отбросит туда обороняющихся и на их плечах форсирует реку и водохранилище.

Ко всему сказанному выше в пользу такого решения надо добавить и то, что войска армии понесли большие потери и в людях и в технике. Я не говорю уже о смертельной усталости всех, кто оставался в строю. Сами руководители буквально валились с ног. Поспать иногда удавалось накоротке в машине при переездах с одного участка на другой.

Командующий фронтом не принял во внимание моей просьбы и приказал стоять насмерть, не отходя ни на шаг.

На войне возникают ситуации, когда решение стоять насмерть является единственно возможным. Оно безусловно оправданно, если этим достигается важная цель — спасение от гибели большинства или же создаются предпосылки для изменения трудного положения и обеспечивается общий успех, во имя которого погибнут те, кто должен с самоотверженностью солдата отдать свою жизнь. Но в данном случае позади 16-й армии не было каких-либо войск, и если бы обороняющиеся части погибли, путь на Москву был бы открыт, чего противник все время и добивался.

Я считал вопрос об отходе на истринский рубеж чрезвычайно важным. Мой долг командира и коммуниста не позволил безропотно согласиться с решением командующего фронтом, и я обратился к начальнику Генерального штаба маршалу Б.М.Шапошникову. В телеграмме ему мы обстоятельно мотивировали свое предложение. Спустя несколько часов получили ответ. В нем было сказано, что предложение наше правильное и что он, как начальник Генштаба, его санкционирует.

Зная Бориса Михайловича еще по службе в мирное время, я был уверен, что этот ответ безусловно согласован с Верховным Главнокомандующим. Во всяком случае, он ему известен.

Мы немедленно подготовили распоряжение войскам об отводе ночью главных сил на рубеж Истринского водохранилища. На прежних позициях оставлялись усиленные отряды, которые должны были отходить только под давлением противника.

Распоряжение было разослано в части с офицерами связи.

Настроение у нас поднялось. Теперь, думали мы, на истринском рубеже немцы сломают себе зубы. Их основная сила — танки упрутся в непреодолимую преграду, а моторизованные соединения не смогут использовать свою подвижность.

Радость, однако, была недолгой. Не успели еще все наши войска получить распоряжение об отходе, как последовала короткая, но грозная телеграмма от Жукова. Приведу ее дословно:

«Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

Что поделаешь — приказ есть приказ, и мы, как солдаты, подчинились. В результате же произошли неприятности. Как мы и предвидели, противник, продолжая теснить наши части на левом крыле, отбросил их на восток, форсировал с ходу Истру и захватил на ее восточном берегу плацдармы…

К.К.Рокоссовский. «Солдатский долг».

Вы поняли, что тогда произошло? Генерал армии Жуков посмел отменить решение Генштаба, санкционированное (Рокоссовский в этом, конечно же, прав) самим Сталиным.

И Сталин молча с этим согласился.

Мог ли Жуков не задуматься над тем, кто стоит, в данном случае, за спиной Шапошникова? Сам же был недавно начальником Генштаба и не мог не знать, как решаются обычно такие вопросы. Даже когда Сталин не был ещё Верховным Главнокомандующим. Тем более, сейчас, после того, когда он им стал.

Знал, конечно. И думал, конечно.

Но поступил именно так.

Поступок, однако.

Теперь давайте попробуем ответить на вопрос.

Кем же тогда считал Сталина Жуков?

Странный вопрос, ответите вы. И будете правы. В своих воспоминаниях Жуков много писал о Сталине и всё вроде бы там о нём сказал.

Или не всё?

Вот этот эпизод, как мне кажется, и даёт как раз основания для дальнейших размышлений на эту тему.

Давайте не будем трогать дешёвые оценки этого эпизода, вроде таких — «поставил на место самого Сталина».

Заглянем поглубже.

Принимая своё решение, Жуков, конечно, не мог не понимать, чем рискует. Потому что, рисковал он, как это совершенно ясно, ни много, ни мало — головой. И дело, конечно, было совсем не в том, прав он или неправ. Потому что, прав он или неправ, но амбиции Сталина и его общеизвестная мстительность должны были неизбежно Жукова уничтожить. Пусть не сейчас, не в это мгновение, но обязательно уничтожить.

Да, в такой острейший момент поменять командующего фронтом на другого — значит, наверняка проиграть сражение. Да, Жуков понимал, что немедленно его не снимут, что сейчас он нужен. Но после битвы? Ведь припомнит же ему кровавый маньяк…

Тогда, получается, что генерал Жуков сознательно жертвовал в этот момент своей жизнью? Обрекая себя на неизбежную гибель?

Хм. Давайте оставим красивые слова для… ну, скажем, правых (и левых) защитников, они их очень любят.

Десять километров, в данном случае, дела не решали. Смолчал бы Жуков, не упорствовал в своей (конечно же) ошибке, было бы только лучше.

Не смолчал, ошибка состоялась и всё равно оборона не развалилась. Понесли лишние потери, конечно, но на исход сражения эти километры не повлияли.

Тогда зачем надо было рисковать своей жизнью?

Да, он мог поплатиться ей, если бы немцы взяли Москву. Мог, впрочем, и не поплатиться — ведь отдали же генералы Киев без сталинского возмездия за это?

Тем не менее, реальная опасность собственной гибели, в случае сдачи Москвы, для Жукова не была невероятной.

Но рисковать жизнью в ДАННОМ случае? По такому, в общем-то «десятикилометровому» поводу?

Вот и получается, что вопрос о том, кем был в глазах Жукова Сталин, вовсе не является праздным. Потому что всё, что мы знаем о Сталине из его воспоминаний (и бесчисленной другой литературы), делает эпизод, рассказанный Рокоссовским, по меньшей мере, странным.

По-моему, придётся нам с вами неизбежно допустить, что в данном случае Жуков не считал, что, поступая таким образом, рискует своей жизнью. И вызвать сталинское неудовольствие не рисковал тоже.

Тогда кем же он считал Сталина? На самом деле? В самой глубине души, куда никого не допускал?

Ведь со Сталиным он до того момента неоднократно встречался лично, докладывал ему, обсуждал с ним какие-то вопросы. Иными словами, неизбежно должен был составить о нём какое-то своё мнение, не предъявляемое широкой публике.

Так вот. Получается, что Жуков, идя на этот шаг, совершенно определённо считал Сталина, в первую и самую главную очередь, человеком дела.

Нет? Не согласны?

Но ведь на самом-то деле Сталин с Жуковым тогда согласился. Молча, но согласился.

Потому что решение Жукова, да, было неправильным. Но неправильным здесь было бы и другое — не один, а два или даже три командующих фронтом, командующих войсками через голову друг друга.

Это было бы вообще гибелью всей обороны.

Иными словами, решение Жукова, к которому, как он, видимо, надеялся, отнесутся с позиции дела, а не амбиций, и было воспринято именно с позиции дела, а не амбиций.

Получается, так.

Делаем вывод. Небольшой такой и пока промежуточный.

Жуков сообщает в своих мемуарах (и это подтверждается Рокоссовским), что со Сталиным можно было спорить. Даже остро спорить.

И, в данном случае, говорит чистую правду.

Но Жукову-то легко говорить, вон он какой высокий генерал и даже маршал.

Может быть, Сталин дозволял подобные вольности далеко не каждому?

Избранным, так сказать?

А если избранным, то по каким критериям полагал их избранность? По преданности лично ему? По должности, чину или рангу? Или ещё по каким-то?

Ну что же. Вопрос правомерный. Потому что бывали (и бывают) и такие правители в истории. Если кого и слушали, то узкий круг приближённых. Куда таковых отбирали сами.

Вот и давайте посмотрим.

* * *

Надо сказать, что имеется здесь весьма ценный свидетель.

Но сначала — небольшая предыстория.

В начале 60-х годов Константин Симонов задумал написать книгу под условным наименованием «Сталин и война». Собирая для неё материалы, он подолгу беседовал со многими советскими полководцами самого высокого уровня. Записывал, естественно, эти разговоры. И подходил к этому процессу, конечно же, со всей ответственностью. Потому что, если бы в книгу попали искажённые в каких-то местах воспоминания или мнения Жукова, Василевского или Конева, например, стоило бы это писателю его доброго имени.

Необходимо при этом отметить, что то время, когда собирал он свои материалы, не располагало, конечно, к каким-бы то ни было хвалебностям в адрес Сталина. Тогда, наоборот, наш высший генералитет наперебой соревновался в совершенно иной тональности своих высказываний.

И сам Симонов… У него тогда было сложное положение. Бывший любимец Сталина, бывший убеждённый сталинист, стал к тому времени таким же убеждённым антисталинистом. Но вот власть предержащие того времени всё равно его стойко не любили, подозревая неискренность его раскаяния. Симонов позднее писал, что сам Хрущёв упорно считал его сталинистом, до самого выхода в свет «Живых и мёртвых». Только после этого, вроде бы, оттаял.

Так что, можно, конечно, предположить — какую именно хотел написать он тогда книгу.

Другое дело, что книга эта всё-таки не была им написана. По причинам в данном случае не интересным.

Но материалы, которые он тогда собирал, пригодились для другой, его последней книги. Уже в самом конце восьмидесятых годов она вышла под названием «Глазами человека моего поколения». Состоит она из двух частей. В первой — его собственные воспоминания о том времени. А вот во вторую часть и вошли как раз те самые записи его бесед с советскими полководцами. Датированы они 1962 годом.

На мой взгляд, наиболее интересны там для данной темы воспоминания адмирала Исакова.

Я снова вынужден остановиться для пояснения. Поскольку не уверен, что имя это может быть знакомо широкому кругу современных молодых людей.

В советское время существовало такое военно-морское звание — «Адмирал флота Советского Союза». Соответствовало оно «Маршалу Советского Союза». За всю советскую историю это звание носили всего лишь три человека — Народный комиссар Военно-морского флота СССР, впоследствии главнокомандующий ВМС Николай Герасимович Кузнецов (правда, дважды из него разжалованный), главком ВМС брежневской эпохи С.Г. Горшков и третий — это как раз И.С. Исаков.

Иван Степанович Исаков всю войну и после нее по своей должности (начальник Главного штаба Военно-Морского Флота), видел Сталина, что называется, вблизи.

Более того, знал он Сталина длительное время, намного дольше даже и Жукова, еще с 30-х годов. С самого аж 1933 года, когда Исаков возглавлял экспедицию по переводу кораблей с Балтийского на Белое море по Беломорско-Балтийскому каналу. Тогда же и приметил его Сталин. Впоследствии поручал ему самые трудные и ответственные задания. Высоко ценил его ум и порядочность, как это можно понять из известных мне о нём случаях.

Во время войны адмирал был тяжело ранен, потерял ногу. Но остался в строю.

Впрочем, дальше не буду, кому интересно, найдёт о нём намного больше.

Для нас же важно то, что свидетель это для нас поистине бесценный. Тем более, что, как мы сейчас увидим, на вопрос, который мы с вами сейчас обсуждаем, он обратил в своё время специальное внимание.

Итак, Константин Симонов. «Глазами человека моего поколения».

Из беседы с Адмиралом флота Советского Союза И.С. Исаковым.

«…Надо сказать, что он (Сталин — В.Ч.) вел заседания по принципу классических военных советов…»

Примечание. Принцип общеизвестный. Но для тех, кто не знает, поясню. Согласно ему, все присутствующие высказываются по старшинству, начиная с младших по должности. Последними высказываются самые высокие чины.

С тем, чтобы на подчиненных не давило мнение начальников. Или, если угодно, чтобы лишить подчиненных возможности спрятаться за начальственным мнением.

Придумано это не Сталиным. Если не ошибаюсь, это было введено в прусской штабной практике еще в 18-м веке. Потом переняли в других европейских армиях.

По такому принципу, например, вел Кутузов своё знаменитое совещание в Филях.

Снова адмирал Исаков:

…Очень внимательно, неторопливо, не прерывая, не сбивая, выслушивая всех. Причем старался дать слово примерно в порядке старшинства, так, чтобы высказанное предыдущим не сдерживало последующего… И только в конце, выловив все существенное из того, что говорилось, отметя крайности, взяв полезное из разных точек зрения, делал резюме, подводил итоги… Так было в тех случаях, когда он не становился на совершенно определенную точку зрения с самого начала. Ну, речь идет, в данном случае, разумеется, о вопросах военных, технических и военных, а не общеполитических. На них я, к сожалению, не присутствовал.

Когда же у него было ощущение предварительное, что вопрос в генеральном направлении нужно решить таким, а не иным способом, — это называлось «подготовить вопрос», так, кстати, и до сих пор называется, — он вызывал двух — трех человек и рекомендовал им выступить в определенном направлении. И людям, которые уже не по первому разу присутствовали на таких заседаниях, было по выступлениям этих людей ясно, куда клонится дело.

Но и при таких обсуждениях, тем не менее, он не торопился, не обрывал и не мешал высказать иные точки зрения, которые иногда какими-то своими частностями, сторонами попадали в орбиту его зрения и входили в последующие его резюме и выработанные на их основе резолюции. то есть учитывались тоже, несмотря на предрешенность, — в какой-то мере, конечно…

Давайте немного порассуждаем.

«Подготовка вопроса».

Манипулирование? Конечно.

Однако в данном случае меня занимает другое: зачем ему вообще было кого-то просить, убеждать?

Приказал — и все.

Вместо этого мы видим нечто иное.

Здесь он, пусть и используя бюрократические приемы, старается убедить присутствующих на совещании. Давит через других, но старается убедить.

Ну, если не убедить, то продавить свое мнение.

А зачем ему убеждать? Или давить через кого-то третьего?

Получается (очень это непривычно после всего наговоренного о нём), но получается, что ему было нужно большинство. Чтобы комиссия, состоящая, заметим, из подчиненных Сталину людей, проголосовала так, как он, Сталин, считает нужным.

Отвлекаясь на секунду.

Что, в демократически устроенных обществах коллегиальные решения исключают лоббирование чьих-то интересов? Закулисное воздействие на нужных людей?

При этом, обратите внимание, стоило Сталину начать обсуждение первым, высказать свою точку зрения раньше других, ясно, что нужное Сталину решение было бы моментально принято без каких либо дополнительных усилий, вроде «подготовки вопроса».

Вот это последнее соображение кажется мне очень важным.

То, что, при обсуждении Сталин не выпячивал собственное мнение, озвучивая его последним из выступавших.

Более того.

Вместо этого он, наоборот, старался в ходе обсуждения прятать это свое мнение, чтобы оно не повлияло на обсуждение. Вот как это выглядело.

Снова из воспоминаний адмирала Исакова.

…Трудно сказать, был ли он сдержан вообще, очевидно, нет. Но личину эту он давно одел на себя. Как шкуру, к которой привык до такой степени, что она стала его второй натурой. Это была не просто сдержанность, это была манера. Повадка, настолько тщательно разработанная, что она уже не воспринималась как манера. Ни одного лишнего жеста. Ни одного лишнего слова. Манера, выработанная настолько, что она воспринималась как естественная. Но на самом деле в ней был расчет на то, чтобы не показать никому, что он думает, не дать угадать своих мыслей, не дать никому составить заранее представление о том, что он может сказать и как он может решить. Это с одной стороны. С другой, медлительность, паузы были связаны с желанием не сказать ничего такого, что придется брать обратно, не сказать ничего сгоряча, успеть взвесить каждое свое слово…

Хм. Безапелляционный диктатор, не желающий сказать что-то, что придётся потом брать обратно.

Есть здесь какая-то неправильность, не находите?

И далее — снова важно.

… Когда он говорил, он умел превосходно прятать себя и свое мнение. Я уже вам говорил об этом (напомню, что адмирал Исаков обращается к К.Симонову — В.Ч.), но хочу повторить: мимика его была чрезвычайно бедной, скупой; он не делал подчеркнуто непроницаемого выражения лица, но лицо его было спокойно. А кроме того, он любил ходить так, чтобы присутствующие не видели его лица, и так как он сам выбирал эти моменты, то это тоже помогало ему скрывать свои чувства и мысли. По его лицу невозможно или почти невозможно было угадать направление его мыслей. И в этом был смысл, потому что охотников угадывать его мысли было много, он знал это, знал и меру своего авторитета, а также и меру того подхалимажа, на который способны люди, старающиеся ему поддакнуть.

Поэтому он был осторожен, особенно тогда, когда речь шла о вопросе, который был ему относительно мало знаком, и он хотел узнать в подробности чужие мнения. Он даже провоцировал столкновения мнений, спрашивал: «А что скажет такой-то?.. А что скажет такой-то?..» Выслушивая людей и выслушивая разные мнения, он, видимо, проверял себя и корректировал. В иных случаях искал опору для своего предвзятого мнения, искал мнения, подтверждающие его правоту, и если находил достаточную опору, то в конце высказывал свое мнение с известными коррективами, родившимися в ходе обсуждения.

Иногда, думаю, когда он сталкивался с суждениями, которые опровергали его собственное первоначальное мнение и заставляли изменить его, он сворачивал разговор, откладывал его, давая себе возможность обдумать сложившуюся ситуацию… (выделено мной — В.Ч.).

А вот как писал маршал артиллерии Н.Д.Яковлев, всю войну работавший начальником Главного Артиллерийского Управления РККА.

…За время войны мною было хорошо усвоено: все, что решил Верховный, никто уже изменить не сможет. Это — закон! Но сказанное совершенно не значит, что со Сталиным нельзя было спорить. Напротив, он обладал завидным терпением, соглашался с разумными доводами. Но это — в стадии обсуждения того или иного вопроса. А когда же по нему уже принималось решение, никакие изменения не допускались…

Отметим слова о завидном терпении, с которым Сталин слушал чужие мнения. Совпадавшие или не совпадавшие с его собственным.

Обратим внимание на то, что, как и адмирал Исаков, маршал Яковлев многократно (в силу занимаемой должности) имел возможность наблюдать сказанное им ЛИЧНО. А не с чьих-то слов.

Отметим также, что слова маршала Яковлева подтверждают сказанное адмиралом Исаковым. Практически дословно подтверждают.

Вот слова маршала Василевского (предлагаю особо обратить внимание на манеру принятия решения):

…И. В. Сталин обладал не только огромным природным умом, но и удивительно большими познаниями. Его способность аналитически мыслить приходилось наблюдать во время заседаний Политбюро ЦК партии, Государственного Комитета Обороны и при постоянной работе в Ставке. Он неторопливо, чуть сутулясь, прохаживается, внимательно слушает выступающих, иногда задает вопросы, подает реплики. А когда кончится обсуждение, четко сформулирует выводы, подведет итог. Его заключения являлись немногословными, но глубокими по содержанию и, как правило, ложились в основу постановлений ЦК партии или ГКО, а также директив или приказов Верховного Главнокомандующего…

Еще один: «…внимательно слушает выступающих…».

Дальше.

Из воспоминания авиаконструктора Александра Сергеевича Яковлева, также долго работавшего со Сталиным.

…Обычно во время совещаний, бесед Сталин мягко прохаживался вдоль кабинета. Походит из конца в конец, слушая высказывания, а потом присядет на диван. Присядет на самый краешек дивана, покурит и опять принимается ходить. Слушая собеседника, редко перебивал, давал высказаться…

…Сталин не терпел верхоглядства и был безжалостен к тем, кто при обсуждении вопроса выступал, не зная дела. Выступать легкомысленно в его присутствии отбивал охоту раз и навсегда…

Замечание.

Может быть, мнение о сталинской нетерпимости к чужому мнению появилось отсюда? От тех, кому Сталин «отбивал охоту»?

Они ведь тоже люди. Знали они дело или не знали, но им же тоже хотелось выглядеть правыми. А тут ещё и удобный момент. Пятидесятые годы, когда их уверения в собственной правоте ещё и поощрялись. С самого высокого верха.

И еще, обратите внимание на слова«…редко перебивал, давал высказываться…».

И этот туда же. Третий уже. Прямо-таки какой-то заговор сталинистов, не иначе.

Снова А.С.Яковлев:

…Впечатление о Сталине таково, что он никогда и никуда не торопился, все делал не спеша. Вместе с тем по обсуждавшимся у него вопросам решения принимались немедленно, как говорится, не сходя с места, однако лишь после всестороннего обсуждения и обязательно с участием специалистов, мнение которых всегда выслушивалось внимательно и часто бывало решающим, даже если вначале и расходилось с точкой зрения самого Сталина (выделено мной — В.Ч.). С ним можно было спорить.

Изредка, если вопрос был особенно сложный и требовал дополнительной подготовки, на проработку давалось не больше двух-трех дней…

Снова, почти дословное подтверждение слов адмирала Исакова.

И Г.К.Жукова. И Н.Д.Яковлева.

«С ним можно было спорить».

…Сталин любил, чтобы на его вопросы давали короткий, прямой и четкий ответ, без вихляний. Обычно тот, кто в первый раз бывал у него, долго не решался ответить на заданный вопрос, старался хорошенько обдумать, чтобы не попасть впросак. Так и я в первое время, прежде чем ответить, мялся, смотрел в окно, на потолок. А Сталин, смеясь, говорил:

— Вы на потолок зря смотрите, там ничего не написано. Вы уж лучше прямо смотрите и говорите, что думаете. Это единственное, что от вас требуется.

Как-то я затруднился ответить на поставленный вопрос: не знал, как будет воспринят мой ответ, понравится ли то, что я скажу…

Я снова прерву изложение для одного замечания.

Примечательные слова.

Не знаю, как у кого, а у меня, например, такие воспоминания сразу же вызывают доверие к автору. Такие воспоминания, где автор не боится выставить себя в невыгодном свете, дорогого стоят. Согласитесь, такие свидетельства более правдивы, чем «воспоминания», а уж тем более «размышления» безгрешных и гениальных авторов. Люди ведь не любят свидетельств собственных ошибок. И если человек смог перешагнуть через это чувство — будьте уверены, он пишет честно. Он может заблуждаться, ошибаться, но нигде не солжёт.

Продолжим.

…Сталин нахмурился:

— Только, пожалуйста, отвечайте так, как вы сами думаете. Не угодничайте. В разговорах со мной не нужно этого. Мало пользы получится от нашего разговора, если вы будете угадывать мои желания. Не думайте, что, если вы скажете невпопад с моим мнением, будет плохо. Вы специалист. Мы с вами разговариваем для того, чтобы у вас кое-чему научиться, а не только, чтобы вас поучать.

И он тут же рассказал об одном руководящем работнике, освобожденным в свое время от должности:

— Что в нем плохого? Прежде чем ответить на какой-нибудь вопрос, он прямо-таки на глазах старался угадать, как сказать, чтобы не получилось невпопад, чтобы понравилось, чтобы угодить. Такой человек, сам того не желая, может принести большой вред делу. Опасный человек…

Еще замечание. Речь в данном случае идет о плохом актере, не умевшим хорошо маскировать свои побуждения. А сколько еще их, таких же «угождальщиков», но уже одаренных большим артистическим талантом, находились рядом с ним?

Впрочем, слова адмирала Исакова о «мере подхалимажа» и о знании этой меры Сталиным, подтверждают, что Сталин об этом знал, держал постоянно в голове и старался учитывать при любом обсуждении. Поскольку понимал, что бывают актёры, которых особо и не раскусишь.

Давайте поэтому учтём и мы это обстоятельство, когда услышим сетования на то, что чьё-то правильное мнение Сталин проигнорировал.

А вот из воспоминаний другого великого конструктора.

В.Г.Грабин. «Оружие Победы».

Снова несколько слов об этих воспоминаниях и об их авторе.

Горячо рекомендую их всем, кто пока не читал, но хотя бы немного интересуется историей своего Отечества.

Кто уже прочёл, думаю, разделит моё мнение.

Необходимо отметить, что мемуары Грабина были подготовлены в печать ещё в семидесятые годы И даже отдельные фрагменты оттуда были изданы в журнальном варианте.

А потом… Потом издание было запрещено.

Великий конструктор артиллерийских систем, прошедших всю войну в качестве основного артиллерийского вооружения Красной Армии. Дивизионные, танковые, противотанковые — все они были созданы под его руководством.

Из предисловия к мемуарам.

…Из 140 тысяч полевых орудий, которыми воевали наши солдаты во время Великой Отечественной войны, более 90 тысяч были сделаны на заводе, которым в качестве Главного конструктора руководил В.Г.Грабин (в книге этот завод назван Приволжским), а еще 30 тысяч были изготовлены по проектам Грабина на других заводах страны…

Генерал-полковник, Герой Соцтруда и прочее, прочее… Оказался вдруг под запретом советской коммунистической власти.

Объяснялось это просто. В своих мемуарах Грабин честно и неполиткорректно рассказал, ничего не скрывая и не сглаживая, о том, кто и как проявил себя в действительности в тридцатые годы в деле вооружения Красной Армии.

Вернее, так. Просто рассказал о своей работе. И о том, кто и как ей помогал (это пишут многие). И о том, кто и как ей мешал (об этом обычно не пишут). О решениях, которые принесли пользу стране. И о решениях, которые принесли стране вред.

И всего делов-то. Его попросили в соответствующем органе ЦК убрать эти самые имена, поскольку многие из них принадлежали людям, и тогда занимавшим высокие посты. Или уже не занимавшим их заслуженным пенсионерам, возвеличенным и прославленным советской властью.

Так многие делали тогда. Правили свои воспоминания с учётом, так сказать, текущего момента. И их издавали.

Грабин отказался. Вернее, так. Он согласился убрать наиболее резкие свои отзывы и характеристики, поскольку не собирался ни с кем сводить счёты. Но в вопросах принципиальных править отказался. И на издание был наложен запрет.

Я позволю себе привести ещё одну выдержку из предисловия к книге.

…Главным же было то, что Грабин не врал. Ни в единой запятой. Он мог ошибаться в своих оценках, не боялся сказать о своих ошибках, но подлаживаться под чужую волю он не мог. И когда из всех туманностей и недоговоренностей стало ясно, что от него требуют не частных уточнений и смягчений излишне резких формулировок, а требуют лжи, он сказал: «Нет». И объяснил: «Я писал мои воспоминания не для денег и славы. Я писал, чтобы сохранить наш общий опыт для будущего. Моя работа сделана, она будет храниться в Центральном архиве Министерства обороны и ждать своего часа». И на все повторные предложения о доработке повторял: «Нет». А в одном из разговоров в те тяжелые для всех нас времена произнес еще одну фразу, поразив и меня, молодого тогда литератора, и М. Д. Михалева, литератора немолодого и с куда большим, чем у меня, опытом, пронзительнейшим пониманием самой сути происходящего: «Поверьте мне, будет так: они заставят нас дорабатывать рукопись еще три года и все равно не издадут книгу. А если издадут, то в таком виде, что нам будет стыдно»…

Книгу издали впервые только в 1989 году. Думаю, ясно любому, прочитавшему её, что стыдно за неё не может быть никому, ни живому, ни мёртвому.

Желающие могут найти и прочесть его книгу на сайте Милитеры.

Меня лично эта книга покорила сразу, словами «здесь я в конструкции допустил грубую ошибку». Я перечитал в своё время достаточно много мемуарной литературы. И впервые встретил в мемуарах отчётливое признание своей профессиональной ошибки. Да ещё и грубой, по собственному признанию.

Предлагаю вашему вниманию некоторые отрывки из неё. Заранее приношу свои извинения за пространность цитируемого. Она, на мой взгляд, помогает полнее понять атмосферу заседаний в присутствии Сталина.

Постараюсь возместить её немногословностью в собственных комментариях. Тем более, что там всё становится ясным из самих предложенных отрывков.

Первое участие Грабина на совещании в Кремле.

…Посередине зала приемной, куда я попал сначала, стоял длинный стол, уставленный бутылками с прохладительными напитками, блюдами с различными бутербродами, вазами с фруктами. Возле стола — стулья, у стен, украшенных картинами, — мягкие кресла, столики с пепельницами Рядом была еще комната поменьше, в которой тоже стояли кресла, стулья и столики с пепельницами.

Пришел я минут за тридцать до обсуждения нашего вопроса. В зале и в смежной комнате было много народу — и военных и штатских. Ни с кем из них я не был знаком и даже никогда не встречался. А они стояли или сидели группами, каждая группа сама по себе, вполголоса о чем-то беседовали

Подходили еще люди Все приветствовали друг друга и держались свободно Иные, только войдя, сразу же присаживались к столу — видно было, что все они не впервые в этом зале

Минут за пять до назначенного срока пришли Тухачевский, Павлуновский и его заместитель Артамонов, начальник Артиллерийского управления Ефимов, начальник Генерального штаба Егоров, инспектор артиллерии (так тогда называлась должность командующего артиллерией РККА — В.Ч.) Роговский.

Открылась дверь зала заседаний, и оттуда стали выходить люди. Пригласили нас Входили по старшинству. Зал заседаний был значительно больше. Один стол стоял поперек, за ним сидел Молотов; за другим, длинным столом, приставленным к первому, — Орджоникидзе, Ворошилов, Межлаук и другие члены правительства. Сталин стоял у окна. Было очень много военных и гражданских специалистов. За столом все не поместились, некоторым пришлось сесть у стен, где стояли стулья и кресла.

Вел совещание Молотов. Он объявил, какой рассматривается вопрос, и предоставил слово комкору Ефимову. Тот доложил кратко Он рекомендовал принять на вооружение 76-миллиметровую универсальную пушку завода «Красный путиловец». После его доклада выступали военные специалисты, которые поддерживали предложение Ефимова. Затем слово было предоставлено Маханову Тот кратко рассказал о пушке и подчеркнул большие преимущества именно универсальной дивизионной пушки. После него было предоставлено слово Сидоренко, который рекомендовал свою 76-миллиметровую полууниверсальную пушку 25К. Он хорошо ее охарактеризовал и заявил, что полууниверсальная пушка лучше универсальной и что по этому пути идет и Англия. После него выступали многие, но никто не рекомендовал ни нашу Ф-22, ни даже полууниверсальную Ф-20. Все пели гимны универсальной пушке. Только в ней выступающие видели то, что нужно армии. Сталин непрерывно расхаживал по залу. Несколько раз он подходил ко мне и задавал вопросы, относящиеся к нашей пушке, а также к универсальной и полууниверсальной. Когда он первый раз остановился у спинки моего стула и, наклонившись, спросил: «Скажите, какая дальность боя у вашей пушки и ее вес?» — я попытался встать, но он прижал руками мои плечи: «Сидите, пожалуйста». Пришлось отвечать сидя. Сталин поблагодарил, отошел и продолжал расхаживать.

После выступления инспектора артиллерии Роговского, который высказался за универсальную пушку, Молотов объявил:

— Слово предоставляется конструктору Грабину. Я даже вздрогнул. До стола председательствующего, куда выходили все выступавшие, шел, как во сне, никого не видя и ничего не слыша. Путь показался мне очень долгим.

Заговорил я не сразу. Трудность заключалась не только в том, что я впервые выступал на таком совещании, но и в том, что специальная дивизионная пушка никого не интересовала. Можно ли было рассчитывать на успех? Не сразу начал я говорить о Ф-22, а взялся сперва за самый корень — за универсализм и универсальную пушку.

— Да, всем известно, что США занимаются разработкой дивизионной универсальной пушки. Но мы не знаем, приняли ли они на вооружение хотя бы одну из трех своих универсальных пушек: Т-1, Т-2 или Т-3. Полагаю, это у них поисковые работы. Трудно допустить, что после всестороннего анализа универсальной дивизионной пушки они не откажутся от нее. А мы гонимся за ними, американская идея универсализма стала у нас модной.

Я разобрал по очереди все недостатки универсальной пушки — тактическо-служебные, экономические (слишком дорогая для массовой дивизионной) и конструктивные. А затем описал нашу 76-миллиметровую пушку Ф-22, указав на ее преимущества по сравнению с универсальной и полууниверсальной пушками.

После меня выступили Радкевич, заместитель начальника Главного военно-мобилизационного управления Артамонов. Он напомнил, что в первую мировую войну трехдюймовые скорострельные пушки, легкие и мощные, показывали чудеса в бою. Батареи трехдюймовок появлялись там, где их трудно было даже ожидать, и наносили сокрушающие удары по живой силе и технике противника. — Предлагаемая на вооружение 76-миллиметровая универсальная пушка, — сказал он, — очень сложна и тяжела, она не сможет сопровождать колесами наступающую пехоту.

Артамонов дал высокую оценку 76-миллиметровой пушке Ф-22 и рекомендовал принять ее на вооружение.

Во время выступления Артамонова Сталин подошел к председательскому столу. Сидевший за ним Молотов сказал Сталину:

— Некоторые товарищи просят разрешения выступить еще раз, а время уже позднее.

Сталин ответил:

— Надо разрешить. Это поможет нам лучше разобраться и принять правильное решение.

Стали выступать по второму разу. Маханов продолжал защищать свою универсальную пушку, утверждая, что та лучше всех способна решать современные задачи дивизионной пушки. Под конец он заявил:

— США занимаются созданием универсальной пушки. Я разделяю их точку зрения.

Мне тоже было вторично предоставлено слово. Я обратил внимание присутствующих на то, что дивизионная пушка специального назначения Ф-22 конструктивно решена так, чтобы лучше, быстрее и с наименьшей затратой боеприпасов решать боевые задачи, — это во-первых; во-вторых, чтобы по весу и ходовым качествам удовлетворять требованиям пехоты; в-третьих, она дешевая. И затем сказал, что если США и занимаются созданием универсальной пушки, то это еще не значит, что мы должны слепо копировать их.

Кстати, позже выявилось: США вступили во вторую мировую войну, не имея на вооружении этой, столь расхваленной у нас универсальной пушки.

Совещание в Кремле проходило очень активно, все держались непринужденно. Мои опасения, что я не сумею совладать с собой, исчезли уже в начале первого моего выступления, а во время второго я совершенно не чувствовал себя связанным и высказывал все, что считал необходимым для правильного решения вопроса. Заседание затянулось, а Сталин по-прежнему неутомимо ходил, внимательно слушал, но никого не перебивал. Ко мне он подходил много раз, задавал вопросы и каждый раз клал руки мне на плечи, не давая подняться, чтобы отвечать стоя. Его вопросы касались универсальной и нашей дивизионной пушек. Видимо, он сопоставлял их и искал правильное решение. Найти его было нелегко, так как все высказывались только за универсальную, а за нашу Ф-22 — лишь я, Радкевич (директор его завода — В.Ч.) да Артамонов. После моего второго выступления в третий раз выступил Маханов. Он настойчиво и упорно защищал свою универсальную пушку, заявлял, что от универсализма не отступится. Наконец список записавшихся в прения был исчерпан. Молотов спросил, нет ли еще желающих высказаться. В зале было тихо. Сталин прохаживался, пальцами правой руки слегка касаясь уса. Затем он подошел к столу Молотова.

— Я хочу сказать несколько слов.

Меня очень интересовало, что же он скажет по столь специфическому вопросу, который дебатируется уже несколько лет?

Манера Сталина говорить тихо, не спеша описана уже неоднократно. Казалось, он каждое слово мысленно взвешивает и только потом произносит. Он сказал, что надо прекратить заниматься универсализмом. И добавил: «Это вредно». (Думаю, читатель поймет, какую бурю радости вызвало это в моей груди.) Затем он добавил, что универсальная пушка не может все вопросы решать одинаково хорошо. Нужна дивизионная пушка специального назначения.

— Отныне вы, товарищ Грабин, занимайтесь дивизионными пушками, а вы, товарищ Маханов, — зенитными. Пушку Грабина надо срочно испытать.

Речь была предельно ясной и короткой. Закончив выступление, Сталин пошел в нашу сторону. Когда он поравнялся со мной, к нему подошел Егоров и сказал:

— Товарищ Сталин, мы можем согласиться принять пушку Грабина, только попросили бы, чтобы он сделал к ней поддон для кругового обстрела.

Сталин спросил меня:

— Можете к своей пушке сделать поддон?

— Да, можем, но он нашей пушке совершенно не нужен.

— Значит, можете?

— Да, можем.

— Тогда и сделайте, а если он не понадобится, мы его выбросим.

— Хорошо, поддон будет сделан.

В это время к нам подошел Радкевич:

— Товарищ Сталин, для того чтобы завод мог уже сейчас начать подготовку производства, хотелось бы знать, ориентируется ли правительство на нашу пушку?

— Да, ориентируется, — ответил Сталин…

Маршал Егоров являлся начальником Генерального Штаба Красной Армии. То есть, один из высших авторитетов в военном деле в СССР. Поэтому игнорировать его мнение Сталин не мог.

Мнение же было, в данном случае, неправильным.

Прошло несколько месяцев.

Следующее появление Грабина в Кремле.

…И вот мы с Радкевичем снова в Кремле на заседании правительства.

Председательствовал Молотов. Едва приглашенные расселись, он объявил:

— Будем рассматривать вопрос о принятии на вооружение 76-миллиметровой дивизионной пушки Ф-22 и о постановке ее на валовое производство. Слово для доклада предоставляется представителю Народного комиссариата обороны.

Докладчик подробно изложил итоги войсковых испытаний, отметив, что почти со всеми тактическими задачами пушка справилась отлично. Он подчеркнул, что Ф-22 для решения одинаковых задач расходует меньше снарядов и времени, чем 76-миллиметровая пушка образца 1902/30 годов. И, заключая, сказал: «76-миллиметровая дивизионная пушка Ф-22 войсковые испытания выдержала и рекомендуется на вооружение».

Надо ли говорить, что испытывал при этом главный конструктор? Вот он, наш коллектив, в то время самый молодой и малочисленный! Зато в нем каждый работал за двоих, а когда требовалось, и больше.

Началось обсуждение доклада. Чувствовалось, многие еще не распрощались с идеей вооружить Красную Армию «всемогущей» универсальной пушкой. Во время выступлений ко мне трижды подходил один из руководителей Советского контроля Хаханян и, горячо шепча на ухо, советовал не тянуть, а выступить как можно скорее: твое, мол, предложение будет решающим, а то много таких выступлений, которые только мешают разобраться в вопросе. Каждый раз я отвечал, что обязательно выступлю, а сам ждал, что скажет «потребитель» — инспектор артиллерии Роговский. Ему обучать личный состав, ему воевать с этой пушкой, а он молчит.

Сталин, расхаживая по залу, внимательно всех слушал. Когда у него возникал вопрос, он, дождавшись конца выступления, останавливался возле только что выступавшего и задавал ему вопрос — один или несколько. Получив ответ, продолжал ходить и слушать…

Ещё раз обратите внимание на поведение Сталина. Человека, как известно, совершенно нетерпимого к чужому мнению и безапелляционного. И ответьте себе на вопрос. Зачем безапелляционному человеку тратить каждый день долгие часы на выслушивание чужих мнений?

Да ещё и задавать какие-то свои вопросы выступающему, только дождавшись конца выступления, то есть, чтобы не сбивать его?

Ну, посудите сами.

Вы можете себе представить руководителя (я уже не говорю о властителе, наделенном неограниченной властью), который будет ТЕРПЕЛИВО выслушивать чужое мнение? Не совпадающее часто с его собственным? Выслушивать долго и внимательно?

На следующем совещании Грабин не присутствовал. О нём ему рассказал человек, которому он безусловно доверял. Поскольку имел неоднократную возможность убедиться в его порядочности. Настолько, что охотно воспроизвёл его рассказ в своих мемуарах. Оговорив, конечно, авторство.

…Заседанию предшествовало совещание представителей военной приемки у Ворошилова. Я там не присутствовал, но мне о нем рассказал Елисеев.

Во вступительном слове Ворошилов отметил, что вся страна рукоплещет огромным успехам промышленности, досрочно выполнившей первый пятилетний план. Ряд заводов выполнили его даже за три года. Но есть одна отрасль, а именно оборонная, которая отстает. Это чревато большой опасностью, сказал нарком и попросил всех завтра на совещании, где будет рассматриваться положение дел на артиллерийских заводах, начистоту рассказать обо всем, что мешает работе.

И вот в Кремле началось заседание. С докладом выступил начальник ГВМУ (Главное военно-мобилизационное управление — В.Ч.) Наркомтяжпрома Павлуновский, с содокладом — начальник Артиллерийского управления комкор Ефимов.

Иван Петрович сообщил, как идет выполнение программы, остановился на некоторых причинах, мешающих нормальной работе. Содоклад комкора Ефимова носил характер претензий Красной Армии к заводам, срывающим своей плохой работой техническое оснащение артиллерийских частей.

Начались прения. Временем никого не ограничивали, и в формулировках особенно не стеснялись. Острота выступлений была такая, высказывания столь свободны и резки, что порой казалось, будто заседание неуправляемо. Военные «наступали», а представители промышленности «оборонялись».

Особенно бурно и горячо шло обсуждение работы одного завода, где директором был Руда, главным конструктором — Магдесиев, а районным военным инженером — Белоцерковский.

Магдесиев — высокоэрудированный и культурный конструктор. КБ, которым он руководил, было в то время самым мощным и грамотным во всей системе артиллерийских заводов. Оно создало несколько первоклассных морских и береговых орудий и, кроме того, восьмидюймовую гаубицу Б-4, которая отличалась высокой кучностью боя. Во время Великой Отечественной войны эта гаубица сыграла очень заметную роль. Впоследствии ее лафет был использован для ствола 152-миллиметровой дальнобойной пушки, а затем — для 280-миллиметровой мощной мортиры. Все эти три орудия очень пригодились Советской Армии в борьбе с фашистской Германией.

На заседании, о котором идет речь, директор Руда доложил о выполнении программы, обратив особое внимание на качество и себестоимость продукции. Ничего тревожного в оглашенных им цифрах не было. Затем выступил районный военный инженер АУ Белоцерковский. Его выступление пестрило множеством мелочей о различных организационных неполадках в цехах. Белоцерковского никто не перебивал. А из его речи, из интонации так и выпирало хвастливое: «Вот видите, каков я?!»

Но сам Белоцерковский, повторяю, ничего существенного не сказал, не отметил и недостатков военной приемки, а их тоже было немало.

После выступления Руды и Белоцерковского дебаты достигли наивысшей точки. Чувствовалось, что члены правительства одобрительно относились к резкой критике, исходившей от военных.

На этом заседании я сидел напротив Григория Константиновича Орджоникидзе и видел, как постепенно менялось выражение его лица. Вдруг он резко поднялся и горячо заговорил Он обвинял аппарат военной приемки, который мешал заводу своими придирками, и наконец сказал:

— Я не позволю издеваться над своими директорами! До сих пор из всего здесь сказанного я ничего серьезного не услышал Для меня ясно, что военная приемка не желает помогать заводу. Военпреды ведут себя на заводе, как чужие люди…

Вспылил и Ворошилов. Опровергая доводы Орджоникидзе, он рекомендовал ему прислушаться к предложению военпредов, которые не требуют ничего, кроме того, что определено чертежами и техническими условиями.

Сталин не вмешивался в этот спор. Видно было, что он очень озабочен. Постепенно страсти стихли Наконец наступила тишина. Такая тишина в зале почти всегда предшествовала выступлению Сталина. И вот он остановился против Ворошилова

— Климент Ефремович, скажите, пожалуйста, ваши представители на заводах инженеры или нет?

— Инженеры.

— Значит, инженеры, говорите? — Сталин выдержал паузу. — Климент Ефремович, неужели военным представителям, инженерам, не известно то, что на всяком производстве при изготовлении любого изделия были и будут погрешности, вызываемые различными причинами, и чем культура производства ниже, тем погрешностей больше и они грубее? Идеального изготовления нет нигде, вот поэтому-то мы и вынуждены посылать военными представителями инженеров. Если бы наше производство могло изготавливать все без погрешностей, тогда на заводах можно было бы иметь только сторожей, а не инженеров. Военные представители обязаны не только принимать готовую продукцию, но и помогать заводу налаживать производство…

Обратили, кстати, внимание на то, как обратился Сталин к Ворошилову? А то сейчас знатоков развелось, лично слышавших как Сталин кого-то то «Климом» величал, то «Лаврентием».

Следующее заседание, на этот раз Совета труда и обороны. На нём Грабин присутствовал после долгой болезни и тяжелейшей операции.

…На предстоящем заседании СТО должны были рассматриваться итоги испытаний нашей Ф-22 УСВ и дивизионной пушки кировцев. Едва участники заседания расположились в зале, ко мне подошел Сталин и негромко, с обычным своим акцентом сказал:

— Ну вот, теперь это прежний Грабин, а то чуть было в могилу не сошел человек Как вы себя чувствуете?

Я воспользовался случаем и поблагодарил его за заботу о моём здоровье (имеется в виду то, что именно Сталин заставил его передать текущие дела в КБ заместителю, а самому заняться серьёзным медицинским обследованием — В.Ч.).

На этом заседании председательствовал Молотов. Он объявил повестку дня: итоги испытания новых 76-миллиметровых пушек Ф-22 УСВ и Кировского завода и принятие одной из них на вооружение РККА.

Доклад делал представитель Главного артиллерийского управления. На этот раз говорилось не только о достоинствах пушек, но и обо всех выявленных дефектах. О ЧП с нашей УСВ, когда ее опрокинули и проволокли по камням, сказано не было, вероятно, потому, что этот случай был отнесен к разряду непредвиденных обстоятельств. А вообще-то следовало сказать, случай этот хорошо характеризовал пушку.

Во время доклада, когда представитель ГАУ сообщил, что крутизна нарезов ствола у пушек УСВ 32 калибра, а у пушки Кировского завода — 28, Ворошилов прервал докладчика вопросом:

— Почему у двух одинаковых пушек разная крутизна нарезов?

Представитель ГАУ промолчал. Очевидно, не готов был к такому вопросу.

Заседание продолжалось. Доклад был составлен настолько дельно и обстоятельно, что после его окончания ни у кого не возникло ни одного вопроса. Совет Труда и Обороны решил: 76-миллиметровую дивизионную пушку Ф-22 УСВ принять на вооружение РККА взамен 76-миллиметровой пушки Ф-22 образца 1936 года и поставить ее на валовое производство.

Это была победа. Победа нелегкая и оттого особенно приятная для коллектива нашего молодого КБ, нашего молодого завода. В соревновании, итог которого был только что подведен, участвовал прославленный Кировский завод, его конструкторский коллектив, с огромным опытом, богатыми традициями. Разумеется, по большому счету мы не могли еще равняться с кировцами, они выполняли задания гораздо большего объема, загрузка их многократно превышала возможности нашего КБ и производственных цехов. И наверное, не главные свои силы они бросили на создание новой дивизионной пушки.

Но все же я знал, что известие о постановлении СТО добавит нашему коллективу уверенности в своих силах, будет воспринято с гордостью, вполне законной: все же мы делом доказали свою дееспособность и прогрессивность методов работы.

Повестка дня была исчерпана. Ворошилов сказал:

— Молодец, Грабин!

Сталин возразил ему:

— Это не исчерпывающая оценка работы товарища Грабина. Можно было бы назвать это чудом, но чудес в природе не бывает. Так что же это? Обратите внимание, — продолжал он, обращаясь к участникам заседания, — что Грабин вступает в соревнование с Махановым, когда у Маханова опытный образец уже испытали и он нуждался лишь в доработке. А Грабин в это время только получает разрешение на создание пушки. Сегодня мы являемся свидетелями того, что пушку Грабина приняли на вооружение. Случайностью это назвать нельзя. Следовательно, товарищ Грабин изменил процессы создания пушки. А как он их изменил? Вот это интересно узнать. И не любопытства ради, а для распространения опыта. Расскажите нам, товарищ Грабин, что нового вы внесли в процессы создания пушки.

— Товарищ Сталин, это займет довольно много времени, — предупредил я.

— Ничего, дело стоящее, — ответил Сталин.

Стараясь быть по возможности более кратким и точным в формулировках, я рассказал о методах, которыми мы пользовались при создании УСВ (читателю они известны). Умолчал лишь о сотрудничестве конструкторов, технологов и производственников, рано было говорить об этом на таком представительном совещании.

Мое упоминание о том, что при проектировании и испытании опытного образца УСВ мы пользовались консультацией врача-физиолога, вызвало оживление в зале.

— Чем мог помочь врач? — спросил Сталин.

Мне пришлось дать подробные объяснения. Пушка, в сущности, это машина, процесс обслуживания которой аналогичен обслуживанию рабочим коллективом (бригадой) станка или другого механизма. Орудийный расчет — это и есть производственный коллектив, работающий с пушкой. При этом, в отличие от любого производства, орудийный расчет находится в сложнейших условиях — в разное время года, днем и ночью, под огнем врага. Каковы бы ни были условия, «производительность труда» расчета должна быть неизменно высокой. Наводчик, замковый, заряжающий, правильный и другие члены рабочей бригады, обслуживающей орудие, должны четко, точно и быстро выполнять все команды, выдерживать установленный режим огня. У прислуги очень много обязанностей при максимальном нервно-психическом напряжении. Поэтому удобство обслуживания — фактор чрезвычайно важный. Конструкция должна быть такова, чтобы приготовления к стрельбе и первые выстрелы не измотали людей, чтобы расчет мог сохранить высокую работоспособность на всем протяжении артподготовки, которая длится иногда по нескольку часов. Проверку конструкции орудия с этой точки зрения и производит врач-физиолог. Помощью опытного врача Льва Николаевича Александрова наше КБ пользуется уже много лет. Однажды, например, был случай, когда он забраковал нашу новую пушку и мы ее переделали. Это заставило нас привлекать врача к работе над пушкой как можно раньше — в начальных стадиях проектирования. Изготавливается специальный макет орудия, врач проводит на нем свои исследования и дает предварительные заключения и предложения, которые учитываются конструкторами. Так велась работа и над УСВ. Выносливость орудийного расчета специально проверялась при заводских испытаниях опытного образца, при этом нагрузку стрельбой увеличили сравнительно с требованиями ГАУ. Помощь врача-физиолога Александрова во многом способствовала тому, что наше орудие успешно выдержало напряженные испытания и скорострельность пушки не снижалась даже при длительной артподготовке.

Рассказывая о наиболее характерных особенностях работы над УСВ, я следил за реакцией аудитории. Слушали внимательно.

Когда я закончил, Кулик попросил у Молотова разрешения высказаться по поводу моего сообщения. Главным в его выступлении было то, что в пушке УСВ, по его убеждению, использовано всего 30, а не 50 процентов деталей от пушки Ф-22.

— Правительство следует информировать точно, — заключил Кулик.

Получив разрешение Молотова дать справку, я показал всем папку с документами и сказал:

— Могу назвать буквально все детали, которые использованы в новой пушке. Их ровно 50 процентов — ни больше ни меньше. Мне не известно, откуда маршал Кулик взял цифру 30 процентов. Эту цифру я категорически опровергаю.

К моему удивлению, Кулика поддержали еще несколько человек из ГАУ. Они настаивали на цифре 30 процентов. Я возражал.

Долго шла никчемная перепалка между мной и военными. Ее прекратил Сталин. Он сказал:

— Дело не в том, 30 или 50 процентов деталей использовал Грабин в новой пушке, а в том, что он на базе существующего образца создал новое, более совершенное орудие.

На этом заседание СТО закончилось…

Грабин, конечно великий человек и конструктор. Но давайте всё же будем до конца придерживаться нашего главного принципа. Проверять свидетельства одного человека свидетельствами другого.

Поэтому, приведу теперь конкретный пример обсуждения, приведенный адмиралом Исаковым.

Речь пойдет тоже о 30-х годах.

…Стоял вопрос о строительстве крупных кораблей. Был спроектирован линкор, по всем основным данным, первоклассный в то время. Предполагалось, что это будут наиболее мощные линкоры в мире. В то же время на этом линкоре было запроектировано всего шесть крупнокалиберных зенитных орудий.

Происходило заседание в Совете Труда и Обороны под председательством Сталина.

Докладывала комиссия. Ну, доложили. Я был не согласен и долго до этого боролся на разных этапах, но сломить упорство моих коллег по комиссии не мог.

Пришлось говорить здесь. Я сказал, что на английских линкорах менее мощного типа ставится не менее двенадцати зенитных орудий, а если мы, не учитывая развитие авиации, ее перспективы, поставим на наши новые линкоры такое количество крупнокалиберных орудий, то этим самым мы обречем их на то, что их потопит авиация, и миллиарды пустим на ветер. Лучше затратить большие деньги, но переделать проект.

Я понимал, что переделка будет основательная, потому что это непросто — поставить орудия, увеличение количества орудий связано с целым рядом конструктивных изменений, с установкой целых новых отсеков, с изменением сочетаний всех основных показателей корабля. В общем, это большая неприятность проектировщиков. Но тем не менее я не видел другого выхода.

Со мной стали спорить, я тоже спорил и, горячась, спорил. Последний гвоздь в мой гроб забил Ворошилов, сказавший: «Что он хочет? На ростовском мосту, на котором сидит весь Кавказ и все Закавказье, все коммуникации, на нем у нас стоят восемь зенитных орудий. А на один линкор ему мало шести!»

Это всем показалось очень убедительным, хотя на самом деле ничего убедительного в этом не было. На мосту стояло мало зенитной артиллерии, на мосту, к которому подвешены целые фронты, должно было стоять гораздо больше артиллерии. Да и вообще это не имело никакого отношения к линкорам. Но внешне это было убедительно, и дело уже шло к тому, чтобы утвердить проект.

Я был подавлен, отошел в сторону, сел на стул. Сел и сижу, мысли мои ушли куда-то, как это иногда бывает, совершенно далеко. Я понял, что здесь я не проломлю стенки, и под общий гул голосов заканчивавшегося заседания думал о чем-то другом, не помню сейчас о чем… И вдруг, как иногда человека выводит из состояния задумчивости шум, так меня вывела внезапно установившаяся тишина. Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит Сталин.

— Зачем товарищ Исаков такой грустный? А?

Тишина установилась двойная. Во-первых, оттого, что он подошел ко мне, во-вторых, оттого, что он заговорил.

— Интересно, — повторил он, — почему товарищ Исаков такой грустный?

Я встал и сказал:

— Товарищ Сталин, я высказал свою точку зрения, ее не приняли, а я ее по-прежнему считаю правильной.

— Так, — сказал он и отошел к столу. — Значит, утверждаем в основном проект?

Все хором сказали, что утверждаем.

Тогда он сказал:

— И внесем туда одно дополнение: «с учетом установки дополнительно еще четырех зенитных орудий того же калибра». Это вас будет устраивать, товарищ Исаков?

Меня это не вполне устраивало, но я уже понял, что это максимум того, на что можно рассчитывать, что все равно ничего больше никогда и нигде мне не удастся добиться, и сказал:

— Да, конечно, спасибо, товарищ Сталин.

— Значит, так и запишем, — заключил он заседание.

Исаков не сказал, кто входил в состав комиссии. Упомянут лишь Ворошилов. Но, конечно, должны были быть и Нарком ВМФ, и высшее военное и морское командование и (естественно) крупнейшие авторитеты в области кораблестроения — адмиралы и академики.

И все, в один голос, отвергли позицию Исакова.

Не встал целиком на его сторону и Сталин.

Так ведь надо понять очевидную вещь: Сталин просто физически не мог быть специалистом во всем. На то и были собраны лучшие умы в этой области. Которым он не мог не доверять. И на мнение которых он должен был опираться. На что же еще он мог опираться?

Однако, здесь же мы одновременно видим, как он в этом общем хоре расслышал и учел слабое (по авторитету), но здравое (по смыслу) мнение единственного противника позиции, отстаиваемой большинством.

Нельзя же всерьёз воспринимать чисто внешнюю сторону рассказанного — Исаков загрустил — Сталин решил его утешить. Речь-то шла, не будем забывать об этом, ни много ни мало, но о кардинальной переработке всего проекта.

На самом деле, Сталин увидел здесь главное. Человек искренне болеет за своё дело. Человек является профессионалом. И, находясь в «подавляющем меньшинстве», от мнения своего не отказывается. Более того, рискует остро спорить, невзирая на ранги и звания. Вопреки неудовольствию высоких сановников. Заметьте ворошиловское «что он хочет» вместо «что вы хотите». И всё равно не сдаётся. Значит, что-то в этом сопротивлении есть. На что-то здесь надо обратить внимание.

Ещё заметим, что Сталин проходил молча всё заседание, слушая выступающих.

Ну и конечно, подведя ему итог. По своему обыкновению.

Ещё одно свидетельство.

Генерал-лейтенант Ветров А.А. «Так и было».

Речь пойдёт о его участии в совещании, куда он был приглашён после возвращения из Испании, где был заместителем командира танкового полка по технической части.

Но сначала — немного необходимой предыстории.

…Радостные, возбужденные всем только что пережитым (речь идёт о процедуре награждения в Кремле — В.Ч.), мы вышли в длинный сводчатый проход между залами. Здесь-то нас и встретил ответственный секретарь Комитета Обороны при Совнаркоме СССР комкор Г. Д. Базилевич…

…Г.Д.Базилевич пригласил С.И.Кондратьева, бывшего начальника штаба Интернационального танкового полка В.И.Кольнова и меня в свой кабинет. Расспросил о действии советских танков в боях в Испании, особенно в сражении у реки Эбро, попросил поделиться нашими пожеланиями по улучшению их боевых качеств. Затем доверительно сообщил:

— На четвертое мая, товарищи, назначено заседание Комитета Обороны. Будет обсуждаться и танковый вопрос. На это обсуждение приглашаются бывшее командование Интернационального танкового полка, а также некоторые танкисты — Герои Советского Союза.

Базилевич сделал паузу, а затем, обращаясь уже непосредственно ко мне, сказал:

— Товарищу Ветрову надлежит подготовиться и доложить Комитету Обороны о боевом применении наших танков в Испании. Короче говоря, дать объективную оценку их боевых и технических качеств.

Я с недоумением посмотрел вначале на него, а затем на С.И.Кондратьева. Действительно, почему столь ответственный доклад поручается мне, заместителю командира танкового полка, а не самому Степану Ивановичу Кондратьеву, его командиру?

— Но для такого важного выступления у меня нет достаточного материала, — попытался я отговориться. — Единственное, что имеется, — отдельные зашифрованные записи в блокноте…

— Зато у вас высшее военное образование, — решительно сказал Базилевич. — А это немало. Готовьтесь по памяти. В случае чего посоветуйтесь вот с ними, со своими товарищами. — Он кивнул на Кондратьева и Кольнова. И тут же перевел разговор на другую тему, давая тем самым понять, что вопрос о моем выступлении решен окончательно и, как говорится, обжалованию не подлежит.

По приезде из Москвы я принялся за подготовку порученного доклада. Хорошая память и сохранившиеся в спецотделе мои личные технические донесения из Испании помогли составить доклад довольно полным, со многими цифровыми выкладками. В частности, отметил, что наши колесно-гусеничные быстроходные танки БТ-5, обладая хорошей проходимостью, маневренностью, относительно мощным вооружением и многими другими прекрасными преимуществами перед итало-немецкими танками «Ансальдо» и Т-II, были, однако, не в состоянии противостоять появившейся у франкистов немецкой противотанковой артиллерии, так как имели всего лишь 13-миллиметровую, противопульную, бронезащиту. Добавил, что положение при этом усугублялось еще и наличием на наших «бетушках» (как, впрочем, и на всех зарубежных машинах) бензинового двигателя, что при попадании в них приводило к мгновенным пожарам…

…Итак, БТ-5 с бензиновым двигателем требует срочной модернизации. И вообще напрашивается вывод об ускорении проектно-конструкторских работ по созданию новых, более совершенных образцов танков с противоснарядной защитой, более мощным вооружением и безопасным в пожарном отношении двигателем.

Боевая практика показала еще и то, что весьма сложный и громоздкий колесно-гусеничный движитель танка БТ-5 недостаточно надежен. Особенно слаба его колесная часть, доставлявшая немало хлопот как членам экипажа, так и ремонтникам. Поэтому в своем докладе я счел целесообразным предложить, чтобы при проектировании новых машин отказаться от колесного хода, а разработать более надежный — гусеничный…

…Правда, по этому вопросу между мной и С.И.Кондратьевым возникли некоторые разногласия, для разрешения которых пришлось обратиться за советом к заместителю начальника Автобронетанкового управления военному инженеру 1 ранга Б.М.Коробкову, с которым в свое время учился вместе в академии. Но…

— Что за наивный вопрос?! — удивился Коробков, едва услышав мои доводы против колесного хода. — Ведь наши колесно-гусеничные танки, и в особенности БТ-7А, являются лучшими в мире! Они пришлись но душе танкистам, хорошо освоены в войсках. А, как известно, от добра добра не ищут…

— Но, Борис Михайлович, — настаивал я, — в данном случае речь идет не о состоящих уже на вооружении танках, сильные и слабые стороны которых проверены в испанских боях. Я говорю о том, стоит ли при проектировании новых, лучше бронированных, с более мощным вооружением, а следовательно, и более тяжелых машин, ориентироваться на колесно-гусеничный движитель? Ведь в конструктивном отношении он, согласитесь, не совсем удачен и даже, по-моему, бесперспективен.

— Бесперспективен?!

— Да! Вам, как инженеру, тоже известно, что при увеличении веса танка одной пары ведущих колес при колесном же ходе будет далеко не достаточно. Ведь в этом случае ведущие колеса или будут пробуксовывать, или с них послетают резиновые бандажи. Ну а если сделать четыре пары ведущих колес… Значительно усложнится передача к ним от двигателя. Спрашивается, не слишком ли велика плата за подобную универсальность.

— Одним ударом дерева не срубишь, — помолчав, все же сказал несогласно В. М. Коробков. — К тому же мы уверены, что колесно-гусеничный движитель в скором времени не только будет доведен до кондиции, но и станет основным для наших легких и средних танков.

Когда же я попытался вновь отстаивать свое мнение, Коробков поморщился от досады, поднялся и, подойдя ко мне, доверительно сказал:

— Саша! По-дружески советую не поднимать на заседании данного вопроса. Это, как бы тебе сказать… пока еще несвоевременно.

Приблизительно такое же отрицательное отношение к моему предложению высказали и некоторые другие сотрудники этого управления…

Иными словами, мнение танковых военных специалистов было единогласным. И подготовило, конечно, вполне определённым образом тональность выступления А.А.Ветрова. Идти против мнения своих товарищей он не захотел, поэтому решил эту тему в докладе не затрагивать.

Отмечу здесь особо, что, в данном случае, решение Ветрова не затрагивать данный вопрос не имеет ничего общего с конъюнктурными соображениями. Ведь доклад ему надо было делать о боевых действиях его полка. Поэтому, говорить он должен как бы от имени этого полка. Он понимал (и это делает ему честь), что выбор на него как на докладчика пал вовсе не потому, что он весь из себя такой замечательный.

Иными словами, говорить он должен был не только и не столько от себя, сколько от имени своих сослуживцев, не имевших возможности высказаться на такой высокой трибуне. Но, безусловно, заслуживших этого.

То, что мнение большинства офицеров этого полка было иным, заставляло его быть сдержаннее при высказывании своего собственного.

Эту тонкость надо понимать, прежде чем спешить с осуждением такого решения.

Только не всё оказалось так просто. Ведь и действительно, почему-то отчёт о боевой работе полка поручили не командиру, а его заместителю по технической части, военному инженеру по образованию.

Кто бы это мог приложить руку к выбору кандидатуры докладчика?

…Настал день заседания Комитета Обороны. Это был один из волнующих дней в моей жизни. За четверть часа до назначенного срока С.И.Кондратьев, В.И.Кольнов, С.Я.Лапутин и я были уже на месте.

Зал заседания Совнаркома СССР был заставлен квадратными столиками под зеленым сукном, к тому же еще поверх покрытыми толстыми стеклами. За ними сидели 35–40 военных и гражданских руководителей. В глубине зала, поближе к председательскому столу и небольшой трибуне, я увидел оживленно беседующих, знакомых мне в основном по портретам членов Политбюро ЦК ВКП(б), наркомов и видных военачальников.

Вскоре в зал вошли И.В.Сталин, В.М.Молотов и К.Е.Ворошилов. Заседание открыл председатель Совнаркома СССР и Комитета Обороны В.М.Молотов. Он же предоставил слово и первому выступающему. Им был народный комиссар машиностроения А.Б.Брускин.

Нарком машиностроения доложил о выполнении задания правительства по изготовлению опытного образца нового легкого танка. Привел общие данные о разработанном коллективом конструкторов одного подведомственного ему завода (под руководством М.И.Кошкина) 18-тонном колесно-гусеничном танке А-20.

— Советские танкостроители, — слегка повысил голос А.Б.Брускин, — создавшие семейство современных колесно-гусеничных танков БТ-2, БТ-5 и БТ-7А, поручили мне доложить и о выполнении задания Комитета Обороны по изготовлению более совершенного образца боевой машины. На танке А-20 устанавливается 45-миллиметровая пушка и спаренный с нею пулемет Дегтярева. Корпус — оригинальной конструкции с наклонными бронелистами толщиной 20–25 мм. Вместо бензинового авиационного двигателя М-17 на танке впервые в мировой практике будет установлен 500-сильный дизель В-2, позволяющий развивать скорость не менее 65 километров в час…

И тут К.Е.Ворошилов перебил оратора:

— Товарищ Брускин! Мы хорошо знаем о преимуществе дизельного танкового мотора перед бензиновым. Однако известно и то, что бензиновые моторы М-17 вполне надежно работают на танках в течение 200 и более часов, тогда как дизельные — лишь 50. Я не ошибаюсь?

— Да, вы совершенно правы, Климент Ефремович. В настоящее время танковые дизели отрабатывают значительно меньше моточасов, чем бензиновые. Но такое положение долго продолжаться не может.

— Тогда скажите, где гарантия, что танковые дизельмоторы будут работать так же надежно и продолжительно, как и бензиновые?

— Климент Ефремович! Такой гарантии я сегодня дать не могу. Но уверен, что усилия наших талантливых конструкторов Чупахина, Трашутина, Челпана и других увенчаются успехом, Красная Армия вскоре получит добротные дизельные двигатели, которые покажут высокие, ходовые и эксплуатационные качества.

— Это хорошо, что вы так оптимистически настроены, — протирая платком пенсне, заметил В. М. Молотов.

Затем, ответив на ряд других вопросов, А. Б. Брускин предложил одобрить рассматриваемый образец танка.

Начались прения. Начальник Автобронетанкового управления Красной Армии комкор Д. Г. Павлов, кстати, за отличные действия в Испании удостоенный звания Героя Советского Союза, тоже высказал озабоченность в связи с малым запасом моторесурсов дизельного двигателя. Но высоко оценил маневренность новой машины, оригинальный бронекорпус, рекомендовал обязать наркомат машиностроения в кратчайший срок изготовить опытную партию этих танков, с тем чтобы провести их строгие полигонные испытания.

Выступления еще двух ораторов также свелись в основном к одобрению представленного образца и, помимо всего прочего, к просьбам о выделении ведомствам, которые они представляли, ассигнований и фондовых материалов.

Но вот председательствующий предоставил слово мне, добавив при этом, что «товарищ только на днях вернулся из Испании». И я, волнуясь, пошел к трибуне…

…Свое выступление я начал с рассказа о том, в каких боевых операциях участвовал наш Интернациональный танковый полк, костяк которого составляли советские добровольцы. Как самоотверженно и храбро воевали танкисты под Сарагосой, при освобождении, а затем и обороне города Теруэля, в жестоких схватках с фашистами у реки Эбро… По тому, с каким интересом меня слушали, можно было понять, что присутствующим близки излагаемые мной события, что сердцами они там, в далекой Испании. Д.Г.Павлов даже одобрительно кивал в такт моим словам.

Отметив отличную маневренность и огневую мощь наших пулеметно-пушечных танков, их подавляющее превосходство перед пулеметными итальянскими и немецкими танками, я затем перешел к главному — перечислению выявленных в процессе боевой эксплуатации характерных недостатков конструктивного и производственного порядка.

— Именно это-то мы и хотели услышать от вас, — кивнул И. В. Сталин…

Итак, высказав удовлетворение тем, что наше замечание, касающееся замены бензинового авиационного двигателя дизелем, учитывается промышленностью, я от имени однополчан попросил присутствующего на заседании М. И. Кошкина и других конструкторов вдобавок увеличить бронезащиту новых танков, сделав ее снарядостойкой. А также улучшить вооружение, радиосвязь и электрооборудование, повысить надежность целого ряда узлов и механизмов.

Сидящие в зале военные на все мои слова одобрительно кивали. А вот представители промышленности, напротив, хмурились и выжидательно поглядывали на Сталина…

А я продолжал. После того как обосновал необходимость значительного увеличения запаса хода машин по горючему, высказал и пожелание в целях экономии моторесурсов перевозить танки на специальных танковозах. И тут Сталин остановил меня, попросив:

— А расскажите-ка нам вот о чем: как показала себя в испанских условиях ходовая часть танков, и в частности система колесного хода?

Признаться, этот вопрос озадачил меня. Очень уж не хотелось раскрывать здесь разногласия в оценке колесно-гусеничного движителя. И я, по-видимому, не совсем убедительно, но в общем-то положительно охарактеризовал его, добавив при этом, что большинство моих однополчан тоже стоят за колесно-гусеничный ход. А как известно, коллектив всегда прав…

— Часто, но не всегда, — возразил И. В. Сталин. И, обращаясь к сидящим в зале, пояснил: — Нередко бывают правы одиночки, а коллективы — нет.

Я недоуменно посмотрел на Сталина, но промолчал. И тут последовал его следующий вопрос:

— А какого мнения придерживаетесь лично вы? Только откровенно. Большинства?

— Нет, я сторонник чисто гусеничного танка.

— Почему?

— Потому, что сложная и далеко не совершенная комбинация колесного и гусеничного движителя ненадежна, нередко выходит из строя, — начал решительно пояснять я. — Потому, что сравнительно высокий и узкий, а следовательно, и недостаточно устойчивый танк не может развивать на колесах большую скорость. Ибо он опрокинется даже на небольшом повороте. И, наконец, потому, что при движении по шоссе колонны танков со снятыми гусеницами их колеса оставляют на асфальте глубокую колею. Особенно же большому разрушению подвергаются асфальтированные дороги в жаркую пору, когда асфальт размягчен…

Мне с трибуны было хорошо видно, как побагровело лицо у комкора Д.Г.Павлова и как укоризненно смотрел в мою сторону и покачивал головой А.Б.Брускин. Все ясно: они меня не поддерживают…

Во время перерыва ко мне подошел бывший однокашник по академии военный инженер 1 ранга Н.Н.Алымов и начал расспрашивать об общих знакомых в Испании, о том, как действовали бронемашины, изготовленные под его руководством на судостроительном заводе в Валенсии. Я начал отвечать. И тут кто-то положил сзади руку на мое плечо. Я оглянулся и едва не ахнул от удивления: это был Сталин.

— Значит, вы твердо стоите за гусеничный движитель? — негромко спросил он, пристально глядя мне в глаза. И тут же, без паузы, поинтересовался: — А что вы можете сказать о многослойной броне?

Я вначале растерялся, а потом ответил, что не считаю себя специалистом в этом деле. Вот если только военинженер Алымов… Он, как мне помнится, хорошо разбирается в различного рода сплавах…

Алымов действительно начал говорить обо всем том, что ему было известно по этому вопросу. Сталин внимательно слушал, кивал. И все-таки из их непродолжительного разговора я понял, что вопрос о многослойной броне обоим не совсем ясен и что проблема усиления бронезащиты танков еще будет ждать разрешения…

Я прошу сопоставить последнюю сцену, воспроизведённую генералом Ветровым с высказыванием авиационного конструктора А.С.Яковлева о том, что решения Сталин принимал «…лишь после всестороннего обсуждения и обязательно с участием специалистов, мнение которых всегда выслушивалось внимательно и часто бывало решающим…»

Снова А. Ветров.

…Выступавшие после перерыва ораторы, в том числе и военные, в основном расхваливали рассматриваемый образец танка А-20, особо подчеркивая достоинства его колесно-гусеничного движителя и решительно отвергая «изживший себя гусеничный вариант». Испанский опыт в этом отношении не типичен, говорили они, явно бросая камешек в мой огород.

Что ж, я ждал этого. Ведь, повторяю, даже многие «испанцы» стояли за колесно-гусеничный движитель…

— Не журись, Саша! Ты поступил правильно, что не скрыл своего, пусть даже и спорного, мнения. Ведь здесь собрались люди, до тонкостей разбирающиеся в военных вопросах, они не ошибутся, — сочувственно сказал мне сидящий рядом Владимир Иванович Кольнов.

И действительно, выступления и даже реплики с мест участников заседания, сам ход делового обсуждения свидетельствовали о хорошем знании ими рассматриваемого вопроса, большой заинтересованности в его правильном решении.

В конце заседания И. В. Сталин также одобрительно отозвался о проекте нового танка А-20, предложил принять его за основу. Но добавил: с учетом замечаний и пожеланий вернувшихся из Испании товарищей. Больше того, взяв в руки макет танка А-20, Сталин, обратившись к членам Политбюро, сказал:

— Думаю, что кроме представленного нам колесно-гусеничного образца с добротным дизельным двигателем и 76-миллиметровой, а не 45-миллиметровой пушкой, следует разработать и изготовить схожий, но гораздо лучше бронированный танк на гусеничном ходу. И после сравнительных испытаний двух образцов окончательно решить, какой из них пускать в серию — колесно-гусеничный или чисто гусеничный… И еще: к этой работе привлечь танкистов, уже имеющих боевой опыт.

Предложения Сталина легли в основу принятого Комитетом Обороны постановления.

Уже после заседания у Спасских ворот меня догнал знакомый военный инженер из Центрального управления Наркомата обороны СССР. Не скрывая своего недовольства, сказал мне:

— Ну и подвел же ты нас, Александр! Ведь вопрос о принятии на вооружение А-20, этой во всех отношениях современной машины, был уже предрешен. И вдруг… И потом, неужели американцы глупее нас? Ведь у них лучшим считается не гусеничный, а более универсальный колесно-гусеничный танк «Кристи»…

— Так это — у них. А у нас… Спорить не будем, какой из двух образцов окажется наилучшим, покажут сравнительные испытания, — ответил я. И добавил: — Однако заранее уверен, что на колесно-гусеничном танке невозможно добиться сколько-нибудь значительного увеличения снарядостойкости бронезащиты. Да и должной надежности механизмов ходовой части — тоже…

Я хочу напомнить о том, что именно решение о разработке нового гусеничного танка (он получил тогда заводской индекс А-32) и привело в итоге к созданию знаменитого танка Т-34.

И ещё.

Подвёл…

Радоваться, кажется, должен военный человек, что не один танк ему предложат, а два на выбор.

Так нет, обиделся «знакомый военный инженер». Хлопот-то ему лично добавилось после сталинского решения с подачи Ветрова…

Интересно. Если дожил его «знакомый» до пятидесятых годов, клеймил ли Сталина за его неграмотные решения? Или скромно промолчал?

Как думаете?

Попробую прокомментировать решение Сталина.

Дело, естественно, не только в позиции Ветрова. Целенаправленный, я бы сказал, подчеркнутый интерес Сталина к этому вопросу имеет, конечно, более глубокие причины. Совершенно очевидно, что этот вопрос, и поиски его решения занимали Сталина и раньше. Ведь не зря же именно он задал вопросы о недостатках колёсно-гусеничной схемы.

В то время, когда всех других участников заседания она устраивала.

Обратим внимание и на то ещё, что Сталин явился единственным членом Комитета Обороны, отдавшим свой голос чисто гусеничной схеме. Не полностью, согласен. И не мог он полностью согласиться, так как категорически против выступили специалисты, которые, вроде бы, должны были разбираться в узкоспециальных вопросах лучше него.

Но дорогого стоит, что в хоре единогласия авторитетных на тот момент военных, он заметил, услышал, учел мнение единственного участника заседания, всего лишь майора по званию. Более того, обратите внимание на то, как дотошно смог он добраться до личного мнения специалиста.

Но и это еще далеко не все по этому вопросу.

В августе 1938 г. и феврале 1939 года состоялись два заседания Главного военного совета РККА при Наркомате обороны, рассматривавшие технические проекты, чертежи и макеты танков А-20 (колесно-гусеничный) и А-32 (гусеничный), разработанные КБ Харьковского завода под руководством Кошкина.

На обоих заседаниях присутствовавшие военные единодушно высказывались за А-20. Кошкин отстаивал А-32.

И на обоих совещаниях его, в конечном итоге, поддерживал Сталин, не давая прихлопнуть перспективную модель.

Именно по предложению Сталина решили произвести для испытаний опытный образец модели гусеничного А-32.

Давайте себе представим, с какими танками встретила бы 1941 год Красная Армия, если бы Сталин не прислушался к мнениям единиц вопреки хору единогласного мнения специалистов? С какими танками пришлось бы воевать под Москвой, Сталинградом, Курском?

Это при том, заметьте, что до сих пор бытует (и обязательно будет бытовать в дальнейшем) благородное негодование по поводу того, что танк Т-34 был создан вопреки мнению Сталина, чуть ли не втайне от него. Что за этот танк его создателей Сталин «почти репрессировал», поскольку те осмелились воспротивиться его мнению о непревзойдённости колёсно-гусеничной схемы.

Дальше можно рассказывать еще много. Я не буду — литературы по этой теме множество.

И про А-32, А-34, Т-34.

Я и так здесь сильно отклонился от темы своей работы.

Возвращаясь же к ней, хочу обратить ещё раз ваше внимание на знакомое уже обстоятельство. То, что Сталин постоянно склонялся к «гусеничной» схеме, не мешало ему внимательно выслушивать представителей иного мнения. Внимательно, терпеливо, не перебивая.

Можно возразить, что тогда участники совещания ещё не знали его мнения, поскольку высказался он последним. Это действительно так.

Но и на последующих совещаниях, когда решался вопрос о судьбе моделей А-20 и А-32, большинство участников всё равно высказывались за колёсно-гусеничный вариант. Ошибочный, как показала жизнь. Но они тогда всё равно на этом варианте настаивали, несмотря на то, что видно было, что Сталин то и дело явственно склонялся к «чисто гусеничной» схеме.

О чём это говорит?

А говорит это о совсем простой вещи. О том, что такой характер обсуждения был вполне естественным в атмосфере совещаний в присутствии Сталина.

Чем ещё это можно объяснить?

Далее я хочу привести еще один пример, который, кажется, лежит в стороне от рассматриваемого вопроса.

Но иллюстрирующий, по-моему, несколько иначе манеру Сталина выслушивать чужие мнения.

Речь пойдет о случае, связанном с разгромом под Керчью в мае 42-го.

Напомню, что Крымский фронт, которым командовал генерал-лейтенант Д.Т. Козлов, превосходил противостоящую немецкую группировку генерал-полковника (в то время) Эриха фон Манштейна в живой силе в два раза, в танках — в 1,2, в артиллерии — в 1,8 раза. Немцы, правда, располагали большей по численности авиацией — в 1,7 раза.

И вдвое меньшие по численности немецкие войска наголову разгромили Крымский фронт.

Это был разгром полный, катастрофический, унизительный, наконец.

При этом из имеющейся в его подчинении 250-тысячной группировки, командование фронтом потеряло с 8 по 19 мая 1942 года убитыми, умершими от ран, пропавшими без вести, пленными свыше 162 тысяч человек (то есть безвозвратные потери войск составили 65 процентов от их общей численности).

И вот что воспроизвел К.Симонов в книге «Глазами человека моего поколения».

Снова — 1962 год.

…Бывший командующий фронтом Рокоссовский рассказал мне, как он случайно оказался свидетелем последнего разговора Сталина с Козловым, уже смещенным с должности командующего Крымским фронтом после Керченской катастрофы.

Рокоссовский получил новое назначение, кажется, шел с армии на фронт. Это было в конце мая или в июне 1942 года. В самом конце разговора у Сталина, когда Рокоссовский уже собирался попрощаться, вошел Поскребышев и сказал, что прибыл и ждет приема Козлов. Сталин сначала было простился с Рокоссовским, а потом вдруг задержал его и сказал:

— Подождите немного, тут у меня будет один разговор, интересный, может быть, для вас. Побудьте.

И, обращаясь к Поскребышеву, сказал, чтобы вызвали Козлова.

Козлов вошел, и хотя это было очень скоро после Керченской катастрофы, все это было еще очень свежо в памяти, Сталин встретил его совершенно спокойно, ничем не показал ни гнева, ни неприязни. Поздоровался за руку и сказал:

— Слушаю вас. Вы просили, чтобы я вас принял. Какие у вас ко мне вопросы?

Козлов, который сам просился на прием к Сталину после того, как был издан приказ о смещении его с должности командующего Крымским фронтом и о снижении в звании, стал говорить о том, что он считает, что это несправедливо по отношению к нему. Что он делал все, что мог, чтобы овладеть положением, приложил все силы. Говорил он все это в очень взвинченном, истерическом тоне.

Сталин спокойно выслушал его, не перебивая. Слушал долго. Потом спросил:

— У вас все?

— Да.

— Вот видите, вы хотели сделать все, что могли, но не смогли сделать того, что были должны сделать.

В ответ на эти слова, сказанные очень спокойно, Козлов стал говорить о Мехлисе, что Мехлис не давал ему делать то, что он считал нужным, вмешивался, давил на него, и он не имел возможности командовать из-за Мехлиса так, как считал необходимым.

Сталин спокойно остановил его и спросил:

— Подождите, товарищ Козлов! Скажите, кто был у вас командующим фронтом, вы или Мехлис?

— Я.

— Значит, вы командовали фронтом?

— Да.

— Ваши приказания обязаны были выполнять все на фронте?

— Да, но…

— Вы как командующий отвечали за ход операции?

— Да, но…

— Подождите. Мехлис не был командующим фронтом?

— Не был…

— Значит, вы командующий фронтом, а Мехлис не командующий фронтом? Значит, вы должны были командовать, а не Мехлис, да?

— Да, но…

— Подождите. Вы командующий фронтом?

— Я, но он мне не давал командовать.

— Почему же вы не позвонили и не сообщили?

— Я хотел позвонить, но не имел возможности.

— Почему?

— Со мною все время находился Мехлис, и я не мог позвонить без него. Мне пришлось бы звонить в его присутствии.

— Хорошо. Почему же вы не могли позвонить в его присутствии?

Молчит.

— Почему, если вы считали, что правы вы, а не он, почему же не могли позвонить в его присутствии? Очевидно вы, товарищ Козлов, боялись Мехлиса больше, чем немцев?

— Вы не знаете Мехлиса, товарищ Сталин, — воскликнул Козлов.

— Ну, это, положим, неверно, товарищ Козлов. Я-то знаю товарища Мехлиса. А теперь хочу вас спросить: почему вы жалуетесь? Вы командовали фронтом, вы отвечали за действия фронта, с вас за это спрашивается, вы за это смещены. Я считаю, что все правильно сделано с вами, товарищ Козлов.

Потом, когда Козлов ушел, он повернулся к Рокоссовскому и, прощаясь с ним, сказал:

— Вот такой интересный разговор, товарищ Рокоссовский…

Разговор, действительно, интересный. Но для нас совсем с другой стороны.

Проштрафившийся генерал просится к нему на прием.

О чем с ним разговаривать? По его вине провалена важная операция, приведшая к далеко идущим тяжелейшим последствиям. По его вине погибли люди. И он явно не чувствует за собой вины за их гибель. Да что вины, просто ответственности за случившееся.

Заметили? Сталин слушал его долго. Не перебивая. Полностью дал выговориться.

Дал привести все доводы, которые тот считал нужным привести.

Да ещё спросил в конце — всё ли и до конца высказал генерал Козлов?

То есть еще раз, уже после того, как решение было принято, проверил себя: правильно ли поступил?

Как это соотносится с образом безапелляционного властителя?

Вы сами представьте себя в роли подчиненного, объясняющего какие-то обстоятельства дела разгневанному начальнику. Любому, встреченному вами в жизни. Подумайте, на какой минуте вашего монолога он вас прервал бы, чтобы сказать, что все понял и т. д.?

Примечательный разговор.

Часто упоминают о некоторой примитивности, с которой Сталин излагал свои мысли. Обратите внимание на этот разговор. Действительно, Сталин здесь (конечно, в пересказе Рокоссовского) изъясняется предельно просто. Примитивно. Но как, скажите на милость, донести до человека примитивную в своей простоте мысль? Которую тот все равно просто не понимает.

И не понимает не рядовой человек. Командующий фронтом в прошлом (а до самого конца войны будет командовать армиями, то есть десятками тысяч человек).

Как прикажете говорить с такими людьми, чтобы до них доходило?

Только так, чтобы они поняли. То есть примитивно.

И ещё. Разговаривая с Козловым, Сталин не упустил случая для воспитания другого командующего фронтом.

Каждый умный начальник обязательно должен воспитывать своих подчиненных. Незаметно. Ненавязчиво. Без назиданий. Но не упускать ни одного удобного случая для этого.

Сталин был умным начальником.

Если бы он был просто кровавым палачом — и не более того, как нас силятся уверить, разговор был бы другим. И закончился бы по-другому. В финале, скажем, из приемной вошли бы бериевские костоломы с засученными рукавами и так далее.

В назидание будущему командующему фронтом.

А Сталин пытался взывать к логике.

В данном случае, напрасно, по-моему. Думаете, Козлов что-нибудь понял?

Подумаешь, убили сколько-то там людей.

Важнее другое. То, что сам он хороший и хотел как лучше.

Этот мотив (или подтекст этого мотива) стал весьма популярен после смерти Сталина. «Мы были такими хорошими. А Сталин так жестоко с нами поступал.»

А вы знаете, почему, на самом деле, Козлов не позвонил Сталину и не потребовал отозвать Мехлиса? Ну, кроме опасения нажить влиятельного врага, конечно?

Если бы Сталин с ним согласился и отозвал Мехлиса, тем самым ответственность за исход планируемой Керченской операции легла бы, в его представлении, целиком на одного Козлова. Ответственности — вот чего он, на самом деле испугался. Думал, авторитет высокого ревизора из Москвы прикроет, если что.

И загубил дело. И погубил людей.

Хочу показать совсем другой подход к делу. Когда человеку никто не мог помешать, потому что он не побоялся взять всю ответственность на себя.

Снова авиаконструктор А.Яковлев.

…Ситуация на заводе осложнилась путаницей, какую вносил своими административными окриками уполномоченный государственного комитета обороны (ГКО) — генерал, в течение нескольких лет работавший в аппарате одного из правительственных учреждений и общавшийся с авиацией только посредством бумажной переписки да кабинетных разговоров. Кроме того, этот человек страдал повышенным честолюбием. Вскоре я обнаружил, что он, не считаясь с директором и главным инженером, командовал на заводе, не имея никакого представления о деле (не похож на Мехлиса? — В.Ч.).

Этот уполномоченный мешал и мне, хотя я, будучи заместителем наркома, имел право распоряжаться на заводе. У нас с ним возникли серьезные разногласия. Однажды в момент наиболее острого спора, рассчитывая меня полностью обезоружить, генерал достал из сейфа и показал документ о том, что он является уполномоченным ГКО. Документ был подписан Сталиным. Положение получилось архисложным, и я решил при первом же разговоре со Сталиным просить отозвать генерала с завода.

Разговор вскоре состоялся…

Для сокращения я пропущу часть разговора и воспроизведу то, что Яковлев сказал Сталину об уполномоченном ГКО, не «стесняясь» присутствия последнего:

…На это я ответил, не стесняясь присутствия генерала, что уполномоченный ГКО — человек без производственного опыта, плохой организатор…

И уполномоченного на другой день убрали с завода. Вместо него уполномоченным назначили самого Яковлева. Хочешь власти? Получай. Но уж и отвечай за результат по полной программе.

Между прочим, эпизод, где столкнулись из-за отхода на Истру Жуков и Рокоссовский (вернее, Жуков и Шапошников, а, фактически, Сталин), говорит о том же.

Жуков ведь тогда не просто отстоял своё мнение. Он жёстко обозначил перед самим Сталиным свою личную ответственность за фронт и судьбу сражения.

Какой там Мехлис?

Этот вопрос, вопрос отношения к мере своей ответственности за порученное дело, был, судя по всему, одним из главнейших в глазах Сталина. И его отношение к людям во многом проистекало отсюда.

Между тем, попытки переложить с себя ответственность на кого-то другого, это ведь дело обычное на любом исполнительском уровне — от бригадира в цеху и до министра.

Для Сталина, правда, такие упражнения были как красная тряпка для быка.

* * *

В связи с этим не могу не коснуться одного из самых драматичных эпизодов того времени.

Снова адмирал Исаков:

…Еще одно воспоминание.

Сталин в гневе был страшен, вернее, опасен, трудно было на него смотреть в это время и трудно было присутствовать при таких сценах. Я присутствовал при нескольких таких сильных вспышках гнева, но все происходило не так, как можно себе представить, не зная этого.

Вот одна из таких вспышек гнева, как это выглядело.

Но прежде чем говорить о том, как это выглядело в этом конкретном случае, хочу сказать вообще о том, с чем у меня связываются воспоминания об этих вспышках гнева. В прусском уставе еще бог весть с каких времен, чуть ли не с Фридриха, в уставе, действующем и сейчас в германской армии, в обоих — восточной и западной, между прочим, есть такое правило: назначать меры дисциплинарного взыскания нельзя в тот день, когда совершен проступок. А надо сделать это не ранее, чем на следующий день. То есть можно сказать, что вы за это будете отправлены на гауптвахту, но на сколько суток — на пять, на десять, на двадцать, — этого сказать сразу нельзя, не положено. Это можно определить на следующий день. Для чего это делается? Для повышения авторитета командира, для того, чтобы он имел время обдумать свое решение, чтобы не принял его сгоряча, чтобы не вышло так, что он назначит слишком слабое или слишком сильное наказание, не выяснив всего и не обдумав на холодную голову. В результате всем будет ясно, что это неверное приказание, а отменить он уже не сможет, потому что оно, это взыскание, будет уже наложено. Вот это первое, что вспоминается мне, когда я думаю о гневе Сталина. У него было — во всяком случае в те времена, о которых я вспоминаю, — такое обыкновение — задержать немного решение, которое он собирался принять в гневе.

Второе, вторая ассоциация. Видели ли вы, как в зоологическом парке тигры играют с тигрятами? Это очень интересное зрелище. Он лежит ленивый, большой, величественный, а тигренок к нему лезет, лезет, лезет. Тормошит его, кусает, надоедает… Потом вдруг тигр заносит лапу и ударяет его, но в самую последнюю секунду задерживает удар, девять десятых удара придерживает и ударяет только одной десятой всей своей силы. Удерживает, помня всю мощь этой лапы и понимая, что если ударить всей силой, то он сломает хребет, убьет…

Эта ассоциация тоже у меня возникла в связи с теми моими воспоминаниями, о которых я говорю.

Вот одно из них. Это происходило на Военном совете, незадолго до войны, совсем незадолго, перед самой войной. Речь шла об аварийности в авиации, аварийность была большая. Сталин по своей привычке, как обычно на таких заседаниях, курил трубку и ходил вдоль стола, приглядываясь к присутствующим, иногда глядя в глаза, иногда в спины.

Давались то те, то другие объяснения аварийности, пока не дошла очередь до командовавшего тогда военно-воздушными силами Рычагова. Он был, кажется, генерал-лейтенантом, вообще был молод, а уж выглядел совершенным мальчишкой по внешности. И вот когда до него дошла очередь, он вдруг говорит:

— Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах.

Это было совершенно неожиданно, он покраснел, сорвался, наступила абсолютная гробовая тишина. Стоял только Рычагов, еще не отошедший после своего выкрика, багровый и взволнованный, и в нескольких шагах от него стоял Сталин. Вообще-то он ходил, но когда Рычагов сказал это, Сталин остановился.

Скажу свое мнение. Говорить это в такой форме на Военном совете не следовало. Сталин много усилий отдавал авиации, много ею занимался и разбирался в связанных с нею вопросах довольно основательно, во всяком случае, куда более основательно, чем большинство людей, возглавлявших в то время Наркомат обороны. Он гораздо лучше знал авиацию. Несомненно, эта реплика Рычагова в такой форме прозвучала для него личным оскорблением, и это все понимали.

Сталин остановился и молчал. Все ждали, что будет. Он постоял, потом пошел мимо стола, в том же направлении, в каком и шел. Дошел до конца, повернулся, прошел всю комнату назад в полной тишине, снова повернулся и, вынув трубку изо рта, сказал медленно и тихо, не повышая голоса:

— Вы не должны были так сказать!

И пошел опять. Опять дошел до конца, повернулся снова, прошел всю комнату, опять повернулся и остановился почти на том же самом месте, что и в первый раз, снова сказал тем же низким спокойным голосом:

— Вы не должны были так сказать. — И, сделав крошечную паузу, добавил: — Заседание закрывается.

И первым вышел из комнаты.

Все стали собирать свои папки, портфели, ушли, ожидая, что будет дальше.

Ни завтра, ни послезавтра, ни через два дня, ни через три ничего не было. А через неделю Рычагов был арестован и исчез навсегда.

Вот так это происходило. Вот так выглядела вспышка гнева у Сталина.

Когда я сказал, что видел Сталина во гневе только несколько раз, надо учесть, что он умел прятать свои чувства, и умел это очень хорошо. Для этого у него были давно выработанные навыки. Он ходил, отворачивался, смотрел в пол, курил трубку, возился с ней… Все это были средства для того, чтобы сдержать себя, не проявить своих чувств, не выдать их. И это надо было знать для того, чтобы учитывать, что значит в те или иные минуты это его мнимое спокойствие…

В том, что Рычагов был арестован через неделю после заседания, адмирал Исаков ошибается. Рычагов тогда был снят с должности, но арестован не был. Сработал стереотип — снят, значит арестован. Об арестах ведь тогда не объявлялось публично. Более того, от обсуждения такого рода инцидентов тогда старались воздерживаться. Поэтому каждый мог только догадываться, ничего не зная наверняка.

Совещание Политбюро ЦК ВКП(б), СНК СССР и руководящего состава наркомата обороны, посвященное вопросам укрепления дисциплины в авиации, прошло 9 апреля 1941 года.

В протоколе этого заседания, датированном 12 апреля 1941 года (то есть, через три дня), указывалось:

ЦК ВКП(б) и СНК устанавливают, что аварии и катастрофы в авиации Красной Армии не только не уменьшаются, но все более увеличиваются из-за расхлябанности летного и командного состава, ведущей к нарушениям элементарных правил летной службы.

Ежедневно в среднем гибнет при авариях и катастрофах 2–3 самолета, что составляет в год 600–900 самолетов. Нынешнее руководство ВВС оказалось неспособным повести серьезную борьбу за укрепление дисциплины в авиации и за уменьшение аварий и катастроф.

Руководство ВВС часто скрывает от правительства факты аварий и катастроф, а когда правительство обнаруживает эти факты, то руководство ВВС старается замазать эти факты, прибегая в ряде случаев к помощи наркома обороны.

Попытка т. Рычагова замазать расхлябанность и недисциплинированность в ВВС имела место в связи с тяжелой катастрофой, имевшей место 23.01.41 г., при перелете авиационного полка из Новосибирска через Семипалатинск в Ташкент, когда из-за грубого нарушения элементарных правил полета 3 самолета разбились, 2 самолета потерпели аварию, при этом погибли 12 и ранены 4 человека экипажа самолетов.

О развале дисциплины и отсутствии должного порядка в Борисоглебской авиашколе правительство также узнало помимо т. Рычагова.

О нарушениях ВВС решений правительства, воспрещающих полеты на лыжах, правительство также узнало помимо ВВС.

ЦК ВКП(б) и СНК СССР постановляют:

1. Снять т. Рычагова с поста начальника ВВС Красной Армии и с поста заместителя наркома обороны, как недисциплинированного и не справившегося с обязанностью руководителя ВВС…

Итак, 12 апреля Рычагов был снят с должности. Но не был арестован, как предположил адмирал Исаков, а направлен на учебу в Военную академию Генштаба.

Арестован он был сразу после начала войны, 24 июня 1941 года. Расстрелян по одним данным в октябре 1941 года, по другим — в феврале 1942-го.

Конечно, приписанные ему и другим авиационным генералам умышленные вредительские действия, были выдумкой от начала и до конца. Я не хочу сейчас, не имея доступа к материалам следствия, говорить об этом подробно. Но, думаю, любому здравомыслящему человеку ясно, что дело это было шито белыми нитками.

И, конечно, сам факт ареста генерала такого уровня должен был иметь санкцию Сталина. Который её, конечно же, дал.

Было ли это местью с его стороны? Не думаю. Если бы Сталин желал отомстить, «взяли» бы Рычагова сразу после отстранения от должности. Как и предполагал Исаков. Но Рычагова отправили тогда на учёбу в самое престижное академическое заведение РККА.

И, кстати, это было единственно правильным тогда решением. Поскольку генерал Рычагов на том злополучном заседании продемонстрировал свою неготовность командовать не то, что авиацией страны или военного округа, но даже и армейской авиацией. Ему не командовать, ему учиться было надо, как впрочем, и большинству свежеиспечённых тогда генералов.

Не забудем, что было ему тогда всего 29 лет.

Это и о нём, в том числе, писал Константин Симонов в «Живых и мёртвых»:

…Сейчас, перед лицом смерти, ему некому было лгать: он не умел командовать никем, кроме самого себя, и стал генералом, в сущности оставаясь старшим лейтенантом…

Было ли это, как часто утверждают, желанием назначить виновных за разгром авиации 22 июня, в котором виноват якобы Сталин?

Тоже неубедительно, поскольку не командовал Рычагов военно-воздушными силами аж с апреля 1941 года.

Поэтому — какой с него может быть спрос за 22 июня?

Думаю, что на самом деле обстояло так, что вся обстановка в руководстве советскими ВВС и вправду была для Сталина подозрительна.

Это сегодня, если разобьётся где-то самолёт или вертолёт, об этом везде пишут и говорят как о чём-то из ряда вон. Тогда же бились по два-три самолёта ЕЖЕДНЕВНО. До тысячи самолётов в год… Это похоже на военные действия, не находите?

Добавьте сюда инцидент, когда в мае 1941 года немецкий транспортный самолёт «Юнкерс-52» совершенно спокойно и незаметно для средств ПВО пересек советское воздушное пространство и без помех приземлился на Центральном аэродроме в городе Москве.

Иными словами, боеготовность ВВС и ПВО не только показала себя на самом низком уровне. Этот уровень был ещё и наглядно продемонстрирован Гитлеру как ещё одно подтверждение слабости РККА, которую она продемонстрировала в войне с Финляндией.

И разгром авиации западных округов 22 июня 1941 года. Сотни самолётов сгорели на аэродромах, потому что не были оттуда перебазированы вопреки директиве Генштаба.

Что это?

Звенья одной цепи?

Поэтому, когда Меркулов положил на стол Сталину «доказательства», тот не просто поверил им. Он смог объяснить для себя причину всех этих событий.

Всё это наложилось ещё на одну черту Сталина. Я так представляю себе это, что, как только человек переставал в его глазах справляться с порученным ему делом, он мгновенно утрачивал к нему интерес. Он переставал быть ему нужен.

Поэтому Сталин вполне равнодушно относился к факту его осуждения. «Материал» на него есть, да ещё и сам признался — значит, и вправду враг.

Но вернёмся к апрельскому совещанию и словам Рычагова в адрес Сталина.

Ах, с каким же удовольствием повторяют их (правда частенько перевирая) борцы с режимом. Вот мол, пострадал за правду. Но не побоялся врезать её самому Сталину. В глаза. Подлому убийце.

Между тем, давайте вспомним спокойную и взвешенную оценку, данную этим словам адмиралом Исаковым. В 1962 году, намекну. Фактически он признал слова Рычагова несправедливыми.

Но только ли оскорблением явились они для Сталина?

Хотя и этот вопрос немаловажен, конечно. И не так прост, как это кому-то может показаться. Поскольку это не сценка в трамвайном вагоне. Речь идёт об армии и об армейском порядке.

Вызывающее поведение генерала кому-то может показаться героическим. Но пусть этот кто-то представит себе, что того же самого генерал-лейтенанта Рычагова оскорбил (публично оскорбил, подчеркну) рядовой красноармеец. И не просто так оскорбил, а по службе. При исполнении, так сказать.

Что должен сделать в такой ситуации генерал Рычагов?

Обхамить его в ответ?

Как бы не так. Он должен этого военнослужащего наказать. Этого требует воинский закон. Поэтому тот же генерал Рычагов в таком случае наверняка именно так бы и поступил.

Но позвольте. Генерала Рычагова его подчинённым оскорблять безнаказанно нельзя. В тоже самое время генералу Рычагову оскорблять своего высшего начальника можно. Так получается?

Впрочем, гуманитарные мнения на то и гуманитарные, чтобы интересны они обычно только для их носителей.

Хочу отметить в этой ситуации ещё один очень важный момент.

Адмирал Исаков увидел в словах Рычагова всего лишь оскорбление. И не увидел (или не захотел сказать об этом вслух в адрес жертвы сталинских репрессий) другой стороны этого эпизода.

Что означают слова Рычагова на самом деле?

Давайте послушаем их ещё раз.

«Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах».

Что в этих словах правда, а что неправда?

Правда заключается в том, что качество самолётов, выпускаемых тогда в СССР, действительно было плохим. Назовём вещи своими именами.

Это подтверждает, кстати, то самое обстоятельство, что вскоре после войны за поставку в действующую армию бракованной авиационной техники были осуждены нарком авиационной промышленности Шахурин, главком ВВС главный маршал авиации Новиков и ещё несколько человек из их окружения и из ЦК.

Так что факт, что называется, имел место. То, что подтверждаю я его, ссылаясь на более поздние события, в данном случае, не имеет значения. Поскольку явление это было системным. До сих пор бытует острота о молотке, как о «русской отвёртке». Что же говорить о тех временах, когда уровень профессиональной культуры советского производства определялся, в основной своей массе, вчерашними крестьянами.

Снова Грабин.

Описание завода, куда он приехал работать из Москвы. Завод был построен именно для выпуска артиллерийских систем и сдан незадолго до его приезда.

…В высоких светлых цехах стояли новые станки — и отечественные, и импортные, но производство даже в этих отлично оборудованных цехах было мелкосерийное с применением так называемой временной технологии, которая не гарантирует качества…; вследствие этого и производительность оборудования была очень низкой. В цехах руководствовались старыми и неточными рабочими чертежами. Кроме того, трудно было с кадрами. Лишь незначительная часть рабочих имела достаточно высокую квалификацию. В основном же нанимали «от ворот». Эти новые рабочие нередко ломали первоклассное оборудование…

Так обстояли тогда дела не только, конечно, на артиллерийских заводах. Множество построенных тогда новых предприятий, создание целых новых отраслей промышленного производства, требовали огромного количества рабочей силы. Но квалифицированных кадров для них, естественно, просто не было. Они ещё только должны были сложиться. Со временем.

Иными словами, что могли авиационные заводы дать тогда армии, то они и давали. И по количеству и по качеству. Другого они дать тогда просто не могли. И никакой Сталин не мог здесь ничего изменить. Так же, как никакой Сталин не заставлял и не мог заставить, конечно, летать на этом тысячи лётчиков.

Однако, неправда начинается уже здесь, когда Рычагов пытается объяснить аварийность только лишь качеством поставленных промышленностью самолётов.

Когда бьются при перелёте одновременно пять машин, ясно, что дело не в одновременном отказе техники.

Дело в уровне подготовки лётчиков.

Чего генерал Рычагов, как видно из его реплики, признавать никак не хотел.

Подготовка плюс дисциплина. Когда лётчик мнит себя Чкаловым и мечтает пролететь под мостом или учудить ещё что позаковыристее, это одно. Когда при всём этом по уровню своей подготовки он далеко не Чкалов, но признаться себе в этом не хочет, это совершенно иное.

Я приведу здесь выдержки из двух приказов двух разных наркомов обороны — Ворошилова и Тимошенко.

Сравните их и подумайте.

Приказ НКО N 070 от 4 июня 1939 года

…Число летных происшествий в 1939 году, особенно в апреле и мае месяцах, достигло чрезвычайных размеров. За период с 1 января до 15 мая произошло 34 катастрофы, в них погибло 70 человек личного состава. За этот же период произошло 126 аварий, в которых разбит 91 самолет. Только за конец 1938 и впервые месяцы 1939 гг. мы потеряли 5 выдающихся летчиков — Героев Советского Союза, 5 лучших людей нашей страны — тт. Бряндинского, Чкалова, Губенко, Серова и Полину Осипенко.

Эти тяжелые потери, как и подавляющее большинство других катастроф и аварий, являются прямым результатом:

а) преступного нарушения специальных приказов, положений, летных наставлений и инструкций;

б) крайне плохой работы командно-политического состава воздушных сил и военных советов округов и армий по воспитанию летно-технических кадров авиачастей;

в) плохо организованной и еще хуже проводимой плановости и последовательности в учебно-боевой подготовке авиационных частей;

г) неумения старших начальников и комиссаров наладить летно-техническую подготовку с каждым экипажем и летчиков в отдельности в соответствии с уровнем их специальных познаний, подготовленности, индивидуальными и специфическими их способностями и качествами;

д) все еще неудовлетворительного знания личным составом материальной части и, как следствие этого, плохой ее эксплуатации и

е) самое главное, недопустимого ослабления воинской дисциплины в частях Военно-Воздушных Сил и расхлябанности, к сожалению, даже среди лучших летчиков, не исключая и некоторых Героев Советского Союза.

Подтверждением всего сказанного служит буквально всякая катастрофа и происшествие, так как при самом беглом ознакомлении с ними, как правило, причиной является или недисциплинированность и разболтанность, или невнимательное и недопустимо халатное отношение к своим обязанностям летно-подъемного и технического состава.

Вот наиболее тяжелые катастрофы и аварии за последнее время.

1. В конце прошлого года в полете на место посадки экипажа самолета «Родина» произошло столкновение двух самолетов «Дуглас» и ТБ-3, в результате чего погибло 15 человек. В числе погибших был и командующий воздушными силами 2-й Отдельной Краснознаменной армии комдив Сорокин и Герой Советского Союза комбриг Бряндинский.

Командующий воздушными силами 2 ОКА Сорокин без какой бы то ни было надобности и разрешения центра, но с согласия командования 2 ОКА вылетел на ТБ-3 к месту посадки самолета «Родина», очевидно, с единственной целью, чтобы потом можно было сказать, что он, Сорокин, также принимал участие в спасении экипажа «Родина», хотя ему этого никто не поручал и экипаж «Родина» уже был обнаружен.

Вслед за Сорокиным на «Дугласе» вылетел Бряндинский, который также не имел на то ни указаний, ни права, целью которого были, очевидно, те же мотивы, что и у Сорокина.

Оба эти больших авиационных начальника, совершив проступок и самовольство, в дополнение к этому в самом полете проявили недисциплинированность и преступную халатность в летной службе, результатом чего и явилось столкновение в воздухе, гибель 15 человек и двух дорогостоящих самолетов.

2. Герой Советского Союза, известный всему миру своими рекордными полетами, комбриг В.П.Чкалов погиб только потому, что новый истребитель, который комбриг Чкалов испытывал, был выпущен в испытательный полет в совершенно неудовлетворительном состоянии, о чем Чкалов был полностью осведомлен. Больше того, узнав от работников НКВД о состоянии этого самолета, т. Сталин лично дал указание о запрещении т. Чкалову полетов впредь до полного устранения недостатков самолета, тем не менее комбриг Чкалов на этом самолете с не устраненными полностью дефектами через три дня не только вылетел, но начал совершать свой первый полет на новом самолете и новом моторе вне аэродрома, в результате чего, вследствие вынужденной посадки на неподходящей захламленной местности, самолет разбился и комбриг Чкалов погиб.

3. Герой Советского Союза заместитель командующего ВВС БОВО полковник Губенко, прекрасный и отважный летчик, погиб потому, что производил на И-16 полет высшего пилотажа на недопустимо низкой высоте. Полковник Губенко, невзирая на свой высокий пост заместителя командующего воздушными силами военного округа, невзирая на то, что еще накануне своей гибели, проводя совещание с подчиненными ему командирами авиабригад по вопросам аварийности в воздушных силах, сам указывал на недисциплинированность как главную причину всех несчастий в авиации, допустил лично недисциплинированность, граничащую с преступлением. Полковник Губенко обратился к командующему войсками БОВО командарму 2 ранга т. Ковалеву с просьбой разрешить ему полеты высшего пилотажа с использованием взлетных полос. Командующий Белорусским особым военным округом командарм 2 ранга т. Ковалев категорически запретил полковнику Губенко летать. И все же Губенко не только грубо нарушил прямой приказ своего высшего и прямого начальника, но одновременно нарушил все приказы и наставления по полетам, начав высший пилотаж на недопустимо низкой высоте.

4. Два Героя Советского Союза — начальник летной инспекции ВВС комбриг Серов и инспектор по технике пилотирования МВО майор Полина Осипенко погибли потому, что организация тренировки по слепым полетам на сборах для инспекторов по технике пилотирования, начальником которых являлся сам комбриг Серов, не была как следует продумана и подготовлена, а главное, полет комбрига Серова и майора Полины Осипенко, выполнявших одну из первых задач по полету под колпаком, производился на высоте всего лишь 500–600 метров вместо установленной для этого упражнения высоты не ниже 1000 метров. Это безобразное, больше того, преступное нарушение элементарных правил полетов, обязательных для каждого летчика, и начальников в первую голову, и явилось роковым для Серова и Полины Осипенко.

Этот последний случай, так же как и случай гибели Героя Советского Союза Губенко, является ярким свидетельством того, что нарушение правил полетной работы не может пройти безнаказанно ни для кого, в том числе и для самых лучших летчиков, каковыми в действительности и являлись погибшие товарищи Губенко, Серов и Полина Осипенко.

5. Однако недисциплинированность и распущенность настолько вкоренились среди летчиков, так велика эта болезнь, что, невзирая на частые и тяжкие катастрофы, результатом которых является гибель лучших наших людей, невзирая на это, всего лишь месяц примерно тому назад два Героя Советского Союза — командующий ВВС МВО комбриг Еременко и его заместитель полковник Осипенко в неурочное время вздумали произвести «показательный» воздушный бой над люберецким аэродромом и произвели его на такой недопустимо низкой высоте, позволили себе такое нарушение всех установленных правил и приказов, что только благодаря счастливой случайности этот, с позволения сказать, «показательный» бой закончился благополучно. Однако такие «показательные» полеты показывают лишь, что источником недисциплинированности, расхлябанности, воздушного лихачества и даже хулиганства являются не всегда худшие летчики и рядовые работники авиации. Вдохновителями и образцом недисциплинированности, как это видно из приведенных фактов, бывают и большие начальники, на обязанности которых лежит вся ответственность за воспитание летчиков и руководство их работой, которые сами обязаны быть и непременно образцом и примером для подчиненных.

6. Ко всему сказанному необходимо отметить, что культурность летно-подъемного состава нашей авиации продолжает оставаться на весьма низком уровне. Замечание т. Сталина, сделанное им на заседании Главного военного совета о том, что законы физики, механики и метеорологии летно-техническим составом плохо усвоены, их, этих законов, многие не знают, с этими законами природы не всегда и не все летчики считаются — это указание т. Сталина исключительно правильно определяет физиономию большого числа летно-подъемного и технического состава воздушных сил. Оно бьет прямо в цель.

У нашего летного состава не хватает постоянной, не показной, а подлинной внутренней подтянутости и внимания к своему делу, особенно в воздухе, где необходима высокая дисциплина, где летчик, штурман, радист, стрелок, бортмеханик обязаны быть всегда начеку, внутренне собранными, внимательными ко всему, что относится и к технике, к полету в целом. В полете летчик должен быть полностью внутренне отмобилизованным.

Если хорошим безаварийным паровозным машинистом может быть только человек организованный, внимательный, знающий и любящий свое дело, то насколько же повышаются требования к летчику, который управляет не паровозом, движущимся по рельсам, а современным могущественным летным аппаратом, заключающим в себе сотни и тысячи механических лошадиных сил и развивающим огромную скорость в полете.

Все эти азбучные истины, к сожалению, забываются нашими летчиками, и за это многие из них платятся своей жизнью. И что самое тяжелое, старые, испытанные мастера летного дела не борются с отрицательными явлениями среди своих молодых сотоварищей и тем самым поощряют молодняк на поступки, совершенно нетерпимые в рядах бойцов нашей авиации.

До сих пор старший и средний командный состав в полетах не всегда является хорошим образцом, примером для подчиненных.

Все еще не организован сверху донизу настоящий действенный контроль за исполнением приказов по боевой подготовке личного состава.

7. Все еще среди летчиков наблюдаются чванство и зазнайство. Не воспитано у них уважение к инструкциям, наставлениям и приказам, точно регулирующим летную жизнь и боевую подготовку летно-подъемного состава. Нередко большие, а за ними и малые начальники считают, что инструкции, уставы, наставления и положения и написаны не для них, что они уже переросли эти наставления и приказы, что для них закон не писан. Опасность такой психологии усугубляется тем, что эти нездоровые факты имеют свою давность и немало уже немолодых летчиков являются их вредными носителями.

8. Выдвинутые за последнее время в большом количестве на руководящую работу командиры звеньев, эскадрилий и полков пока еще не имеют организационных и командных навыков, а вышестоящие командиры и комиссары плохо руководят и не помогают этим в общем хорошим, талантливым людям поскорее стать подлинными организаторами и командирами нашей авиации.

9. Инспектора по технике пилотирования и инженеры по эксплуатации своей работой как следует не занимаются.

10. Документация полетов в строевых частях в большинстве ведется безобразно. По этой документации невозможно установить, в каком состоянии принят самолет летчиком от инженера и техника, что и как выполнил летчик и летнаб в полете и пр., все делается наспех, формально, как-нибудь.

11. Техника пилотирования летного состава во многих случаях весьма низкая.

12. Не организован контроль за техникой пилотирования в воздухе.

13. Плохо планируется боевая и техническая подготовка.

14. Знание личным составом материальной части систематически не проверяется, а между тем самолеты и моторы непрерывно модернизируются, вооружение меняется и совершенствуется.

15. Нет надлежащего систематического и действительного, не формального контроля за подготовкой материальной части к полетам.

16. К полету допускаются непроверенные машины, и виновные в этом не несут суровой ответственности.

17. Не внедрен как система осмотр летным составом перед полетом самолетов, и этого никто должным образом не контролирует…

Приказ НКО N 0200 от 20 августа 1940 года.

С 1 по 10 августа 1940 г. моими заместителями были проверены 28 авиационных полков. Проверкой были охвачены авиационные части Прибалтийского, Западного, Киевского, Одесского, Закавказского, Северо-Кавказского и Забайкальского военных округов.

Проверка была произведена с целью выяснить причины недопустимо высокой аварийности в частях ВВС Красной Армии.

Установлено, что основными причинами, порождающими аварийность, являются:

1. Чрезвычайно низкая дисциплина, расхлябанность и неорганизованность в частях ВВС Красной Армии. В результате слабого контроля приказы, уставы и наставления по производству полетов, регламентирующие летную работу, твердо и последовательно не выполняются…*

Большое количество пьянок с дебошами, самовольные отлучки и прочие аморальные проступки, несовместимые со званием командира, красноармейца, характеризуют низкое состояние дисциплины и порождают аварийность.

2. Постановка учебно-боевой подготовки во многих полках неудовлетворительная.

Планирование боевой подготовки производится «вне времени и пространства», что является следствием незнания подготовленности эскадрилий и ведет к постановке непосильных и нереальных задач.

В эскадрильях до сих пор не научились индивидуально подходить к летчику — ставить задачи в соответствии с его подготовкой, в результате чего происходят аварии и катастрофы.

Командующие ВВС округов не поняли необходимости последовательного обучения частей…

3. Штурманская подготовка в большинстве частей, и особенно в истребительных, находится на низком уровне.

Знание основ навигации слабое. Происходит чрезмерно большое количество потерь ориентировки, в том числе и у руководящего командного состава.

4. Как массовое явление — плохое знание материальной части летным и техническим составом. Летчики и часть командиров слабо знают данные своего самолета и мотора.

Летчики, не зная материальной части, боятся контролировать работу технического состава.

Командиры частей и подразделений, сами не зная материальной части самолета и мотора, не требуют и не проверяют знания подчиненного им состава.

Прием самолета летчиком от техника, как требует приказ НКО N 93**, не организован превращен в формальность; в результате этого гибнут люди и материальная часть…

В одном полку ЗапОВО обнаружена книга приема и сдачи самолетов, в которой за десять дней вперед летчик расписался за принятую машину.

Техническая учеба развернута слабо, а в ряде полков ее нет в течение всего лета, что приводит к плохому состоянию материальной части, к вылету без горючего, с неснятыми струбцинками, незнанию, как аварийно выпустить шасси и как переключить краны бензобаков.

5. Большое количество поломок, аварий и катастроф происходит при взлетах и посадках самолетов. Это говорит о том, что важные элементы техники пилотирования, взлет и посадка у молодых летчиков не отработаны.

6. Проверка техники пилотирования поставлена плохо, проводится нерегулярно и не в сроки, указанные 69 НПП-38.

Просмотр летных книжек показал, что ошибки, отмеченные при поверке техники пилотирования, не устраняются, а только фиксируются, т. е. сознательно происходит самое возмутительное безобразие, когда летчик с известными и неустраненными ошибками продолжает летать на более сложное задание, с ним не справляется, повторяет ошибки, бьет самолет и гибнет сам…

Если помните, несколько лет назад на авиашоу под Львовом на зрителей упал истребитель. Погибло тогда множество народу. Пилотировал опытный лётчик, полковник по званию. И всё дело было в том, что решил он показать фигуру высшего пилотажа на недопустимо малой высоте. И ошибся. Чуть-чуть, самую малость, но ошибся. Это, повторю, опытный лётчик.

Что же говорить о лётчиках неопытных, но самоуверенных и дерзких (что для военного человека, кстати, очень даже неплохо), пытающимся доказать окружающим что и они ничем не хуже…

Так что, самолёты — самолётами, но и люди к этому делу руку приложили, это точно. Это факт, от которого никуда не денешься. Но факт этот генерал Рычагов, судя по его реплике, признать не захотел.

Одновременно ясно было всем окружающим, что и несогласия своего с вышеприведёнными приказами начальник ВВС РККА Рычагов прежде не высказывал. Иными словами, держал за пазухой. Видно было по построению фразы, что сказанное на совещании Рычаговым проговаривалось уже ранее во время какого-нибудь кухонного разговора. Под стопочку. И под привычное одобрение подчинённого окружения.

На службе же генерал Рычагов по этому поводу обычно согласно поддакивал начальственному мнению. А мы с вами только что видели, из воспоминаний авиаконструктора А.С.Яковлева, что Сталин считал таких людей «опасными людьми».

Почему генерал сорвался в этом случае? Объяснение простое. И банальное.

Зазнайство. Любимец Сталина, предмет обожания советского народа, героический лётчик. И здесь, на совещании ему вдруг предъявили — «почему промолчал о том случае?», «почему скрыл это происшествие?» Непривычно после всегдашнего обожания. Тут всеобщий любимец и выпалил в запале свою кухонную фразу.

Что означала эта фраза?

Она означала, что Сталин, «заставляя» лётчиков «летать на гробах», заинтересован в том, чтобы самолёты в СССР были как можно более худшего качества. Это, во-первых.

Во-вторых, она означала, что Сталин был заинтересован убить этими самыми плохими самолётами как можно больше лётчиков.

Сказано было предельно ясно.

Потрясение Сталина видно из корявости его дважды произнесённой фразы «Вы не должны были так сказать». При том, что самые разные источники упоминают об обычной точности его выражений.

Вполне естественно, что сцена эта обычно с огромным воодушевлением используется борцами с режимом. В смысле одобрения поступка Рычагова. Очень это для них благодарный материал.

Одновременно это их отношение очень хорошо показывает одновременно и тот идеал, который они защищают. Потому что только у Сталина за свою работу должен был отвечать каждый чиновник, что гражданский, что военный, что хозяйственный, что партийный.

Невзирая на чины и звания.

Это после него настала эпоха, когда никто ни за что не отвечал. Нет, понятно, что каких-то стрелочников обычно находили в случае нужды, но это и были всего лишь стрелочники. А не те, кто должен был на самом деле отвечать. Но не отвечал в силу высокого положения.

Поэтому понятно, что демарш Рычагова и вызывает у них такое сочувствие. Поскольку вызван он был любезным им образом жизни — жить, ни за что не отвечая. Но пользуясь при этом максимальными благами.

Ведь одна же всего короткая фраза — а как много она в себя вместила.

Что означает — «вы заставляете»?

Но простите, Сталин не принимал лично поступившие в строй бракованные самолёты. Это делал… сам генерал Рычагов. Потому что именно в подчинении главкома ВВС находился (и находится сейчас) институт военной приёмки.

Представители главкомата ВВС имелись на каждом авиационном заводе. Ни один самолёт не мог встать в строй военно-воздушных сил без их разрешения. Только военпред на любом авиационном заводе мог принять или не принять готовый самолёт для его поставки в армию. Военпредами были военные лётчики и инженеры.

И подчинялись они начальнику Главного управления ВВС РККА генерал-лейтенанту Рычагову.

Поэтому, если на вооружение советских ВВС и поступали «гробы», то ставил их в строй не Сталин. В строй их ставил генерал-лейтенант Рычагов. У Сталина просто не было рабочего органа по оценке поставляемых промышленностью самолётов. А у Рычагова такой орган был. И отвечал за его работу он же, генерал Рычагов.

Вернёмся снова к воспоминаниям Грабина. Вспомним описанное им заседание по поводу военной приёмки пушек. Ведь какие там гремели баталии. Схлёстывались наркомы и маршалы. А из-за чего? Военные приёмщики-артиллеристы (кто они там по званию? капитаны? майоры?) не принимали слишком большой процент готовой продукции. И не принимали часто по вполне формальным поводам, не влияющим на качество пушек.

Пушка, заметим, в случае отказа просто перестанет стрелять. Она не упадёт с неба на землю.

Допустим, что это именно Сталин заставил Рычагова дать приказ своим военпредам принимать в строй заведомые гробы. Тогда возникает вопрос. Недоступный борцам за свободу в силу его неимоверной сложности.

А зачем?

Зачем Сталину нужно было это делать? Он что, действительно был заинтересован в ослаблении советских военно-воздушных сил? В уничтожении таким путём советских лётчиков? Вот пушки негодные он принимать военных у промышленности не заставлял. Танки бракованные принимать не заставлял. Корабли дефектные принимать не заставлял. А самолёты почему-то принимать заставлял.

В общем, ясно, что допущение это детское. Ясно, что Сталин занимался своим делом. Рычагов занимался своим. И ничего, очевидно, Рычагов ранее не докладывал Сталину о качестве поставляемой в армию авиационной техники. Принимал решения по своему усмотрению. Это ведь в его власти было — поддержать своего военпреда в случае его неуступчивости. Или, наоборот, приказать ему принять партию заведомо неисправных самолётов.

За что, кстати, и судили в 1946 году маршала Новикова.

Но, если прославленного маршала заставили поступать так родственные и дружеские отношения, то с Рычаговым, видимо, было иначе. Дело в том, что наркомат авиационной промышленности возглавлял Шахурин, сталинский любимец. По линии ЦК авиапром курировал Маленков, стремительно набиравший тогда силу и влияние.

Рычагов просто не хотел портить отношения с такими влиятельными людьми.

Поэтому возглас Рычагова на том памятном заседании был возгласом действительно борца с режимом. Это надо действительно признать. А именно. «За мою работу отвечаешь ты, товарищ Сталин. Я за неё НЕ ОТВЕЧАЮ.»

Иначе обозначенная, иначе сформулированная, и в иной ситуации, но позиция, родственная позиции генерала Козлова.

Свои звёзды в петлицах я люблю, от положенных к ним привилегий и почитания тоже не отказываюсь, но от ответственности, налагаемых ими, отказываюсь напрочь.

И что? Сталину нужен был такой командующий авиацией?

Вот Жуков ему был нужен. Тот, при всех своих недостатках, заявил ему однажды в лицо — «Войсками фронта командую я!»

Вот он Сталину оказался нужен. Причём настолько, что сделал его вскоре Сталин своим заместителем.

* * *

Заканчивая изложение, хочу снова вернуться туда, откуда начинал — июнь 1941 года.

Ведь, кажется, что почти всё, сказанное выше, происходило в относительно спокойной мирной обстановке. Или военной, но уже буднично военной, так сказать, обстановке.

А в условиях военной трагедии лета 1941 года Сталин, вёл себя иногда иначе.

Я вовсе не хочу рассказывать о каком-то идеальном «облике вождя».

Сталин, как это ни странно для кого-то звучит, был человеком. Со своими слабостями. Со своими заблуждениями. Со своими преступлениями, чёрт бы их побрал.

Поэтому, та гроза, тот тайфун, в эпицентр которого он тогда попал, не мог не сказаться и на его поведении.

Обстановка начала войны была не в пример страшнее всего того, что переживал он в своей прежней жизни. И сталинский гнев тогда прорывался иногда вполне отчётливо.

Но как это происходило?

Давайте послушаем одного из самых ярых сталинских ненавистников.

А.И.Микоян:

…На седьмой день войны, 28 июня, фашистские войска заняли Минск. Связь с Белорусским военным округом прервалась.

29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет.

Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог.

Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой.

В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь.

Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли.

Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д.

Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает.

Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе. Раз нет связи, штаб бессилен руководить.

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался как баба и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него еще были мокрые…

Обратите внимание, взрыв состоялся лишь после того, как Сталин полчаса терпеливо выслушивал жуковские «не знаем… не имеем сведений… данные отсутствуют…».

Взорвался… Речь идёт о темпераменте кавказского человека, между прочим.

Однако в обычной обстановке этот кавказский человек постоянно демонстрирует абсолютное владение собой.

Даже в тяжелейших обстоятельствах.

Вот каким видел Сталина в иные тяжелые моменты А.С. Яковлев.

…Во время войны я заметил в Сталине такую особенность: если дела на фронте хороши — он сердит, требователен и суров; когда неприятности — он шутит, смеется, становится покладистым. В первые месяцы войны мы находились под впечатлением неудач, наши войска отступали, всем было очень тяжело. Сталин никогда не показывал вида, что и ему тяжело. Я никогда не замечал у него растерянности, наоборот, казалось, что настроение у него бодрое, отношение к людям терпимое. Он понимал, видимо, что в такие моменты людей нужно поддержать, подбодрить…

Однако в июне-июле 1941 года обстановка была настолько накалена, что острые сцены в общении с военными и специалистами не могли не возникать.

Но обратите внимание на эти самые полчаса…

Или ещё один характерный эпизод.

Снова из воспоминаний Грабина.

Но сначала — несколько слов предыстории.

Завод, где главным конструктором работал Грабин, судя по всему, был не из самых мощных. Во всяком случае, намного слабее, чем тот же Кировский, с которым он то и дело конкурировал в разработке новых артиллерийских конструкций.

Поэтому, когда с началом войны была получена задача резко увеличить производство пушек, особенно дивизионных, сделать это казалось невозможно без получения дополнительного оборудования, станков (чаще всего импортных) и рабочей силы. Ничего этого никто им, естественно, дать тогда не мог. Но пушки этот самый «никто» потребовал, и сразу в большом количестве.

Впрочем, и без такого рода требований, необходимость этого шага понимал, конечно же, любой человек, желавший помочь стране и армии.

Грабин нашёл тогда фантастический выход из положения. К тому моменту у его КБ была готова к производству новая дивизионная пушка ЗИС-3, по всем параметрам лучшая прежней, его же конструкции, Ф-22 УСВ. Но самое главное, стоимость и трудозатраты на её изготовление были в три раза меньше, чем УСВ. Плюс к этому, в новой конструкции использовалось большое количество деталей УСВ, поэтому выпуск ЗИС-3 не требовал ломки технологии.

Единственный недостаток — пушка не была официально принята на вооружение РККА. Более того, она не проходила государственных испытаний — только заводские. И ещё более того — о ней вообще мало кто тогда знал, поскольку разработка эта была инициативой грабинского КБ. Военные эту пушку не заказывали.

Возник своего рода парадокс.

Выполнить приказ на увеличении продукции на старой артсистеме было невозможно. Выполнить его можно было только, наладив выпуск ЗИС-3. На приём которой не было ни времени, ни желания военных чиновников.

Подробности передавать не буду — читайте воспоминания и всё узнаете там.

Скажу одно. Авантюра это была галимая. Поскольку ясно, чем это грозило лично Грабину и Еляну, директору завода. Но одновременно это был несомненный государственный подход.

Пушка, нигде и никем не принятая на вооружение, пошла в войска.

Военная приёмка сначала, естественно, не хотела принимать, потом смирилась. Тогда ведь пушки из музеев в войска забирали, а здесь сразу столько первоклассных орудий.

В войсках ЗИС-3 сразу зарекомендовала себя с наилучшей стороны. Но до поры так и воевала контрабандой. Официально в любом справочнике вы прочтёте, что ЗИС-3 — это орудие образца 1942 года. Только это дата официального её приёма на вооружение. На самом же деле ещё в 1941 году в войска было поставлено свыше тысячи таких пушек.

Далее, в процессе выпуска велись одновременно постоянные работы по улучшению орудия как по качеству, так и по трудоёмкости изготовления, что позволяло всё время увеличивать количество выпускаемой продукции.

Одновременно на заводе велись масштабные работы по коренной реорганизации технологии и производства, что тоже сразу же дало свои плоды и должно было дать плоды ещё большие в самой ближайшей перспективе. Собственно, эта реорганизация технологии и производства и заключает в себе самое главное из того, что совершил тогда Грабин.

Он не только создал исключительно удачную пушку, не только сделал её предельно простой в производстве (относительно, конечно). Но он пошёл ещё и намного дальше. Он спроектировал и воплотил в жизнь наиболее рациональную организацию производства не только её, но и других своих артистем, производимых заводом.

Итак, слушаем.

…Работа спорилась. Ничто не предвещало грозы, которая уже собиралась над нами.

В декабре 1941 года на завод приезжал Ворошилов. Целый день мы с ним ходили по цехам, не успели даже пообедать. Клименту Ефремовичу очень нравилось все, что он видел.

— Это вы здорово сделали, молодцы! — похваливал он. А 4 января меня вызвали на заседание ГКО. Вот и представился долгожданный случай, когда можно будет доложить И. В. Сталину о пушке ЗИС-3, а возможно, и показать ее, подумал я. Нужно разрешение наркома Д.Ф.Устинова. Дмитрий Федорович незадолго до того был на заводе и ознакомился с состоянием производства. Он видел, что завод не только выполнит обещанное на декабрь пятикратное увеличение выпуска пушек, но и перевыполнит. К тому же в сборочном цехе он наблюдал за сборкой ЗИС-3. Завод попросил наркома разрешить доставить пушки в Москву, и он незамедлительно разрешил. Ворошилов на заседании ГКО не присутствовал. Заседание Государственного Комитета Обороны сразу превратилось в резкий диалог между Сталиным и мною. Вся наша работа подверглась очень острой и несправедливой критике, а меня Сталин обвинил в том, что я оставлю страну без пушек. Я отстаивал позиции нашего коллектива до последнего.

Атмосферу этого заседания может вполне характеризовать лишь один эпизод. В очередной раз, когда я пытался возразить Сталину и защитить правильность выбранной нами позиции, обычная выдержка и хладнокровие изменили ему. Он схватил за спинку стул и грохнул ножками об пол. В его голосе были раздражение и гнев.

— У вас конструкторский зуд, вы все хотите менять и менять! — резко бросил он мне. — Работайте, как работали раньше!

Таким Сталина я никогда не видел — ни прежде, ни позже.

ГКО постановил: нашему заводу изготавливать пушки по-старому.

В тяжелом и совершенно безнадежном настроении покинул я Кремль. Меня страшила не собственная моя судьба, которая могла обернуться трагически. Возвращение к старым чертежам и к старой технологии неизбежно грозило не только резким снижением выпуска пушек, но и временным прекращением их производства вообще. Вот теперь-то страна действительно останется без пушек!

Ночь я провел без сна в бомбоубежище Наркомата вооружения.

Выполнить приказ Сталина — беда. Но как не выполнить приказ самого Сталина?!

Выхода не было.

Рано утром 5 января, совсем еще затемно, ко мне подошел офицер и предложил подняться наверх, к телефону. Я не пошел: если хотят арестовать, пусть арестовывают здесь. Тяжелая апатия охватила меня, мне уже было все равно. А в том, что меня ждет, я почти не сомневался: мой спор со Сталиным носил — если не вникать в его суть — характер вызова, а квалифицировать это как саботаж или вредительство — за этим дело не станет.

Через некоторое время офицер появился снова.

— Вас просят к телефону, — повторил он и добавил: — С вами будет говорить товарищ Сталин.

Действительно, звонил Сталин. Он сказал:

— Вы правы…

Меня как жаром обдало.

— То, что вы сделали, сразу не понять и по достоинству не оценить. Больше того, поймут ли вас в ближайшее время? Ведь то, что вы сделали, это революция в технике. ЦК, ГКО и я высоко ценим ваши достижения, — продолжал Сталин. — Спокойно заканчивайте начатое дело.

Что же произошло? Ночью, после грозового заседания ГКО, Сталин, по-видимому, созвонился или встретился с Ворошиловым, и тот рассказал ему о наших делах, обо всем, что видел собственными глазами. Но к этой мысли я пришел лишь впоследствии, сопоставив события…

«Поймут ли вас в ближайшее время?..»

Обязательно прочтите эти мемуары полностью. И неизбежно придёте к выводу, что не то что в ближайшее, но и в нынешнее время то, как работал Грабин, не по плечу абсолютному большинству наших хозяев производства или их, как сейчас модно говорить, топ-менеджеров.

Что же говорить о том времени?

Сталин тогда, пусть с опозданием, но это понял, назвав деятельность конструктора «революцией в технике».

Почему же не понял сразу?

Здесь, кроме необычности и непривычности грабинской системы производства, были ещё и два субъективных фактора.

Первый.

Обстановка. Январь 1942 года — это то самое время, когда советское производство могло ещё давать фронту только крохи от потребного им. Пока ещё не раскрутилась работа тех полутора тысяч предприятий, что были эвакуированы в 1941 году на восток.

Плюс потерянные тогда же трудовые ресурсы и сырьё.

А продукция эта была нужна остро. Просто-таки отчаянно остро. Как писал тогда Сталин в телеграмме одному из директоров авиационных заводов: «Ил-2 сейчас нужны армии как воздух, как хлеб…»

А что тогда было не нужно «как воздух, как хлеб»?

Тогда, в той обстановке, по мнению сугубых практиков, было не до конструкторских изысков, не до жиру попросту говоря. И занятия такие, в большинстве своём, отвлекая какие-то ресурсы от самого главного — производства, были в той убийственной ситуации действительно вредны для интересов государства.

Но у Грабина как раз была совершенно обратная картина. У него эти «изыски» и стимулировали как раз не только улучшение качества оружия, но и увеличение в разы его производства. Причём, не когда-то там, в туманном будущем, а именно сейчас, в самый необходимый для этого момент.

Второй.

Быть специалистом во всём нельзя. Человеческая деятельность настолько многогранна, что охватить её всю, тем более, во всех тонкостях, попросту невозможно.

Для человека, руководящего всем, выход из положения в интересах дела может быть только один. Надо довериться мнению специалистов. Что Сталин, как мы с вами это видели, хорошо понимал. И чего неукоснительно придерживался.

Но здесь возникает неизбежная ситуация.

Кто и как доложит.

Грабину в конце-концов повезло. Сталину, пусть и задним числом, помог разобраться в происшедшем Ворошилов, судя по догадке Грабина, впрочем, вполне правдоподобной.

Но вот вопрос.

Кто и как доложил Сталину о работе Грабина накануне заседания ГКО? И доложил, судя по необычной разъярённости Сталина, весьма «квалифицированно».

Кто этот человек?

Это, конечно, навсегда останется тайной.

Но вот для меня лично никакого сомнения не вызывает то, что в пятидесятые годы он обязательно был среди активных обличителей «культа». И рассказывал, в числе многих других бывших «докладчиков», что именно Сталин виновен в четырёх годах войны и миллионах её жертв.

Чему многие охотно поверили.

Возвращаясь же к настоящей теме, хочу обратить ваше внимание на то, до какой степени накалённости могли доходить иногда (не часто, конечно же) споры со Сталиным.

И обратите внимание на слова Грабина — «обычная выдержка и хладнокровие изменили ему».

Обычная выдержка и хладнокровие.

То есть и он ладит о том же самом, о чём в один голос твердят люди, имевшие возможность общаться со Сталиным в процессе выработки решений.

Снова и ещё раз хочу обратить внимание на черту, подмеченную, как было сказано выше, адмиралом Исаковым.

Напомню ещё раз. Это, по-моему, необыкновенно важное для нас наблюдение.

…Трудно сказать, был ли он сдержан вообще, очевидно, нет. Но личину эту он давно одел на себя. Как шкуру, к которой привык до такой степени, что она стала его второй натурой. Это была не просто сдержанность, это была манера. Повадка, настолько тщательно разработанная, что она уже не воспринималась как манера. Ни одного лишнего жеста. Ни одного лишнего слова. Манера, выработанная настолько, что она воспринималась как естественная…

Конечно же, не был этот грузин сдержан по природе. И это иногда прорывалось, редко, правда, в самые тяжёлые моменты его жизни.

Всё же остальное время, ОБЫЧНО он был ровен, спокоен и немногословен. Думаю, что приведённые здесь примеры это убедительно подтверждают.

Объяснение этому адмирала Исакова выглядит безупречным. Виден в его оценке хороший психолог, наблюдательный человек, прекрасно разбирающийся в людях. Да, действительно, обычная манера поведения Сталина вовсе не была ему присуща от природы.

Он её создал сам.

Или, точнее, его привычное поведение, предъявляемое им окружающим, явилось следствием его постоянной работы над собой, его постоянного самоконтроля, в том числе, над собственным темпераментом.

Теперь зададимся вопросом о цене.

Ведь ясно же совершенно, что подобная неустанная работа над собой требует колоссальной силы воли и огромных постоянных усилий. Особенно на начальной стадии, пока не сложилась ещё привычка, совершенно тебе ранее не свойственная.

Однако, это самое «особенно» — вовсе не значит, что потом «личина» эта и «шкура» эта будут сидеть на тебе автоматически и безо всяких усилий. Поскольку темперамент — это такая штука, которую одной привычкой не победишь и не изменишь. Нужен для его обуздания постоянный и жёсткий самоконтроль.

Поэтому, задам я снова всего один вопрос.

А зачем?

Ведь следовать своему природному темпераменту обычно считается естественным.

Всеми считается. Ну, или — почти всеми.

И можно ещё понять такую внутреннюю работу, когда человек не достиг ещё вершин власти.

Но вот, после того, когда человек власти этой достиг? Причём, власти абсолютной, почти ничем не ограниченной?

Хочешь — оркестрами дирижируй. Хочешь — «с документами работай».

Или показывай «педерастам» «кузькину мать». Стуча ботинком по трибуне.

Поскольку темперамент. Поскольку таков ты от природы.

Зачем же насиловать себя?

Ведь высшую власть так удобно использовать для насилия над другими…

Я думаю, что предельно отчётливо во всём этом ясно одно.

Если уж ты живёшь именно таким образом, значит, должна у тебя быть важная на то причина.

Потому что постоянный самоконтроль требует неизбежно постоянного нравственного усилия. А для того, чтобы ежеминутно казнить себя подобным усилием, необходимо отчётливое понимание смысла этого усилия. Смысла этой постоянной ломки и обуздания своей собственной, изначально в тебя заложенной, природы.

Для этого нужна цель.

Нужно отчётливое понимание смысла твоего существования.

И жёсткое подчинение всего, что у тебя есть, этому самому смыслу.

Поэтому, как мне кажется, если мы с вами ответим на вопрос, зачем Сталину нужно было делать это усилие, мы сможем ответить и на другой вопрос.

А именно.

Зачем Сталину была нужна власть?

Только отвечать на этот вопрос я не буду. Уж не обессудьте.

Потому что не хочу никого и ни в чём убеждать. Не хочу предъявлять никому никаких готовых рецептов.

Я просто хотел дать пищу для ваших собственных размышлений.

А вы думайте. Сами.

2. «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин…»

«Заводов труд и труд колхозных пашен

Мы защитим, страну свою храня,

Ударной силой орудийных башен

И быстротой, и натиском огня.

Гремя огнём, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход.

Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведёт…»

23 августа 1939 года был заключён Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. Иначе его называют сегодня пактом Молотова-Риббентропа.

При всем разнообразии оценок этого документа, попробуем всё-таки ещё раз понять главное из того, что же получил от него Советский Союз.

Я не буду останавливаться на полученных из Германии технологиях, станках и оборудовании. Хотя при тогдашнем остром голоде в СССР на все эти материи, это и имело, конечно, большое значение для страны.

Не буду здесь касаться и других, тоже важных аспектов — в политике, дипломатии и прочем.

Остановлюсь на главном.

Нет, главном не в моём понимании.

В понимании главы государства, который пошёл тогда на этот шаг.

Давайте послушаем.

Из радиообращения И.В. Сталина 3 июля 1941 года к советскому народу.

…Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определённый выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии…

Эти слова Сталина долгие годы потом служили предметом пренебрежительных насмешек. Ну да, конечно, полтора года готовились, а ударил немец — и всё рухнуло так, что чуть не потеряли мы едва ли не всё. Готовился он. И чего эта его подготовка стоила?

И Германия была в 1939 году не так сильна, как в 1941-м. И мы, вроде бы, в 1939 году были не намного слабее, чем в 41-м.

Не намного?

А так ли это?

Рассуждения такие, в общем-то, простительны. Поскольку целыми десятилетиями народ слышал чуть ли не ежедневно про то, что «Красная армия всех сильней».

Понятное дело, говорились эти слова для поднятия духа этого самого народа.

Люди же в эти красивые слова с удовольствием верили. Если верили не целиком, то всё равно считали, что если вожди привирают, то не намного.

Между тем, ежедневные хвалы силе и непобедимости Красной Армии звучали тогда не только с самых высоких трибун. Эта мысль ежедневно звучала с газетных страниц и с экранов кинотеатров. В песнях и стихах. В радиопередачах и книгах. Аркадий Гайдар и Константин Симонов, Серафимович и Светлов, братья Васильевы и народный артист Бабочкин, и не менее народный тракторист Николай Крючков — всех их не перечислишь, чей талант вносил свою ноту в одну и ту же ораторию — «Великая и могучая Рабоче-Крестьянская Красная Армия».

Миф этот целенаправленно создавался для народа и для той же армии. Сразу скажу, что создавался совершенно оправданно и своевременно. Потому что являлся частью решения великой пропагандистской задачи, направленной в канун войны на поднятие силы духа как общества в целом, так и самой армии.

А сила духа армии и народа — это тоже оружие. Может быть, одно из самых сильных в человеческой природе. И, как любое оружие, требует постоянного ухода и совершенствования.

Однако, у той самой пропаганды имелись, конечно же, и побочные явления. Причём, явления настолько сильные, что живы они остались и до сего дня.

Выражены они в том, что сложилось в итоге прочно общее такое впечатление, что армия была тогда действительно могучая и, если не непобедимая, то одна из сильнейших в мире, это совершенно точно.

И танки-самолёты новые и артиллерия лучшая в мире. И командиры… Командиров, правда, лучших в мире Сталин всех поубивал, поэтому остались неграмотные да неопытные. Но зато был советский солдат — лучший в мире.

Самое смешное обстоит с теми, кто сегодня обличает сталинскую пропаганду. Эти борцы тоже, как это ни странно, незаметно для себя попали под ненавязчивое обаяние этой великой симфонии. Поэтому и разводят нынче руками от невозможности объяснить лёгкость, с которой рухнула летом 1941 года советская оборона. Ищут это самое объяснение в самых экзотических материях. Иными словами, тоже подсознательно впитали в себя внушённый когда-то обществу миф о немерянной силе Красной Армии.

Отсюда же, кстати, сегодняшние бредовые идеи о намерениях Сталина напасть на Германию в июле 1941 года. От бессилия понять простые, в общем-то, и закономерные причины катастрофы 1941 года.

Потому-то и уверяют они окружающих, что, если бы ударили по Гитлеру в 1939 году — в блин бы вермахт раскатали. Потому что немцы были тогда вдвое слабее, чем в 1941 году. А РККА в 1939 году по силе была примерно та же, что 41-м. Единственное отличие — танки-самолёты были не Т-34 с яками-илами. Но ведь и у немцев такого добра не было.

Так что, немножко только за время действия пресловутого пакта подштукатурили кое-что, да наштамповали кое-какого оружия. Только и немцы это время не дремали — тоже усиливались.

Вот и давайте посмотрим, насколько всё это соответствовало действительности.

* * *

Сначала хочу обратиться к мнениям людей, хорошо знакомым с реалиями того времени. Мнениям, не искажённым восторженными уверениями во всяческих наших военных благополучиях. А, наоборот, сложившимся под влиянием тех сведений, которые никогда не звучали с трибун или газетных страниц.

После Финской войны, как это всем известно, ошарашенный её ходом Сталин поменял руководство Наркомата обороны. Наркомом вместо Ворошилова был назначен Тимошенко, начальником Генштаба — Мерецков, следом за ним Жуков.

Так вот, первое и самое главное, за что взялся новый нарком обороны, это вовсе не вопросы высокой стратегии или создание супер — военной техники.

Самое первое и самое главное, за что пришлось взяться Тимошенко и чему он продолжал уделять главное внимание весь тот недолгий срок, что пробыл на высшем армейском посту, это была подготовка одиночного бойца.

Маршал на всю Красную Армию громко и отчётливо признал, что солдат в РККА не подготовлен в самом элементарном смысле. О том, что его надо просто учить самым началам — стрелять, бросать гранату, окапываться. Не в теории, теоретически он это, вроде бы, умел, а в полевых условиях.

Тогда возникает вопрос, как же и чему готовили солдата раньше?

«Если завтра война, если завтра в поход…» Бодрая маршевая песня уверяла всех на свете в могуществе вооружённого советского народа.

Между тем…

Глядя сегодня на реалии того времени, надо, повторю, отчётливо понимать, что, при всей политической уместности восхвалений Красной Армии, являлись они, конечно же, продуктом пропаганды. Когда талантливой, когда не очень, а когда и откровенно бездарной. Но пропаганды.

Пропаганды такой мощи, что советские вожди, зная, конечно же, истинное положение вещей, сами, тем не менее, попадали под гипноз ими же инспирированных пропагандистских клише. Такова была тогда сила прессования общественного сознания.

Я приведу для начала всего один пример. Анекдотичный, с одной стороны. Но предельно показательный, с другой.

Вот слова Народного комиссара обороны Союза ССР, Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова.

…Рабоче-Крестьянская Красная Армия, как и весь советский народ, готова всегда жить в мире со всем миром, но Рабоче-Крестьянская Красная Армия также готова каждый миг в порошок стереть любого врага, дерзнувшего напасть на страну трудящихся.

Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий…

Привычные слова, не правда ли?

«Самая нападающая из всех… в порошок…»

Эти слова стало ещё модно приводить сейчас в «подтверждение» намерений Сталина завоевать мировое господство.

Да уж, господство…

Если посмотреть, где именно были вписаны эти самые слова, теряешь попросту дар речи.

Дело в том, что слова эти взяты не из бодрых лозунгов к очередной годовщине чего-то там.

Они взяты из вполне рабочего документа. А именно, из приказа, подводившего итоги боевой подготовки РККА за 1938 год. Весьма и весьма красноречивого приказа.

Приказ НКО СССР N 113 от 11 декабря 1938 г.[1]

Для начала читаем упомянутый приказ всего несколькими строками выше хвастливых слов наркома.

…1) Создалось совершенно недопустимое положение с огневой подготовкой.

В истекшем году войска не только не выполнили требования приказа N 110 о повышении индивидуальной стрелковой подготовки бойцов и командиров из всех образцов стрелкового оружия не менее чем на 15–20 % против 1937 г., но снизили результаты по огню, и особенно в стрельбе из ручных и станковых пулеметов.

Этому наиважнейшему делу точно так же, как и владению «карманной артиллерией» — гранатометанию, не было уделено должного и повседневного внимания со стороны военных советов округов, армий, групп и командования корпусов, дивизий, бригад и полков.

В то же время и сами высшие, старшие и средние командиры, комиссары и работники штабов не являются еще примером для войск в умении владеть оружием. Младшие командиры тоже не научены этому делу и не могут поэтому как следует учить бойцов.

В войсках до сих пор еще есть, правда, отдельные бойцы, прослужившие год, но ни разу не стрелявшие боевым патроном.

Необходимо твердо усвоить, что, не научившись по-настоящему стрелять, нельзя ожидать успеха в ближнем бою с противником.

Поэтому все, кто противодействует или пытается «не замечать» этого зияющего прорыва в боевой готовности войск, не могут претендовать на звание настоящих командиров РККА, способных учить и воспитывать войска. Прорывы в огневой подготовке рассматривать как главный недостаток в работе всех командных звеньев.

Умение командира, комиссара части и подразделения руководить огневой подготовкой и учить часть (подразделение) метко стрелять и хорошо владеть личным оружием отмечать при инспектировании частей, а также особо отмечать в аттестациях…

В порошок, говорите.

А это как?

Пехота в РККА образца 1938 года, оказывается, не умела стрелять.

Ведь Ворошилов не зря, вместо привычных слов об «отдельных недостатках», сказал, ни много ни мало, но о «зияющем прорыве в боевой готовности войск». Неграмотно, конечно, потому что впору здесь говорить не о прорыве, а о провале. Но зато предельно откровенно. А откровенными наши вожди бывали только тогда, когда положение дел становилось попросту угрожающим для самого существования государства.

Итак, речь идёт о самых простых элементах боевой подготовки.

Понятно, что кто-то там в армейских подразделениях регулярно показывает «для проверяющих» чудеса меткости на стрельбище. Но самое-то главное для подлинной боевой готовности армии, общая масса бойцов и командиров — стрельбе не обучена. И не просто не обучена. Обратим внимание на то, что показатели по стрельбе не только не улучшились, пусть и на скромные несколько процентов, они, наоборот, за 1938 год ухудшились. Причём, ухудшились в первую очередь при стрельбе из всех видов автоматического оружия того времени. То есть из оружия, наиболее эффективного при поддержке в бою пехоты — из пулемётов.

Кроме того, в советской пехоте, оказывается, не очень знают, что это за зверь такой — ручная граната. Та самая граната, которой пользовались вовсю ещё в старой русской армии во время Первой Мировой войны.

И всё обстоит вовсе не так просто, как это кажется на первый взгляд. Подумаешь, не умеют. Так научить их — и всё будет в порядке. «Не можешь — научим…»

Но обратите внимание на такую чудовищную, в общем-то, фразу.

«…Младшие командиры тоже не научены этому делу и не могут поэтому как следует учить бойцов…»

И ещё обратите внимание на красноречивое «тоже». Сказанное после «не ставших ещё примером» высших, старших и средних командиров.

Ворошилов прямым текстом говорит здесь о том, что не умеют стрелять, в первую очередь, командиры отделений, взводов и рот. Те, кто должен учить стрельбе рядовых солдат.

Это значит, что учить рядового солдата правильно стрелять и бросать гранату НЕКОМУ.

И это, заметим, признание высшего командира этой самой армии. Признание, имеющее соответствующий гриф секретности. Иными словами, то, что мы с вами только что прочитали — это как раз совершенно точно не пропаганда. Это — действительность. Действительность, смею предположить, ещё и ПРИУКРАШЕННАЯ к тому же.

Почему я так считаю? Да очень просто. Потому что хорошо знаю, что и как докладывали обычно советским руководителям их подчинённые.

Это в приукрашенном свете ни разу не стрельнули за год из винтовки «отдельные бойцы». В действительности таких «отдельных» было намного больше, насколько об этом можно догадаться.

Армия «от тайги до британских морей» не умеющая стрелять…

В порошок, говорите…

Между прочим, когда пинают красную пехоту за 1941 год, за массовые штыковые атаки. Вот вам самое простое объяснение этому.

«Дурость командиров». Да не дурость, а безысходность. Только штыковой атакой чаще всего можно было тогда хоть как-то попытаться уравнять силы с немцами. Любой огневой контакт с ними советская пехота проигрывала начисто. Даже без учёта артиллерии, танков и авиации. Я понимаю, что не учитывать их конечно же нельзя, поскольку немцы как раз без передышки и давили наши войска всеми этими разнообразными средствами.

Но даже обычная перестрелка всегда давала преимущество немцам. Потому что при стрельбе наши солдаты в цель не попадали. Немцы же попадали. Соответственно, наши несли потери, а немцы нет. Единственное средство против этого тогда было одно — рукопашная.

Вот вам и простая разгадка советской «глупости» тех горьких времён.

И главная беда была, повторю, не в том, что пехота не умела стрелять. Самое главное содержалось в том, что не умели учить этому командиры. И не только этому.

Читаем пункт два того же самого приказа.

«…2) Нетвердое знание начальствующим составом приказов, уставов, наставлений и неумение практически применять их в обучении войск…»

Заметим. Здесь тоже не прозвучало приглаженного оборота о «некоторых» из этого самого начальствующего состава. Спокойно и буднично сказано обо всех командирах Красной Армии. Об их основной массе, во всяком случае.

Что же получается?

Стрелять командиры всех уровней не умеют. Учить этому бойцов, естественно, не могут. Уставы и наставления не знают. Но служат.

Так чем же они занимаются?

Об этом в приказе сказано тоже вполне откровенно.

«…8) Пьянство, принявшее за последнее время чрезвычайно широкие размеры и ставшее бичом армии…»

Между прочим, вопрос о пьянстве принял в то время такой острый характер, что уже вскоре Ворошилов был вынужден посвятить ему отдельный приказ по армии.

В силу того, что он исчерпывающе точно отражает положение в ней, приведу этот удивительный приказ полностью.

ПРИКАЗ О БОРЬБЕ С ПЬЯНСТВОМ В РККА

N 0219 28 декабря 1938 г.

За последнее время пьянство в армии приняло поистине угрожающие размеры. Особенно это зло вкоренилось в среде начальствующего состава.

По далеко неполным данным, в одном только Белорусском особом военном округе за 9 месяцев 1938 г. было отмечено свыше 1300 безобразных случаев пьянства, в частях Уральского военного округа за тот же период — свыше 1000 случаев и примерно та же неприглядная картина в ряде других военных округов.

Вот несколько примеров тягчайших преступлений, совершенных в пьяном виде людьми, по недоразумению одетыми в военную форму.

15 октября во Владивостоке четыре лейтенанта, напившиеся до потери человеческого облика, устроили в ресторане дебош, открыли стрельбу и ранили двух граждан.

18 сентября два лейтенанта железнодорожного полка при тех же примерно обстоятельствах в ресторане, передравшись между собой, застрелились.

Политрук одной из частей 3 сд, пьяница и буян, обманным путем собрал у младших командиров 425 руб., украл часы и револьвер и дезертировал из части, а спустя несколько дней изнасиловал и убил 13-летнюю девочку.

8 ноября в г. Речице пять пьяных красноармейцев устроили на улице поножовщину и ранили трех рабочих, а возвращаясь в часть, изнасиловали прохожую гражданку, после чего пытались ее убить.

27 мая в Ашхабаде капитан Балакирев в пьяном виде познакомился в парке с неизвестной ему женщиной, в ресторане он выболтал ряд не подлежащих оглашению сведений, а наутро был обнаружен спящим на крыльце чужого дома без револьвера, снаряжения и партбилета.

Пьянство стало настоящим бичом армии. Отъявленные негодяи и пьяницы на глазах у своих не в меру спокойных начальников, на виду партийных и комсомольских организаций подрывают основы воинской дисциплины и разлагают войсковые части.

Значительная часть всех аварий, катастроф и всех других чрезвычайных происшествий — прямое следствие пьянства и недопустимого отношения к этому злу со стороны ответственных начальников и комиссаров.

Немало случаев переноса и отмены занятий и невыполнения плана боевой подготовки — это также результат разлагающего действия пьянства.

Наконец, многочисленные примеры говорят о том, что пьяницы нередко делаются добычей иностранных разведок, становятся на путь прямой измены своей Родине и переходят в лагерь врагов советского народа.

Все эти непреложные истины хорошо известны каждому мыслящему командиру и политработнику, и тем не менее настоящая борьба с пьянством не ведется. Пьянство процветает, оно стало обычным бытовым явлением, с ним смирились, оно не подвергается общественному осуждению.

Неисправимый, беспробудный пьяница и лодырь не только не берется под обстрел большевистской критики, не только не изгоняется из здоровой товарищеской среды, которую он компрометирует, но даже иногда пользуется поддержкой товарищей. Для него находят какие-то оправдания, ему покровительствуют, сочувствуют, его окружают ореолом «своего парня».

При таком отношении к пьяницам спившийся и негодный человек не только не стыдится себя и своих безобразных поступков, но часто ими бравирует.

Много ли случаев, когда командирская общественность потребовала удалить из своей среды какого-нибудь неисправимого пьяницу?

Таких случаев почти нет.

Это говорит о том, что запятнанная честь воина Рабоче-Крестьянской Красной Армии и честь войсковой части, к которой принадлежишь, у нас мало кого беспокоит. Многие не понимают, что каждый командир и политработник, равно как и красноармеец, в известной мере несет ответственность за поведение своего товарища по службе, что недостойное поведение одних набрасывает тень на весь товарищеский коллектив и на всю войсковую часть в целом.

В Красной Армии не место пьяницам. Защита Союза ССР с оружием в руках вверяется лучшим людям страны, патриотам своего Отечества, честным, храбрым, стойким и трезвым сынам нашей Родины.

Приказываю:

1. Во всех полках созвать совещания командного и начальствующего состава, на которых полным голосом сказать о всех пьяных безобразиях, осудить пьянство и пьяниц, как явление недопустимое и позорное.

2. На борьбу с этим злом мобилизовать все партийные и комсомольские организации, вменив им в обязанность борьбу с пьянством, как одну из главнейших задач.

3. Эту же задачу должны иметь перед собой как одну из важнейших и организуемые в войсках товарищеские суды.

4. Командирам и военным комиссарам войсковых частей применять к злостным пьяницам самые суровые дисциплинарные меры.

5. Во всех служебных аттестациях, если аттестуемый пьяница, непременно это указывать. Указывать также и о том, насколько аттестуемый начальник успешно борется с пьянством среди своих подчиненных. Неисправимых пьяниц представлять к увольнению из армии.

6. Дела о преступлениях, совершенных на почве пьянства, заслушивать выездными сессиями военных трибуналов с привлечением внимания широкой армейской общественности (общественный обвинитель, газета).

7. Военным советам округов систематически заслушивать доклады командиров и комиссаров войсковых соединений о выполнении настоящего приказа.

8. Настоящий приказ прочитать на собрании командного и начальствующего состава и разъяснить красноармейцам.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К.Ворошилов[2]

Мда.

«Пьянство стало настоящим бичом армии». Это не я утверждаю, или какой-то ещё критикан, бросающий тень на нашу армию. Именно это выражение применил тогда самый главный маршал этой самой армии. Это при том, заметим, что никогда ранее, имея в виду даже и царскую ещё армию, употребление хмельных напитков и не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Мягко говоря.

И ещё заметим, что высказался он так, понимая конечно, что найдётся кому задать вопрос и ему самому: «А как же ты допустил такое во вверенной тебе армии?»

Тем не менее, применил он именно эти слова. Это каковы же были тогда действительные размеры этого явления? Насколько далеко всё зашло?

Думаю, всякому не очень наивному человеку должно быть ясно, насколько далеко. Это в приказе сказано про тысячу случаев в округе. А сколько было таких случаев не зафиксировано? Надо понимать так, что тысяча этих инцидентов связана с чем-то из ряда вон выходящим — преступлениями, потерей оружия или документов, иными заметными инцидентами. То есть, теми, что нельзя было скрыть от вышестоящих.

И о какой боевой подготовке здесь может идти речь?

Впрочем, может быть, приказ Ворошилова об итогах боевой подготовки за 1938 год сгустил краски? Ну, скажем, не в настроении был нарком. И спустил поэтому собак на вверенную ему рабочую и крестьянскую…

Проверить эту идею легче лёгкого.

Давайте заглянем в точно такой же приказ, но годом раньше. В приказ об итогах боевой подготовки РККА за 1937 год.

Этот приказ, за номером 0109 от 14 декабря 1937 года так и назывался. «Об итогах боевой подготовки за 1937 год и задачах на 1938 год»

Ну, поскольку мы с вами знаем уже, что задачи на 1938 год так и не были выполнены, упоминать о них не будем. А вот, интересно, как же выглядят в этом приказе итоги боевой подготовки «непобедимой и легендарной» за 1937 год?

Пожалуйста, это сегодня никакой не секрет.

После общих дежурных словес об успехах Ворошилов переходит к конкретике. К состоянию сухопутных войск.

«…1) Управление войсками, служба штабов, подготовка пехоты, конницы и специальных родов войск и служб для совместной работы на поле боя не достигли уровня, требуемого условиями современного общевойскового боя (ПУ-36,?? 105–139, 143, 164)…»

Виртуозно и дипломатично выразился нарком. Округло.

Впрочем, совместная работа, иными словами, взаимодействие различных родов войск на поле боя, это, конечно, высший пилотаж. А высший пилотаж возможен только после освоения пилотажа простейшего. И желательно, конечно, в трезвом состоянии. Этот уровень РККА преодолеет ещё не скоро, где-то году этак к 1943-му, не раньше.

Так что этот недостаток — это недостаток для 1937 года вполне ещё извинительный.

«…Служба боевого обеспечения, особенно разведки, во всех родах войск организуется и проводится неудовлетворительно (ПУ-36,?? 18–39)…»

И войсковая разведка традиционно собирала шишки от командиров всех уровней чуть ли не всю войну. Так что здесь тоже ничего неожиданного нет.

«…2) Огневая подготовка во всех родах войск не дала роста…»

А. Вот и знакомая нам болячка. Только, если помните в 1938 году она не только «не дала роста», но ещё и ухудшилась. Хотя должна была поправить положение в этой области, сложившееся в 1937 году.

«…3) Служба ПВО, ПТО и ПХО не отработана (ПУ-36,?? 40–74)…»

Ну, химия — это дело не страшное, как выяснилось во время будущей войны. А вот, что означает, противовоздушная и противотанковая оборона «не отработана»? Её нет вообще? Или она есть, но только на бумаге?

Между прочим, именно в 1937 году в германской армии противотанковая артиллерия начала своё качественное развитие, которое уже в будущем 1938 году позволит немцам уничтожить при её помощи большую часть советских танков, поставленных в Испанию.

«…4) Инженерные части не достигли необходимой тактической и технической мобильности для своевременного и требуемого обстановкой обеспечения войск, особенно в подвижном бою…»

То есть в обороне сапёры со своими задачами ещё справляются. В наступлении или при отходе дело обстоит хуже, но будем справедливы, не такое это простое дело. Не менее сложное, чем взаимодействие пехоты с артиллерией, скажем. Так что, хотя бы здесь служба была поставлена более-менее неплохо.

«…Во всех родах войск еще не освоена полевая фортификация и командиры не обучены сами и не обучают красноармейцев самоокапыванию в бою (ИНЖ-35,?? 321–419)…»

Вот.

Это как раз те самые азы полевой выучки войск, которым через несколько лет в спешном порядке придётся НАЧАТЬ учить солдат маршалу Тимошенко.

И заметим попутно, что азов окапывания не знают не солдаты (это само собой разумеется). Этих азов не знают опять-таки их командиры. То есть, когда будущий нарком обороны озаботится этим вопиющим недостатком в подготовке рядового бойца, окажется, что учить этого бойца некому. Окажется, что учить этому сначала придётся командира этого самого бойца.

Но это ещё только будет. В 1940 году. Мы же говорим о 1939 годе. Том самом, в котором, как нас уверяют, Сталин вполне мог двинуть Красную Армию воевать с вермахтом.

«…5) Все рода войск недостаточно тренировались в условиях длительного воздействия авиации и ОВ…»

Да ничему эти самые войска не тренировались ни в каких условиях, неужели сегодня это не ясно?

Почему? Смотрите дальше.

«…6) Командный и начальствующий состав и штабы не полностью освоили технику скрытого управления и нарушают уставные правила пользования этим средством в бою…»

Иными словами, этот самый состав привык «тренироваться» условно. На словах. И на бумаге. Где всё, как известно, было гладко.

И снова — знакомое.

«…8) Все рода войск не полностью освоили эксплуатацию стрелкового и артиллерийского вооружения, особенно пулеметов, матчасти артиллерии и оптики и ремонт в полевых условиях…»

Ну, конечно, «не полностью». А как же иначе?

Ведь стрелять же не умеют. Оружие своё тоже, естественно, не знают.

А кто будет учить этому солдата? Командир? Командир этого тоже не умеет.

Почему, кстати? Водка — водкой. Но ведь кто-то когда-то этого командира чему-то учил? Так ведь? Или не так?

Пока подождём с ответом на этот вопрос.

А сейчас с приказом всё. Там много ещё чего есть. И по ВВС, и по флоту, и прочее, прочее… Но, думаю достаточно. Всё, по-моему, ясно.

Из года в год повторялись грозные приказы об одних и тех же недостатках в подготовке, а, фактически, о качестве и силе самой основы основ вооружённых сил Советского Союза. И ничего не сдвигалось с мёртвой точки.

Я знаю, что кому-то может показаться не очень существенным то обстоятельство, что рядовой боец Красной Армии был плохо подготовлен. Зато, готовы они возразить, в этой армии были КВ и Т-34, Ил-2, Пе-2 и «яки» с «мигами». И ещё тысячи единиц всякой иной техники, хотя и называвшейся впоследствии «устаревшей», но вполне конкурировавшей на самом деле с техникой немецкой.

Только, даже при том условии, что управляли всей этой техникой подлинные мастера своего дела (а это было не так, конечно же), всё равно вся эта военная машинерия ничего не стоила без добротной выучки пехоты.

Но, тем не менее, если кто-то, мыслящий исключительно глобальными категориями стратегии, полагает такие «недостатки» не очень существенной мелочью, предлагаю их вниманию документ несколько иного рода. Документ, красноречиво оценивающий уже более высокие тактические (и даже стратегические) категории. А именно качество управления войсками в Красной Армии.

Обратим внимание на Приказ Наркома обороны СССР N 0104 от 19 июля 1939 года. Это о наиболее общих явлениях в работе штабов всех уровней Красной Армии.

Читаем.

«…Подготовка и работа войсковых и оперативных штабов продолжают оставаться на исключительно низком уровне.

Командование, как правило, само штабной службы не знает, подготовкой своих штабов не занимается, работой их не руководит и контролировать ее не может.

Начальники штабов по-настоящему организовать работу штаба и руководить ею, и особенно в условиях, приближенных к боевым, не умеют.

Штабы как органы управления не подготовлены, организовать бой не умеют, с работой по управлению войсками в ходе боя не справляются.

Исполнители своих обязанностей не знают, необходимых штабных навыков не имеют, в работе в усложненных условиях не натренированы.

Безусловная правдивость, исполнительность и безупречная точность в работе, без которых немыслима работа какого бы то ни было штаба, как правило, отсутствуют.

Непосредственным контролем за действиями войск, проверкой и изучением получаемых донесений штабы не занимаются, в результате — неосведомленность их об истинном, положении и состоянии войск и нередко ложная информация командования и вышестоящих штабов.

Стремления своевременно, полно и правдиво информировать вышестоящие командование и штаб, самим непрерывно искать с ними связь нет.

Организовать и обеспечить управление войсками в бою надежной, прочной связью штабы не умеют.

Радио — надежнейшее средство связи — не используется в бою даже при отказе остальных средств связи и, как правило, бездействует.

Работа внутри штабов не организована. Взаимная информация между отделами и отделениями штаба отсутствует. Еще хуже с увязкой работы общевойскового штаба со штабами специальных родов войск и особенно авиационными.

Руководство работой тыла в бою общевойсковыми штабами упускается.

Содержание и техническое оформление всей документации исключительно низкое.

Донесения и сводки неправдоподобны, противоречивы, а иногда и лживы, действительной картины боя как на земле, так и особенно в воздухе и истинного положения своих войск и войск противника, не говоря уже о их состоянии, потерях и трофеях, не дают.

Поступающие в штаб донесение или сводка часто противоречат данным, поступившим от того же штаба ранее, и никаких оговорок о правдоподобности или лживости того или иного документа не делается.

Представление сводок, донесений и ответов на запросы несвоевременное и требуется немало повторных напоминаний и приказаний, чтобы получить их.

Документы после изготовления исполнителем и лицами, подписывающими их, не проверяются, отсюда постоянные неточности и искажения.

Контролем за своевременной и правильной передачей документов и за получением их адресатами штабы не занимаются…»

Ну, дальше Ворошилов предлагает меры по возможному улучшению ситуации, сложившейся со штабной службой в РККА, но мы их трогать не будем. Потому что ясно, что в один день такие «прорывы» не исправишь.

Это, по-моему, не приказ. Этот документ, как мне кажется, можно назвать совсем иначе. Например, так.

Приговор Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Можно было бы, конечно, предположить, что приказ этот имел некоторый политический подтекст. Я имею в виду стремление опорочить репрессированного маршала Егорова, бывшего, как известно, до января 1938 года начальником Генерального Штаба РККА.

Этому, однако, противоречат три существенных обстоятельства.

Первое. Со времени его снятия с высокого поста прошло уже более полутора лет. И должность эту всё это время занимал один из самых уважаемых Сталиным военных — командарм первого ранга Шапошников.

Второе. К Генеральному Штабу как раз претензий в этом приказе не предъявлялось.

Третье. Практически ВСЕ перечисленные в приказе пороки действительно проявились с первых же дней Великой Отечественной войны. Во всей вопиющей красе, так сказать.

И именно эта война подтвердила справедливость каждого слова этого беспощадно точного приказа.

Так что, давайте забудем наконец о песнях про непобедимую и легендарную.

Потому что вот это и была та самая Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

Образца 1939 года.

Такая, какой она выглядела не с плакатов или поэтических страниц, а со страниц служебных документов, имеющих гриф «секретно».

Сталин, конечно же, читал эти приказы Ворошилова. И это, как минимум. Наверняка читал он и многое другое из того, о чём мы сегодня и не подозреваем. И силу Красной Армии оценивал, конечно, не по песне «Три танкиста…»

Преувеличивал эту силу, как это выяснилось вскоре, в Финскую уже войну, но преувеличивал, скорее, с позиции технократа. Он был твёрдо убеждён, что «будущая война будет войной моторов». И считал, в общем-то правильно, с одной стороны. Но и абсолютизировал, конечно, эту свою формулу. Поэтому, уделяя огромное внимание оснащению армии новейшим вооружением, полагал, судя по всему, что эти самые вооружения смогут возместить, до определённой степени, недостаточную выучку войск.

Это с одной стороны.

Но вот, с другой…

Нельзя забывать о том, что Сталин был, в первую очередь, управленцем высокого уровня. Поэтому, должен был понимать значение низкого уровня именно штабной работы для управления войсками, а значит, и для боеготовности армии.

* * *

Несколько лет назад я увидел случайно на канале «Культура» интересную передачу. Замечательный актёр Евгений Яковлевич Весник рассказывал о разных историях, приключившихся с ним и его знакомыми. Рассказал он, в числе прочих, и такую.

Где-то в шестидесятые годы ехал он в одном поезде с маршалом Тимошенко. Знаменитый маршал, узнав, что в поезде едет известный артист, пригласил его посидеть у себя в купе. Они и посидели. Судя по всему, хорошо и душевно.

Надо сказать, что Евгений Яковлевич воевал в корпусной артиллерии, так что о войне знал не понаслышке. Поэтому разговор получился интересный. В числе прочего, задал он маршалу такой вопрос.

«Товарищ маршал, а ведь немцы были намного сильнее нас. Как же так получилось, что мы войну всё-таки выиграли?»

На что маршал, помолчав, ответил: «А хрен его знает».

За буквальную дословность последних слов о пресловутом овоще я не ручаюсь, тем более, что произносились они, повторю, с экрана на канале именно «Культура». Но смысл ответа передаю точно.

Я знаю и другие версии этой истории. Но рассказал так, как видел собственными глазами и слышал собственными ушами. В исполнении автора.

Удивительно, что, встречая разные пересказы этой истории, я неизменно находил их в разделе курьёзов, юмора и сатиры. Вот, мол, какие дуболомы Красной Армией командовали. Тупыи-и-и. И через двадцать лет после войны так ничего и не поняли.

Дуболомов, конечно, хватало. Как среди генералов. Так и среди остального народа, кстати говоря. Что и показывает как раз то, что увидел этот самый народ в этой сценке один только юмор.

И не увидел ничего иного.

Обычная история. Слабый шахматист видит, что можно «убить пешку турой и туре за это ничего не будет». А мастер эту пешку почему-то «не бьёт». Наверное, потому что просто не видит такую роскошную возможность. Зевает.

И невдомёк ему, что мастер всё прекрасно видит, в том числе и то, чего не видит наш шахматный «гений». А именно, то, что через шесть-семь ходов это взятие обернётся для берущего поражением.

Но надо видеть самодовольную ухмылку этого «гения» в тот момент, когда он рассуждает про тупицу-мастера.

Точно такое же выражение лица можно наблюдать у тех, кто гыгыкает по поводу тупого Тимошенко.

Между прочим, говоря о реакции на вопрос маршала, забывается почему-то интерес вопрошающего.

А ведь надо было бы обратить внимание и на то ещё, что не только маршал не знал ответа на этот вопрос. Его не знал и старый фронтовик тоже.

Пусть и невысокого чина был младший лейтенант Весник, но войну видел вблизи. В отличие от гыгыкающих. И армию нашу знал изнутри. Мог сравнивать с немцами. И, как человек думающий, не мог не задаться вопросом. Причём, впечатление от невозможности найти на него ответ было таким сильным, что и через двадцать лет после войны этот вопрос не забылся. И все эти двадцать лет не мог на него найти ответ фронтовик. Да и после этих двадцати лет, после разговора с маршалом, он не найдёт его тоже.

Но это так. Между прочим.

Вернёмся всё же к ответу маршала.

Гыгыкающим «гениям» просто не могла поместиться в голову простая, в сущности, мысль. О том, что Тимошенко, в отличие от подавляющего большинства людей, рассуждающих об этом предмете, было в мельчайших подробностях и больше, чем кому бы то ни было известно о том, что именно представляла из себя накануне войны Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Помимо всем известных и поныне жарко обсуждаемых танков-самолётов.

Вот и всё.

Отсюда и его ответ.

Нормальный, в общем-то, если знать хотя бы малую часть того, что знал старый маршал.

Или вот слова Жукова, сказанные не с трибуны или страниц высочайше утверждённых размышлений. Крик души, так сказать.

…Даже отмобилизованная армия 1942 года не смогла сдержать сосредоточенного удара немецких войск на Юге и покатилась на 700-1299 километров, тем более армия 1941 года. То есть потеря территории от Бреста до Подмосковья была объективно неизбежной и ситуация лета 1941 года определялась в целом не сцеплением ошибок и просчетов, а текущим качеством вооруженных сил, общим состоянием военного потенциала страны на тот период…

Понятно, что Жуков этой самой «объективной неизбежностью», мягко говоря, старался спихнуть с себя ответственность за разгром 1941 года. Потому, хотя бы, что в «неизбежность» эту можно включить и его собственные грубейшие ошибки и просчёты. Которые, якобы, ничего не решали. А на самом деле очень даже поспособствовали этой самой «неизбежности».

Но будем справедливы. Потому что и правда в его словах тоже есть, несомненно. Ведь не объяснишь же одними лишь глобальными стратегическими причинами поражения лета 1942 года. Поражения, заметим, армии, имеющей уже боевой опыт, отмобилизованной и занимающей сплошные оборонительные порядки.

И ведь ничего же этого не было в 41-м.

Так что, понимая мотивы появления этих слов, прислушаемся всё же к их глубинному содержанию.

«Текущее качество вооружённых сил…»

О чём сказал маршал Жуков? Вернее, о чём он в очередной раз не сказал?

И что имел в виду Тимошенко, когда, отказываясь писать мемуары, буркнул короткое «Правды мне всё равно сказать не дадут»?

Вот и давайте попробуем разобраться хотя бы в малой толике этих самых недомолвок.

* * *

Приказы — приказами. Подготовка — подготовкой.

Ясно, однако, что всё это, особенно для людей штатских (а тот же Сталин был тогда ещё, конечно, штатским человеком), должно было выглядеть не очень убедительно. Если бы не одно «но». Если бы рядом не было более убедительных поводов задуматься о том же самом.

Я имею в виду боевые действия.

Во всяком случае, принимая то или иное решение о выборе политики в отношении той же Германии и взвешивая при этом, естественно, силу РККА и вермахта, наиболее показательными для руководства страны были, конечно же, не итоги боевой подготовки. А зримое их воплощения в ходе реальных боевых действий.

В течение нескольких лет перед войной СССР принимал участие в нескольких военных конфликтах того или иного масштаба. Естественно, сила Красной Армии должна была оцениваться, исходя из того, как она себя там проявила.

До пакта это были.

Испания. Хасан. Халхин-Гол.

После пакта.

Поход 1939 года в западные области Украины и Белоруссии. Финская война.

Итак, принятие того или иного решения о политике СССР в отношении Германии принималось, исходя, помимо всего прочего, ещё и из представлений о силе или слабости Красной Армии и Вермахта. Как в 1939 году, так и в более позднее время, вплоть до 22 июня 1941 года.

Какими же могли быть эти представления?

Давайте попробуем понять это важное обстоятельство.

Испания.

Испанские события имели тогда большой резонанс в обществе. Много и справедливо говорилось тогда о героизме республиканцев. Участие в той войне советских добровольцев в то время не афишировалось, но было это, конечно, секретом совсем прозрачным. Особенно для армии, где то и дело исчезали, а потом появлялись снова загорелые сослуживцы с новенькими боевыми орденами.

Известно было также и о помощи оружием и техникой, которую оказывало испанским республиканцам советское правительство. Это тоже особо не скрывалось. Во всяком случае, в газетных репортажах оттуда высокие качества нашей военной техники отнюдь не замалчивались.

Однако, мало кто знал тогда о другом.

Именно к 1939 году в Испании стали проявляться острые симптомы качественного отставания советской военной техники от немецкой.

Что же произошло тогда?

Начну с танков.

Наше оружие (и танки, в том числе) были испытаны там в реальных боевых условиях.

Поначалу это испытание показало преимущество наших танков. Однако, начиная с осени 37-го, а особенно в 38-м году положение резко изменилось. Немцы, учтя опыт боев 1936–1937 годов, приняли меры к скорейшему принятию на вооружение новейших противотанковых пушек, которые спешно направили в Испанию.

И наши танки загорелись.

Имена героев — танкистов, отличившихся в Испании, хорошо известны. Мало кто только обращает внимание на тот факт, что большинство из них находились там, как правило, в 1936–1937 годах. Не очень известны имена тех, кто воевал там в 1938 году. Дело в том, что танковый полк (он назывался Интернациональным полком), который сменил там бригаду Павлова, потерял большую часть своих танков.

И в Москве сразу же начали принимать меры.

Была поставлена задача увеличить толщину брони наших танков.

Однако, основу существовавшего тогда танкового парка составляла техника, выполненная по колесно-гусеничной схеме.

И здесь конструктора столкнулись с проблемой. Утолщение брони, естественно утяжеляло танк. Его ходовые качества на колесах, вследствие этого, снижались. Он просто продавливался в грунт.

Кроме того, с увеличением веса возникала потребность в увеличении числа ведущих колёсных пар, что, конечно, технически усложняло всю схему, делая её ещё более уязвимой к неисправностям. А она была и без того уже до капризности сложна и уязвима.

Поэтому появилась идея отказаться о колесно-гусеничной схемы и перейти целиком на гусеничную. Что и привело в результате к появлению на свет танков КВ и Т-34.

Но для промышленного производства переход на новую технологию, да ещё под только ещё проектируемую технику, было нелёгким испытанием. Особенно учитывая те нереальные, казалось бы, сроки, которые поставил тогда перед танковыми конструкторами и танковой промышленностью Сталин.

Результат всё-таки будет достигнут. Но будет достигнут, естественно, позже, в 1940-м и даже 1941 году, в самый канун войны.

А вот летом 1939 года, когда перед советским руководством вставал во весь рост грозный выбор между пактом с Гитлером и возможной войной с ним, итоги этой работы были ещё весьма и весьма гадательны.

Но вот одно Сталин знал тогда совершенно точно. Он знал, что все имеющиеся на тот момент советские танки фактически бессильны перед немецкой противотанковой артиллерией.

Авиация.

«Чайки» и «ишачки» на момент создания были вовсе не плохими самолетами. Это доказали всё те же события в Испании. В 1936-37 годах они были значительно лучше итальянских и других аналогов и примерно равны и даже несколько лучше по качествам, чем МЕ-109В.

Да что И-16.

Бомбардировщики СБ одно время летали там без сопровождения истребителей: у них скорость превосходила скорость истребителей всех зарубежных марок (до появления там первых «Мессершмиттов»).

Немцы, учтя опыт Испании, модернизировали свои самолеты.

На заключительном этапе войны в Испании появился пушечный МЕ-109Е, сразу завоевавший господство в воздухе.

Надо сказать, что информация об этом до Сталина дошла не сразу. Мастерство лучших советских лётчиков, отобранных для войны в Испании, позволяло до определённой степени нивелировать техническое превосходство германских истребителей.

Хотя и делали они тогда, надо признать, что-то, на грани невозможного — противостояли почти на равных на своих И-16 и И-153 с пулемётным вооружением и скоростями не выше 430 км в час немецким «мессершмиттам», вооружённым пушками и легко достигавшим скорости 540 км.

Это позволяло руководству ВВС и авиационной промышленности до определённого момента бодро рапортовать наверх, что всё у них в порядке. И только, когда на самый верх стали доходить письма рядовых лётчиков, обеспокоенных происходящим, начались приниматься меры.

Меры, как это было в обычае у Сталина, были предприняты самые что ни на есть кардинальные.

Конечно, тягаться в высоких технологиях с одной из самых передовых и технически развитых держав Европы было, казалось бы, занятием попросту безнадёжным.

Только, Сталин, как всем это сейчас хорошо известно, был тупой. Поэтому, слова такого — «безнадёжность» — попросту не знал. В силу неграмотности.

Обратите внимание.

Именно тогда, накануне войны произошёл качественный скачок развития советской военной техники. Это все прекрасно знают.

А почему он произошёл?

Если бы советское руководство всё устраивало в качестве танков и самолётов, зачем нужна была тогда такая масштабная ломка производства? И ведь не улучшали же уже существующие модели, как мы знаем. Вместо этого создавали новые, часто принципиально новые системы.

Или, кто-то полагает, что произошло это само собой? Случайно?

Вот так, собрались случайно несколько гениев и случайно все вместе вдруг изобрели что-то выдающееся. Каждый в своей отрасли.

На самом деле, ясно, что всем им одновременно была поставлена некая задача.

Вот так всё тогда просто и обстояло.

Были найдены где-то в массовом порядке гениальные конструктора. И всем им была поставлены невыполнимые задачи.

Только и всего.

Это, кстати, для кого-то является доказательством подготовки Сталина к завоеванию Европы. Глупость этого мнения комментировать не хочется. Поскольку, когда давно и планомерно что-то готовят, вооружение готовят тоже давно и планомерно. Здесь же — скачок, взрыв, революция, если угодно. Так что причина здесь явно другая. Она и была другой.

Такие взрывы выдаются не в плановом порядке. Они случаются только тогда, когда кто-то что-то спасает. От смертельной опасности.

Но я несколько отвлёкся.

Ясно одно.

Сталиным делалось тогда все возможное и невозможное для ликвидации отставания от немцев по вооружениям.

Вот что об этой гонке писал конструктор А.Яковлев:

…В 1939 году после финала испанской трагедии, когда оказалось, что наша авиация по боевым качествам уступает немецкой, ЦК и правительство осуществили полную перестройку авиационной промышленности и науки. Сталин установил тогда фантастически короткие сроки для создания новых, стоящих на вполне современном уровне боевых самолетов. И волей партии фантастика стала реальностью…

Волей партии. Ага.

Но если отвлечься от обязательных в то время реверансов в сторону партии, вдумаемся.

Вполне трезвый человек, инженер, конструктор, чья жизнь проходила в мире цифр, формул, расчетов, говорит о том, что было сделано в эти годы, как об овеществленной фантастике.

Заметим, что было применено именно это слово.

Сказано не писателем. Сказано сугубо практичным человеком. Привыкшим иметь дело с чертежами и цифрами.

И сказано не по горячим следам, а спустя годы и годы. Спустя достаточное количество времени, чтобы глядеть можно было на всё это хладнокровно и взвешенно.

При этом учтем, что занимаемый в то время Яковлевым пост (заместитель наркома авиационной промышленности) позволял ему говорить о предмете с полным знанием дела. Уж он-то, наверное, имел отчетливое представление о пределах возможности тогдашней советской промышленности.

Однако, не будем забывать и о том, что всё это дало результат намного позднее, в 1940-41 годах.

Тогда же, в 1939 году, когда только ещё формулировалась и ставилась задача по коренному улучшению качества военной техники, никто, естественно не мог ещё знать, будет ли результат. И, если будет, то какой?

И снова зададимся вопросом.

Что должен был учитывать летом 1939 года Сталин, когда взвешивал перспективы возможного военного столкновения с Германией?

Хасан.

Всего за один год до этих судьбоносных размышлений произошёл знаменитый конфликт с Японией в районе озера Хасан.

Произошёл он в августе (строго говоря, с 29 июля) 1938 года.

Как было тогда привычно, события эти подавались широкой публике как торжество советского оружия и как доказательство непобедимости доблестной Красной Армии.

Это, кстати, и имел в виду тогда Ворошилов, бахвалясь в своих приказах. Помните, то самое его — «в порошок»?

На самом же деле, события эти выявили потрясающие недостатки не только в подготовке, но и в организации Красной Армии. Тот факт, что проявились они в масштабах локального конфликта, никакого значения не имело. В действиях всего двух советских дивизий, как в капле воды, отразилось всё существо и все пороки советской военной машины.

Конечно, то, что главная вина в случившемся была возложена тогда на маршала Блюхера, должно было бы несколько «успокаивать» советское руководство в том, что случившееся на Хасане не типично для всей остальной Красной Армии. Думаю, однако, что дело таким образом всё-таки не обстояло.

Почему?

А потому что были же рядом с Хасаном и другие события. И были другие документы (мы их на этих страницах видели и увидим ещё), где явно выражалось беспокойство состоянием дел в Красной Армии вообще. К которым маршал Блюхер не имел, конечно, никакого отношения.

Об этом же, кстати, говорит и приговор, вынесенный командованию 1-й Приморской армии, где о связи с Блюхером не было сказано ни слова.

У нас с вами есть удачная возможность не искать в укромных уголках намёки на выявленные тогда «недостатки». Все они были тогда обобщены и рассмотрены на Главном военном совете РККА. Результаты этого рассмотрения были доведены тогда до высшего комсостава РККА Приказом Наркома обороны СССР N 0040 от 4 сентября 1938 года.

Обратите внимание на то, что, если ранее рассмотренные нами документы имели «всего лишь» гриф «секретно», то этот документ имел иную степень секретности и более высокий её гриф — «совершенно секретно».

Этот документ, конечно, для песен про «непобедимую и легендарную» никак не предназначался.

Приказ этот очень большой по объёму и весь его я воспроизводить здесь не собираюсь. Вы можете прочесть его целиком по указанному мной выше адресу.

Давайте почитаем оттуда самое интересное.

…Боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказались на недопустимо низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны; снабжение войсковых частей не организовано. Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен (дороги, мосты, связь).

Хранение, сбережение и учет мобилизационных и неприкосновенных запасов как фронтовых складов, так и в войсковых частях оказались в хаотическом состоянии.

Ко всему этому обнаружено, что важнейшие директивы Главного военного совета и Народного комиссара обороны командованием фронта на протяжении долгого времени преступно не выполнялись. В результате такого недопустимого состояния войск фронта мы в этом сравнительно небольшом столкновении понесли значительные потери — 408 человек убитыми и 2807 человек ранеными. Эти потери не могут быть оправданы ни чрезвычайной трудностью местности, на которой пришлось оперировать нашим войскам, ни втрое большими потерями японцев.

Количество наших войск, участие в операциях наших авиации и танков давало нам такие преимущества, при которых наши потери в боях могли бы быть намного меньшими.

И только благодаря расхлябанности, неорганизованности и боевой неподготовленности войсковых частей и растерянности командно-политического состава, начиная с фронта и кончая полковым, мы имеем сотни убитых и свыше тысячи раненых командиров, политработников и бойцов. Причем процент потерь командно-политического состава неестественно велик — около 40 %, что лишний раз подтверждает, что японцы были разбиты и выброшены за пределы нашей границы только благодаря боевому энтузиазму бойцов, младших командиров, среднего и старшего командно-политического состава, готовых жертвовать собой, защищая честь и неприкосновенность территории своей великой социалистической Родины…

…3. Основными недочетами в подготовке и устройстве войск, выявленными боевыми действиями у озера Хасан, являются:

а) Недопустимо преступное растаскивание из боевых подразделений бойцов на всевозможные посторонние работы.

Главный военный совет, зная об этих фактах, еще в мае с.г. своим постановлением (протокол N 8) категорически запретил разбазаривать красноармейцев на разного рода хозяйственные работы и потребовал возвращения в части к 1 июля с.г. всех бойцов, находящихся в таких откомандировках. Несмотря на это, командование фронта ничего не сделало для возвращения в свои части бойцов и командиров, и в частях продолжал существовать громадный некомплект в личном составе, части были дезорганизованы. В таком состоянии они и выступили по боевой тревоге к границе. В результате этого в период боевых действий пришлось прибегать к сколачиванию из разных подразделений и отдельных бойцов частей, допуская вредную организационную импровизацию, создавая невозможную путаницу, что не могло не сказаться на действиях наших войск.

б) Войска выступили к границе по боевой тревоге совершенно неподготовленными. Неприкосновенный запас оружия и прочего боевого имущества не был заранее расписан и подготовлен для выдачи на руки частям, что вызвало ряд вопиющих безобразий в течение всего периода боевых действий. Начальники управлений фронта и командиры частей не знали, какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются. Во многих случаях целые артбатареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам заранее не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а многие бойцы и даже одно из стрелковых подразделений 32-й дивизии прибыли на фронт вовсе без винтовок и противогазов. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей. Командирам и штабам не хватало карт района боевых действий.

в) Все рода войск, в особенности пехота, обнаружили неумение действовать на поле боя, маневрировать, сочетать движение и огонь, применяться к местности, что в данной обстановке, как и вообще в условиях ДВ, изобилующего горами и сопками, является азбукой боевой и тактической выучки войск.

Танковые части были использованы неумело, вследствие чего понесли большие потери в материальной части…

Как говорится, добавить нечего.

Сорок первый год, в чистом виде.

И обратите особое внимание на это:

«…Все рода войск, в особенности пехота, обнаружили неумение действовать на поле боя, маневрировать, сочетать движение и огонь, применяться к местности…»

Знакомые интонации, не так ли?

Я предлагаю также обратить внимание на приказ N 049 от 22 апреля 1939 года, объявляющий приговор командованию 1-й Приморской армии. По этому приказу командующий армией комдив Подлас, член военного совета бригадный комиссар Шуликов и начальник штаба полковник Помощников получили соответственно пять, два и три года, причём последние двое условно. Реальный срок получил тогда только командующий армией.

Спустя три года, в мае 1942 года, генерал-лейтенант Подлас Кузьма Петрович погибнет под Харьковом, на печально известном Барвенковском плацдарме. Но это будет потом.

А пока…

…В связи с усилением передвижения войск на территории противника, прилегающей к высоте Заозерной, и укреплением японцами границы во всем Посьетском районе, Военному совету армии было предложено привести в полную боевую готовность 39 ск.

Комдив Подлас и бригадный комиссар Шуликов проявили преступную бездеятельность и нераспорядительность в деле приведения в полную боевую готовность частей этого корпуса. Отдав приказ о приведении в боевую готовность 40 сд и других частей, входящих в состав 39 ск, Военный совет армии в лице командующего Подласа и члена Военного совета Шуликова и начальник штаба армии Помощников не только не дали никаких приказов и указаний начальникам отделов армии, но даже не приняли никаких мер к оповещению начальников отделов армии о приведении в боевую готовность частей корпуса. Начальник отдела связи армии Новицкий узнал о том, что 39 ск приводится в боевую готовность не от командования армии, а от начальника связи корпуса, и то с большим опозданием, когда корпус уже двинулся в поход. В результате всего этого командование армии не знало местонахождения воинских частей и не имело бесперебойной связи с отдельными частями, которые направлялись в район боевых действий.

Военный совет армии в лице Подласа и Шуликова и начальник штаба армии Помощников проявили полную бездеятельность в подборе кадров для укомплектования штаба и отделов армии и в результате в штабе и отделах армии как в период подготовки боевой операции, так и в период ее проведения работа была дезорганизована.

Действиями полковника пограничных войск Федотова, командовавшего приданными ему усиленными батальонами 118 и 119 сп, фактически никто не руководил. Штаб армии не знал о принятых Федотовым решениях и ими не интересовался, в связи с чем Федотов действовал самостоятельно, не координируя свои действия с командиром 40 сд, что привело на некоторое время к безначалию в районе боевых действий.

Все это было использовано противником, и в ночь с 30 на 31 июля японские войска, проникнув в глубь советской территории на 4–5 километров, захватили высоту Заозерную…

…Такое же преступное бездействие, а также полную нераспорядительность Подлас, Шуликов и Помощников проявили и в деле обеспечения боевых операций в районе озера Хасан. Ограничившись отдачей общих распоряжений, они не произвели подлинной проверки боевой готовности частей, в результате чего направляемые в район боевых действий части и подразделения не были укомплектованы до их штатной численности и стрелковые роты шли в бой с большим некомплектом бойцов, в то время как значительное число красноармейцев находилось на разного рода хозяйственных маловажных работах. Направляемые в район боевых действий части не были обеспечены всеми необходимыми средствами вооружения, и в ряде случаев артиллерийские батареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам заранее не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а некоторые бойцы прибыли в район боевых действий вовсе без винтовок и противогазов.

Располагая достаточным временем, средствами и силами, Подлас и Помощников не приняли всех необходимых мер к приведению в проезжее состояние основной дороги и не обеспечили организации нормального движения войск по дорогам. Соответствующее указание Воендору было дано лишь спустя шесть дней после того, как войска двинулись в район боевых действий. В результате этого на дорогах создавались огромные заторы, люди и материальная часть застревали в болоте, части выбывали из графика марша, что резко снижало боевую подвижность и маневренность частей армии.

Развертывание тыловых учреждений происходило беспланово и неорганизованно, а управление полевого снабжения приступило к работе только 10 августа, т. е. к концу операции. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви и без шинелей. В ряде частей не оказалось ранцевых запасов консервов, а часть консервов не могла быть использована, так как не была подвергнута бактериологическому исследованию. Санитарные тылы не были также своевременно подготовлены, и сотни раненых эвакуировались в Посьет, где до 7 августа не было ни армейского госпиталя, ни достаточного количества врачей. Несмотря на своевременное предложение санитарного отдела о необходимости организации в Посьете госпиталя и направлении туда же госпитального судна, Помощников неукоснительно отвечал «рано».

Помощниковым не были приняты должные меры к своевременному обеспечению частей годными картами, в частности картами территории противника, прилегающей к высоте Заозерной, в результате чего командирам и штабам не хватало карт района боевых действий…

Итак.

Что же получается? Значит, зная ещё тогда о Красной Армии всё то, что мы с вами сейчас прочли, Сталин должен был напасть на Гитлера в 1939 году? Или, как минимум, мечтал захватить Европу в 1941 году?

Ну-ну.

Халхин-Гол.

Операция на Халхин-Голе 1939 года всегда традиционно подавалась и подаётся как выдающийся успех Красной Армии. И по заслугам, конечно же.

Не собираясь оспаривать эту верную, в общем-то, оценку, хочу остановиться тем не менее на том, что опять-таки остаётся за кадром фанфарной хроники.

Начнём с того, что в самом начале оперции Сталин сразу же поменял командование Особого корпуса, действовавшего тогда в Монголии. Это не секрет, об этом писал ещё в своих мемуарах маршал Жуков. Поскольку именно он, безвестный ещё комдив, сменил тогда комкора Фекленко, не справившегося, как это можно понять, с управлением боевыми действиями.

Надо полагать, что уроки Хасана не прошли для Сталина даром. И в первую очередь он обратил самое пристальное внимание именно на качество командования. Это безусловно дало свои плоды, сразу же, в самом зародыше уничтожив возможность повторения хасанского бардака.

Но понимая всё это, надо понимать и другое.

Это был опять-таки локальный конфликт, более масштабный, конечно, чем хасанский, но всё же боевые действия вела всего одна, да ещё неполная армия (называвшейся армейской группой).

Для одной армии страна могла дать лучших лётчиков, лучших танкистов и артиллеристов. Могла найти лучшего командующего, в конце концов.

А для «большой» войны?

Где набрать столько Жуковых для каждой из армий и каждого фронта?

Как ответил однажды во время Отечественной войны Сталин Мехлису, который просил у него командиров получше: «У меня в запасе гинденбургов нет. Воюйте с теми, кто есть у вас.»

А ведь уже опыт Хасана и опыт первых боёв в Монголии год спустя показал слабость именно высшего командного состава Красной Армии. В своей общей, так сказать, массе.

Мы с вами это понимаем. Но точно так же понимал это и Сталин. Иначе не обратил бы так оперативно своё внимание на качество командования советскими войсками в Монголии.

Второй вопрос, на который я хочу обратить внимание, тесно связан с первым.

Вспомним ещё раз уже рассматривавшийся здесь приказ Ворошилова N 0104 от 19 июля 1939 года. Тот самый, о работе штабов Красной Армии.

Обратите внимание на дату приказа и на слова о том, что донесения не дают действительной картины боя. Не учений, заметьте, а именно боя. Вспомним о том, что бои тогда шли только на реке Халхин-Гол. Именно в это самое время, с 11 мая по 16 сентября 1939 года.

Сопоставили?

Думаю, не будет сомнений в том, какие именно события могли явиться непосредственным поводом для появления этого разгромного приказа. По всему выходит, что там это и проявилось, в боевой обстановке мая-июля 1939 года. В Монголии. На реке Халхин-Гол.

Проявилось как повод поговорить о штабной работе во всей Красной Армии.

И третий вопрос.

Героизм там, конечно, присутствовал, здесь ничего ни убавить, ни прибавить.

Но были там случаи и совершенно обратные. Причём не единичные, что вполне естественно, и странно было бы, если бы их не было вообще. Но речь, судя по всему, может идти и о некоторых случаях массового бегства с поля боя.

Известно об этом мало, глухо и не всегда достоверно. Что естественно.

Но отчасти подтверждением этому может явиться следующее обстоятельство.

В девяностые годы много писалось о том, что Жуков, после вступления в командование группой, сразу, жестоко и бесчеловечно закрутил там гайки. Речь шла о нескольких десятках (в азарте писалось даже о сотнях) вынесенных лично им тогда смертных приговоров.

На самом деле, это не так, конечно же. Жуков был военным человеком. А порядок в армии в отношении серьёзных наказаний всегда существовал такой. Командир может вынести приговор лично только на поле боя. Жуков, как можно догадаться, лично в бою не участвовал — не тот уровень. Во всех же остальных случаях командир обычно направляет провинившегося подчинённого в трибунал, который соответствующий приговор и выносит. После чего приговор трибунала утверждает командующий. Другое дело, что никакой советский трибунал никогда не помиловал бы того, кого им прислал сам командующий с требованием — расстрелять. Это да. Это действительно так.

Впрочем, бытовавшие в перестроечные годы гуманитарные мнения об изначальном природном зверстве маршала Жукова уже тогда были не очень убедительны. Потому что они не учитывали и не учитывают простого обстоятельства.

Такие крутые меры применялись всегда в любых боевых действиях, когда возникала обстановка разложения и паники. Которые военачальник обязан пресечь любыми средствами.

Это, если угодно, его прямая обязанность.

Достаточно вспомнить, например, пресловутые децимации, практиковавшиеся в легионах не империи даже, а ещё римской республики.

Или, вот ещё.

Когда такого же безвестного свежеиспеченного дивизионного генерала Буонапарте только что назначили командующим Итальянской армии, он писал оттуда в Париж своему покровителю Баррасу между прочим и такое: «Приходится много расстреливать…»

Истина эта немудрёная, в общем-то. Но для поколения, воспитанного на обличении зверств заградотрядов как фирменной марке советского режима, думаю, небесполезная.

Но это я опять отвлёкся.

Впрочем, отвлёкся по существу, как мне это кажется.

Жуков, безусловно, был человеком жестоким. Но бессмысленным садистом он точно никогда не был. Поэтому его крайняя реакция в обстановке Халхин-Гола должна иметь какое-то внятное объяснение. Думаю, что позднейший шум о «жуковских смертных приговорах» вполне подтверждает информацию о случаях массового бегства тогда с поля боя целых подразделений советской пехоты.

В частности, речь может идти о бойцах 87-й стрелковой дивизии. Её ещё иногда неверно называют 87 (Пермской) дивизией. Она действительно некоторое время до Монголии дислоцировалась в Перми. Но официальное её название в то время было «Уральская».

Почему я обращаю на это особое внимание?

Потому что название это означает, что дивизия эта была территориальной.

Мы с вами о том, что это за диковина такая — территориальная дивизия, поговорим несколько позже и отдельно. Это важно.

В некоторых публикациях она проходит ещё и как 84 (Пермская) дивизия. Это явная ошибка, потому что дивизия с таким номером в боевых действиях на Халхин-Голе участия не принимала.

И ещё. Читал я в те же самые годы (об этом писалось намного меньше) и о том, что смертные эти приговоры, которых тогда так рьяно добивался комкор Жуков, на самом деле не были им утверждены. Они были им отсрочены. До окончания наступательной операции. Всех приговорённых к расстрелу Жуков направил тогда в бой. Искупать вину. Кое-кто получил даже потом ордена.

Это, кстати, тоже подтверждает, что осуждены они были не за иные воинские преступления, а за бегство с поля боя. И вопрос о мере наказания должен был окончательно решаться и решался, видимо, с учётом слабой подготовки бойцов этой дивизии, прибывшей на Халхин-Гол из мест постоянной дислокации на Урале в числе других резервов к началу генерального наступления.

Иными словами, насколько можно судить, на Халхин-Голе всё обстояло далеко не так благостно, как это традиционно преподносилось ранее и преподносится сейчас. Единственно на слуху всегда был окончательный итог боевых действий, закончившихся блистательной операцией по окружению японских войск. Он-то и затмил все остальные итоги, среди которых были и связанные с уже знакомыми нам «прорывами» в боевой подготовке советской пехоты.

Но вот то, что бедствие это (хотел по привычке употребить слово «недостатки»), невидимое для советского общества, не осталось тогда без внимания советского же руководства, это совершенно очевидно.

Почему я так утверждаю?

А очень просто. Именно в сентябре 1939 года решением правительства территориальные дивизии в РККА были, наконец, упразднены. Все до единой.

Чтобы понять, какое это имело значение для армии и государства, давайте остановимся.

* * *

Итак. Ещё раз. Что представляла из себя РККА в год заключения пресловутого пакта?

В общем-то, это хорошо известно. Известны цифры, численность, вооружение и тому подобное. Но очень часто ускользает от внимания наиважнейшая деталь, понимание которой сразу и кардинально изменяет представление о предмете обсуждения.

Обычно все знают о том, что в сентябре 1939 году РККА в массовом порядке приносила присягу, что была принята всеобщая воинская обязанность, что численность армии была увеличена вдвое, что расходы на ее содержание увеличились в 3,5 раза.

Но, почему-то мало кто задумывается о том, что представляла из себя армия до сентября 1939 года. Ну, не было присяги — ввели. Не было всеобщей обязанности — ввели. И так далее.

Между тем, на самом деле происшедшее в сентябре 1939 года фактически положило начало созданию качественно новой армии.

Дело в том, что до этого временного рубежа кадровой армии в СССР фактически не существовало.

Да-да, вы не ослышались.

Что же тогда было вместо кадровой армии?

Вплоть до сентября 1939 года была так называемая смешанная система призыва.

Вот что писал об этом маршал Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях».

…В январе 1924 года Пленум ЦК РКП(б) решил провести проверку деятельности военного ведомства, которая была поручена военной комиссии ЦК партии во главе с В.В.Куйбышевым, а затем С.И.Гусевым. В подготовке материалов о положении в армии к Пленуму ЦК участвовали М.В.Фрунзе, К.Е.Ворошилов, А.С.Бубнов, Г.К.Орджоникидзе, А.А.Андреев, И.С.Уншлихт, Н.М.Шверник и другие. Общие выводы из анализа собранных фактов были безрадостны и резки.

Стало ясно, что задачи укрепления вооруженных сил страны требуют коренной военной реформы. Предложения комиссии, утвержденные ЦК РКП (б), и легли в основу военной реформы.

Одним из наиболее важных мероприятий реформы явилось введение территориального принципа комплектования Красной Армии в сочетании с кадровым.

Территориальный принцип распространялся на стрелковые и кавалерийские дивизии. Сущность этого принципа состояла в том, чтобы дать необходимую военную подготовку максимальному количеству трудящихся с минимальным их отвлечением от производительного труда. В дивизиях примерно 16–20 процентов штатов составляли кадровые командиры, политработники и красноармейцы, а остальной состав был временным, ежегодно призывавшимся (в течение пяти лет) на сборы сначала на три месяца, а потом по одному месяцу. Остальное время бойцы работали в промышленности и сельском хозяйстве.

Такая система обусловила возможность быстрого развертывания в случае необходимости достаточно подготовленного боевого состава вокруг кадрового ядра дивизий. Причем расходы на обучение одного бойца в территориальной части за пять лет были гораздо меньшими, чем в кадровой части за два года. Конечно, лучше было бы иметь только кадровую армию, но в тех условиях это было практически невозможно…

Достаточно подготовленного…

Срок военной службы для рядовых красноармейцев и младших командиров составлял фактически три месяца.

Потом демобилизация. Потом раз в год сборы на один месяц.

Кого и как можно было подготовить таким образом? Да, затраты были, конечно же, «гораздо меньшими», здесь сомневаться не приходится. Но говорить при такой системе о качестве боевой подготовки армии конечно же просто смешно.

И пусть никого не вводит в заблуждение то, что Жуков описывает обстановку в применении к двадцатым годам.

На самом деле, система эта в значительной мере просуществовала до 1939 года.

Да он и сам открыто признаёт это, в другой, правда, главе:

…Занятая строительством народного хозяйства, наша страна главные усилия, все основные средства направляла на развитие производительных сил, до предела ограничивая выделение средств на укрепление обороны страны, вследствие чего до конца 1939 года значительная часть Красной Армии содержалась и проходила подготовку по территориальной системе, где не было условий для полноценной подготовки войск и запаса.

С лета 1940 года, особенно после войны с Финляндией, партия и правительство уделяли большое внимание вооруженным силам и обороне страны, но экономические возможности страны не позволили в короткий предвоенный год полностью обеспечить проводимые организационные мероприятия по вооруженным силам. Война застигла страну в стадии реорганизации, перевооружения и переподготовки вооруженных сил и создания мобзапасов и государственных резервов…

В 1938 году стрелковые войска мирного времени состояли из 96 стрелковых дивизий. Из них кадровых и смешанных дивизий было 52, горных 10, а вот чисто территориальных было 34.

Иными словами, ДО КОНЦА 1939 ГОДА в СССР кадровой армии в чистом виде не было. Армия или, во всяком случае, её костяк (пехота) более чем на одну треть фактически комплектовалась по милиционному принципу.

Совершенно очевидно, что решение о новой военной реформе (хотя официально эти меры и не назывались реформой) было принято под влиянием внешних обстоятельств. Причиной кардинального изменения подхода к военному строительству могло быть только резкое обострение угрозы войны как на востоке, так и на западе и осознание, на фоне этой угрозы, действительного уровня вооружённых сил.

Так что успокойтесь, господа резуноиды. Планировать захват всей Европы с такой армией мог тогда только круглый идиот.

Сталин идиотом не был.

И как же могло не быть тех самых «зияющих прорывов» в боевой готовности Красной Армии? Удивительно как раз другое. Удивительно ещё, что при такой системе эта армия представляла из себя тогда ХОТЬ ЧТО-ТО.

Поэтому, когда мы с вами читали все вышеприведённые документы и когда будем читать далее документы последующие, давайте не будем забывать о том, что причиной всех этих вопиющих недостатков в подготовке и развитии армии, была вовсе не глупость бойцов и командиров, не способных усвоить элементарное.

Причиной была элементарная бедность государства, не имевшего средств содержать тогда более-менее приличную кадровую армию.

Нашим современникам это неизвестно, а те, кто об этом хоть что-то слышал, обычно забывают об этом. И трудно их в этом винить, поскольку помнить об этом приходится людям, привыкшим к совершенно иному уровню жизни, нежели существовал в то самое время. Тем более и именно поэтому, рассматривая любые вопросы, связанные с жизнью СССР 20-30-х годов, никогда не следует забывать этого важного обстоятельства. Потому что без понимания его правильно понять то, что происходило тогда в стране и вокруг неё, попросту невозможно.

* * *

Напрашивается здесь, конечно, сравнение с германской армией. Поскольку в чём-то ситуация с вооружёнными силами в СССР и Германии перекликались.

Как известно, согласно ограничениям, наложенным на Германию Версальской системой, ей было запрещено иметь всеобщую воинскую повинность. Численность армии была ограничена цифрой сто тысяч человек. Было запрещено также иметь ряд видов вооружений.

Германские военные, тем не менее, нашли ряд остроумных решений, позволивших в этой обстановке подготовить условия для будущего возрождения полноценной армии. Я не буду на них останавливаться, о них достаточно широко известно. Единственно упомяну, что, когда в 1935 году Гитлер объявил о введении всеобщей воинской повинности, те самые сто тысяч оказались полностью готовы к тому, чтобы стать костяком новой германской армии. Тщательно продуманная система разносторонней и интенсивной боевой подготовки привела к тому, что с момента создания вермахта рядовые рейхсвера стали унтер-офицерами, а унтер-офицеры рейхсвера стали через определённое время лейтенантами. Унтер-офицерами и лейтенантами высокого качества, подчеркну.

Иными словами, был сразу же создан полноценный и высокопрофессиональный костяк германской пехоты, который дальше мог сколько угодно совершенствоваться качественно и развиваться количественно.

И, самое главное, призванных на службу молодых людей было кому учить становиться полноценными солдатами добротно и быстро.

Иными словами, в звене отделение — взвод — рота подготовка и слаживание могли быть сразу же поставлены на высочайшем уровне. Что и произошло в действительности.

В Красной Армии, наоборот, в момент перехода к всеобщей воинской обязанности учить новобранцев оказалось некому. Мы с вами видели, что и в 1937 году, и в 1938-м, младшие командиры (сержанты) РККА не умели сами и, соответственно, не могли научить рядовых красноармейцев простейшим (но и важнейшим) навыкам военной службы. Тем более не могло этого случиться в 1939 году, когда количество призывников резко увеличилось.

Почему?

А всё очень просто. Младшие командиры, так же, как и красноармейцы, призывались до 1939 года всё по тому же территориальному принципу. Три месяца обучения что для рядового, что для сержанта не очень много, конечно же. Особенно принимая во внимание, что после этих трёх месяцев он уходит на гражданку. Чтобы вернуться в армию на один месяц через год гражданской жизни.

А в рейхсвере до 1935 года всё было не так. Там вообще до этого срока не было системы призыва, отменённой Версальским миром. Поэтому в армии служили в основном добровольцы. Не только офицеры, что само собой разумеется, но, самое главное, добровольно служили рядовые и унтер-офицеры. Это была в чистом виде контрактная служба. И рядовые, и унтера служили в армии годами. По пять, иногда даже и по десять лет.

Сравните уровень любого из них с младшим командиром РККА, прослужившим три месяца и потом по месяцу в течение тех же пяти лет.

День и ночь. Небо и земля.

Можно ли было и у нас сделать так же, как это было в Германии? СССР — то ведь никто не ограничивал никаким Версалем.

Теоретически, да, конечно же, можно. А на практике это было попросту нереально. Всё по той же причине. СССР заставляла поступать именно так, как он тогда поступал, не воля иных государств, а всё та же унизительная и жесточайшая бедность.

Содержать армию, рядовой и унтер-офицерский состав которой может получать оплату, позволяющую не просто сводить концы с концами, но поддерживать определённый статус, могло позволить себе только богатое государство.

Каковым и была Германия, не понесшая в ходе мировой войны никаких убытков и разрушений. Плюс к этому получавшая после её окончания баснословные зарубежные инвестиции в виде иностранных займов на самых выгодных для себя условиях.

Ничего этого в СССР, конечно же, не было и в помине.

Это при всём том, что и до Первой Мировой войны Германия была, безусловно, намного более высокоразвитым и, соответственно, богатым, государством, нежели царская Россия.

Но даже и Германии было бы не под силу содержать массовую контрактную армию. Поэтому, начиная с введения всеобщей воинской повинности, рядовые солдаты вермахта перестали, конечно же, получать высокие оклады, позволявшие удерживать их на военной службе. Поскольку служить они теперь были обязаны по призыву.

Для СССР же такая стотысячная контрактная армия, даже при условии возможности её содержания, не могла бы обеспечить даже самых необходимых потребностей его обороны.

Огромная территория, неразвитая транспортная сеть, невообразимо протяжённые границы. Неспокойные соседи, каждую минуту готовые преподнести любую гадость.

Так что, волей-неволей приходилось содержать именно большую армию. Но вот, в силу возможностей страны, и соответствующего этим возможностям качества.

Кроме того.

Имеется и ещё один очень важный аспект этой проблемы.

Читая мемуары бывших военнослужащих рейхсвера, бросается в глаза такая деталь. На протяжении всей службы рядовые и унтер-офицеры то и дело проходили обучение на разнообразных курсах, повышающих их профессиональный уровень.

Количество этих курсов и высокое качество обучения на них позволяло, фактически, без отрыва от действительной военной службы, получать одновременно разносторонние знания в объёме военного училища или, в крайнем случае, полноценных офицерских курсов.

Так вот, высокое качество обучения в таких краткосрочных школах поддерживалось составом преподавателей, имеющих высочайшую квалификацию. При высоком уровне техники и науки, имевшейся тогда в Германии, имелось там, естественно, и изобилие высококлассных специалистов самого разнообразного профиля.

В СССР же на таких специалистов был жесточайший голод.

Можно ли представить себе профессора, доцента или просто высококлассного инженера, преподающего на постоянной основе на каких-нибудь специальных курсах для обучения младших командиров РККА?

Тогда в стране впервые и на голом месте создавались впервые не заводы даже, пусть самые гиганты, а целые новые отрасли промышленного производства. Для нормального функционирования которых постоянно и остро не хватало не сотен даже, а тысяч и тысяч инженеров и специалистов. Естественно, там эти специалисты были намного нужнее, чем в армии.

Собственно, эта причина перекликается ещё и с причиной относительно низкого качества среднего (офицерского) командного состава РККА. О качестве этом речь уже шла и будет ещё идти. А пока необходимо отметить вот что.

Командный состав при нормальных условиях мирного времени черпается обычно из выпускников полноценных военных училищ. Однако в довоенном СССР этих училищ обычно не хватало для удовлетворения даже самых минимальных потребностей армии. Причина была той же самой. Нехватка (иногда просто отсутствие) необходимых средств. Плюс острейший кадровый голод. Если в военных (особенно технических) академиях всё обстояло ещё более-менее благополучно, то для преподавания в обычных военных училищах так же остро не хватало квалифицированных преподавателей.

На самом деле, знаменитое сталинское «кадры решают всё» является вовсе не забавной мишенью для нынешних досужих остроумцев. Эти слова отразили тогда самую суть, главный узел проблем, существовавших в армии. Да что в армии — кадровый голод ощущался тогда буквально везде. Не появлялись бы тогда иначе в правительстве тридцатилетние наркомы.

Поэтому, одним из серьёзных источников пополнения среднего командного состава РККА в звене взвод — рота, были ускоренные курсы младших лейтенантов, на которых в войсках обучали наиболее образованных младших командиров (сержантов).

В принципе, хотя это и не самое добротное и классическое военное образование, способ этот получения офицерского состава мог быть не очень плохой заменой традиционному. Если бы не одно «но».

Сержанты эти, отбираемые на курсы, и были теми самыми младшими командирами, которые не владели сами и не умели поэтому научить бойцов своего отделения необходимым навыкам.

После нескольких месяцев обучения основам тактики, топографии и прочим военным премудростям их выпускали в войска. Тому, что они не знали на уровне командира отделения их не обучали, поскольку считалось, что они это должны были уже знать ранее. Да и некому их было этому учить. Опять же.

И эти свежеиспечённые офицеры принимали взвод, не зная и не умея ничего толком ни на уровне отделения, ни на уровне этого самого взвода.

И ещё была большая категория пополнения среднего комсостава — командиры запаса.

Особенно много поступило их в РККА в 1940–1941 годах, когда численность армии постоянно увеличилась. Что, конечно же, ещё более усугубляло проблему командных кадров.

Командиры запаса, естественно, знали военную специальность ещё меньше, чем выпускники ускоренных курсов. Те хотя бы не отрывались на годы от военной службы.

Подводя итог сказанному о качестве офицерских кадров кануна войны, скажу следующее. Низкий уровень их подготовки был вызван объективными причинами. Но, естественно, как не объясняй это любыми причинами, главного это не отменяло. Командиры, особенно младшего и среднего звена, мало знали и мало умели в своём военном ремесле.

Им самим ещё нужно было много учиться. Учиться, что называется, без отрыва от службы.

Для этого необходимо было время. А вот времени, как выяснилось, у них не оказалось. Тем, кому повезло выжить в начале войны, приходилось учиться уже под огнём.

Через год-два войны это были уже отменные офицерские кадры. Но, естественно, цена их становления была непомерно велика.

Конечно, хочется прикинуть, а нельзя ли было перейти на всеобщую воинскую повинность раньше?

Ну что же, теоретически можно.

Теоретически много чего можно.

Вот, например, эту претензию выставил Сталину (после его смерти, разумеется) маршал Жуков.

Вот примерно в такой форме. Читаем дальше, сразу после его слов об отмене территориальной системы комплектования.

…Законно возникает вопрос: а нельзя ли было начать проведение этих мероприятий значительно раньше? Конечно, можно и нужно было, но сталинское руководство ошибочно считало, что времени у нас еще хватит для проведения необходимых мероприятий. Эта ошибка отягощается теми обстоятельствами, что Германия свою вооруженную агрессию и дальнейшее развертывание вооруженных сил в значительных размерах начала с 1936 года, порвав все свои международные обязательства об ограничении своих вооруженных сил….

Подумать только. «Конечно можно и нужно было».

Страна доедала последний хрен без соли, между прочим.

А великий полководец, давно забывший на каком кусту выращиваются булки с маслом и не желавший знать, какой ценой они для него оплачиваются, проявляет державную мудрость.

Этому дурачку Сталину повезло где-то там найти некий загашник, и он не очень умело достаёт из этого самого загашника для нашего военного гения первоклассную военную технику в любых мыслимых и немыслимых количествах. А гений на то и гений, чтобы не задумываться над тем, откуда она берётся и чего она стоит. Она ему нужна и она для него есть — этого достаточно.

Для гения эта техника, раз растёт она на ветках, то и дальше будет расти. И к вопросу стоимости тех мер, которые он предлагает, отношения не имеет.

Что значит в действительности принятие этих мер раньше, пусть даже и в 1936 году, на который кивает маршал? Это значит, что средства, брошенные на армию, не получает промышленность. Или сельское хозяйство (что-то голода в стране давно не случалось). Это значит, что те самые офицеры запаса, а попросту инженеры и техники уйдут с заводов и лабораторий и придут в армию. Что для армии, конечно, хорошо.

Теоретически.

Практически это означало, что не было бы попросту большей части станков и домен, о существовании которых не догадывался великий «Маршал Победы».

И без которых его военный гений остался бы без военной техники, с одним голым пушечным мясом.

* * *

«Ошибочно считало…».

Надо сказать, что чего оно там считало на самом деле, мы до сих пор не знаем. Полагаться можем только на слова маршала Жукова. Не замеченного, мягко говоря, в особой правдивости.

Но вот одно можно считать совершенно точно установленным. «Сталинское руководство» делало всё возможное и невозможное для того, чтобы оттянуть подальше во времени неизбежное столкновение с Германией. Понимало эту неизбежность. Понимало, что Гитлер может напасть в любое время.

Это после смерти Сталина подобострастные перья расписали его уверенность в том, что Гитлер нападёт «когда-нибудь потом».

Трактуя таким образом его постоянные усилия эту самую войну отсрочить.

Я писал об этом более подробно в своём очерке о Рихарде Зорге. Думаю, что там мне удалось привести достаточно убедительные доказательства этому.

Здесь же пришло время добавить, что одним из самых его масштабных усилий в том, чтобы избежать немедленной войны с Германией, явился, в первую очередь, сам факт заключения пакта о ненападении с ней.

Сталин не хотел войны с Германией даже один на один. Не говоря уже о возможных вариантах войны против Германии вместе с такими вероятными её союзниками, как Англия и Франция, например. Думаю, он понимал, при всём поощрении пропагандистских заклинаний о непобедимости РККА, несоизмеримость в то время весовых категорий СССР и Германии.

Даже при том, что прямых столкновений между СССР и Германией тогда не было, к такому выводу легко можно было прийти, исходя из итогов тех конфликтов, где участвовали части Красной Армии.

При оценке их результатов у Сталина наверняка должен был возникать естественный вопрос. Какая армия сильнее — японская или германская?

Кстати, и маршал Жуков вспоминает в своих мемуарах, что при первом его представлении Сталину тот сразу же задал ему вопрос: «Как вы оцениваете японскую армию?»

Германская армия фактически в масштабных боевых действиях тогда не участвовала. Поэтому, оценить её силу не представлялось возможным. Можно было оценить только сравнительное качество военной техники. Что и было сделано по итогам войны в Испании. Как уже было выше замечено, сравнение было далеко не в нашу пользу.

При этом японская армия, наоборот, боевые действия вела уже несколько лет. Но вела против китайской армии. Куда, кстати, тоже поставлялась советская военная техника. Только здесь претензий к нашей технике в сравнении с японской не было.

С другой стороны, противник японцев — китайская армия — была, конечно же, не из сильных. Между тем, одержать решительную победу над ней японская армия так и не смогла. За несколько лет, повторю.

Исходя из этих соображений, можно было, конечно, прийти к выводу, что японская армия безусловно слабее немецкой.

Так что, глядя на опыт столкновений РККА с японцами, было, конечно, о чём задуматься, рассматривая в 1939 году перспективу войны с Германией.

Должен заметить, что был, конечно, ещё один вариант, ещё одна возможная линия поведения советского государства.

Можно было объявить и придерживаться нейтралитета. Не заключая с Гитлером никаких соглашений и договоров.

Мне приходилось встречать и такое мнение.

Сразу скажу, что мнение это, на мой взгляд, совершенно не убедительное.

Этот довод можно было бы принять во внимание, если бы не существовало в природе простого соображения. Заключенного в следующем.

Если бы вопрос возникновения войны зависел только от одной страны (в данном случае, СССР), тогда соображение это было бы вполне правдоподобно.

Ну, а если вопрос участия в войне зависит не только от СССР?

Как быть тогда?

Между тем, совершенно очевидно, что риск оказаться вовлечённым в войну зависел тогда не от одного СССР. Он зависел и от других государств тоже.

Было видно невооружённым глазом, что Гитлер стремится к мировому (и уж, совершенно точно, европейскому) господству.

При таком стремлении двух сильных игроков в одном пространстве одновременно не бывает. Рано или поздно, государство, претендующее на господство, обязательно нападёт на любого из своих существенных конкурентов. Иначе, как мы с вами понимаем, ни о каком доминировании не может идти и речи.

И именно в 1939 году, он, как бешеный зверь мог непредсказуемо наброситься на любого из своих соседей. И уж, конечно, в первую очередь на страну, которая могла бы потенциально стать союзником Англии.

Поэтому, наблюдать за схваткой со стороны нам никто бы не позволил. Россия — не Швеция и не Швейцария. Россия всегда была достаточно сильным игроком на континенте, чтобы присутствовать обычно в политических раскладах всех противоборствующих сторон. Каждая из которых была не прочь заполучить её себе в союзники. Если же никакая из сторон этого не добивалась, то у каждой из них всегда и неизбежно оставалось бы подозрение, что Россия склоняется тайно на сторону его противника.

Обезвредить будущего потенциального союзника своего врага — это же совершенно естественная мера, не так ли?

Эти соображения элементарны. И, конечно же, являлись для Сталина само собой разумеющимися.

Потому-то в то время СССР и искал себе лихорадочно союзников.

Конечно, Англия и Франция в качестве союзников были бы предпочтительнее. Из тех, хотя бы, соображений, что воевать с Гитлером всё равно придётся в дальнейшем, и проще налаживать союзные связи сразу с теми, кто не претендует на господство. Хотя бы в силу того, что его уже, де-факто, имеет.

Но «те» такого союза тогда не захотели.

Вернее, когда Сталин понял, что Англия и Франция собираются фактически выставить его один на один с Гитлером, он тут же шарахнулся от них, как чёрт от ладана.

Поэтому ему оставался единственный вариант спасения. Сложный и ненадёжный. Но на тот момент единственный.

Пакт.

Поскольку выбирать тогда было особо не из чего.

* * *

Апофеозом оратории о силе Красной Армии явилась Финская война.

Началась она вскоре после заключения Пакта и закончилась в марте 1940 года.

Повлиять на решение о сближении с Германией она, естественно не могла. Но выявилось в ней всё уже нам знакомое с таким размахом и с такой наглядностью, что заговорили об этом уже в открытую. И уже с позиций итогов этой войны оценивался, конечно, заключённый пакт.

Какими же были эти итоги?

Их обобщению был целиком посвящён Приказ Наркома обороны СССР N 120 от 16 мая 1940 года.

…Опыт войны на Карело-Финском театре выявил крупнейшие недочеты в боевом обучении и воспитании армии…

…Взаимодействие родов войск в бою, особенно в звене рота — батарея, батальон-дивизион, являлось наиболее узким местом…

Ну да, именно наиболее. Слабое взаимодействие родов войск, в первую очередь, пехоты и артиллерии будет, как проклятие, преследовать советские войска чуть ли не всю войну. В то же самое время для немцев всю войну не будет в этом звене никаких проблем.

Почему? Очень просто. Связь. У немцев связь была поставлена так, как это необходимо для нормального и удобного управления любым родом войск. У нас…

Впрочем, о связи разговор ещё впереди.

…Основной причиной плохого взаимодействия между родами войск было слабое знание командным составом боевых свойств и возможностей других родов войск…

Естественно. Если уж возможности собственно рода войск оставались для многих загадкой.

…Пехота вышла на войну наименее подготовленной из всех родов войск: она не умела вести ближний бой, борьбу в траншеях, не умела использовать результаты артиллерийского огня и обеспечивать свое наступление огнем станковых пулеметов, минометов, батальонной и полковой артиллерии…

Мда. Для кого-то в этих строках есть что-то новое?

…Подготовка командного состава не отвечала современным боевым требованиям.

Командиры не командовали своими подразделениями, не держали крепко в руках подчиненных, теряясь в общей массе бойцов.

Авторитет комсостава в среднем и младшем звене невысок. Требовательность комсостава низка. Командиры порой преступно терпимо относились к нарушениям дисциплины, к пререканиям подчиненных, а иногда и к прямым неисполнениям приказов.

Наиболее слабым звеном являлись командиры рот, взводов и отделений, не имеющие, как правило, необходимой подготовки, командирских навыков и служебного опыта…

Ну, правильно. Если командир мало знает и мало умеет, кто его будет уважать? Да ещё, если учесть при этом, что обычно солдаты находятся ближе к противнику, а неумелый командир пытается командовать где-то за их спинами.

…Старший и высший комсостав слабо организовал взаимодействие, плохо использовал штабы, неумело ставил задачи артиллерии, танкам и особенно авиации.

Командный состав запаса был подготовлен исключительно плохо и часто совершенно не мог выполнять свои обязанности…

Короче, в РККА на тот момент командный состав был. Номинально. Были люди, которые носили в петлицах шпалы, кубики и треугольники. Говорили громкими решительными голосами. Но командовать не умели. Потому что не знали военного дела.

…Штабы по своей организации, подбору и подготовке кадров, материально-техническому оснащению не соответствовали предъявляемым к ним требованиям: они работали неорганизованно, беспланово и безынициативно, средства связи использовали плохо, и особенно радио. Информация была плохая. Донесения запаздывали, составлялись небрежно, не отражали действительного положения на фронте. Иногда в донесениях и докладах имела место прямая ложь. Скрытым управлением пренебрегали.

Командные пункты организовывались и несли службу плохо, неумело переходили с одного места на другое.

Боевой опыт не изучался и не использовался. Штабы слабо занимались подготовкой войск к предстоящим действиям…

О штабах нечто подобное уже было. И почти теми же самыми словами.

Между прочим, без правильно организованной штабной службы самые подготовленные бойцы являются просто неорганизованной толпой, легко избиваемой противником.

…Разведывательная служба организовывалась и выполнялась крайне неудовлетворительно. Разведорганы войсковых штабов, разведывательные подразделения частей и соединений были подготовлены плохо. Войска неумело вели разведку в условиях леса, зимы и укрепленной полосы противника, не умели брать пленных.

Во всех родах войск особенно плохо была поставлена служба наблюдения.

Командование и штабы всех степеней плохо организовали и неумело руководили работой тыла. Дисциплина в тылу отсутствовала. Порядка на дорогах, особенно в войсковом тылу, не было.

Организация помощи раненым была нетерпимо плохой и несвоевременной.

Войска не были обучены переездам по железным дорогам.

Все эти недочеты в подготовке армии к войне явились в основном результатом неправильного воинского воспитания бойца и командира, ориентировавшихся на легкую победу над слабым врагом и неверной системой боевого обучения, не приучавшей войска к суровым условиям современной войны…

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С.Тимошенко[3]

Это один из первых приказов, подписанных новым Наркомом обороны Союза ССР.

И не просто высшим военачальником. А человеком, который командовал фронтом в этой самой «негромкой» войне. Видевшим всё, сказанное здесь, собственными глазами.

До раннего утра 22 июня 1941 года оставался один год и тридцать девять дней…

Большую часть проявившихся «прорывов» знало и руководство армии, и руководство государства. Знало об этом на протяжении многих лет. И сейчас всё то, о чем они имели давнюю информацию, проявилось зримо, сразу и с впечатляющей силой при первом же удобном случае.

В столкновениях с не самым сильным противником, что важно отметить.

Я не понимаю.

Наши замечательные сторонники Резуна и его теории всерьёз и от чистого сердца считают, что вот именно ЭТОЙ самой армией Сталин собирался вот-вот захватить всю Европу? Прекрасно осознавая её действительную силу и её действительные качества?

Я, в данном случае, задаю вовсе не риторический вопрос. Я действительно не понимаю этого.

«Операция „Гроза“», «майские соображения», «автострадные танки»…

Может быть, мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?

Ну, хорошо. Вы считаете Сталина идиотом. Но зачем же выставлять идиотами самих себя?

Итак, война с Финляндией окончилась.

Сейчас хорошо известно, как были приняты тогда в Европе её итоги.

В Кремле, понятно, ощутили вселенский конфуз. Но, одновременно, наверняка и невероятное облегчение. От того, что смогли-таки не вдряпаться с ТАКОЙ армией несколько месяцев назад в войну с Германией.

На Западе открыто радовались, что не связались совсем недавно с таким слабым союзником.

Германия… Германия, конечно, всё равно, рано или поздно напала бы на СССР. Слишком веские у неё были на то причины. Но вот любые шансы на отсрочку этого нападения Финская война сильно подмочила.

Конечно, после армейской реформы 1939 года прошло слишком мало ещё времени. Армии за несколько месяцев не создаются, это понятно.

Но слишком уж болезненным получился урок. В первую очередь, для международного престижа. А престиж в данном случае — не пустая цацка, тешащая самолюбие вождей. Престиж в этом случае — вполне материальный фактор, взвешиваемый, в том числе, при решении вопроса о войне и мире.

Иными словами, когда решают самое главное. Нападать на тебя или не нападать.

В более поздние времена советская публицистика говорила об общих неправильных выводах, сделанных после Финской войны как в Германии, так и в Англии с Францией. О том, что они не так всё поняли, что они поддались случайному впечатлению. Эти мотивы иногда перепеваются и сегодня.

Между тем.

Впечатление-то было на самом деле совершенно верным. И выводы там были сделаны правильные. РККА тогда показала свой подлинный, а вовсе не кажущийся уровень. То, что в 1943-45 она показывала уровень совершенно иной, вовсе не означает, что он был таким же и в 39-м. Это означает только, что армия к середине большой войны стала совершенно другой.

Но это будет потом.

* * *

Итак, после Финской войны маршал Тимошенко был назначен Наркомом обороны. Как уже говорилось, принял новый нарком совершенно запущенное хозяйство.

Мы можем ознакомиться с совершенно уникальным документом. Документ этот наиболее полно и всесторонне оценивает силу «непобедимой и легендарной» Красной Армии к маю 1940 года.

Это надо читать.

Естественно, огромный объём документа не позволяет мне привести его здесь полностью. Но уж наиболее красочные места оттуда я не могу не представить на всеобщее обозрение.

АКТ ПРИЕМА НАРКОМАТА ОБОРОНЫ СССР С.К.Тимошенко от К.Е.Ворошилова

Во исполнение Постановления СНК СССР от 8 мая 1940 г. за N 690 при приеме Наркомата обороны т. Тимошенко от т. Ворошилова в присутствии тт. Жданова, Маленкова и Вознесенского заслушаны доклады начальников центральных управлений и установлено следующее…

…ОПЕРАТИВНАЯ ПОДГОТОВКА

1. К моменту приема и сдачи Наркомата обороны оперативного плана войны не было, не разработаны и отсутствуют оперативные планы, как общий, так и частные.

Генштаб не имеет данных о состоянии прикрытия границ. Решения военных советов округов, армий и фронта по этому вопросу Генштабу неизвестны.

2. Руководство оперативной подготовкой высшего начсостава и штабов выражалось лишь в планировании ее и даче директив. С 1938 года Народный комиссар обороны и Генеральный штаб сами занятий с высшим начсоставом и штабами не проводили. Контроль за оперативной подготовкой в округах почти отсутствовал. Наркомат обороны отстает в разработке вопросов оперативного использования войск в современной войне.

3. Подготовка театров военных действий к войне во всех отношениях крайне слаба…

…УКОМПЛЕКТОВАНИЕ И УСТРОЙСТВО ВОЙСК

1. Точно установленной фактической численности Красной Армии в момент приема Наркомат не имеет. Учет личного состава по вине Главного Управления Красной Армии находится в исключительно запущенном состоянии…

…МОБИЛИЗАЦИОННАЯ ПОДГОТОВКА

…2. Наркомат обороны не устранил еще следующие недостатки мобилизационного плана, вскрытие при проведении частичной мобилизации в сентябре 1939 года:

а) крайняя запущенность учета военнообязанных запаса, т. к. пере-учет не проводился с 1927 года…

…3. В числе военнообязанных запаса состоит 3 155 000 необученных людей. Плана обучения их Наркомат обороны не имеет. В числе обученного состава состоят на учете военнообязанные запаса с недостаточной подготовкой и по ряду специальностей, мобилизационная потребность в специалистах не покрывается. Плана переобучения специалистов и переподготовки слабо обученного состава…

…СОСТОЯНИЕ КАДРОВ

К моменту приема Наркомата обороны армия имела значительный некомплект начсостава, особенно в пехоте, достигающий 21 % к штатной численности на 1 мая 1940 г.

Установлено, что ежегодные выпуски из военных училищ не обеспечивали создания необходимых резервов для роста армии и образования запасов.

Качество подготовки командного состава низкое, особенно в звене взвод — рота, в котором до 68 % имеют лишь краткосрочную 6-месячную подготовку курса младшего лейтенанта.

Подготовка комсостава в военных училищах поставлена неудовлетворительно вследствие недоброкачественности программ, неорганизованности занятий, недостаточной загрузки учебного времени и особенно слабой полевой практической выучки. Усовершенствование командного состава кадра должным образом не организовано. Недостатком программ подготовки командиров в военно-учебных заведениях является: проведение занятий преимущественно в классах, недостаточность полевых занятий, насыщение программ общими предметами в ущерб военным…

…Плана подготовки и пополнения комсостава запаса для полного отмобилизования армии по военному времени не было.

БОЕВАЯ ПОДГОТОВКА ВОЙСК

Главнейшими недостатками в подготовке войск являются:

1) Низкая подготовка среднего командного состава в звене рота — взвод и особенно слабая подготовка младшего начальствующего состава.

2) Слабая тактическая подготовка во всех видах боя и разведки, особенно мелких подразделений.

3) Неудовлетворительная практическая полевая выучка войск и неумение ими выполнять то, что требуется в условиях боевой обстановки.

4) Крайне слабая выучка родов войск по взаимодействию на поле боя: пехота не умеет прижиматься к огневому валу и отрываться от него, артиллерия не умеет поддерживать танки, авиация не умеет взаимодействовать с наземными войсками.

5) Войска не обучены лыжному делу.

6) Применение маскировки отработано слабо.

7) В войсках не отработано управление огнем.

8) Войска не обучены атаке укрепленных районов, устройству и пре-одолению заграждений и форсированию рек. Причинами этого являются:

1) Неправильное обучение и воспитание войск.

В боевой подготовке войск допускается много условностей, войска не тренируются в обстановке, приближенной к боевой действительности, применительно к требованиям театров военных действий.

Широкое применение системы условностей в обучении и воспитании войск создало в войсках неправильное представление о суровой действительности войны.

Войска мало обучаются в поле практическому выполнению всего необходимого для боя. Недостаточно воспитывается и прививается выносливость, физическая закалка и стремление выполнить приказ беспрекословно, точно и быстро, несмотря ни на какие трудности и преодолевая их. Вместо этого зачастую допускается ложный демократизм, подрыв авторитета командира.

2) Неправильно построены программы и планы боевой подготовки, приводящие к тому, что рода войск занимаются изолированно, периоды обучения и боевые стрельбы их тождественных подразделений не совпадают по времени и недостаточно обеспечиваются материально.

СОСТОЯНИЕ РОДОВ ВОЙСК

1. Пехота: а) вопросам организации, вооружения и подготовки пехоты не уделено должного внимания;

б) пехота подготовлена слабее всех других родов войск;

в) накопление подготовленного запаса пехоты недостаточно;

г) командный состав пехоты плохо подготовлен и имеет большой некомплект;

д) пехотное вооружение отстает от современных требований боя и не обеспечено минометами и автоматами…

…5. Артиллерия

…Приборами управления, биноклями артиллерия обеспечена недостаточно.

Наличие хранилищ не обеспечивает полностью хранение имеющихся запасов. Организация складского хозяйства поставлена неудовлетворительно. К моменту приема из-за недостатка хранилищ и загруженности складов ненужными материалами находилось на открытом воздухе большое количество боеприпасов и вооружения…

…9. Войска связи.

…Существующее отставание в развитии техники связи и нечеткость организации связи привели к тому, что во время похода в Западную Украину и Западную Белоруссию*, а также во время войны с белофиннами войска связи не имели устойчивой и непрерывно действующей связи…

О состоянии армии я в данном случае говорить ничего не буду. Всё сказано предельно ясно и в комментариях не нуждается.

Я прошу только обратить особое внимание на следующие моменты:

— отсутствие оперативных планов войны и данных о прикрытии границ;

— отсутствие планов подготовки и пополнения комсостава запаса для полного отмобилизования армии по военному времени;

— переучет военнообязанных запаса не проводился с 1927 года.

Это что, подготовка к захвату Европы?

И ещё. Резун, если помните, много и с надрывом вещал о выложенных летом 1941 года на грунт снарядах, что вроде это несомненный признак того, что Сталин вот-вот должен был напасть на Гитлера. Иначе-де, это явление не имеет объяснения и всех виновных в этом безобразии Сталин бы перестрелял. Поэтому такого не могло случиться, если бы не готовились завтра напасть на Германию.

А как вам это?

Май 1940 года.

«…Наличие хранилищ не обеспечивает полностью хранение имеющихся запасов. Организация складского хозяйства поставлена неудовлетворительно. К моменту приема из-за недостатка хранилищ и загруженности складов не нужными материалами находилось на открытом воздухе большое количество боеприпасов и вооружения…»

Ну, не знаю, стрелял кого Сталин за такой способ хранения боеприпасов или не очень, но факт, как говорится, налицо. Случался в РККА такой способ хранения и без всякой подготовки к войне. В силу причины, не очень знакомой, видимо, британскому изгнаннику. Причина эта называется просто — советская действительность.

Впрочем, действительность эта совершенно не устраивала нового наркома обороны. Весь 1940 год он старается охватить своим вниманием как можно больше сторон вверенного ему механизма. И выявлялось то и дело, что каждая из них без исключения зияла прорехами потрясающих масштабов.

Приказ НКО СССР N 0360 от 20 декабря 1940 г. о подготовке войск связи.

…Проведенные мною и моими заместителями инспекторские смотры войск Красной Армии показали, что подготовка частей связи может быть признана удовлетворительной только в части индивидуальной подготовки некоторых категорий специалистов. Что же касается подготовки частей связи в целом для обеспечения управления, то они в своем большинстве отстают от общего оперативно-тактического роста частей и соединений армии.

Один из основных видов современной связи — радио используется недостаточно. Организация радиосвязи при массовом насыщении радиостанциями, и особенно радиосвязь взаимодействия родов войск, освоена недостаточно. Отсутствует единообразие в подготовке частей связи. Недостаточны практические навыки в работе в сложных метеорологических условиях и ночью. Слабая подготовка специалистов по работе на быстродействующей аппаратуре, в обслуживании коммутаторов большой емкости, в определении и устранении повреждений в аппаратах и на линиях. Линии строятся плохо и небрежно.

Слабо отработаны обязанности должностных лиц: дежурного по связи, начальника узла связи, начальников направлений связи и других.

Командный состав частей связи, как правило, отрывается от тактической обстановки, выполняя свою работу вслепую.

Начальники штабов частей и соединений слабо руководят подготовкой частей связи.

Продолжает иметь место большой отрыв частей связи на различного рода работы, не связанные с совершенствованием их по специальности, и на несение караульной службы…

Кстати, сегодня уже ясно, что давние уверения в том, что Сталин недооценивал значение радиосвязи в будущей войне, являются выдумкой от начала и до конца. Равно как и об отсутствии радиостанций в войсках.

Да, конечно, был их огромный некомплект. Но что этот некомплект означает? Он и означает как раз то, что запланировано было наличие в войсках этих самых радиостанций огромное количество. А изготовить промышленность успела лишь часть от запланированного.

И не зря, не для красного словца сказано в приказе о массовом насыщении войск радиостанциями.

Открываем первый том сборника документов «1941 год». Смотрим документ N272. Февраль 1941 года. Записка НКО СССР и Генштаба Красной Армии в Политбюро ЦК ВКП(б) — И.В. Сталину и СНК СССР — В.М. Молотову с изложением схемы мобилизационного развёртывания Красной Армии.

Заметим, что там говорится о том, сколько чего положено иметь в войсках в военное время. И некомплект отсчитывают от этих значений. Так вот.

Смотрим наличие этих самых радиостанций.

Радиостанции типа PAT.

Положено иметь на случай войны 117.

В наличии на 1 января 1941 год имеется 40.

Планируется поставить за 1941 ещё 33.

Обеспеченность всего 62 процента.

Армейские радиостанции 2-А РАФ.

Положено иметь на случай войны 1907.

В наличии на 1 января 1941 год имеется 845.

Планируется поставить за 1941 ещё 220.

Обеспеченность всего 56 процентов.

Корпусные радиостанции ЗА РСБ.

Положено иметь на случай войны 1241.

В наличии на 1 января 1941 год имеется 768.

Планируется поставить за 1941 ещё 720.

Обеспеченность 119 процентов.

Полковые радиостанции 5-АК.

Положено иметь на случай войны 12152.

В наличии на 1 января 1941 год имеется 5909.

Планируется поставить за 1941 ещё 1000.

Обеспеченность всего 57 процентов.

Батальонные радиостанции (16-ПК-РСБ).

Положено иметь на случай войны 33813.

В наличии на 1 января 1941 год имеется 20814.

Планируется поставить за 1941 ещё 5020.

Обеспеченность всего 77 процентов.

Ротные радиостанции (РРУ, РБС).

Положено иметь на случай войны 24425.

В наличии на 1 января 1941 год имеется 13016.

Планируется поставить за 1941 ещё 9000.

Обеспеченность всего 90 процентов.

Почти везде некомплект, как видим. Да, это так. Но простите, всё равно в наличии в войсках даже на 1 января 1941 года имелись десятки тысяч радиостанций. И где, кто их видел в начале войны? О них никто, рассказывая о том времени, даже и не вспоминает. Как будто не было их вовсе.

Знаете, почему?

Да потому просто, что ими не умели пользоваться.

Соответственно, не было и такого желания.

Вспомним приказ Тимошенко об итогах Финской войны.

Ещё раз.

«…Штабы по своей организации, подбору и подготовке кадров, материально-техническому оснащению не соответствовали предъявляемым к ним требованиям: они работали неорганизованно, беспланово и безынициативно, средства связи использовали плохо, и особенно радио…»

Или ещё немного раньше. Помните приказ 1939 года о работе штабов?

«…Организовать и обеспечить управление войсками в бою надежной, прочной связью штабы не умеют.

Радио — надежнейшее средство связи — не используется в бою даже при отказе остальных средств связи и, как правило, бездействует…»

Что толку при этом от десятков тысяч поставленных в войска радиостанций?

И позвольте задать по этому поводу осторожный вопрос.

Каких иных итогов могли мы ожидать после вторжения немцев 22 июня 1941 года? Для немцев пользоваться радио — это было так же естественно, как дышать. Именно связь, именно радио сводило в единый организм усилия пехоты, танков, артиллерии, авиации. Связь и высокая штабная культура.

Всё то, чего и близко не было в РККА летом 1941 года.

Впрочем, если представить себе на минуту невероятное, а именно, грамотное использование в бою в Красной Армии передовых средств связи, рискну предположить, что даже и это мало чем могло бы тогда помочь.

Почему?

А вот, совсем уже потрясающая в своей беспощадной наготе картина.

Приказ НКО СССР N 059 от 14 февраля 1941 года «О результатах проверки развёртывания боевой подготовки артиллерии в 1940/41 учебном году».

Читаем.

«За период ноябрь — январь инспекцией артиллерии Красной Армии по моему заданию проверено развертывание боевой подготовки и состояние боевой готовности ряда артиллерийских частей наземной и зенитной артиллерии в округах: Прибалтийском, Западном, Одесском, Северо-Кавказском, Закавказском и Ленинградском…

…Подготовка руководителей и качество занятий продолжают оставаться низкими, особенно по стрелково-артиллерийской подготовке. Командиры взводов, батарей и дивизионов плохо знают теорию стрельбы, правила стрельбы, не имеют устойчивых тренировочных навыков. Старший и высший командный состав артиллерии принимает очень слабое участие в непосредственной подготовке командиров дивизионов, батарей и взводов. Общевойсковые командиры не контролируют подготовку командного состава артиллерии.

Проверка стрелково-артиллерийской подготовки командного состава на имитационных средствах показала следующие результаты:

ПрибОВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав четырех артиллерийских полков, из них все получили плохую оценку; по зенитной артиллерии проверены один полк и пять дивизионов, все получили плохую оценку.

ЗапОВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав пяти артиллерийских полков, из них четыре получили плохую оценку и только один посредственную.

ОдВО — по наземной артиллерий проверялся командный состав трех артиллерийских полков, из них один получил плохую и два посредственную оценку; по зенитной артиллерии проверены один полк и пять дивизионов, из них только два дивизиона получили посредственную оценку, остальные плохую.

СКВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав семи артиллерийских полков, из них четыре получили плохую оценку и три посредственную.

ЗакВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав двух артиллерийских полков, оба получили плохую оценку.

ЛВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав трех артиллерийских полков, все получили посредственную оценку…»

До 22 июня оставалось четыре месяца и восемь дней…

Там много чего ещё есть. Но я уже просто не в состоянии воспроизводить здесь всё то, что говорит о небоеспособности РККА. В данном случае, артиллерии. Читайте этот приказ сами и сами убедитесь, что ничего эта армия и не могла противопоставить серьёзного немцам в июне 41-го.

Но вот этот отрывок, что я посчитал нужным здесь воспроизвести — это, вообще-то, убийственно.

Не находите?

Только можно ли было ожидать здесь чего-то другого?

Вспомним.

Кто там, скорее всего, командовал батареями?

Да те самые офицеры, закончившие в своём большинстве шестимесячные курсы младших лейтенантов. С гражданским образованием семь классов (самое распространённое тогда образование).

А кто командовал в 1941 году артиллерийскими дивизионами? Да они же. Вчерашние командиры батарей.

Но для того, чтобы рассчитать точный залп артиллерийского дивизиона, то есть, сосредоточенный залп нескольких батарей, требуется знание высшей математики.

Неудивительно поэтому, что верхом счастья для артиллеристов 1941 года была посредственная оценка. Полученная абсолютным меньшинством проверяемых.

Асами артиллерийской стрельбы Красной Армии.

Здесь, в общем-то, и лежат истоки трагедии того времени. Трагедии 41-го года.

* * *

И всё-таки.

Это сегодня стало привычным опускать руки, если кажется, что ничего изменить в лучшую сторону нельзя.

Нет, не собирался маршал Тимошенко беспомощно разводить руками. С первых дней вступления в должность новый народный комиссар обороны развил бурную деятельность по устранению наиболее вопиющих «прорывов» в боевой подготовке войск.

И, что необходимо отметить, действовал он в совершенно правильном направлении.

Однако, всё было настолько плохо, что никакие усилия, самые титанические, не могли, естественно, принести немедленный результат. Необходимо добавить сюда и то ещё, что любые усилия в этом направлении значительно осложнялись постоянным численным ростом РККА.

Говоря простым языком, для того, чтобы самые настойчивые и хорошо продуманные усилия дали свой результат, нужно было время.

Сколько?

Я упоминал о том, что создание кадровой армии в СССР и в Германии началось в каждой из этих стран на совершенно разном качественном уровне. Но, даже если не учитывать это обстоятельство, обратим внимание на некоторые временнЫе зависимости.

Создание кадровой армии в Германии и СССР началось с разницей в четыре года.

В Германии.

1935 год. Объявлена всеобщая повинность.

1936 год. Гитлер ввёл войска в Рейнскую область. Известны анекдотичные случаи того времени, когда безнадёжно заблудились в ходе победного марша целые германские полки и дивизии, и их пришлось разыскивать с помощью местной полиции.

1938 год. Аншлюс Австрии. Все дороги от германской границы до Вены были забиты вышедшими из строя германскими танками. По этому поводу ухохатывалась тогда французская и британская пресса.

Вермахту всего три года.

В 1939 году — Польша. Вермахту 4 года. И он уже вполне на уровне.

1941 год. Вермахт на пике. Ему от рождения 6 лет.

В СССР.

1939 год. Введена всеобщая воинская обязанность.

Когда для РККА прошло 4 года (для вермахта — уровень польской кампании)? Смотрим. 1943 год. На уровне РККА? Вполне.

А когда с начала создания кадровой армии в СССР прошло шесть лет (для вермахта уровень 22 июня)? Правильно, в 1945-м. Красная Армия тоже на пике своего развития.

Так что ничем в принципе РККА не была хуже вермахта. Просто кадровая армия в СССР была создана на 4 года позже того, как она была создана в Германии. Вот и всё.

Да ещё и стартовые условия для создания кадровой Красной армии были неизмеримо хуже из-за сравнительной бедности Советского государства. Это Германия получала огромные кредиты в США. А СССР? Впрочем, все мы знаем, что получал СССР.

Я начинал этот очерк с насмешек, которыми сопровождаются по сей день сталинские слова об отсрочке, которую дал Советскому Союзу пакт с Германией.

Добавлю сюда часто вспоминаемые в литературе надежды Сталина на то, что ему удастся оттянуть начало войны хотя бы на 1942 год.

Я думаю, что, в связи с изложенным, понятно, что дело здесь вовсе не в новых механизированных корпусах. Дело не в перевооружении новыми танками-самолётами, как это принято обычно считать.

Дело в том, что именно этого времени как раз попросту и не хватило маршалу Тимошенко для создания минимально боеспособной армии. Пусть и уровня вермахта времён аншлюса Австрии.

Но он пытался. Он отчаянно пытался сделать хоть что-то.

И я уверен, что, несмотря на то, что времени ему не хватило, сделанное им плоды свои всё же принесло. Потому что, если бы не его отчаянные и бесполезные уже, как это сейчас кажется, усилия, 1941 год мог закончиться для страны катастрофой намного большего масштаба.

Давайте поэтому посмотрим, что же он успел сделать и чего не успел.

Вот, судя по номеру, его указание (или распоряжение) по итогам инспектирования Западного Особого военного круга.

Номер 15119-с от 27 сентября 1940 года.

В период 28.8–7.9 с. г. я инспектировал в присутствии Военного совета и высшего командования округа, начальников главных управлений и генерал-инспекторов Красной Армии боевую подготовку частей вашего округа.

Задачами инспектирования, помимо поверки вопросов боевой подготовки, указанных в моей директиве N 254/ш от 25.7.40 г., прежде всего ставил:

1. Определить и лично убедиться — произошел ли в системе подготовки и воспитания Красной Армии решительный перелом в сторону приближения их к боевой действительности, к боевым требованиям и к конкретным формам обучения, в соответствии приказа моего N 120{1}.

2. Лично дать практические указания и пример всем звеньям командования, всем штабам и органам, ведающим боевой подготовкой, как нужно конкретно руководить и работать над вопросами боевого обучения армии, независимо от своего ранга и занимаемого положения.

3. Проверить правильность установленной мною на основе опыта последних войн системы боевой подготовки армии, где главным стержнем является боевая выучка и сколачивание мелких подразделений и частей — взвода, роты, батальона и полка.

Исходя из этих задач, и каждой проверявшейся дивизии инспектирование проводилось путем многодневных учений в масштабе батальон — полк, по основным видам современного боя — наступление и оборона. В процессе таких учений можно было полностью охватить небольшим аппаратом инспектирующего весь комплекс подготовки бойца, подразделения, части и их командования до полка включительно.

Опыт проведенных учений подтвердил полностью целесообразность такого метода инспектирования, как богатой школы для проверявшихся частей.

В многодневном учении, затрагивающем почти всю сумму вопросов современного боя, бойцы, командиры, подразделения и части в целом под квалифицированным руководством совершенствовали и отшлифовывали свою боевую выучку и тренировались в перенесении всех тягот боевой службы.

Для проверки вождения крупных соединений (дивизия, корпус) был применен метод штабных выходов в поле без войск. Штабные учения и плюс войсковые учения в масштабе батальон — полк дали полную возможность исчерпывающе проверить подготовку таких крупных современных общевойсковых соединений, как дивизия и корпус. Полностью подтверждается правильность основной линии в подготовке войск, данной мной в приказе N 120, где определено главным — отличная подготовка бойца, командира, подразделения и части до полка включительно. При наличии отлично подготовленного батальона и полка сколачивание высших соединений (дивизия, корпус) является делом несложным и может быть достигнуто в основном путем хорошей тренировки штабов на выходах в поле со средствами связи.

Всего в Западном особом военном округе мною было проверено: три стрелковых дивизии (42, 13 и 6), один стрелковый (436) полк 155 сд, одно управление (1) стрелкового корпуса, два управления (2 и 27) стрелковых дивизий, одно управление (4) мехкорпуса, одно управление (4) танковой дивизии, одно управление (29) моторизованной дивизии, два управления (9 и 10) авиационных дивизий.

В результате проведенных смотровых учений в указанных частях установил:

1. Полной перестройки всей работы по боевой подготовке войск в соответствии с требованиями моего приказа N 120 в частях Западного особого военного округа еще не произошло.

Результаты смотра показали, что вопросы отработки отлично действующего на поле боя одиночного бойца и хорошо слаженных, гибких и прекрасно маневрирующих в современном бою мелких подразделений до сих пор не стоят в центре внимания руководства боевой подготовкой во всех звеньях командования.

Командиры дивизий, корпусов, командующие армиями и их штабы непосредственно не включились в прямую работу по обучению низших подразделений (роты, батальоны) и частей. Количество проведенных ими лично занятий с батальоном, не говоря уже о роте, невелико, причем эти учения по-прежнему проводятся накоротке, без учета природы современного боя, с большим отступлением от выполнения всей суммы действий бойца в бою, без надлежащей закалки и без физической тренировки. Забывается старая суворовская истина: «Тяжело в учении, легко в бою».

В подготовке бойца и мелких подразделений продолжают иметь место старый схематизм, послабления и низкая требовательность. Полного перелома в их обучении и воспитании не достигнуто потому, что старшие начальники недостаточно прониклись новыми требованиями в деле руководства боевой подготовкой и лично мало принимают участия в этом деле.

2. Все проверенные части с одинаковым упорством и напряжением, хотя и с разным искусством, добивались выполнения поставленных перед ними боевых задач.

Наибольшие сдвиги в боевой подготовке показали части 42 сд и 172 сп 13 сд; в худшую сторону во всех отношениях выделялись на учениях части 6 сд.

3. Из тактических вопросов во всех проверенных частях (особенно в 172 сп 13 сд) лучше усвоены действия в обороне, хуже, а в некоторых частях даже совсем плохо, — действия в наступлении (119 сп 13 сд и 125 сп 6 сд).

4. Организации и обороне предполья впервые уделено большое внимание. Этот вид боя, требующий особого искусства и затраты немалого труда, в отдельных частях проработан неплохо. Следует отметить удачные действия в предполье 172 сп 13 сд.

Саперные части, работавшие по оборудованию предполья, во всех случаях заслуживают положительную оценку. Командиры саперных частей не всегда удачно сочетали искусственные препятствия с местными, например, строили проволочные заграждения там, где можно было обойтись завалами, или делали завалы, но не минировали их.

Оборудование предполья не носит еще законченного характера. Обычно заграждения группируются на двух-трех рубежах, а в промежутках между рубежами и перед передним краем ничего не делается. Старшие начальники, организующие борьбу в предполье, недопонимают, что предполье выполнит свое назначение только тогда, когда заграждения развиты на большую глубину, и что поэтому нужно заградить (минировать, взрывать мосты, закладывать фугасы) все дороги между рубежами, нужно сгущать заграждения по мере приближения к переднему краю, перед которым они достигают наибольшей плотности.

5. Расположение батальона в обороне на главной оборонительной полосе и оборудование батальонного района обороны во всех проверенных частях отработаны удовлетворительно. Выбор переднего края, расположение огневых точек, отрывка окопов везде делается более или менее правильно, хотя в некоторых частях 6 сд наблюдается стремление выносить расположение обороны на высоты и резко выдающиеся бугры, являющиеся хорошей мишенью для артиллерии.

Маскировка оборонительных сооружений, за небольшими исключениями (172 сп 13 сд), — плохая.

Система пехотного и артиллерийского огня обороны обычно мало увязывается с системой препятствий, часто препятствия не прикрываются огнем.

Оборонительные работы не доводятся до конца: оборонительные сооружения при наличии времени не развиваются и не совершенствуются. Особенно плохо окапываются минометы, противотанковые и полковые орудия.

Из всех проверенных частей наибольшее искусство в оборудовании обороны показал 172 сп 13 сд.

6. Наступление как в предполье, так и на главную полосу обороны во всех частях усвоено значительно хуже, чем оборона. Полную беспомощность в наступлении показал 125 сп 6 сд, плохо также наступал 119 сп 13 сд.

Боевые порядки в наступательном бою совершенно не отработаны. Наблюдается большая скученность и беспорядочность в движении пехоты, часто последняя наступает толпой; станковые пулеметы двигаются в передовых линиях пехоты, беспрерывно меняют позиции и фактически не поддерживают ее своим огнем; противотанковые орудия и отдельные орудия сопровождения, перекатываемые вручную, отстают от пехоты; управление с началом наступления теряется, взаимодействие боевых порядков пехоты с поддерживающими их средствами нарушается.

Старшие начальники еще плохо научились организовывать наступательный бой. Организация взаимодействия войск ведется обычно в штабах, а не на местности и занимает много времени; все вопросы, требующие согласования, не охватываются; часто решение вопросов взаимодействия перекладывается на второстепенных начальников (начальник оперативного отдела штаба, начарт).

7. Управление в звене взвод — рота — батальон не отработано.

Командиры не умеют выбирать себе место для командного пункта: обычно располагаются в пределах линий боевого порядка, лишая себя возможности наблюдать за всем боевым порядком и подвергаясь опасности поражения при первом же огне противника.

Применяемые способы управления примитивны. Сигнализация не практикуется, да и средств сигнализации в войсках мало и они очень однообразны. Служба связных не налажена, и пользоваться ею не умеют.

8. Разведка ведется плохо, части действуют вслепую.

Как правило, наступающие боевые порядки не имеют впереди себя органов боевой разведки (разведдозоров) и охраняющих подразделений.

Наблюдение за флангами и охрана флангов отсутствуют, благодаря чему боевые порядки очень чувствительны к флангам.

9. Артиллерийские части, участвовавшие в учениях, показали в целом неплохую подготовку к производству сложных стрельб. Исключение составляли 131 лап 6 сд, 5 и 9 батареи 108 лап 42 сд, оказавшиеся не подготовленными к выполнению боевых задач.

В тактической подготовке артиллерии наблюдались следующие недочеты:

— плохо организуется передовое артиллерийское наблюдение;

— артиллерийские командиры не держат связи с пехотой, часто не знали, кого они поддерживают и где расположены пехотные подразделения.

10. Привлекавшиеся на учения танки действовали неплохо (165 тб), но при атаке отрывались от пехоты, увлекаясь решением дальних задач.

11. Авиационные части, привлеченные к учениям с пехотой, работали неудовлетворительно: частыми были случаи пикирования по своим войскам; взаимодействие с наземными частями не отработано; летно-техническая подготовка невысокая.

Удачное бомбардирование оборонительной полосы 13 спб на учениях 13-й дивизии было обусловлено предварительной многократной тренировкой.

Пехота с своей стороны показала неумение взаимодействовать с авиацией; пехотные подразделения не научены даже пользоваться полотнищами для обозначения своих боевых порядков.

12. Подготовка проверенных мною на штабном учении и в процессе занятий с войсками штабов дивизий и корпусов требует дальнейшей упорной работы по их совершенствованию.

Особенно слабо сколочены недавно сформированные штабы 6-го мехкорпуса, 4-й танковой дивизии, 9-й и 10-й авиационных дивизий.

Командиры соединений и вышестоящие начальники еще мало уделяют внимания и мало занимаются подготовкой и сколачиванием своих штабов.

Количество проведенных за лето учений со штабами невелико.

13. Части связи технически небрежно и безграмотно наводят проволочные линии, благодаря чему имеют место постоянные нарушения связи.

Радиосвязь по-прежнему часто отказывает, радиосети работают с большими перебоями.

Начальники связи в дивизиях и корпусах не умеют организовывать связь и планировать использование средств связи.

14. Понтонные части работают еще плохо. Мосты наводят очень медленно, затрачивая времени в три-четыре раза больше установленных норм.

15. Вопросы форсирования речных преград до сих пор остаются неотработанными. Учение 42 сд показало, что войска еще не научились преодолевать речные рубежи, а командиры не усвоили, что успех форсирования реки зависит от организации и подготовки переправы. Дивизия не умеет выбирать пунктов переправ, организовывать разведку и быстро наводить мосты. Не лучше обстоит дело с форсированием рек и в других дивизиях.

Приказываю:

1. Совершить коренной перелом во всей системе боевой подготовки войск, перенеся боевую выучку одиночного бойца, подразделения и части на местность, в поле, в условия, близкие к боевым.

2. Высшему командованию вплотную подойти к боевой выучке мелких подразделений путем личной организации и проведения поучительных занятий на опыте проведенных мною учений.

3. Установить строгий контроль над организацией и проведением занятий по боевой подготовке в частях. Обнаруженные недочеты и отступления от моих указаний по этому вопросу немедленно устранять.

4. Боевую подготовку войск обеспечить материально по линии своих довольствующих отделов.

5. О принятых мерах донести 5.10.40 г.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С.Тимошенко[4]

Я не буду извиняться за то, что привёл этот пространный документ полностью. Думаю, что здесь это совершенно уместно. Потому что с этих самых сухих и деловых строчек веет самым главным, что тогда было так же важно, как воздух — конкретной работой.

Делом.

Обратили внимание, насколько отличается это документ от тех, что приводились в этом очерке ранее? Здесь ведь, тоже, как и в приказах Ворошилова, говорится о недостатках. Но из него видно, что в отличие от последнего, Тимошенко не ограничивается их констатацией. Он едет в войска. В дивизии, полки, батальоны. Он пытается расшевелить огромную инертную массу, привычную к чему-то другому, устоявшемуся. Тормошит, толкает, пинает. Заставляет менять привычное и удобное на непривычное, но необходимое.

Едет сам. Гонит в войска своих заместителей, не смотря на их чины и звания.

В ноябре 1940 года выходит приказ N 0306.

…Моими заместителями Маршалами Советского Союза тт. Буденным С. М. и Куликом Г. И., генерал-инспектором пехоты генерал-лейтенантом т. Смирновым и его заместителем генерал-лейтенантом т. Антонюком осенью текущего года проведены смотровые учения штабов и войск Одесского, Закавказского, Сибирского, Забайкальского, Прибалтийского военных округов и Дальневосточного фронта.

1. Подготовка пехоты в Одесском и Прибалтийском военных округах — низкая, в Закавказском, Сибирском, Забайкальском военных округах и Дальневосточном фронте — посредственная.

В лучшую сторону выделяются: 20 сд ЗакВО и 46 сд ЗабВО.

Основные недочеты в подготовке пехоты:

1) слабо осуществляется разведка и наблюдение за полем боя;

2) не отработаны бой в предполье и техника атаки в глубине обороны;

3) плохо организуется взаимодействие пехоты, артиллерии и танков;

4) не освоено управление взводом и ротой в наступательном бою.

2. Подготовка артиллерии — посредственная; слабо слажены артдивизионы и полки: взаимодействие артиллерии с пехотой в наступлении нарушается в динамике боя.

Минометные взводы и роты в огневой и тактической подготовке добились лишь начальных успехов.

Лучшую слаженность показала на учениях артиллерия 20 сд ЗакВО и 119 сд СибВО.

Основные недочеты в подготовке артиллерии:

1) плохо организуется и ведется разведка и наблюдение в период боя в предполье;

2) передовые пункты батарей и дивизионов в процессе боя отстают от командиров рот и батальонов.

3. Подготовка танковых частей и подразделений в тактическом и огневом отношениях — посредственная. В лучшую сторону выделяются действия огнеметных танков.

Основные недочеты в подготовке танковых частей:

1) неумение взаимодействовать с мелкими пехотными подразделениями в предполье;

2) недостаточно твердое управление командирами взводов своими подразделениями;

3) экипажи танков не обучены наблюдению за полем боя.

4. Подготовка авиации не отвечает современным требованиям.

Авиационные командиры слабо знают тактику наземных войск и не умеют организовать с ними взаимодействия на поле боя.

В лучшую сторону выделяются части 25-й авиационной дивизии ЗакВО; 15-й истребительный и 150-й легкобомбардировочный полки ЗабВО.

5. Подготовка войск связи в Одесском и Прибалтийском военных округах — низкая, в Закавказском, Сибирском и Забайкальском военных округах, а также в Дальневосточном фронте — посредственная.

Основные недочеты в подготовке войск связи:

1) телефонная связь в период боя и предполье работает с перебоями;

2) кабельные линии прокладываются небрежно;

3) светосигнальные приборы используются мало;

4) посыльные для связи подготовлены слабо и используются не-умело.

6. Подготовка инженерных частей — посредственная; в лучшую сторону по подготовке выделяются корпусные саперные батальоны.

Недочетами в подготовке инженерных частей является недостаточная грамотность их командиров в тактическом отношении.

7. Химическая подготовка — посредственная.

8. Подготовка командного состава — неравномерная; большая часть средних командиров подготовлена слабо, особенно низкая подготовка у командиров взводов. Подготовка командиров батальонов и полков — посредственная.

В лучшую сторону выделяется подготовка среднего комсостава в частях ЗакВО и в 46 сд ЗабВО.

Основные недочеты в подготовке командного состава:

1) пехотные командиры слабо знают тактико-технические данные специальных родов войск и придаваемых средств усиления;

2) не умеют быстро оценивать обстановку и четко ставить задачи на местности;

3) не умеют организовать разведку и наблюдение за полем боя;

4) не имеют навыков в организации взаимодействия пехоты, артиллерии и танков, а также взаимодействия огня и движения.

9. Подготовка штабов корпусов и дивизий — слабая, особенно плохо подготовлены штабы стрелковых полков и батальонов.

Штабы специальных соединений и частей артиллерийских, танковых и авиационных подготовлены слабо и не слажены.

Во всех штабах плохо организуется разведка и наблюдение за полем боя. Полученные от разведки данные о противнике штабы не умеют обобщать и не делают должных выводов.

Организация взаимодействия родов войск — слабое место для всех штабов.

В лучшую сторону выделяются штабы 25-й авиадивизии и 41-й танковой бригады ЗакВО.

10. Все отмеченные недочеты явились в результате медленного выполнения войсковыми частями моего приказа N 120* и слабой требовательности со стороны военных советов округов.

Приказываю:

1. Военным советам Одесского, Закавказского, Сибирского, Забайкальского, Прибалтийского военных округов и Дальневосточного фронта в наступающем учебном году заложить твердые основы методики боевой подготовки войск, руководствуясь моей директивой Военному совету Западного особого военного округа (в копии военным советам всех округов) от 27.9.40 г. N 15119 с.

2. Военным советам остальных военных округов проверить организацию и ход боевой подготовки частей и в случае обнаружения отступления от моих указаний принять решительные меры по поднятию качества занятий.

3. О результатах выполнения настоящего приказа донести мне к 1 декабря 1940 г.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко[5]

Конечно, наивно было бы ожидать, что вся эта неповоротливая и закостеневшая махина, именуемая Рабоче-Крестьянской Красной Армией, может быстро стронуться с места и сразу же дать хоть какой-то существенный результат, какой-то ощутимый сдвиг в своём качестве.

Задача эта, повторю, была реально выполнима, при самом запредельном сверхусилии, не ранее, чем через несколько лет.

А времени этого, как мы знаем, просто не было.

Вот он, самый канун войны.

ДИРЕКТИВА О ЗАДАЧАХ ОГНЕВОЙ ПОДГОТОВКИ ВОЕННЫХ ОКРУГОВ,

ОБЪЕДИНЕНИЙ, СОЕДИНЕНИЙ, ЧАСТЕЙ НА ЛЕТНИЙ

ПЕРИОД 1941 ГОДА

N 34678 17 мая 1941 г.

В результате поверки хода боевой подготовки, произведенной Наркоматом обороны и округами, установлено, что требования приказа N 30* в зимний период 1941 г. значительным количеством соединений и частей не выполнены.

Из проверенных соединений в лучшую сторону выделяются: в КОВО — 99, 87, 45 сд, 14 кд и 12 УР; в ЗапОВО — 37 сд, 36, 6 кд и 4 тд; в ЛВО — 70 сд; в ЗабВО — 93 и 94 сд; в САВО — 18 гкд; в ЗакВО — 31 и 47 гсд; в СибВО — 107 сд; в УрВо — 186, 98, 174 сд.

В худшую сторону выделяются части ДВФ (кроме 22 сд, 48 лтб) и части ОрВО (кроме 19 и 145 сд); в КОВО — 60, 164 сд; в ЗапОВО — 17 сд; в ЗабВО — 36 мед; в САВО — 68 гкд.

В процессе хода боевой подготовки за зимний период имели место следующие недочеты:

1. Не было уделено достаточного внимания качеству организации и методики одиночной подготовки бойца отделения, особенно качеству подготовки бойца-специалиста, в результате чего к концу зимнего периода боец и отделения не научены искусно действовать в полевых условиях.

2. Не уделялось особого внимания качеству организации и методики обучения командного состава всех степеней. В худшую сторону выявилась подготовка младшего командного состава, которую старшие начальники не контролировали.

3. Ночных учений проводилось недостаточно. Командный состав не проявлял настойчивости в выполнении приказа об обязательном проведении ночных занятий. Руководящие штабы и командиры не приняли достаточных мер, чтобы научить младших и средних командиров искусно действовать ночью.

4. Во всех звеньях слабо отработано взаимодействие в бою между родами войск. Вопросы организации взаимодействия и управления в ходе боя отрабатываются поверхностно, особенно слабо отрабатывается взаимодействие между общевойсковыми штабами и специальными родами войск.

5. Не отработано взаимодействие в бою мотомеханизированных войск с саперными частями, артиллерией и авиацией, особенно в труднопреодолимой местности и в сложных видах боя…

С этим багажом и встретила Красная Армия раннее утро 22 июня 1941 года.

До самого сегодняшнего дня пытаются люди понять причины поражения лета 1941 года. И так повернут проблему, и этак. Потому что велико до сих пор потрясение от той вселенской катастрофы. Будоражит умы целых поколений, родившихся уже много спустя. Наверное, и будет будоражить.

А на самом деле, удивительно не то, что в 1941 году произошла катастрофа. Она и не могла не произойти, если исходить из реальности.

Удивительно как раз не это. Удивительно то, что тогда всё-таки выстояли. Не должны были выстоять, если начистоту. Но выстояли.

На волоске всё держалось, но выстояли.

И волосок тот был создан как раз в те самые один год и десять месяцев, что смогли тогда выиграть у Гитлера.

* * *

А ответ на вопрос артиста старый маршал знал, конечно же.

Ну, сами посудите. Человек имел доступ к самой невероятно закрытой информации. Видел и переживал кулисы и закулисье войны день за днём. Всё было перед его глазами как на ладони и секретов для него не было.

И при этом умён был несомненно — вон как точно вычленил главную задачу РККА в 1940 году. Мало ему было отпущено для её решения времени, ну так в этом не его вина.

Харьков 42-го? Что же, не смог, не прыгнул выше головы. И Сталин ему этого разгрома так и не простил до самого конца войны, держал на вторых ролях.

И июнь 41-го на его совести. Его и Жукова.

Но нельзя не помнить при этом и про Смоленск 41-го, когда возглавляемые им войска впервые в Европе сумели остановить немцев и сорвать, фактически, блицкриг против СССР.

Так что, знал он и взлёты, знал и падения.

И не иметь своего мнения по главному вопросу, подводящему итоги ТАКОЙ войны, он, конечно, не мог.

Почему так ответил?

А очень просто.

Потому что в той системе координат, которая господствовала тогда в идеологии, ответа тот вопрос, действительно, не имел.

Ну не лялякать же в душевном разговоре про коллективную мудрость партии, приведшую к победе героический народ.

Ответ на тот вопрос есть, конечно.

Во всяком случае, поскольку явление состоялось, то и объяснение этому, конечно же, должно иметься.

Иное дело, что нынешнее состояние общественного сознания не в состоянии его объяснить. Поскольку и сегодня те же самые представления господствует по-прежнему. С некоторыми косметическими добавлениями.

Поэтому и будет ответ на него всё тот же самый. Примерно в той же самой форме, в какой дал его когда-то старый маршал.

3. Ложь, о которой не узнал Сталин

Прогрессивное человечество хорошо знает о том, кто виновен в неготовности Красной Армии к немецкому нападению ранним утром 22 июня 1941 года.

Зовут этого виновника Иосиф Виссарионович Сталин. Председатель Совета Народных Комиссаров Союза ССР. Секретарь и член Политбюро ЦК ВКП (б).

Выражается эта вина в том, что, будучи главой советского правительства, а фактически, неограниченным диктатором, он не предпринял своевременных мер к объявлению полной боевой готовности для приграничных военных округов РККА.

Объясняется это его недоверием к сведениям о том, что Германия готовит военное нападение.

Между тем, такие сведения представляла ему советская разведка.

Такую уверенность и такие же неопровержимые доводы представляло ему и военное руководство Советского Союза.

Общеизвестно, сколько усилий было приложено высшими чинами Наркомата обороны и Генерального штаба РККА для того, чтобы убедить его в реальности военной угрозы, назревавшей буквально на глазах.

Поистине потрясающей силы видим мы трагедию военного руководства, бессильно наблюдавшего за последними приготовлениями к вторжению германской армии, и ощущавшего одновременно невозможность противостоять будущей катастрофе. Невозможность противостоять из-за сталинского упрямства и недоверия к возможности немецкого нападения, державших их мёртвой хваткой.

Представьте себе, что вы отчётливо видите реальную смертельную угрозу самому существованию вашей страны. И одновременно вам запрещено предпринимать любые меры к отражению назревающей катастрофы.

Более того.

Я приглашаю вас, уважаемый читатель, всего на одно мгновение представить себя в преддверии войны на месте наркома обороны или начальника Генштаба. Вовсе необязательно при этом владеть всей совокупностью имевшихся у них знаний и навыков. Просто представьте себе их чувства и их побуждения.

Представили?

Сейчас вы должны войти в сталинский кабинет, зная, что время уже почти безнадёжно упущено, и у вас остаётся всего один, самый последний, шанс, всего одна возможность убедить недоверчивого тирана в своей правоте.

И вот, вы входите…

Г.К.Жуков. Воспоминания и размышления.

…Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А.Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И. В. Сталину то, что передал М.А.Пуркаев.

— Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, — сказал И.В.Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф.Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.

И.В.Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен.

— А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? — спросил он.

— Нет, — ответил С. К. Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду.

Тем временем в кабинет И.В.Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.

— Что будем делать? — спросил И. В. Сталин.

Ответа не последовало.

— Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, — сказал нарком.

— Читайте! — сказал И.В.Сталин.

Я прочитал проект директивы. И. В. Сталин заметил:

— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.

Не теряя времени, мы с Н.Ф.Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.

Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить.

И.В.Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи.

Ввиду особой важности привожу эту директиву полностью:

Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.

Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.

1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко. Жуков.

21.6.41 г.

С этой директивой Н.Ф.Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота.

Что получилось из этого запоздалого распоряжения, мы увидим дальше.

Испытывая чувство какой-то сложной раздвоенности, возвращались мы с С.К.Тимошенко от И.В.Сталина.

С одной стороны, как будто делалось все зависящее от нас, чтобы встретить максимально подготовленными надвигающуюся военную угрозу: проведен ряд крупных организационных мероприятий мобилизационно-оперативного порядка; по мере возможности укреплены западные военные округа, которым в первую очередь придется вступить в схватку с врагом; наконец, сегодня получено разрешение дать директиву о приведении войск приграничных военных округов в боевую готовность.

Но, с другой стороны, немецкие войска завтра могут перейти в наступление, а у нас ряд важнейших мероприятий еще не завершен. И это может серьезно осложнить борьбу с опытным и сильным врагом. Директива, которую в тот момент передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать и даже не дойти до тех, кто завтра утром должен встретиться лицом к лицу с врагом.

Давно стемнело. Заканчивался день 21 июня. Доехали мы с С.К.Тимошенко до подъезда наркомата молча, но я чувствовал, что и наркома обуревают те же тревожные мысли. Выйдя из машины, мы договорились через десять минут встретиться в его служебном кабинете…

…В ночь на 22 июня 1941 года всем работникам Генерального штаба и Наркомата обороны было приказано оставаться на своих местах. Необходимо было как можно быстрее передать в округа директиву о приведении приграничных войск в боевую готовность. В это время у меня и наркома обороны шли непрерывные переговоры с командующими округами и начальниками штабов, которые докладывали нам об усиливавшемся шуме по ту сторону границы. Эти сведения они получали от пограничников и передовых частей прикрытия.

Примерно в 24 часа 21 июня командующий Киевским округом М.П.Кирпонос, находившийся на своем командном пункте в Тернополе, доложил по ВЧ, что, кроме перебежчика, о котором сообщил генерал М.А.Пуркаев, в наших частях появился еще один немецкий солдат — 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии. Он переплыл речку, явился к пограничникам и сообщил, что в 4 часа немецкие войска перейдут в наступление. М.П.Кирпоносу было приказано быстрее передавать директиву в войска о приведении их в боевую готовность

Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе Об этом мы доложили в 00.30 минут ночи И.В.Сталину. Он спросил, передана ли директива в округа. Я ответил утвердительно…

Я хочу особо обратить ваше внимание на эти слова Жукова. Дело в том, что именно они легли в основание наших с вами представлений о тех событиях. Именно они явились основой общепринятых исторических знаний о начале войны, на которых строятся все практически изыскания на эту тему.

Что же мы с вами видим в изложенном?

Коротко отмечу наиболее важные моменты.

Вечером 21 июня Жукову звонит Пуркаев. Докладывает о перебежчике. Жуков звонит Сталину. Тот приказывает приехать. Едут трое — Тимошенко, Жуков и Ватутин. По дороге все трое договариваются о том, чтобы во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.

Прибыли. Доложили. Сталин приказывает дать ему текст директивы. Жуков даёт ему тот, что привёз с собой. Сталину он не нравится. Жуков готовит новый текст, совсем короткий. Сталин согласен. Ватутин едет в Генштаб один, чтобы срочно отправить директиву в войска. Жуков здесь же отмечает, что «Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота».

Тимошенко и Жуков на некоторое время ещё остаются у Сталина, потом он отпускает и их. Они едут в наркомат. Приезжают.

Примерно в 24 часа Жукову звонит Кирпонос и сообщает о новом перебежчике.

В 00 часов 30 минут Жуков звонит Сталину и сообщает о втором перебежчике. Сталин спрашивает, отправлена ли директива? Жуков отвечает — да, отправлена.

Кажется, ничего не упустил.

* * *

Итак, вы вышли из сталинского кабинета.

Но не торопитесь почувствовать облегчение или торжество. Потому что с момента, когда за вами закрылась дверь, для вас наступил момент истины.

Получено не просто принципиальное согласие Сталина на приведение в боевую готовность войск приграничных военных округов. Создан одобренный им документ, та самая Директива номер один, которую необходимо передать немедленно в войска.

В связи с этим у меня к вам имеется очень важный вопрос.

Всего один.

Как вы себя поведёте, добившись наконец давно и нестерпимо желаемого?

Это, предупреждаю, не праздный интерес. Ответ на этот вопрос на самом деле необыкновенно важен для понимания сути происходившего тогда.

Поэтому, не спешите с ответом. Время на этот ответ у вас ещё будет.

А пока вы обдумываете, как именно вы повели бы себя на месте Жукова, давайте всю эту ситуацию рассмотрим со стороны.

Я приглашаю внимательно присмотреться к описанию происходящего в изложении маршала Жукова. Предупреждаю, что смотреть надо очень тщательно, не упуская даже малейших оттенков.

Итак.

Ватутин уезжает из Кремля в Генштаб для скорейшей отправки в войска давно вожделенной военными директивы о возможном германском нападении.

Через некоторое время выходят из сталинского кабинета Тимошенко и Жуков. Далее Жуков описывает свои размышления в машине, едущей по ночной Москве. О том, что не всё сделано. И, хотя уломать Сталина всё же удалось, но директива может просто не успеть попасть в войска.

Это, повторю, следует из описания им своих мыслей в машине. Я почему делаю на этом упор? Потому что фраза «…Доехали мы с С.К.Тимошенко до подъезда наркомата молча…» прозвучит после этих его размышлений.

Таким именно образом выстроил Жуков описание этого драматичнейшего эпизода в советской истории.

Именно так.

Именно, пока он и Тимошенко едут в машине, «…Директива, которую В ТОТ МОМЕНТ (выделено мной — В.Ч.) передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать и даже не дойти до тех, кто завтра утром должен встретиться лицом к лицу с врагом…»

Это, заметим, уже второе упоминание о том, что директива была передана сразу же, как только было дано согласие Сталина.

Обратите внимание на такой вот литературный нюанс.

Вернёмся на шаг назад. Вот все они ещё находятся в кабинете Сталина.

«…С этой директивой Н.Ф.Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота…»

И лишь после этих слов маршал Жуков описывает, что они выходят от Сталина и едут в наркомат. Переживая в машине то, что директива может запоздать.

Этими словами Жуков прямо связывает факт передачи директивы с Ватутиным. И то, что здесь же (они ещё не вышли от Сталина) окончательно говорится о том, когда именно она была окончательно передана, отделяет как бы Жукова и Тимошенко от дальнейшей судьбы этого документа. Я согласен, что это неочевидный, чисто литературно обозначенный вывод. Но ощущение от прочитанного остаётся именно таким.

Думаю, что не ошибусь, если предположу, что именно такого впечатления добивался тот, кто и применил этот приём.

Возвращаемся в машину, летящую сейчас по ночной Москве в Наркомат обороны. И добавим сюда размышления Жукова о том, что передаваемая В ТОТ МОМЕНТ директива может не успеть…

Иными словами, мы с вами видим в изображении Жукова следующую картину. Военное руководство сделало всё, что от них зависело. Директива (не по их вине) была утверждена Сталиным СЛИШКОМ ПОЗДНО. И, хотя, пока они едут в машине в наркомат, директива передаётся уже в войска, она может запоздать.

Перечитайте этот эпизод.

Я думаю, что нигде ничего не сказал сверх того, что сказал маршал Жуков.

Дальнейшее известно.

Я открываю первый том сборника «Приказы народного комиссара обороны СССР (1937–1945)» [6] и читаю документ номер 121. Эта та самая директива, текст которой привёл в своих воспоминаниях маршал Жуков.

Читаю скорбные слова, приведённые в примечаниях к ней.

…Передача директивы в округа была закончена Генеральным штабом в 0 ч 30 мин 22 июня 1941 г. Директива не успела дойти до многих соединений и частей или дошла, когда уже началась война…[7]

Кстати, вот вам одно из многих подтверждений того, что жуковское описание этих событий является краеугольным основанием исторических знаний о начале войны.

Но вернёмся к изложению маршала Жукова.

Есть в нём одна странность, трудноуловимая на первый взгляд.

Достаточно подробно рассказывая о событиях того судьбоносного вечера, он нигде не упоминает о времени, когда они происходили. О времени в самом примитивном понимании этого слова. О часах и минутах.

Описание вечерних и ночных событий 21 июня 1941 года он начинает со звонка генерала Пуркаева. То есть, с этого звонка пошёл в его изложении отсчёт неумолимо надвигавшихся событий.

Логично было бы ожидать от него указания на время, когда позвонил ему Пуркаев. Особенно учитывая, что рассказ ведёт военный человек, хорошо понимающий цену точного знания времени события. К тому же, говоря о факте, с которого он и начинает свой рассказ.

Вот ведь, звонок Кирпоноса о втором перебежчике он обозначил по времени относительно точно — около 24 часов. И свой последующий звонок Сталину в 00.30, он назвал тоже точно.

Но помилуйте. Время, названное им, относится к событиям более поздним, не имевшим уже отношения к самому главному, ко времени принятия решения о направлении в войска директивы. Иными словами, для событий достаточно второстепенных он время указывает. Для событий наиважнейших слов о времени у него не находится.

Вот смотрите.

Ему звонит генерал Пуркаев.

Когда?

Жуков пишет: «вечером 21 июня».

Однако, вечер, это может быть — 17 часов. Это может быть — 23 часа.

Так когда?

Молчание.

Обычная невнимательность автора?

Но автор — человек военный и понимает, повторю, цену точного знания времени события…

Ну, хорошо. Давайте допустим, что это я так злопыхательски придираюсь к автору мемуаров.

Читаем дальше. Жуков звонит Сталину. Сталин велит приехать через 45 минут.

Нет, это что-то уже совсем невероятное. Через сколько минут им надо приехать, Жуков помнит и передаёт с точностью. Но вот, во сколько он и Тимошенко приехали к Сталину, он не указывает снова. Получается, что опять где-то в том же самом диапазоне, между 17.00 и 23.00.

Дальше.

Ватутин выскакивает из кабинета Сталина и летит передавать директиву.

Вопрос тот же. Скучный.

Сколько в этот момент показывали часы? Большая стрелка и маленькая стрелка.

Снова — молчание.

Тимошенко и Жуков выходят из кабинета Сталина.

В котором часу?

Неизвестно.

Едут в наркомат.

Приезжают.

Когда?

Теперь Жуков, наконец, отвечает.

«…Давно стемнело. Заканчивался день 21 июня. Доехали мы с С.К.Тимошенко до подъезда наркомата молча, но я чувствовал, что и наркома обуревают те же тревожные мысли. Выйдя из машины, мы договорились через десять минут встретиться в его служебном кабинете…»

Такой вот ответ.

Стемнело. Давно. И день заканчивался.

День, вообще-то заканчивается, строго говоря, около 24 часов.

Правда, и про 23 часа можно сказать так же. И про 22 часа.

Если говорить применительно к чисто литературным вздохам под луной.

И только после звонка генерала Кирпоноса мы начинаем, наконец, ориентироваться в точном времени событий. С 24 часов.

Поэтому задам я ещё один вопрос.

А вам не кажется, что великий полководец, рассказывая о вечере 21 июня 1941 года, умышленно не стал давать к рассказанному абсолютно никакой, даже приблизительной, привязки по времени?

Вопрос не так мелок, как может показаться на первый взгляд. Потому что, напомню ещё раз о том, что мемуары Жукова лежат в основе представлений современной исторической науки о начале Великой Отечественной войны.

Так в чём же дело?

Вы можете, конечно, ответить автору. Ну и что? Зачем это надо было Жукову — темнить со временем происходивших событий?

В том-то и дело, что причина для этого была.

Веская причина.

Честно говоря, я более веской себе и не представляю.

В 1969 году, когда впервые были изданы воспоминания Жукова, и уж, конечно, во время их написания, шансов у читателей узнать о каких-то подробностях того времени не было вообще. Так же молча подразумевалось, что этих шансов у них, конечно же, никогда и не будет.

Поэтому написанное проверить будет невозможно. Так же невозможно будет восстановить и то, о чём тогда так тщательно умалчивалось.

Но вот прошло время. Документов, конечно же, и сейчас кот наплакал. Но всё же появилось кое-что. Иногда совсем неожиданное кое-то.

И невероятно интересное.

Я имею в виду опубликованные записи личного секретаря Сталина — Поскрёбышева, которые обычно именуют «Журналами записи лиц, принятых И.В.Сталиным».

Смотрим записи за июнь 1941 года.

21 июня.

Жуков был в кабинете Сталина в этот день один раз.

Согласно этим записям, вошёл он в двери этого кабинета в 20 часов 50 минут.

Теперь мы с вами можем установить это совершенно точно.

Таким образом, можно реконструировать и время звонка Жукова Сталину. А через него — и время звонка Жукову генерала Пуркаева. Поскольку Сталин приказал ему приехать через 45 минут, то звонил Жукову Пуркаев самое позднее где-то в 20.00–20.05. Но никак не позднее, потому что к Сталину обычно по его вызову не опаздывали.

Итак, мы с вами можем установить более-менее точно время, с которого Жуков начинает описание событий вечера 21 июня 1941 года.

Примерно 20 часов. Но не позднее.

Вышел Жуков из кабинета Сталина (опять же по записям в том же самом журнале) в 22 часа 20 минут.

Ну и какая здесь тайна? Какой здесь туман? Зачем было городить огород со всеми этими пресловутыми умолчаниями?

Не спешите.

На самом деле огород здесь получается очень выразительный. И становятся в нём видны весьма развесистые растения.

Но сначала давайте отвлечёмся ненадолго от мемуаров Жукова и пресловутого журнала.

Посмотрим другие мемуары, человека тоже весьма знающего и не менее в то время высокопоставленного.

Слово наркому Военно-морского флота Союза ССР адмиралу Николаю Герасимовичу Кузнецову.

Накануне.

…Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С.К.Тимошенко:

— Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне. Быстро сложил в папку последние данные о положении на флотах и, позвав Алафузова, пошел вместе с ним. Владимир Антонович захватил с собой карты. Мы рассчитывали доложить обстановку на морях. Я видел, что Алафузов оглядывает свой белый китель, должно быть, считал неудобным в таком виде идти к Наркому обороны.

— Надо бы надеть поновее, — пошутил он. Но времени на переодевание не оставалось.

Наши наркоматы были расположены по соседству. Мы вышли на улицу. Дождь кончился, по тротуару снова прогуливались парочки, где-то совсем близко танцевали, и звуки патефона вырывались из открытого окна. Через несколько минут мы уже поднимались на второй этаж небольшого особняка, где временно находился кабинет С.К.Тимошенко.

Маршал, шагая по комнате, диктовал. Было все еще жарко. Генерал армии Г.К.Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, Нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго.

Семен Константинович заметил нас, остановился. Коротко, не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну.

Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии.

Непосредственно флотов эта телеграмма не касалась. Пробежав текст телеграммы, я спросил:

— Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

— Разрешено.

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

— Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь. Да, правильно, в ночь на 22 июня. А она уже наступила!..

…В наркомате мне доложили: экстренный приказ уже передан. Он совсем короток — сигнал, по которому на местах знают, что делать. Все же для прохождения телеграммы нужно какое-то время, а оно дорого. Берусь за телефонную трубку. Первый звонок на Балтику — В.Ф.Трибуцу:

— Не дожидаясь получения телеграммы, которая вам уже послана, переводите флот на оперативную готовность номер один — боевую. Повторяю еще раз — боевую. Он, видно, ждал моего звонка. Только задал вопрос:

— Разрешается ли открывать огонь в случае явного нападения на корабли или базы?

Сколько раз моряков одергивали за «излишнюю ретивость», и вот оно: можно ли стрелять по врагу? Можно и нужно!

Командующего Северным флотом А.Г.Головко тоже застаю на месте. Его ближайший сосед — Финляндия. Что она будет делать, если Германия нападет на нас? Есть немало оснований считать, что присоединится к фашистам. Но сказать что-либо наверняка было еще нельзя.

— Как вести себя с финнами? — спрашивает Арсений Григорьевич. — От них летают немецкие самолеты к Полярному.

— По нарушителям нашего воздушного пространства открывайте огонь.

— Разрешите отдать приказания?

— Добро.

В Севастополе на проводе начальник штаба И.Д.Елисеев.

— Вы еще не получили телеграммы о приведении флота в боевую готовность?

— Нет, — отвечает Иван Дмитриевич.

Повторяю ему то, что приказал Трибуцу и Головко.

— Действуйте без промедления! Доложите командующему…

…Как развивались события в ту ночь на флотах, я узнал позднее. Мой телефонный разговор с В.Ф.Трибуцем закончился в 23 часа 35 минут. В журнале боевых действий Балтийского флота записано: «23 часа 37 минут. Объявлена оперативная готовность N1».

Люди были на месте: флот находился в повышенной готовности с 19 июня. Понадобилось лишь две минуты, чтобы началась фактическая подготовка к отражению удара врага.

Северный флот принял телеграмму-приказ в 0 часов 56 минут 22 июня. Через несколько часов мы получили донесение командующего А.Г.Головко: «Северный флот 04 часа 25 минут перешел на оперативную готовность N1».

Значит, за это время приказ не только дошел до баз, аэродромов, кораблей и береговых батарей — они уже успели подготовиться к отражению удара.

Хорошо, что еще рано вечером — около 18 часов — я заставил командующих принять дополнительные меры. Они связались с подчиненными, предупредили, что надо быть начеку. В Таллине, Либаве и на полуострове Ханко, в Севастополе и Одессе, Измаиле и Пинске, в Полярном и на полуострове Рыбачий командиры баз, гарнизонов, кораблей и частей в тот субботний вечер забыли об отдыхе в кругу семьи, об охоте и рыбной ловле. Все были в своих гарнизонах и командах. Потому и смогли приступить к действию немедленно.

Прошло лишь двадцать минут после моего разговора с вице-адмиралом Трибуцем — телеграмма еще не дошла до Таллина, — а оперативная готовность № 1 была объявлена уже на Ханко, в Прибалтийской базе и в других местах. Об этом опять же свидетельствуют записи в журналах боевых действий:

«Частям сектора береговой обороны Либавской и Виндавской военно-морских баз объявлена готовность № 1».

В 02 часа 40 минут все корабли и части флота уже были фактически в полной боевой готовности. Никто не оказался застигнутым врасплох.

Позади были недели и месяцы напряженной, кропотливой, иногда надоедливой работы, тренировок, подсчетов и проверок. Позади были бессонные ночи, неприятные разговоры, быть может, взыскания, наложенные за медлительность, когда людей поднимали по тревоге. Многое было позади, но все труды, потраченные время и нервы — все было оправдано сторицей в минуты, когда флоты уверенно, слаженно и без проволочек изготовились к встрече врага…

Я хотел бы обратить внимание своих читателей на чёткость и быстроту приведения флотского механизма в полную боевую готовность.

Задачей настоящей статьи не является сравнение с положением дел в этой области в РККА. Приглашаю просто полюбоваться на то, как эти меры были приняты там, где об угрозе немецкого нападения думали всерьёз и заранее.

Любуемся. Но недолго. Мы же с вами не японцы, в конце-концов, чтобы бесконечно любоваться веткой цветущей сакуры.

Давайте уже возвращаться к нашим баранам.

Это просто выражение такое, не подумайте, что я кого-то хотел этими словами обидеть.

Итак.

Около 23 часов 21 июня маршал Тимошенко звонит адмиралу Кузнецову и приглашает его к себе. Кузнецов идёт в здание Наркомата обороны вместе с адмиралом Алафузовым. Контр-адмирал Алафузов был в то время заместителем начальника Главного морского штаба и замещал отсутствующего начальника штаба адмирала Исакова. В кабинете наркома Тимошенко знакомит Кузнецова с директивой номер один. Тот приказывает Алафузову немедленно бежать в Главный морской штаб и отправить на флоты указание о полной боевой готовности.

Адмирал Алафузов бежит в свой наркомат.

Военно-морской флот СССР встретил немецкое нападение в полной боевой готовности.

О том, как встретила это нападение Красная Армия, мы тоже знаем.

Но речь сейчас не о причинах этого. Задача данной статьи намного уже. И в рамках этой задачи обратим внимание на важные сведения, предоставленные адмиралом Кузнецовым.

Первое.

Около 23 часов Тимошенко и Жуков уже находятся в Наркомате обороны.

Второе.

С директивой Кузнецова знакомит не Ватутин, а Тимошенко. Происходит это после 23 часов.

Третье.

«…Генерал армии Г.К.Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, Нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго…»

Иными словами, подготовкой сообщений для округов занимается генерал Жуков. Никакого генерала Ватутина в комнате нет.

Между тем, как мы только что видели по словам Жукова, заняться отправкой в войска директивы должен был Ватутин. Ещё до приезда от Сталина Тимошенко и Жукова. Вместо этого в описании Кузнецова этим занимается Жуков. После, естественно, собственного приезда из Кремля.

Интересно, не так ли?

Так кто же из них говорит правду?

Я не берусь оценивать правдивость слов Кузнецова вообще. Потому что есть у меня в этом смысле вопросы и к нему самому. По другому, правда, поводу.

Но вот, в данном случае, похоже, что правду говорит именно адмирал Кузнецов.

Потому что, как уже отмечалось выше, по данным записей в журнале лиц, принятых Сталиным, военное руководство покинуло его кабинет в 22.20.

Доехать от Кремля до наркомата, а располагался он, если не ошибаюсь, в центре Москвы… Автомобильное движение по ночным московским улицам летом 41-го года…

Долетели, думаю, минут за 15–20. Ну никак не больше.

Так что, учитывая наблюдение Кузнецова. что работают они уже «давно», всё, в общем-то совпадает.

Так что, в данном случае, думаю, что словам адмирала Кузнецова верить можно.

Поскольку подтверждаются они (по времени, во всяком случае) другим источником, никак с ним не связанным.

Как же тогда быть со словами из «Воспоминаний и размышлений» маршала Жукова?

С сожалением должен отметить, что Маршал Советского Союза Г.К.Жуков в своих воспоминаниях солгал.

Я хочу особо оговорить здесь вот что.

Мемуары в смысле доскональной точности, вещь, конечно, ненадёжная. Случается, что подводит память. Случаются ещё какие-то обстоятельства, влияющие на точность рассказанного.

Но бывают события и обстоятельства, связанные с ними, которые забыть попросту невозможно. Думаю, что такими были события кануна германского нападения на СССР. Потому что более драматичных и потрясающих обстоятельств в жизни многих их участников попросту не было. Можно забыть, конечно, мелкие детали и пустяки. Но есть вещи, забыть которые невозможно.

Особенно, если касаются они, подчеркну, лично и непосредственно автора воспоминаний.

Так, например, невозможно забыть о том, с кем вместе ты вошёл вечером 21 июня 1941 года в кабинет Сталина.

Но, если это не забывчивость, значит, это ложь.

Другого объяснения попросту нет.

Итак.

В своих мемуарах Жуков утверждает, что в кабинет Сталина вечером 21 июня 1941 года вошли трое. Это были нарком обороны маршал Тимошенко, начальник Генштаба генерал армии Жуков и его первый заместитель генерал-лейтенант Ватутин.

При этом роль Ватутина здесь необыкновенно важна. Поскольку именно он был направлен прямо из кабинета Сталина в Генштаб для отправки в округа директивы о приведении войск в полную боевую готовность.

Так вот. Ничего этого на самом деле не было.

Открываем снова «Журнал записи лиц, принятых И.В.Сталиным». Двадцать первое июня 1941 года. В кабинет Сталина вошли действительно трое.

20 часов 50 минут. Вошли Тимошенко, Жуков, Будённый.

22 часа 20 минут. Вышли Тимошенко, Жуков, Будённый.

Не было в кабинете Сталина 21 июня никакого Ватутина. А значит, не было никакой его поездки в Генштаб, для того, чтобы сократить время подачи войскам этой самой директивы.

Генерал-лейтенант Ватутин являлся первым заместителем начальника Генштаба и в кабинете Сталина вместе с Жуковым бывал. Как до 21 июня. Так и в другие дни после этой даты. Всё это отражено в журнале Поскрёбышева.

Так, последний раз перед войной, он был в кабинете Сталина 17 июня. Правда, без Жукова. А в следующий раз он оказывается там (уже вместе с Жуковым) только в 14 часов ноль ноль минут 22 июня.

Но вот именно 21 июня Ватутина в кабинете Сталина не было.

Сразу хочу заметить, если у кого-то появится предположение, что вместо Ватутина отравили в Генштаб Будённого. Нелепое, конечно же, предположение. Но надо проработать и его, чтобы закрыть напрочь эту тему.

Во-первых, Будённый был по должности выше Жукова. Если Жуков был заместителем наркома обороны, то Будённый был первым заместителем наркома обороны. Это Будённый мог (и должен) был бы послать в этом случае Жукова… в Генштаб.

Жуков не был единственным заместителем Тимошенко. У наркома обороны было на самом деле несколько заместителей. Таким заместителем был, например, главком ВВС генерал Рычагов. В совместном постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР о снятии его с должностей, так и указывалось — «…Снять т. Рычагова с поста начальника ВВС Красной Армии и с поста заместителя наркома обороны…»

Жуков тоже был таким же заместителем наркома. Одним из, так сказать.

Кроме него такими же заместителями были Запорожец, Шапошников, Кулик, Мерецков. И, хотя начальник Генштаба имел по отношению к ним особый статус, в частности, помимо Тимошенко только Жуков и Будённый имели право непосредственного выхода на правительство, вторым лицом в наркомате он тогда всё же не был. Хотя в своих мемуарах и силился всячески на это намекнуть. Тем, например, фактом, что практически вообще не упоминал в них, говоря о предвоенных событиях, имени маршала Будённого.

Между тем, Маршал Советского Союза Будённый на самом деле и был как раз вторым лицом в РККА (после наркома). Поскольку занимал тогда должность, называвшуюся вполне выразительно и однозначно — первый заместитель наркома обороны. В отличие от просто — заместителей.

Давно сложившаяся бюрократическая практика однозначно толкует, что именно первый заместитель исполняет обычно обязанности руководителя в его отсутствие (отпуск, болезнь, смерть — или по каким ещё причинам). То есть, является вторым лицом после руководителя.

Поэтому вполне логичен состав тройки, вызванной Сталиным к себе вечером 21 июня 1941 года. Это высшие руководители РККА — Тимошенко, Жуков и Будённый.

Во-вторых, Будённому в Генштабе делать вообще-то было нечего. Отдавать там никому приказы он не имел никакого права. Вот Жуков или Ватутин — те имели. Потому-то, собственно, и возникла в воображении Жукова фамилия Ватутина.

Да и знаний, конечно — к кому обратиться в Генштабе, как всё это сделать технически и побыстрее — у Будённого, конечно, не было.

В-третьих, в журнале приёмной Сталина они вместе вошли и так же вместе вышли. Никто из военных оттуда раньше времени не выходил.

Можно предположить ещё и такую ситуацию.

Ватутин присутствовал в качестве четвёртого лица. В кабинет Сталина не входил, остался дожидаться в приёмной. Поэтому не попал в журнал.

Тоже ситуация совершенно невероятная. Генерал-лейтенант Ватутин не был курьером или иным техническим работником. Он был Первым заместителем начальника Генштаба. Иными словами, фигурой государственного масштаба. Поэтому, в случае, если бы он приехал вместе с упомянутыми руководителями РККА, он, естественно, должен был бы войти вместе с ними в кабинет Сталина. Поскольку разделял с ними ответственность за действия Красной Армии. Скромное оседание им перед дверью к Сталину на стульчике в приемной означало бы на самом деле демонстративное снятие им с себя этой самой ответственности. Что Сталиным, конечно же, не приветствовалось.

Сказанное как раз и подтверждается фактом частого присутствия Ватутина рядом с Жуковым на докладе у Сталина.

Ну и чисто техническая сторона дела. При срочной подготовке какого-либо документа в присутствии Сталина (как на самом деле и случилось в этом эпизоде), помощь Ватутина была бы для Жукова небесполезной, мягко говоря. А он, в данной ситуации, вместо участия в срочной подготовке нового текста оперативного документа, должен вроде бы скучать в приёмной, ожидая создания этого самого документа своим начальником.

Достаточно, как мне кажется.

Мог ли Жуков взять с собой Ватутина в этот вечер?

Мог, наверное. Может, тот и занят был в то время какими-то другими делами в Генштабе, но трудно себе представить дело более важное, чем то, с каким ехали военные тогда к Сталину.

Так что, мог вполне Жуков захватить с собой Ватутина, как своего первого зама. Тем более, что как и было уже сказано выше, в другие дни он поступал таким образом довольно часто.

Однако, в этом случае Ватутина он с собой не взял.

Не посчитал нужным, надо полагать.

А вот уже после того, когда случилось всё то, что случилось, мнение своё он переменил.

Судя по всему, на воображение Жукова повлияли впоследствии действия адмирала Кузнецова, отправившего бежать в свой наркомат адмирала Алафузова. И он решил изобразить дело таким образом, что сам он поступил точно так же. Только с генералом Ватутиным.

Не мог же он знать тогда, в шестидесятые годы, когда писал свои мемуары, что когда-нибудь станут доступны для широкой публики записи Поскрёбышева. Это ведь в то время представлялось совершенно немыслимым.

Мне кажется, что начинает теперь проясняться также и причина, по которой в воспоминаниях Жукова наблюдается туман по поводу точного времени событий.

Я думаю, что создан он специально. Чтобы у читателя не возникло неудобных для военных вопросов.

А именно.

Почему директива отправлялась в войска так долго?

Жукову не нужно было, чтобы стало известно время их выхода от Сталина — 22.20. По той же причине его не устраивало точное знание читателем времени передачи директивы военным морякам — примерно 23 часа.

Потому что, если морякам с 23 часов хватило времени на приведение флота в полную боевую готовность до начала немецкого нападения, то почему точно такого же времени не хватило руководству Народного комиссариата обороны?

И что это за странность такая?

В 23 часа Жуков в запарке черкает что-то на листах шифроблокнота (вспомним, что объём директивы примерно полстраницы формата А4). А закончили передачу директивы в приграничные округа (их было всего пять) аж в половине первого ночи.

ПОЛТОРА ЧАСА как минимум (вообще-то получается, конечно, больше — около двух часов, учитывая, что вышли они от Сталина в 22.20) — и это время, затраченное Генштабом на отправку директивы невообразимой важности.

На действие, носящее чисто технический характер.

Вот всех этих опасных недоумений и этих ненужных сравнений и не хотел Жуков, когда промолчал о точном времени событий, происходивших вечером 21 июня 1941 года.

Именно поэтому относительно точное время в его рассказе появляется только со звонка Кирпоноса — около 24 часов. Иными словами, в его описании время проявляется на поверхности поближе к моменту, когда и была отправлена в округа директива.

Потому что вопросы эти были для него действительно очень неудобны.

Сравните ещё раз его действия с действиями военно-морского командования.

Кузнецов звонит на Балтфлот и уже через две минуты там объявлена готовность номер 1.

Другое дело, что фактически в этой готовности оказались его подразделения позже, но это и естественно, поскольку от момента отдачи приказа до момента его исполнения проходит определённое время. И всё равно, в действительной готовности флот оказался до немецкого нападения.

Это же касается и других флотов.

Ну, хорошо — связь с войсками в округах плохая (хотя это тоже — вопрос к военному командованию), но это в войсках.

Это в войсках.

А в Москве?

Вы что-нибудь понимаете?

Полтора — два часа. И это время, необходимое для того, чтобы только ОТПРАВИТЬ из Генштаба документ четвертушечного объёма…

Вот вы, тот, кто читает сейчас эти строки, вернитесь снова в свой виртуальный маршальский мундир. Вы что-нибудь понимаете?

Вы день за днём, рискуя жизнью, требуете у тупого тирана — ВОЙНА НА ПОРОГЕ, надо поднимать по тревоге войска. И вот вы смогли совершить чудо и уломать наконец упрямую скотину. И когда! Всего за несколько часов до германского нападения…

Вы, наконец, можете действовать. Но время, по вашему же признанию, почти вышло, и вы можете не успеть. Поэтому, действовать приходится в тот самый момент, когда каждая секунда на счету.

Так действуйте, чёрт бы вас побрал!

Сколько надо времени, чтобы дойти (медленно дойти, не добежать) до другой комнаты, или перейти на другой этаж, где размещается узел связи?

Не два часа, во всяком случае.

Ах да, требуется ещё директиву зашифровать.

Нам ведь с вами адмиралы не указ — это они могут позволить себе звонить по телефону. Поскольку они заранее отработали особые сигналы по степеням готовности, и в критический момент им достаточно всего нескольких слов по телефону.

Вы этого почему-то не сделали, но сейчас вас о причинах этого никто не спрашивает.

Ладно, отдаём шифровальщику. Выразительно смотрим ему в глаза, потом — демонстративно на часы.

Можно ещё для усиления драматизма положить перед собой на стол свой табельный пистолет. «Вне всякой очереди…»

Ждём.

Сколько надо времени на то, чтобы зашифровать текст такого объёма?

Не специалист, не знаю.

Но не два же часа?

Давайте на этом остановимся и переведём дух.

Снимайте свой маршальский мундир. Поговорим.

Нас всё время настойчиво убеждали в том, что не хотел приводить в готовность войска Сталин. А военное командование, напротив, всячески старалось убедить его в необходимости и неотложности этой меры.

И вот, один из главных свидетелей этого самого невыносимого положения, Маршал Советского Союза Г.К.Жуков, подробно и художественно рассказавший широкой публике об упрямстве и ошибках в этом вопросе Сталина, предлагает вниманию читателя свою собственную поведенческую реакцию в ситуации, когда упрямство и глупость Сталина удалось преодолеть. И всё, наконец, стало зависеть только от действий военного командования.

И что же мы видим?

А видим мы ситуацию, до невозможности странную. Абсурдную целиком и полностью.

Именно военное командование в этой ситуации явно НЕ ТОРОПИТСЯ передавать в войска приказ о боевой готовности.

Обратите внимание на то обстоятельство, что поведение людей в той или иной ситуации обычно красноречивее их собственных уверений в их намерениях.

Тем более, уверений задним числом, через многие годы. Когда свидетелей их тогдашних действий (или, тем более, настроений) либо нет уже в живых. Либо этим свидетелям надёжно заткнут рот. И не кем-нибудь, а властью. Всей её мощью.

Вспомним также о том, что уверения эти замешаны на умолчаниях (время событий вечера 21 июня) и даже прямой лжи (поездка к Сталину, а потом обратно в Генштаб Ватутина).

Так вот. Поведение это кажется странным и абсурдным только с точки зрения системы изложенных ими самими уверений в их собственной прозорливости. Прозорливости, которой противостоял Сталин.

Но если мы попробуем допустить, что были они в этих уверениях, мягко говоря, не совсем правдивы, то поведенческая реакция военного командования становится вполне объяснимой.

Наблюдая за всей этой ситуацией с отправкой в войска директивы, невозможно не прийти к выводу, что скорость отправки этого документа никого из военного руководства совершенно тогда не тревожила. Во всяком случае, не до такой степени: жизнь или смерть. Секунды или минуты.

Ничего не хочу говорить снова по поводу правдивости некоторых мест воспоминаний Жукова. Однако, очень похоже на то, что он, «вспомнив» Ватутина, пытался интерпретировать события таким образом, что они с Тимошенко были тогда за немедленную тревогу.

Помечтал, так сказать, в 60-е годы о том, как бы он действовал, если бы считал нападение немцев в ночь на 22 июня неизбежным.

А на самом деле создаётся такое отчётливое впечатление, что делал он это тогда (отправка директивы) неохотно. Против своей собственной воли.

Под нажимом сверху.

Тогда что же из этого следует?

Давайте уж тогда думать до конца и без оглядки на привычные гладко струганные объяснения.

Отсюда и выходит, что это не они уговаривали Сталина отдать приказ о боевой готовности войск.

Впечатление остаётся совсем другое…

Такое впечатление, что, наоборот, это Сталин толкал их на приведение в готовность войск приграничных округов. Чему они неявно для него, но сопротивлялись.

Во всяком случае, чудовищную по времени задержку с отправлением директивы в приграничные округа вполне логично можно объяснить именно этим обстоятельством.

Тем более, что, признаюсь, рассказал я вам всё ещё не всё.

Более того.

Далеко ещё и не самое важное в странностях этой самой загадочной ночи.

Поэтому, если вы думаете, что заголовок настоящей статьи имеет в виду ложь позднейших мемуаристов, то вы ошибаетесь.

Дело в том, что пока Жуков солгал только лишь своим читателям. То есть нам с вами.

То, как он солгал Сталину, я пока ещё и не затрагивал.

Пора, я думаю, рассказать и об этом.

* * *

Но зададимся сначала вопросом.

А лгал ли вообще когда-нибудь и кто-нибудь Сталину? И как он поступал с теми, кого он ловил на вранье?

Общеизвестно мнение, что Сталиным было тогда пронизано всё. И во всё он влезал до самых мельчайших мелочей. Поэтому, с одной стороны, все были скованы в своей инициативе и не могли даже шелохнуться без сталинского соизволения. А с другой, это подразумевало то, что солгать ему было невозможно. Поскольку он знал всё.

Мнение, повторю, очень популярное. Но должен признать, совершенно фантастическое. Выработанное долгой и тщательной обработкой массового сознания.

Я приведу всего два примера, связанных с одним и тем же лицом. Бесстрашным борцом с тоталитаризмом, не до конца оцененным пока ещё прогрессивным человечеством. Речь пойдёт о главном маршале авиации Жигареве.

Главный маршал авиации А.Е.Голованов в своих воспоминания рассказал о том, как сам он явился свидетелем эпизодов поистине удивительных.

Эпизод первый.

Октябрь 1941 года.

…Вскоре я был вызван в Ставку и там встретился с командующим ВВС. Ставились задачи фронтовой авиации. Нужно было прикрыть выгрузку стрелковой дивизии на одной из фронтовых станций.

— Вы можете это выполнить? — обратился Сталин к Жигареву.

— Могу, товарищ Сталин, — ответил Жигарев.

— А хватит ли у вас на все истребителей? — последовал опять вопрос.

— Хватит, товарищ Сталин.

— Ну, хорошо. Мы об этом сообщим фронту, — сказал Сталин.

Получив задание для своей дивизии, я попросил П.Ф.Жигарева принять меня, чтобы уточнить нашу дальнейшую боевую работу.

— Хорошо, поедемте со мной. Действительно, мне на вас жаловались, что вы не всегда выполняете поставленные штабом ВВС задачи.

По приезде в штаб ВВС был вызван начальник штаба, чтобы срочно выделить полк истребителей для прикрытия выгрузки войск. Начальник штаба не сходя с места сказал: «Вы же, товарищ командующий, знаете, что истребителей у нас нет». Положение Жигарева оказалось не из легких… Раздался звонок по «кремлевке». Звонил Сталин, спрашивал — дано ли распоряжение о выделении истребителей. Что-то ответит Жигарев?! «Истребители, товарищ Сталин, выделены. С утра прикрытие выгрузки войск будет обеспечено». Посмотрев на начальника штаба, я встретил его изумленный взгляд. Мы с недоумением смотрели на Жигарева, который, как ни в чем не бывало, положил трубку и спросил меня, какие есть вопросы.

Доложив положение дел, я просил командующего каким-то образом отрегулировать постановку задач. Были вызваны оперативные работники, и командующий дал им указание, чтобы перед тем как ставить дивизии те или иные задачи, спрашивать — есть ли задания от Ставки. Задания Ставки выполнять немедленно, без предварительных докладов штабу ВВС, отмечая проделанную работу в боевых донесениях. Вопрос был решен. Мы распрощались. Для меня так и осталось неизвестным — как Жигарев, не имея истребителей, вышел тогда из положения?..

А ведь — вышел.

Поскольку остался тогда на своей высокой должности. Воевать за Победу. Преодолевая сталинские глупость и некомпетентность.

Но Сталин-то каков? Дал указание, а о его выполнении спросил у того, кому это задание и поручил. Нет, чтобы проверку выполнения поручить НКВД.

Тем более, всем известно, что именно так он всегда и поступал.

А здесь он как бы порядочного из себя изображает. Вроде как — людям верит.

Кого обмануть хотел? Уж мы-то знаем…

Эпизод второй.

Весна 1942 года.

…Не помню точно день, но это, кажется, было весной, в апреле, мне позвонил Сталин и осведомился, все ли готовые самолеты мы вовремя забираем с заводов. Я ответил, что самолеты забираем по мере готовности.

— А нет ли у вас данных, много ли стоит на аэродромах самолетов, предъявленных заводами, но не принятых военными представителями? — спросил Сталин.

Ответить на это я не мог и попросил разрешения уточнить необходимые сведения для ответа.

— Хорошо. Уточните и позвоните, — сказал Сталин.

Я немедленно связался с И.В.Марковым, главным инженером АДД (Авиации дальнего действия — В.Ч.). Он сообщил мне, что предъявленных заводами и непринятых самолетов на заводских аэродромах нет. Я тотчас же по телефону доложил об этом Сталину.

— Вы можете приехать? — спросил Сталин.

— Могу, товарищ Сталин.

— Пожалуйста, приезжайте.

Войдя в кабинет, я увидел там командующего ВВС генерала П.Ф.Жигарева, что-то горячо доказывавшего Сталину. Вслушавшись в разговор, я понял, что речь идет о большом количестве самолетов, стоящих на заводских аэродромах. Эти самолеты якобы были предъявлены военной приемке, но не приняты, как тогда говорили, «по бою», то есть были небоеспособны, имели различные технические дефекты.

Генерал закончил свою речь словами:

— А Шахурин (нарком авиапромышленности. — А.Г.) вам врет, товарищ Сталин.

— Ну что же, вызовем Шахурина, — сказал Сталин. Он нажал кнопку — вошел Поскребышев. — Попросите приехать Шахурина, — распорядился Сталин.

Подойдя ко мне, Сталин спросил, точно ли я знаю, что на заводах нет предъявленных, но непринятых самолетов для АДД. Я доложил, что главный инженер АДД заверил меня: таких самолетов нет.

— Может быть, — добавил я, — у него данные не сегодняшнего дня, но мы тщательно следим за выпуском каждого самолета, у нас, как известно, идут новые формирования. Может быть, один или два самолета где-нибудь и стоят.

— Здесь идет речь не о таком количестве, — сказал Сталин. Через несколько минут явился А.И.Шахурин, поздоровался и остановился, вопросительно глядя на Сталина.

— Вот тут нас уверяют, — сказал Сталин, — что те семьсот самолетов, о которых вы мне говорили, стоят на аэродромах заводов не потому, что нет летчиков, а потому, что они не готовы по бою, поэтому не принимаются военными представителями, и что летчики в ожидании матчасти живут там месяцами.

— Это неправда, товарищ Сталин, — ответил Шахурин.

— Вот видите, как получается: Шахурин говорит, что есть самолеты, но нет летчиков, а Жигарев говорит, что есть летчики, но нет самолетов. Понимаете ли вы оба, что семьсот самолетов — это не семь самолетов? Вы же знаете, что фронт нуждается в них, а тут целая армия. Что же мы будем делать, кому из вас верить? — спросил Сталин.

Воцарилось молчание. Я с любопытством и изумлением следил за происходящим разговором: неужели это правда, что целых семьсот самолетов стоят на аэродромах заводов, пусть даже не готовых по бою или из-за отсутствия летчиков? О таком количестве самолетов, находящихся на аэродромах заводов, мне слышать не приходилось. Я смотрел то на Шахурина, то на Жигарева. Кто же из них прав?

Невольно вспомнилась осень 1941 года, когда Жигарев обещал Сталину выделить полк истребителей для прикрытия выгружавшейся на одном из фронтов стрелковой дивизии, а оказалось, что истребителей у него нет. Как Павел Федорович тогда вышел из весьма, я бы сказал, щекотливого положения? Не подвел ли его и сейчас кто-нибудь с этими самолетами? Алексея Ивановича Шахурина я уже знал как человека, который не мог делать тех или иных заявлений, а тем более таких, о которых сейчас идет речь, предварительно не проверив, да еще не один раз, точность докладываемых в Ставку данных.

И тут раздался уверенный голос Жигарева:

— Я ответственно, товарищ Сталин, докладываю, что находящиеся на заводах самолеты по бою не готовы.

— А вы что скажете? — обратился Сталин к Шахурину.

— Ведь это же, товарищ Сталин, легко проверить, — ответил тот. — У вас здесь прямые провода. Дайте задание, чтобы лично вам каждый директор завода доложил о количестве готовых по бою самолетов. Мы эти цифры сложим и получим общее число.

— Пожалуй, правильно. Так и сделаем, — согласился Сталин. В диалог вмешался Жигарев:

— Нужно обязательно, чтобы телеграммы вместе с директорами заводов подписывали и военпреды.

— Это тоже правильно, — сказал Сталин.

Он вызвал Поскребышева и дал ему соответствующие указания. Жигарев попросил Сталина вызвать генерала Н.П.Селезнева, который ведал заказами на заводах. Вскоре Селезнев прибыл, и ему было дано задание подсчитать, какое количество самолетов находится на аэродромах заводов. Николай Павлович сел за стол и занялся подсчетами.

Надо сказать, что организация связи у Сталина была отличная. Прошло совсем немного времени, и на стол были положены телеграммы с заводов за подписью директоров и военпредов. Закончил подсчет и генерал Селезнев, не знавший о разговорах, которые велись до него.

— Сколько самолетов на заводах? — обратился Сталин к Поскребышеву.

— Семьсот один, — ответил он.

— А у вас? — спросил Сталин, обращаясь к Селезневу.

— У меня получилось семьсот два, — ответил Селезнев.

— Почему их не перегоняют? — опять, обращаясь к Селезневу, спросил Сталин.

— Потому что нет экипажей, — ответил Селезнев.

Ответ, а главное, его интонация не вызывали никакого сомнения в том, что отсутствие экипажей на заводах — вопрос давно известный.

Я не писатель, впрочем, мне кажется, что и писатель, даже весьма талантливый, не смог бы передать то впечатление, которое произвел ответ генерала Селезнева, все те эмоции, которые отразились на лицах присутствовавших, Я не могу подобрать сравнения, ибо даже знаменитая сцена гоголевский комедии после реплики: «К нам едет ревизор» — несравнима с тем, что я видел тогда в кабинете Сталина. Несравнима она прежде всего потому, что здесь была живая, но печальная действительность. Все присутствующие, в том числе и Сталин, замерли и стояли неподвижно, и лишь один Селезнев спокойно смотрел на всех нас, не понимая, в чем дело… Длилось это довольно долго.

Никто, даже Шахурин, оказавшийся правым, не посмел продолжить разговор. Он был, как говорится, готов к бою, но и сам, видимо, был удивлен простотой и правдивостью ответа.

Случай явно был беспрецедентным. Что-то сейчас будет?! Я взглянул на Сталина. Он был бледен и смотрел широко открытыми глазами на Жигарева, видимо, с трудом осмысливая происшедшее. Чувствовалось, его ошеломило не то, почему такое огромное число самолетов находится до сих пор еще не на фронте, что ему было известно, неустановлены были лишь причины, а та убежденность и уверенность, с которой генерал говорил неправду.

Наконец, лицо Сталина порозовело, было видно, что он взял себя в руки. Обратившись к А.И.Шахурину и Н.П.Селезневу, он поблагодарил их и распрощался. Я хотел последовать их примеру, но Сталин жестом остановил меня. Он медленно подошел к генералу. Рука его стала подниматься. «Неужели ударит?» — мелькнула у меня мысль.

— Подлец! — с выражением глубочайшего презрения сказал Сталин и опустил руку. — Вон!

Быстрота, с которой удалился Павел Федорович, видимо, соответствовала его состоянию. Мы остались вдвоем…

Дальше тоже интересно, но существа нашего разговора мало касается. Поэтому, остановлюсь.

То, что произошло в дальнейшем, хорошо известно. Жигарев был снят с поста Главкома ВВС и направлен на новую должность с понижением (не в звании, а только в должности). Он был назначен командовать авиацией Дальневосточного фронта, где и провоевал благополучно всю войну. Такова была бесчеловечная сталинская репрессия по отношению к бесстрашному борцу со сталинизмом.

После войны он снова оказался на коне, а при Хрущёве и вовсе поднялся как никто в авиации, став не просто Главным маршалом авиации, но и Первым заместителем Министра обороны СССР.

* * *

Вернёмся теперь к вечеру 21 июня 1941 года.

Итак, в половине первого ночи директива была отправлена в округа. Факт этот имеет канонический характер и обычно никем из историков никогда не оспаривается.

Более того. Факт этот был подтверждён весьма солидным и авторитетным источником. Я имею в виду воспоминания Маршала Советского Союза А.М.Василевского. В своей книге «Дело всей жизни» он писал буквально следующее.

…Все работники нашего Оперативного управления без каких-либо приказов сверху почти безотлучно находились в те дни на своих служебных местах.

В первом часу ночи на 22 июня нас обязали в срочном порядке передать поступившую от начальника Генерального штаба Г. К. Жукова подписанную наркомом обороны и им директиву в адреса командования Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов. В директиве говорилось, что в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немецких войск на фронтах этих округов…

…В 00.30 минут 22 июня 1941 года директива была послана в округа…

Почему я обращаю на это ваше внимание?

Дело в том, что имеются вполне надёжные источники, где содержатся утверждения о том, что директива была направлена в округа не в 00.30, а позже.

Об этом упоминает, например, Маршал Советского Союза М.В.Захаров в своих мемуарах «Генеральный штаб в предвоенные годы».

Надо сказать, что книга эта тоже увидела свет через многие годы после смерти автора. В этом её судьба похожа на судьбу публикаций воспоминаний Голованова и Грабина. Написана она была в 1969 году, некоторое время рукопись мурыжили по инстанциям, через три года маршал Захаров умер, и набор готовой книги было приказано рассыпать. Впервые книга вышла через двадцать лет, в 1989 году.

Вполне возможно, кстати, и потому, что содержала сведения, противоречащие словам Жукова и Василевского.

Или, может быть, из-за того, что в ней наглядно опровергались бессовестные утверждения о том, что Одесский округ накануне войны был приведён в боевую готовность вопреки позиции Сталина.

А может быть, и за то, и за другое.

Совсем незадолго до начала войны генерал-майор М. В. Захаров был переведён из Генштаба на должность начальника штаба Одесского военного округа. И встретил начало войны на этой должности.

Вот что он рассказывает о вечере 21 и ночи с 21 на 22 июня 1941 года.

Вечером 21 июня ему позвонил командующий округом Черевиченко (он отсутствовал — инспектировал войска в Крыму) и сообщил, что необходимо находиться в готовности принять из Москвы сообщение особой важности.

Захаров тут же потребовал у начсвязи округа опытного шифровальщика, чтобы быстро и точно расшифровать телеграмму как только последует вызов из Москвы.

Около 23 часов Захаров связался с командованием всех корпусов, дислоцированных на территории округа и потребовал у них, чтобы они находились на месте и ждали его указаний в связи с ожидаемой телеграммой. Кроме того, вспоминал маршал Захаров,

…Всем им были даны следующие указания:

1. Штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов.

2. Частям прикрытия занять свои районы.

3. Установить связь с пограничными частями…

…Возвратившись в штаб, где к этому времени были собраны начальники отделов и родов войск, а также командующий ВВС округа, я информировал их о том, что ожидается телеграмма особой важности из Москвы и что мною отданы соответствующие приказания командирам корпусов…

… Примерно во втором часу ночи (!!! — В.Ч.) 22 июня дежурный по узлу связи штаба доложил, что меня вызывает оперативный дежурный Генерального штаба к аппарату БОДО. Произошел следующий разговор: 'У аппарата ответственный дежурный Генштаба, примите телеграмму особой важности и немедленно доложите ее Военному совету'. Я ответил: 'У аппарата генерал Захаров. Предупреждение понял. Прошу передавать'. В телеграмме за подписью наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г.К. Жукова Военным советам приграничных военных округов и наркому ВМФ сообщалось, что в течение 22–23.6.41 г. возможно нападение немцев в полосах Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов…

Таким именно образом маршал Захаров описал, как и, главное, когда он принял ту самую директиву Тимошенко и Жукова.

Итак.

Маршал Захаров утверждает, что принял эту самую директиву во втором часу ночи.

При этом обратите внимание на примечательное обстоятельство. О том, что такая директива должна прийти из Москвы и нужно быть готовым её принять, он узнал примерно в 23 часа.

То есть это примерно то же самое время, когда сведения эти получил в Москве от маршала Тимошенко адмирал Кузнецов. Судя по всему, по приезде из Кремля в наркомат Тимошенко и Жуков обзванивали командующих округами (Захарову позвонил командующий округом Черевиченко) с предупреждением о последующей директиве.

И вот, с 23 часов и до второго часа ночи генерал-майор Захаров ждёт поступления этой самой наиважнейшей директивы. Отправленной не самолётом с нарочным.

Ждёт у аппарата БОДО. Иными словами, буквопечатающего телеграфного аппарата прямой связи с Москвой.

Здесь мы с вами видим очевидное расхождение в утверждениях. С одной стороны Жуков и Василевский. С другой — Захаров. Все трое маршалы, все трое очевидцы.

Кто из них говорит правду?

Дело, в данном случае, не в пустяке. Понятно, что в тот момент на счету была каждая секунда.

А тут.

Одни утверждают, что директиву ЗАКОНЧИЛИ передавать в полпервого ночи 22 июня. Другой свидетельствует, что сам он лично НАЧАЛ принимать ее во втором часу ночи.

Кому верить?

С одной стороны, зачем Захарову говорить неправду? Он же совершенно незаинтересованное лицо, ему что в двенадцать, что в два часа — какая разница?

С другой стороны, Жуков, конечно же, лицо, заинтересованное до самого последнего предела. Поскольку речь идёт о его личной вине за случившееся.

Кроме того, мы с вами только что поймали его прямо здесь же, в этой самой теме на самом беззастенчивом вранье. Я имею в виду его фантазии о Ватутине.

Но здесь же, рядом с Жуковым, имеются слова Василевского.

Как быть с ними?

Я никому ничего не навязываю.

Попробую осторожно предположить вот что.

Существует такая вещь, как командная солидарность. Жуков и Василевский, это люди, несомненно, принадлежащие к одной команде. При всей их взаимной и тщательно скрываемой ревности к успеху и славе друг друга.

При этом имеется один психологический штришок. При всём том, что сам Василевский много писал о покровительстве себе со стороны Шапошникова, ясно, что так же благожелательно относился к нему в бытность начальником Генштаба и Жуков. А, поскольку в тот момент величинами они были разных категорий — один генерал армии, другой — всего лишь генерал-майор, Василевский, видимо, по-человечески чувствовал себя обязанным Жукову. Это, кстати, очень чувствуется при чтении мемуаров Александра Михайловича.

С другой, стороны, и Жуков в своих мемуарах к Василевскому предельно уважителен.

В общем, ощущение единой команды имеется.

Теперь о существе.

Стал бы Василевский, даже имея в виду всё вышесказанное, сознательно лгать в своих воспоминаниях в угоду Жукову?

Я в это не верю.

У меня есть об этом человеке своё устойчивое мнение и оно прямо противоречит такому предположению.

Но вот какую ситуацию я допускаю.

Сам он вполне мог и не помнить точного времени отправления директивы. По той причине, что не занимался этим лично, как это можно понять. К тому же, ночь накануне войны в оперативном управлении Генштаба была очень бурной, насколько это можно себе представить.

А отправлено было полпервого или полвторого, у него могло точно и не отложиться.

Поскольку для него кровного интереса в запоминании времени не было.

А то, что сам он директиву не отправлял, это, по-моему, очевидно. Вспомним Захарова — «…у аппарата ответственный дежурный Генштаба…». Василевский же в это время занимал пост Первого заместителя начальника Оперативного управления. Должность высочайшего уровня, не назначаемая обычно для дежурства, пусть даже и ответственного. Да и сам Василевский нигде в мемуарах не утверждал, что отправлял директиву сам лично. По его словам, отправляли офицеры оперативного управления Генштаба.

Кроме того, Захаров сам только что прибыл в Одессу с места своей предыдущей службы в Генштабе, поэтому знал, конечно, Василевского. Тем более, что пребывали они тогда в одном и том же воинском звании.

Если бы передавал по БОДО Василевский, Захаров это обязательно бы отметил в мемуарах. Вместо этого, он описывает, что передавал дежурный офицер. Иными словами, технический работник.

Так что, ещё раз. Василевский эту директиву сам лично не отправлял. И, повторю снова, в силу своей должности, должен был быть в эти критические часы до предела загружен массой других дел, которые надо было исполнять одновременно.

А вот Захаров принимал директиву лично.

Подумайте сами, кому из них факт её приёма-передачи, равно и обстоятельства, связанные с этим, должны были быть памятнее.

Мемуары Василевского были впервые изданы в 1973 году. Мемуары Жукова — в 1969-м. То есть, в то время, когда рукопись Василевского сдавалась в печать, книгу Жукова, он, естественно, уже читал. Поэтому, раз пишет Жуков, что директива ушла в половине первого ночи, значит и ушла она в половине первого ночи.

Так это время перекочевало из одной книги в другую.

И, кстати, не только в книгу Василевского. Как я уже показывал выше, утверждение Жукова, став сразу же классикой жанра, стало использоваться чуть ли не во всех исследованиях, касающихся начала войны.

Таков был гипноз авторитета маршала Жукова.

Так что ни в коем случае не хочу никаким образом упрекать в данном случае Василевского за написанные им строки.

Понимаю, что это моё допущение очень уязвимо для критики. Но не спешите с его опровержением.

Я не стал бы вертеть эти события и так и этак, только для того, чтобы подвергнуть сомнениям слова Василевского или, тем более, опровергнуть с помощью таких шатких доказательств. Я отчётливо понимаю, что ничуть они их не опровергают.

Я не стал бы делать этого, если бы не имел на то серьёзных оснований. В том числе и документальных. Поэтому, совсем немного терпения.

Я просто пытаюсь понять сам для себя, почему Василевский написал именно так.

Теперь вспомним ещё раз, каким образом указал на время отправления директивы Жуков.

Первый раз он указал точное время отправления директивы — 00 часов 30 минут в описании сцены в кабинете Сталина. Именно в этом месте мемуаров он утверждал, что с директивой поехал Ватутин. И там же прямо в этом эпизоде заявил: «…Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года…»

Потом он вспоминает о директиве, пока едет в машине. Вспоминает в том смысле, что может не успеть в войска директива, «…которую в тот момент передавал Генеральный штаб в округа…».

Затем он напрочь замолкает о судьбе директивы, поскольку ясно дал понять, что более не имел отношения к её отправке в войска.

Между тем, вспомним картину, нарисованную адмиралом Кузнецовым, где Жуков сидел в кабинете Тимошенко, обложенный шифроблокнотами.

Третий раз судьбу директивы он представляет в последнем эпизоде.

Ещё раз.

…Примерно в 24 часа 21 июня командующий Киевским округом М.П.Кирпонос, находившийся на своем командном пункте в Тернополе, доложил по ВЧ, что, кроме перебежчика, о котором сообщил генерал М.А.Пуркаев, в наших частях появился еще один немецкий солдат — 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии. Он переплыл речку, явился к пограничникам и сообщил, что в 4 часа немецкие войска перейдут в наступление. М.П.Кирпоносу было приказано быстрее передавать директиву в войска о приведении их в боевую готовность

Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе Об этом мы доложили в 00.30 минут ночи И.В.Сталину. Он спросил, передана ли директива в округа. Я ответил утвердительно…

Ничего эта сцена не напоминает?

Чем-то, по-моему, драматургия выстраивается точь-в-точь такая же, как и со звонком Сталина Жигареву. «Сделано?» — «Так точно, товарищ Сталин. Сделано» — «Хорошо».

Как, оказывается, легко и просто было солгать недоверчивому тирану.

И это не Жуков позвонил, чтобы доложить об отправке директивы. Он звонил по поводу второго перебежчика. Сам же он о директиве не заикнулся. Это следует из его собственного рассказа. О директиве спросил его Сталин.

А что еще он мог ответить?

Писатель и военный журналист Александр Кривицкий рассказывал, как однажды, уже в конце войны, в Румынии, ему пришлось лететь в бомбовом люке нашего бомбардировщика. Зайцем. Чтобы успеть вовремя доставить в газету информацию.

Некоторое время (достаточно долго) после взлета створки бомболюка оставались открытыми. Кривицкий стоял на какой-то узкой реечке, намертво вцепившись в какой-то трос, и с ужасом смотрел, как далеко под ним проплывает земля.

Потом створки закрылись.

Когда он рассказал об этом случае знаменитому летчику-испытателю Марку Галлаю, тот прокомментировал это так (воспроизвожу по памяти): «Видимо, перед взлетом штурман забыл закрыть створки люка. Уже в полете, летчик, почувствовав, видимо, что самолет ведет себя как-то не так, спросил у штурмана, закрыт ли бомбовый люк. „А как же!“, — ответил ему штурман, только сейчас нажимая на кнопку».

Попробовал бы Жуков сказать, что директива в войска еще не отослана. Через два часа после их отъезда от Сталина.

Ну, а теперь — обещанное документальное доказательство. Лежит оно в открытом доступе, на Милитере. Это уже неоднократно упомянутый мной двухтомный сборник документов под названием «1941 год». Тот самый, что издал в 1998 году Международный фонд «Демократия».[8]

Открываем документ номер 605.

ДИРЕКТИВА КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ЗАНОВО (так в тексте — В.Ч.) КОМАНДУЮЩИМ ВОЙСКАМИ 3-й, 4-й и 10-й АРМИЙ

22 июня 1941 г.

Передаю приказ Наркомата обороны для немедленного исполнения:

1. В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

ПРИКАЗЫВАЮ:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточение и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко

Жуков

Павлов

Фоминых

Климовских

Это, как мы видим, трансляция той самой директивы, о которой всё время шёл наш разговор (подписи — Тимошенко, Жуков), но уже с уровня командующего Западным особым военным округом (подписи — Павлов, Фоминых, Климовских) на уровень командования трёх приграничных армий.

Здесь ничего нового нет. Текст полученной из Москвы директивы НКО и Генштаба передан точно.

Но вот дальше мы читаем самое интересное.

Примечания к документу.

Читайте.

«…ЦА МО РФ. Ф.208. Оп.2513. Д.71. Л.69. Машинопись. Имеются пометы: „Поступила 22 июня 1941 г. в 01–45“, „Отправлена 22 июня 1941 г. в 02–25 — 02–35“. Подлинник, автограф…»

Иными словами, документально подтверждается, что директива была направлена в приграничные военные округа вовсе не в половине первого ночи, а, вопреки уверениям Жукова, значительно позднее.

Пометы на бланке директивы в штабе Западного особого военного округа со всей определённостью указывают на то, что директива НКО и Генштаба (Тимошенко, Жуков) поступила сюда в 1 час 45 минут. А директива командования округом (Павлов, Фоминых, Климовских) ушла на армейский уровень в 2 часа 35 минут.

Так что воспоминания маршала Захарова о том, что в Одесский военный округ директива начала поступать во втором часу ночи, вполне подтверждаются тем, что в Западном особом военном округе её приняли ещё позднее, чем в Одесском.

Здесь её вообще приняли без пятнадцати два ночи.

Теперь мы можем установить, кстати, сколько времени должна была занять сама по себе передача документа такого объёма. Посмотрим на время передачи документа из штаба округа в штабы армий. Мы видим, что передача эта заняла 10 минут. С 2-25 до 2-35.

Если предположить, что передавался он в три армии поочередно, а не одновременно, то одна передача по БОДО текста такого объёма в один адрес заняла немногим более трёх минут.

Сколько времени должна тогда занять передача такого документа из Генштаба в пять военных округов? Даже, если передавались они тоже поочерёдно одним человеком с одного аппарата в пять приграничных округов, которым и была адресована эта директива?

Текст в округах принимался практически одинаковый по объёму по сравнению с тем, что транслировался затем на армейский уровень.

Кладём на передачу каждой директивы три с половиной минуты. Умножаем на пять. Получаем в итоге, что передача директивы во все пять приграничных округов должна была занять 17 с половиной минут.

Округлим. Ну уж никак не более 20 минут.

Предположим, что в Западный округ передача пошла самой последней из всех пяти.

В час сорок пять принята в Западном.

Вычесть двадцать минут.

Даже тогда начаться её передача из Генштаба должна была для самого первого округа из пяти — в ОДИН ЧАС ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ МИНУТ 22 июня 1941 года.

Это как раз примерно то самое время, которое указал маршал Захаров.

Иными словами.

Я полагаю, можно считать установленным тот факт, что передача в приграничные военные округа директивы номер один за подписью Тимошенко и Жукова не была окончена в ноль часов тридцать минут, как это обычно утверждалось и утверждается до сих пор в современной военной историографии.

На самом деле, передача этой директивы в округа началась через час после того, как о завершении её передачи доложил Сталину начальник Генштаба генерал армии Жуков.

* * *

Но, может быть, и невозможно было отправить этот документ раньше?

Мы же с вами не специалисты, в конце-концов. Я, кстати, упоминал уже, что не знаю времени, потребного на шифровку документа. Специалистов такой профессии сравнительно немного, и обычно у них не принято распространяться о каких-то подробностях своего ремесла.

Только не надо никому из нас быть знатоком этой деликатной профессии. Не надо нам с вами знать хронометраж той или иной операции, связанной с жонглированием цифрами и знаками.

Нам с вами достаточно посмотреть ещё раз на примечание к указанной выше директиве генерала Павлова командованию трёх своих армий, под копирку воспроизводящей текст директивы Тимошенко и Жукова с добавлением всего нескольких собственных слов.

«…Поступила 22 июня 1941 г. в 01–45», «Отправлена 22 июня 1941 г. в 02–25 — 02–35…»

Итак, считаем.

Получена в 1 час 45 минут.

Затем её надо расшифровать. Прочесть. Переписать слово в слово. Добавить эти несколько слов. Зашифровать снова. Отправить.

На всё это в штабе Западного особого военного округа ушло сорок минут. Сорок минут от получения из Москвы до мгновения, когда офицер штаба округа начал передавать практически тот же самый текст армейским штабам.

А в Москве тот же по объёму документ требовалось всего-навсего зашифровать и отправить.

Теперь, сравним.

В штабе округа отправка директивы заняла, при большем количестве операций с ней, сорок минут.

В Генеральном штабе, даже если считать от 23.00 (понимаю, что это для командования РККА самый мягкий вариант) — два с половиной часа.

Почему?

Ведь выглядит это со стороны, как явный саботаж.

Я, кстати, понимаю, что желающие выдвинуть такое обвинение обязательно найдутся. Поэтому сразу хочу такое обвинение удалить с корнем.

Если бы речь шла об измене на таком уровне, поражение 1941 года стало бы фатальным, а не «просто» катастрофическим. Война была большая. И в дальнейшем имелось ещё много случаев для того, чтобы где-то в чём-то по крупному навредить.

И в дополнение к тому, что произошло в действительности, это стало бы просто гибелью всего. Здесь катастрофой бы не обошлось. Здесь вариант для страны был бы только один. Гибель.

Но гибели всего не случилось.

Поэтому и случился впереди сорок пятый год.

Тогда, что?

Задержка из-за халатности на уровне исполнителей?

Но если бы тот же самый Жуков был твёрдо убеждён в завтрашнем германском нападении, он бы сам наверняка (не Сталин, а он сам) контролировал передачу документа самым жёстким образом, с поминутными звонками и подстёгиваниями подчинённых. Вплоть до того, что стоял бы возле дежурного офицера Генштаба, передающего директиву в округа.

Вот именно.

Если бы был убеждён.

Объяснение, по-моему, заключается именно в этом.

И вот ещё в чём.

Вспомним ещё раз о том, как описал адмирал Кузнецов свой визит в Наркомат обороны.

«…Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии…»

Но позвольте. Директива, одобренная Сталиным, была совсем короткой. Во всяком случае, не на трёх листах, как отмечал Кузнецов.

Кузнецов путает? Возможно. Хотя мы с вами убедились уже в том, что его воспоминания касательно именно этого эпизода намного точнее воспоминаний того же Жукова.

Подождите-ка.

А ведь существовал и другой вариант директивы. И как раз более пространный.

Вспомним ещё раз Жукова:

… — Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, — сказал нарком.

— Читайте! — сказал И.В.Сталин.

Я прочитал проект директивы. И.В.Сталин заметил:

— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.

Не теряя времени, мы с Н.Ф.Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.

Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить.

И.В.Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи…

Обратите внимание на слова Сталина: «короткую». Значит, первый жуковский проект был длиннее. И адмирал Кузнецов упоминал о трех листах. Не привиделось же ему?

Я предполагаю (никому своего мнения не навязываю), что в момент, когда в комнату вошел Кузнецов, Тимошенко и Жуков разговаривали о первом, отвергнутом, варианте директивы, и именно он был в руках у Тимошенко (или Жукова?). Возможно, они надеялись еще переубедить Сталина вернуться к этому первоначальному варианту.

На этом и потеряли время, не отправив вовремя окончательный вариант директивы в войска.

Думаю, в этом и заключается разгадка промедления с передачей в округа директивы о приведении войск в полную боевую готовность.

В связи с этим хочу заметить вот что.

Директиву N1 много критиковали за половинчатость.

Но, во-первых, лучше уж такая, чем вообще никакой.

И, во-вторых.

А был ли жуковский вариант (на трех листах) более соответствующим обстановке?

Вот кстати, если кто желает покритиковать содержание директивы номер 1, сравните ее с тем вариантом, что привез Сталину Жуков. И о котором Сталин сказал, что он не годится.

Вам он неизвестен? Не переживайте, мне он тоже неизвестен. И никому неизвестен.

Потому что Жуков его не воспроизвел.

Смотрите, что получается. Сталин заставил военных дать в войска никуда не годную (нам так говорят) директиву. Но СВОЙ вариант директивы, который Сталин забраковал, Жуков публиковать постеснялся. Такой вот стеснительный был у нас военный гений.

Был бы понахальнее, мог ведь нам его показать. Ткнуть всех носом: вот какую ерунду заставил его написать Сталин — а вот какую конфетку привез ему он — гениальный Жуков.

Никто не догадывается о природе такой застенчивости? В данном конкретном случае?

Не знаю, будет ли когда-нибудь найден этот документ. Черновики и проекты обычно не сохраняются, поэтому всплывают исключительно редко. Но то, что он соответствовал обстановке еще меньше, чем Директива номер 1, по-моему, очевидно.

Обратите внимание на то, что Жуков в своих мемуарах не только не воспроизвел предлагаемые им (и отвергнутые Сталиным) меры, но даже не посожалел о том, что его вариант был забракован Сталиным.

Он о них просто промолчал.

Отсюда можно предположить, что Сталин, отвергнув вариант Жукова и предложив более короткий, был тогда прав.

Так это было или не так на самом деле, сейчас уже не установишь.

Можно только предположить, что несостоятельность первого варианта директивы стала ясна самим её авторам только спустя некоторое время.

А тогда, вечером 21 июня они вполне могли его считать более удачным. И пытаться предложить его Сталину ещё раз.

Повторю, что это единственное, по-моему, внятное объяснение задержки передачи в округа известной нам директивы. Другие варианты попросту не хочется рассматривать. Поскольку они совсем уже уничижительно характеризуют наших полководцев.

Но даже в этом, самом благосклонном для них варианте объяснений, мы можем отчётливо видеть самое главное в их поведении.

Спокойствие и невозмутимость, которые демонстрируют высшие военачальники, задерживая по времени приведение войск в боевую готовность.

В данном случае, неважно даже и то, правы они были или нет.

Важно то, что их обычная неторопливая реакция на то, что время уходит, а приказ войскам всё ещё не отдан, может говорить только об одном.

Она говорит о неверии в то, что немецкое нападение действительно произойдёт завтра утром.

Обратите внимание ещё и на такой малюсенький совсем, но весьма выразительный штришок.

Звонок Кирпоноса Жукову о втором перебежчике прозвучал примерно в 24 часа.

А когда он сообщил об этом Сталину?

Сразу?

Он позвонил ему лишь через полчаса — в 00.30. Это по его же собственным словам.

Иначе говоря, если вспомнить Василевского, всё в Генштабе в это время находится в невиданном напряжении. А начальник Генштаба свою активность в это время только обозначает. Никуда на самом деле не спеша.

* * *

Вернёмся снова к уверениям высших военных чинов в том, что Сталин не верил в немецкое нападение. А они сами не просто верили — они просто стопроцентно были убеждены в этом.

Вот вам картина их действий в тот самый момент, когда они получили (заметьте) прямой приказ Сталина немедленно поднять по тревоге войска приграничных округов.

Слово «приказ» я употребил не случайно. Потому что в изложении Жукова получается, нечто вроде такого — «мы-де канючили, канючили, и наконец уломали Сталина согласиться с нами, он махнул рукой — делайте, мол, что хотите».

На самом деле, понятно же, что военные получили наконец приказ — поднять войска по тревоге.

Ещё раз подчеркну. Со стороны Сталина это было никакое не пожелание. Это был ПРИКАЗ главы советского правительства, отданный им военному руководству.

И как же выглядят в этой ситуации две эти стороны — Сталин и военное командование?

Вспомним и такой ещё интересный момент.

Жуков говорит, что военные руководители (Тимошенко, Жуков, Ватутин) пока ещё ехали по вызову Сталина… «договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность…».

Однако из дальнейшего описания мы видим, что Сталина уговаривать не пришлось.

Он согласился с этим сразу.

В другой формулировке, но согласился.

Уговаривать его не пришлось.

Почему?

Если, по версии Жукова, Сталин все это время не верил в возможность нападения немцев, почему сейчас он мгновенно согласился, что нападение все же возможно?

Перебежчик?

Несерьезно. Один факт в таком важнейшем вопросе (буквально — жизни и смерти) никогда и ничего не решает. Здесь опираются обычно на совокупность фактов.

Да и смешно это. Некий фельдфебель точно знает, что вся германская армия (не его собственный батальон и не полк) утром перейдёт в наступление от моря до моря…

А вдруг, действительно, провокатор? Сумасшедший, наконец?

Серьезным этот факт мог быть для Сталина (вспомним ещё раз о его недоверчивости) только в том случае, если он лёг на уже почти сложившуюся картину.

В конечно итоге, в сухом остатке остаётся вот что.

Сталин, уверяют нас, не верил в немецкое нападение. Именно Сталин тормозил поэтому приведение войск в боевую готовность.

Это то, о чём нам всё время говорят.

Но именно Сталин отдаёт приказ военному руководству поднять по тревоге войска.

Это то, что он сделал тогда на самом деле.

Военное командование было убеждено в неотвратимости завтрашнего нападения немцев и требовало поэтому у Сталина разрешения поднять по тревоге войска.

Это то, о чём нам всё время говорят.

Но получив, наконец, от Сталина приказ на приведение войск в боевую готовность, выполняют его с очевидной неохотой. Во всяком случае, тормозят его выполнение на несколько часов.

Это то, что сделали они тогда на самом деле.

Вот и сравните.

Слова.

И дела.

И делайте выводы.

4. Запрещённые очевидцы

Есть в приграничной битве, развернувшейся рано утром 22 июня 1941 года, страницы, на которые почему-то не очень принято обращать внимание. Что удивительно, тайны в них никакой нет. Поскольку я, например, нашел их в мемуарной литературе, опубликованной еще аж в 70-е годы прошлого столетия.

Но и тогда (в СССР), и сейчас (в демократической РФ) мимо них как-то обычно проходят стороной. Хотя факты эти удивительны.

Разговор пойдет о разгромленной авиации. И вине Сталина за этот разгром.

Я не приглашаю обсуждать этот вопрос во всей его полноте.

Хочу ограничиться всего несколькими странностями, которые заставляют усомниться в некоторых давно знакомых истинах.

Общеизвестно следующее. Внезапность нападения немцев стала возможной потому, что Сталин не привел армию в боевую готовность, хотя военные (как выяснилось из мемуарной литературы намного позже) все как один считали необходимым это сделать.

Результат известен.

Что касается авиации.

По официальным советским данным, за один день 22 июня наша авиация потеряла 1200 самолетов, из них 800 — на аэродромах (цифры, понятно, округленные). По немецким сводкам это количество выше: 1811 самолетов (1489 уничтоженных на земле и 322 сбитых в воздушных боях).

Особенно большой урон понесла авиация Западного и Киевского особых военных округов, где немецко-фашистской авиации в первый день войны удалось уничтожить и повредить 1015 самолетов.

Жестокие потери понесла авиация Западного Особого военного округа. Здесь было уничтожено 738 самолётов, из них 528 — на аэродромах.

Все это, опять же, по данным советской стороны.

Узнав об этом, командующий ВВС Западного Особого военного округа генерал-майор авиации Копец застрелился в своем служебном кабинете.

Мы знаем также о трагической судьбе командования Западным фронтом — генерала армии Павлова Д.Г., генерал-майоров Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А.А., приговорённых к расстрелу по приговору Верховного суда Союза ССР от 22 июля 1941 года.

Значительно меньше (за пределами специалистов или любителей истории) известно о том, что были осуждены и расстреляны командующие ВВС Киевского округа генерал-лейтенант авиации Е.С.Птухин и Прибалтийского округа — генерал-майор авиации А.П.Ионов и с ними еще несколько авиационных командиров.

Документы об общем количестве самолетов в советских ВВС и их количестве в приграничных округах до конца 80-х годов в свободном обороте отсутствовали, поэтому тогда вполне верилось в то, что нам преподносили.

А именно.

Поражения лета 41-го во многом обусловлены подавляющим господством в воздухе немецкой авиации. Это господство явилось следствием того, что вся (или бОльшая часть) авиации приграничных округов была уничтожена утром 22 июня на аэродромах.

Этот разгром явился следствием внезапности немецкого нападения. Внезапность состоялась оттого, что войска не были приведены в боевую готовность. Боевую готовность не объявили, потому, что сделать это запретил Сталин.

Все послесталинские годы было общеизвестно, что Сталин, чтобы как-то объяснить случившееся и отвести от себя обвинения в собственном провале, расстрелял невиновных людей, взвалив на них собственную вину. Что ничего обреченные генералы не могли сделать в той ситуации, связанные по рукам и ногам некомпетентными указаниями Сталина.

Вот примерно так выстраивался причинно-следственный ряд вины Сталина в поражении РККА летом 41-го.

Мы воспитывались на символах этой внезапности: разбуженные немецкими снарядами в Брестской крепости красноармейцы и командиры в исподнем мечутся между казарм. И гибнут, не успев толком понять, что же случилось.

* * *

Я не буду сейчас затрагивать вопрос о количестве авиации, которая не была уничтожена утром 22 июня и, естественно, приняла участие в боевых действиях после первого удара немцев.

Хотя, если разобраться только в этом, сразу возникают существенные сомнения в фатальной роли именно внезапности в потерях советской авиации начального периода войны.

Я хочу поговорить о самой этой «внезапности немецкого нападения».

Разговор об этом хочу начать с небольшого отрывка, который еще в советские времена заставил меня задуматься — а так ли уж все однозначно с этой самой внезапностью?

Итак.

Маршал Советского Союза Н.И.Крылов в июне 41-го был полковником, начальником штаба Дунайского укрепрайона. Вот что он писал в своих мемуарах:

…Обо всем таком (признаках подготовки немцев и румын к войне — В.Ч.), конечно, докладывалось начальству. Но в командирском кругу многие высказывали мнение, что и без особых указаний о повышении боевой готовности можно и должно что-то предпринять….

…И все же принимались меры, оказавшиеся более чем своевременными. Начальник артиллерии (14-го корпуса — В.Ч.) полковник Н.К.Рыжи убедил, например, командира корпуса, прервать под каким-то предлогом сбор артиллеристов, и они как раз 21 июня вернулись в свои части.

Надо отдать должное и командованию Одесского округа. Перед самым нападением врага оно успело — по настоянию М.В.Захарова (начальника штаба округа — В.Ч.) — перевести на запасные аэродромы авиацию, избежавшую благодаря этому больших потерь (на земле от бомбежек во всем округе погибло в первый день войны три самолета) (выделено мной — В.Ч.). Около двух часов ночи 22 июня были подняты по тревоге войска, предназначенные для прикрытия границы. Война застала эти полки и дивизии если не на рубежах, которые надлежало занять, то уже на марше к ним. А управление войсками округа было к этому времени перенесено на заранее оборудованный полевой КП…

В другом месте своих воспоминаний он говорит о 95-й стрелковой дивизии переданной позднее в подчинение Приморской армии, в штабе которой служил к тому времени полковник Крылов.

…Но сперва о нашей новой дивизии. Она и в мирное время входила в состав войск, прикрывавших западную границу…

…Великую Отечественную она встретила в боевой готовности, поднятая по тревоге за два часа до нападения врага…

Три самолета.

Потом, мне, правда, попались другие сведения — 12 самолетов, но об этом чуть позже.

* * *

А пока несколько слов об артиллерии. И об инициативе полковника Рыжи.

Хочу напомнить о том, что в устойчивой версии нашей неготовности к 22 июня, важное место занимает то существенное обстоятельство, что якобы вся артиллерия приграничных округов была именно в этот момент небоеспособной. Упоминаются некие учения, сборы артиллеристов. Говорится, что чуть ли не вся артиллерия в связи с этим была на полигонах. А стрелковые части из-за этого вступили в бой без своей артиллерии.

И что виноват в этом, конечно же, Сталин.

Хочу обратить внимание в связи с этим на слова маршала Крылова о готовности артиллерии 14 корпуса ОдОВО к 22 июня. Которые поданы, правда, как местная инициатива командования Одесского округа.

Но вот, рядом с Одесским — Киевский округ.

Командующим артиллерией Киевского особого военного округа был накануне войны генерал-майор (тогда) Н.Д.Яковлев. Читаем в его воспоминаниях.

…Между тем в некоторых военно-мемуарных трудах моих коллег-артиллеристов дается утверждение, что якобы вся артиллерия приграничных округов в день нападения врага была в лагерях, поэтому, дескать, стрелковые дивизии в решающий момент и оказались без артиллерии. Возможно, так оно и было в других приграничных округах. Но только не в нашем — КОВО…

Это подтверждает в своих мемуарах и маршал Баграмян, бывший тогда начальником оперативного отдела штаба Киевского Особого военного округа.

…Предложения командующего единодушно поддержали все присутствовавшие. Генерал Пуркаев (начальник штаба Киевского округа — В.Ч.) хмурил свои густые нависшие брови и лишь изредка одобрительно кивал. Но когда Кирпонос умолк, потирая лоб ладонью, словно припоминая, все ли он сказал, начальник штаба не выдержал.

— Ну а как же с доукомплектованном дивизий корпусов второго эшелона до полного штата? — спросил он Кирпоноса. — Ведь случись что сейчас, и корпуса не смогут вывести значительную часть артиллерии — нет тракторов, транспортом многие дивизия обеспечены далеко не полностью, не на чем будет подвезти боеприпасы. Да и людей не хватает…

Командующий медленно достал расческу, привычными движениями тщательно пригладил зачесанные назад темные волосы, так же медленно положил расческу в нагрудный карман кителя.

— Это вопрос государственной политики. Мы с вами должны понять, что Москва, принимая все меры для укрепления обороноспособности западных границ, вместе с тем старается не дать Гитлеру ни малейшего повода для провокаций против нашей страны. А чтобы доукомплектовать людьми наши дивизии и корпуса до полного штата, обеспечить их недостающим парком тракторов, автомашин и другими средствами из народного хозяйства, потребуется провести частичную мобилизацию, которую в приграничном военном округе почти невозможно скрыть от гитлеровской разведки. Вряд ли руководство сможет пойти на такие меры.

— Правильно и разумно! — горячо поддержал Вашугин. — В таком серьезном деле нужна осторожность и осторожность!

— Ну ладно, нельзя так нельзя, — не успокаивался Пуркаев, — но давайте хотя бы вернем артиллерийские полки и саперные батальоны с окружных полигонов в дивизии.

С этим согласились все…

Иными словами. То, что относится к компетенции правительства, трогать нельзя. Это командование округа понимает хорошо. И не трогает.

То, что относится к компетенции командования округа («хотя бы»), трогать можно. И командование трогает.

Интересно, не правда ли?

В Киевском военном округе, оказывается, артиллерия безо всяких инициатив сообразительных полковников оказалась на положенном ей месте — в распоряжении командования стрелковых дивизий.

Да и в Одесском, оказывается, достаточно было распоряжения командира корпуса прервать учения артиллеристов. Иными словами, если комкор смог пушки откуда-то отозвать, значит, он же и приказал их туда направить. Потому что в армии приказ командира отменить может только сам этот командир. Или его вышестоящий начальник.

А вышестоящим начальником у командира 14-го корпуса был в тот момент командующий Одесским военным округом генерал-полковник Черевиченко.

Так что, либо тот, либо другой, но совершенно свободно мог учения артиллеристов отменить. Своей властью.

А как это может быть? В двух округах (Киевском и Одесском) — одни порядки, а в других округах — другие…

Только недоумение это можно сразу развеять, если допустить, что график и сроки повседневной боевой учебы в войсках контролировались командованием военных округов.

А не Сталиным.

И ещё.

В ночь на 22 июня в приграничные округа была направлена знаменитая Директива N 1.

Ее содержание много и безосновательно критиковали. Я не буду на ней сейчас подробно останавливаться. Замечу лишь, что в ней предписывалось:

…а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно…

Принято считать, что отдана она была слишком поздно, так что войска просто не успели ее выполнить.

А так ли это на самом деле?

Почему же в Одесском округе успели, а в других округах не успели?

* * *

Вернёмся к авиации.

Давайте остановимся. Конечно, три (или 12) потерянных 22 июня на земле самолета во всем Одесском округе резко контрастируют с сотнями и сотнями сгоревших на аэродромах самолетах в других округах.

Но может быть, немцы вовсе и не бомбили аэродромы Одесского округа? Или в округе не было самолетов?

Нет, самолеты там были. Конечно, их было значительно меньше, чем в Западном округе. Насколько?

Это известно. Вот численность авиации западных приграничных военных округов (без Ленинградского) на 22 июня 1941 года.

Прибалтийский — 1211 самолетов.

Западный — 1789 самолетов.

Киевский — 1913 самолетов.

Одесский — 950 самолетов.[9]

Как видим, количество самолетов в Одесском округе меньше. Но не в сотни раз, как можно было бы подумать, исходя из численности потерь.

И налетам аэродромы Одесского округа утром 22 июня подверглись, пусть и в меньшем количестве, чем это было севернее.

Такие сведения также имеются. Смотрим в той же самой книге Г.Ф.Корнюхина.

22 июня 1941 года были подвергнуты атаке:

11 аэродромов ПрибОВО,

26 аэродромов ЗапОВО,

23 аэродрома КОВО,

6 аэродромов Одесского военного округа.

Да, это значительно меньше, чем, скажем в Западном округе. Однако, опять же, не в сотни раз. В четыре с лишним раза.

Разделите 528 (число уничтоженных 22 июня на аэродромах Белоруссии советских самолетов) на 4 или 5, и вы получите примерную численность возможных потерь авиации Одесского округа, если бы внезапность немецкого нападения была всеобщей.

Или умножьте 12 (потери авиации ОдВО на земле) на 4 или 5. И получите цифру потерь, какие понес бы Западный Особый военный округ на своих аэродромах, если бы там были приняты те же меры, что и в Одесском.

И дивизии, поднятые по тревоге за два часа до начала войны, плохо сообразуются с картиной избиения немецкой артиллерией советских войск в Бресте.

Существовало, правда, да и по сей день бытует мнение, что командование Одесского военного округа подняло своевременно свои войска на свой страх и риск. И, конечно, вопреки указаниям Сталина.

Вот и маршал Крылов пишет о предусмотрительности командования округа.

И заслуга в этом приписана генерал-майору Захарову.

Кстати, честь ему и хвала. Он проявил исполнительность и настойчивость, выполняя, как мы увидим ниже, приказ командования.

Только о приказе этом маршал Крылов не упомянул ни слова.

Но что можно было написать в то время?

Писалось в шестидесятые, издавалось в семидесятые…

А тот, кто писал тогда иначе, издавался через двадцать лет…

Тем не менее, автор все же по-своему честен перед читателями. Написано так прозрачно, что всякий, даже не очень искушенный человек всё прочтет между строк.

Не было у начальника штаба округа таких прав, чтобы по своему разумению выдвигать целые дивизии к границе.

И не было у него, конечно, прав самоуправно переносить управление войсками округа на полевой КП. Тем более, заранее оборудовать этот самый полевой КП без согласия Москвы.

А у кого эти права были?

Кстати, обратим внимание на то обстоятельство, что поднял по тревоге войска округа не командующий, а начальник штаба.

Между тем, любой генерал, подчинённый напрямую командованию округа, в такой сложной обстановке и по такому ответственному вопросу вполне мог начальнику штаба и не подчиниться. Потому что подчинён он командующему войсками округа. И должен исполнять его приказы. Либо исполнять указания Военного Совета округа. Главой которого является всё тот же командующий.

И уж, во всяком случае, если кому и должен здесь подчиняться командир корпуса в отсутствие командующего войсками округа, то это заместителю командующего, генерал-лейтенанту Н.Е.Чибисову. Чья должность для того и была предусмотрена, чтобы было кому временно заместить отсутствующего командующего.

Значит, беспрекословное подчинение высших командиров округа начальнику его штаба должно было быть вызвано тем, что полномочия на столь ответственные действия этот самый начальник штаба получил от того же командующего. И об этом Военному Совету округа доподлинно известно.

Между тем.

А мог ли в такой обстановке командующий округом дать на свой страх и риск такое указание? Или же поручить начальнику штаба действовать от своего имени? Наверное, мог бы. Если бы не одна деталь. Если бы он полностью владел обстановкой. Или, что ещё важнее, был уверен в том, что владеет этой самой обстановкой.

Но может ли быть уверен любой командир, находящийся в отрыве от подчинённой ему управленческой структуры, что владеет обстановкой полностью?

Ведь генерал-полковник Черевиченко этой ночью находился в Крыму, за многие километры от своего аппарата управления.

Поэтому, дать указание на подъём войск по тревоге на основании чьего-то мнения, рассказанного ему по телефону… Игнорируя при этом прямые указания Наркома обороны…

Несерьёзно это.

Но вот дать такой приказ, имея на то прямые указания Москвы, он не только мог, но и был обязан. И точно также были обязаны выполнить этот приказ командиры корпусов, не вникая в раздумья о пределах полномочий начальника штаба округа.

* * *

Маршал Жуков в своих воспоминаниях рассказывал, что передача директивы в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года.

Однако маршал Захаров говорил (об этом я писал в очерке «Ложь, о которой…») о том, что директиву он начал принимать во втором часу ночи.

И все равно успел привести войска округа в боевую готовность.

Знаете, почему?

Потому что не посчитал угрозу маловероятной.

А в других округах не успели.

Почему?

Много говорилось и писалось потом о диверсантах, нарушивших связь.

Я тоже долго этому верил.

Однако и тогда оставались вопросы.

Известно, что местами связь действительно была нарушена немецкими диверсантами. Это для обвинителей Сталина как-то оправдывает командование приграничных округов. Что, мол, они могли сделать? Связь-то порезали немецкие диверсанты.

И виноват в этом Сталин.

Отвлекаясь на минуту.

Хотя тема и трагичная, мне, слыша это, к сожалению, не удается сдержать неприличный (согласен) смешок.

Ведь до чего же неискоренима русская натура.

Уж очень по тональности это объяснение похоже на дежурно-привычное объяснение наших современных коммунальщиков.

Кто бы мог подумать? Зимой, в середине января — и вдруг выпал снег.

И квадратные глаза при этом.

Дело в том, что в бою любая армия в первую очередь стремится нанести удар по командным пунктам и линиям связи противника. Это — общеизвестно. Это — аксиома военной теории.

За прокладку, маскировку, защиту, исправную работу линий военной связи отвечает штаб соответственного военного командования.

Причем, по военным уставам, ответственность за бесперебойную связь несет командование вышестоящее.

Поясню.

Если нарушена связь между дивизией и полком, исправить ее обязаны дивизионные связисты. Связь между дивизией (корпусом) и армией обеспечивает штаб армии.

За связь между командованием фронта (округа) и армиями отвечает штаб фронта (округа).

Если эта связь нарушена полностью — отвечает за это, в конечном итоге, начальник штаба (ну и, естественно, начальник связи) округа.

Значит, линии связи были демаскированы. Значит, не озаботились вовремя заменой долго использовавшихся (и, значит, подверженных опасности расшифровки) линий. Значит, не были предусмотрены дублирующие линии связи. Значит, не были предусмотрена подстраховка проводной связи другими ее видами (радио, авиация).

Знаете, почему это, в конечном итоге, произошло?

Из-за настроений мирного времени. То есть неверия в нападение немцев.

Если бы действительно верили в это, относились бы к возможной угрозе линиям военной связи иначе.

Только не Сталин в данном случае не верил в эту угрозу. Исправность военной связи — это, конечно, не его уровень компетенции.

Это было полностью в компетенции военного командования.

Получается, не верило в нападение немцев именно военное командование. В данном случае, командование военных округов.

Потому что к вопросам военной связи именно военное командование относились категориями мирного времени. Сейчас (в условиях мирного времени) связь работает, значит все в порядке. Значит, этого достаточно для нормальной службы.

Это говорит о том, что именно ВОЕННОЕ командование относилось к военной угрозе, не принимая ее всерьез.

Не Сталин, в данном случае.

Не верите?

Вот вам пример.

Открываем снова сборник приказов НКО СССР за 1937–1941 годы.[10] Приказ Наркома обороны СССР номер 0035 от 10 июня 1941 года «О факте беспрепятственного пропуска через границу самолёта Ю-52 15 мая 1941 г.»

Читаем.

15 мая 1941 г. германский внерейсовый самолет Ю-52 совершенно беспрепятственно был пропущен через государственную границу и совершил перелет по советской территории через Белосток, Минск, Смоленск в Москву. Никаких мер к прекращению его полета со стороны органов ПВО принято не было.

Посты ВНОС 4-й отд. бригады ПВО Западного особого военного округа, вследствие плохой организации службы ВНОС, обнаружили нарушивший границу самолет лишь тогда, когда он углубился на советскую территорию на 29 км, но, не зная силуэтов германских самолетов, приняли его за рейсовый самолет ДС-3 и никого о появлении внерейсового Ю-52 не оповестили.

Белостокский аэропорт, имея телеграмму о вылете самолета Ю-52, также не поставил в известность командиров 4-й бригады ПВО и 9-й смешанной авиадивизии, так как связь с ними с 9 мая была порвана военнослужащими. Командование 9-й смешанной авиадивизии никаких мер к немедленному вос?становлению связи не приняло, а вместо этого сутяжничало с Белостокским аэропортом о том, кому надлежит восстановить нарушенную связь…

Те, кому интересна эта громкая история с гулящим «Юнкерсом», может прочесть приказ полностью по указанному адресу. А мы остановимся.

И вдумаемся.

За пять недель до войны, 15 мая произошло громкое событие, имевшее далеко идущие последствия. Этот злосчастный «Юнкерс» аукнулся вскоре командирам самого высокого ранга.

А ещё за неделю до этого события произошло другое событие, рядовое и незаметное, ставшее известным только потому, что попало в поле зрения высокого начальства по этому самому скандальному поводу. Не полетел бы «Юнкерс», событие это так и осталось бы всё тем же самым — рядовым и незаметным.

Военнослужащие случайно порвали линию связи, соединявшую военное командование и Белостокский аэропорт. Ясно, что, поскольку связь между этими двумя абонентами была предусмотрена, значит, была она необходима. И думаю, что в первую очередь необходима она была военным. У нас ведь всё в стране делалось в интересах Красной армии, не так ли?

Как думаете, какой неимоверно трудный фронт работ надо было освоить, чтобы ликвидировать повреждение? Сколько сотен метров или даже километров провода проложить? Сколько десятков столбов вкопать?

Не думаете, что много?

Вот и я не думаю.

Что это может означать, «связь была порвана военнослужащими»?

Они что, специально лазили на столбы, чтобы для развлечения рвать провода? Вряд ли.

Скорее всего, произошёл случай совсем обычный и хорошо знакомый большинству читателей. Водитель военной автомашины по какой-то причине не справился с управлением, и машина эта снесла деревянный столб с проводами линии связи.

Дело, повторю, житейское.

Неделю. Точнее, ШЕСТЬ ДНЕЙ военное командование не хотело ПРИСТУПАТЬ к ремонту линии связи, самозабвенно переругиваясь с руководством аэропорта о том, кто из них должен эту самую связь чинить.

До начала войны оставалось немногим более месяца.

Речь, обратите внимание, идёт в данном случае не о рядовых связистах, которым неохота засучивать рукава. Речь идёт о командовании авиационной дивизии — о её командире, начальнике штаба и начальнике связи.

И что, вот на фоне всего этого, кто-то будет продолжать утверждать, что эти люди были в эти самые дни уверены в завтрашнем германском вторжении? Именно они делали всё возможное, чтобы встретить ожидаемое ими нападение во всеоружии?

И мешал им достичь этого самого всеоружия Сталин?

Ну да, конечно. Именно Сталин держал за руки военное командование всех уровней.

Но вернёмся к немецким диверсантам, кромсающим линии связи.

Только, что на фоне этого случая можно говорить о диверсантах?

Это, повторю ещё раз, всего лишь мелкий эпизод, случайно всплывший на поверхность. Попавший на глаза в результате громкого скандала.

Кто-нибудь рискнёт утверждать, что случай этот нетипичный и из ряда вон выходящий?

Впрочем, убедили. Виноваты во всём диверсанты.

Но ведь и там, где связь была нарушена, можно же было попробовать довести приказ до подразделений иными способами.

Все же было в округе некоторое количество радиостанций.

Или хотя бы с помощью связных самолетов. Были же авиационные подразделения (связные эскадрильи У-2), предназначенные специально для этого. Для обслуживания командования округом.

Однако сделано этого не было.

Почему?

Кстати, радиостанции были. Я уже писал об этом ранее. Но вот воспользоваться ими не сумели.

Не было навыка использования радиосвязи?

Конечно, не было.

Потому что навык сам собой не возникает.

Читаем воспоминания адмирала Кузнецова.

Вот это, например.

…В 02 часа 40 минут все корабли и части флота уже были фактически в полной боевой готовности. Никто не оказался застигнутым врасплох.

Позади были недели и месяцы напряженной, кропотливой, иногда надоедливой работы, тренировок, подсчетов и проверок. Позади были бессонные ночи, неприятные разговоры, быть может, взыскания, наложенные за медлительность, когда людей поднимали по тревоге. Многое было позади, но все труды, потраченные время и нервы — все было оправдано сторицей в минуты, когда флоты уверенно, слаженно и без проволочек изготовились к встрече врага…

Почитайте, как долго и кропотливо отрабатывалась на флотах система приведения в боевую готовность. Как они поначалу мучились с этим. Как у них поначалу толком ничего не получалось.

Потому что, естественно, не было навыка.

И что же? Повторяли отработку этой операции снова, и снова, и снова.

Пока, наконец, после долгих и упорных тренировок, не отработали до автоматизма.

* * *

Кстати, вот вам ещё один повод для размышлений.

Было в советские времена модным у историков, говоря о начале войны, козырять готовностью флота. При этом обычно либо намекалось, либо говорилось прямо и недвусмысленно о том, что флот был приведён так удачно в боевую готовность тоже ВОПРЕКИ указаниям Сталина.

Игнорировалось обычно то обстоятельство, что сигнал к готовности номер один был дан на флоты Кузнецовым только после того, как он в 23 часа 21 июня получил от Тимошенко одобренную Сталиным директиву.

Или поступали историки хитрее (как им казалось). Не отрицая последнего факта, заявляли (без каких-либо доказательств, естественно), что приведение флотов в готовность номер два, иначе говоря, повышенную готовность, 19 июня 1941 года было осуществлено тайком от Сталина. А именно повышенная боевая готовность и позволила в ночь на 22 июня перейти быстро и без задержек на готовность полную.

Вроде бы, два дня, с 19 и по 22, это не очень большой срок. И Сталин поэтому тогда ничего не узнал.

Но вот, открываем воспоминания адмирала Н.Г.Кузнецова. Главного свидетеля по этому вопросу.

…Было точно определено, что следует понимать под готовностью N 3, под готовностью N 2, под готовностью N 1.

Номером три обозначалась обычная готовность кораблей и частей, находящихся в строю. В этом случае они занимаются повседневной боевой подготовкой, живут обычной жизнью, но сохраняют запасы топлива, держат в исправности и определенной готовности оружие и механизмы.

Готовность N 2 более высокая. Корабли принимают все необходимые запасы, приводят в порядок материальную часть, устанавливается определенное дежурство. Увольнения на берег сокращаются до минимума. Личный состав остается на кораблях. В таком состоянии корабли могут жить долго, хотя такая жизнь требует известного напряжения.

Самая высокая готовность — N 1. Она объявляется, когда обстановка опасная. Тут уже все оружие и все механизмы должны быть способны вступить в действие немедленно, весь личный состав обязан находиться на своих местах. Получив условный сигнал, каждый корабль и каждая часть действует в соответствии с имеющимися у них инструкциями.

Поначалу не все получалось гладко. Первые проверки и учения на кораблях вскрыли массу недостатков. Не меньше года понадобилось (выделено мной — В.Ч.), чтобы флоты научились быстро и точно переходить на повышенную готовность. Не буду перечислять все, что пришлось проделать в штабах, на кораблях и в частях. Большая это была работа, шла упорная борьба за время — не только за часы, но и за минуты, даже секунды с момента подачи сигнала до получения доклада о готовности флота. Такая борьба за время в военном деле чрезвычайно важна…

И есть ещё в воспоминаниях адмирала Кузнецова многозначительные слова.

…За последний предвоенный год мы не раз в учебных целях переводили отдельные соединения или целые флоты на повышенную готовность. Теперь повышение готовности носило иной характер — оно было вызвано фактической обстановкой, и люди на флотах это поняли…

По-моему, сказано предельно ясно.

Раньше у этого мероприятия был один характер. Теперь оно носило иной характер. Но каким бы ни был этот самый характер, меры-то принимались технически ОДНИ И ТЕ ЖЕ.

Иными словами, усиление боеготовности объявлялось в течение года неоднократно.

Ладно, попробуем поверить уверениям в том, что 19 июня это было сделано тайком от Сталина и тот ничего не заметил. Хотя и непонятно, куда смотрел НКГБ вместе с флотскими военно-политическими органами.

Но, допустим.

А как же тогда быть с другими такими же случаями, происходившими ранее? Что, и то, что этот самый перевод на повышенную боевую готовность периодически проводился в течение целого года, этого ни Сталин, ни соответствующие организации не заметили тоже?

Впрочем, хватит вопросов.

Ясно же как дважды два, что флотское командование имело полномочия своей властью объявлять по своему усмотрению повышенную боевую готовность, кроме полной. Той самой, которую Кузнецов именует «номер один». Только её можно было объявить после указания высшего руководства.

Что и было сделано в действительности военно-морским командованием. Об этом Кузнецов сказал сам, прямым текстом, исключающим иные толкования. О том, что приказ о приведении флотов в готовность номер один был отдан только после ознакомления его с директивой из рук маршала Тимошенко.

ПОСЛЕ одобрения этой директивы Сталиным.

И, кстати, полномочия эти, на приведение флотов в течение года в готовность повышенную. Кто мог эти самые полномочия предоставить адмиралу Кузнецову?

Кто вообще предоставляет какие-либо полномочия наркому или министру?

* * *

А вот к радиостанциям в армии мы видим совершенно иное отношение. Что и сказалось в тот момент, когда они были больше всего нужны. 22 июня 1941 года.

Почему?

Ответ простой.

Потому что до войны считалось достаточно того, что радиостанции имеются в наличии. А отрабатывать их применение не догадались. Или поленились?

Да ни то, и ни другое.

Если бы всерьез опасались немецкого нападения, отрабатывали бы до посинения. Как на флоте.

Потому что — а вдруг немцы нападут, и, в первую очередь, согласно военной теории, постараются нарушить связь? А у нас только проводная…

Значит, не опасались нападения. Всерьёз, во всяком случае.

Выходит, просто не верили в возможность завтрашней войны. Вот говорили об этом много.

И перед войной говорили со всех трибун — «если завтра война». И после, когда лепетали о внезапности и о том, что сами-де они были готовы, только им всё время кто-то мешал.

А на деле полагали, что будет это нападение обязательно, но когда-нибудь потом. Не сейчас. Не завтра, во всяком случае.

По-житейски простое и, увы, единственное объяснение.

Еще раз.

Не Сталин не верил. Потому что именно Сталин приказал дать Красной Армии десятки тысяч радиостанций. И они были ей даны.

Не верили военные самых разных уровней.

Потому что, то, что им дали, они запихнули куда подальше. В самый дальний угол своего хозяйства.

И никакой Сталин не запрещал, конечно, военным отрабатывать применение радиосвязи. Тем более, на принятых на вооружение радиостанциях. Что, вообще-то говоря, является их прямой обязанностью. Получили на вооружение технику — осваивайте.

* * *

Все это, повторю, впечатления и мысли прошлого.

А сравнительно недавно прочел отрывки из протокола допроса генерала Павлова.

…Из протокола допроса Павлова Д.Г. от 7 июля 1941 г.

Генерал Павлов:

…Явившиеся ко мне в штаб округа командующий ВВС округа Копец и его заместитель Таюрский доложили мне, что авиация приведена в боевую готовность полностью и рассредоточена на аэродромах в соответствии с приказом НКО.

Этот разговор с командующими армий происходил примерно около двух часов ночи (22 июня — В.Ч.)…

…Вопрос: Почему же все-таки немцам удалось прорвать фронт и углубиться на нашу территорию?

Ответ:…Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Всего за этот день выбито до 300 самолетов всех систем, в том числе и учебных. Все это случилось потому, что было темно и наша авиация не смогла подняться в воздух. Я лично не мог физически проверить, как была рассредоточена на аэродроме авиация, в то время как командующий ВВС Колец и его заместитель Таюрский, зам. по политчасти Листров и начальник штаба ВВС Тараненко доложили мне, что приказ наркома обороны о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен…[11]

Заметьте.

Генерал Павлов ничего не сказал здесь о том, что связь была нарушена (вообще-то, единственное упоминание им обрыва связи 22 июня относится к моменту уже после начала немецкого артиллерийского обстрела).

Он просто сказал, что его обманул генерал Копец и его подчиненные.

Только не очень в это верится.

Объясню, почему.

Москва далеко. Там, действительно, может ещё и не узнают. А непосредственный начальник — вот он, рядом.

Как командующий ВВС мог сказать такое командующему округом, если ни один самолет не покинул базовые аэродромы? Ни один.

Это же около двух тысяч самолетов.

Прямой обман своего командира является преступлением даже в мирное время.

Обман, в данном случае, совершается в деле государственной важности.

Я понимаю, что соврать кто-то может когда угодно и как угодно. Но только в уверенности, что не докопаются.

А это? Обман глупый, неизбежно и легко раскрываемый.

Предположим, не напали бы немцы 22 июня. Так всё равно Павлов узнал бы о невыполнении лётчиками своего приказа. Почти две тысячи самолётов никуда не перелетели — такое не скроешь. Так или иначе всё равно всплывёт. А за это — трибунал, напали там немцы или нет.

Так зачем был нужен такой глупый обман генералу Копцу?

Думаю, на самом деле все обстояло иначе. Видимо, Копец, опасаясь потерять ночью при перелете большое количество самолетов, попросил у Павлова отсрочить приказ до светлого времени. Отложить. Всего на несколько часов.

И Павлов тогда согласился.

Почему же Копец и Павлов не выполнили прямой и недвусмысленный приказ Москвы о перебазировании авиации?

Конечно, это не было злым умыслом.

А было примерно вот что.

У Москвы там вечно свои причуды, с жиру бесятся. Ладно, скажем им, что сделали. А сами сделаем (конечно же, сделаем). Но с утречка, когда рассветёт. И самолёты не побьются. И окажутся они там, куда их приказала переместить Москва. Чуть раньше, чуть позже — какая разница?

Это было проявлением настроений мирного времени.

Это было проявлением неверия в немецкое нападение.

Вам кажется такое предположение слишком вольным? Неправильным?

Пожалуйста. Тогда прошу вас ответить самим на всё на тот же самый вопрос.

Почему в Одесском округе успели, а в других округах не успели?

Или такой пример.

Маршал Василевский в своих воспоминаниях писал о том, что Генштаб еще 19 июня отдал приказ приграничным военным округам «маскировать аэродромы, воинские части, парки, склады и базы и рассредоточить самолеты на аэродромах».

Ну, меры по маскировке в полном объеме — песня сравнительно долгая. Здесь выполнить что-то за два оставшихся дня было нереально. А вот рассредоточить-то самолеты — можно было?

Тем более, что требование это в приказе (номер 0042 от 19 июня 1941 года) было сформулировано предельно жёстко:

…3. Категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов; рассредоточенным и замаскированным расположением самолетов обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха…

Там даже, в этом пункте, и срок исполнения указан не был. Категорически воспретить… Иначе говоря, исполнение вне всякой очереди.

Да, какие-то меры принимались. Имеются воспоминания о том, что генерал Птухин накануне войны облетал свои аэродромы, проверял выполнение этого приказа.

Но что это за рассредоточение, показало в действительности утро 22 июня.

Очень похоже, что выполнялось оно под влиянием настроений мирного времени, а именно — условно. Как на учениях.

И не спеша.

Это было проявлением настроений мирного времени.

Это было проявлением неверия в немецкое нападение.

Сталин должен был проверять выполнение приказов своими генералами?

Или Тимошенко с Жуковым?

Я, в связи с этим, не могу не коснуться весьма выразительного эпизода, воспроизведённого в мемуарах Главного маршала авиации Голованова.

…В тот день я в двенадцать часов явился к командующему округом.

В кабинете за письменным столом сидел довольно массивного телосложения человек с бритой головой, со знаками различия генерала армии.

Павлов поздоровался со мной, спросил, почему так долго не приезжал в Минск, поинтересовался, что мне нужно, и сказал, что давно уже дал распоряжение, чтобы нас всем обеспечивали, так как об этом его просил Сталин. Только я начал отвечать на его вопросы, как он, перебив меня, внес предложение подчинить полк непосредственно ему. Я доложил, что таких вопросов не решаю.

— А мы сейчас позвоним товарищу Сталину. — Он снял трубку и заказал Москву.

Через несколько минут он уже разговаривал со Сталиным. Не успел он сказать, что звонит по поводу подчинения Голованова, который сейчас находится у него, как по его ответам я понял, что Сталин задает встречные вопросы.

— Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией. Хорошо, товарищ Сталин… А как насчет Голованова? Ясно.

Он положил трубку.

— Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе.

Я выжидательно молчал.

— Не хочет хозяин подчинить вас мне. Своих, говорит, дел у вас много. А зря.

На этом мы и расстались. Кто из нас мог тогда подумать, что не пройдет и двух недель, как Гитлер обрушит свои главные силы как раз на тот участок, где во главе руководства войсками стоит Павлов?..

* * *

А вот как поступили в округе, где не стали рассуждать о возможности нападения. Там просто и без затей выполнили приказ вышестоящего командования.

Об этом говорит в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза М.В. Захаров. Тот самый начальник штаба округа, о котором писал в своих мемуарах маршал Крылов. Тот самый, о котором шла уже речь в очерке «Ложь, о которой не узнал Сталин».

…Нарастание напряженности в полосе ОдВО вызвало необходимость принятия командованием и штабом округа мер по повышению бдительности, усилению охраны границы, усилению разведки. Организовывались проверки боевой готовности войск. В авиационных частях и соединениях округа проводились боевые тревоги, в ходе которых летный состав тренировался в перебазировании самолетов с постоянных аэродромов на оперативные. Личный состав авиационных частей и соединений в этих случаях поднимался по тревоге с наступлением темноты. В течение ночи проверялась готовность материальной части. Взлет самолетов намечался с таким расчетом, чтобы летчики могли успеть совершить перелет в темное время и с наступлением рассвета сесть на оперативные аэродромы, где создавались запасы горючего и боеприпасов…

Давайте остановимся.

«Усиление охраны границы», надо полагать, это заслуга вовсе не командования военного округа, а пограничного командования. Пограничное же командование подчинялось Наркомату Внутренних Дел СССР.

Иными словами, другому ведомству.

«Усиление разведки». В данном случае речь идёт о разведке округа. Иными словами, подразделении военной разведки РККА.

А вот здесь самое время вспомнить Директиву от 9 июня 1941 года, подписанную Кобуловым, которую я воспроизвёл в своём очерке о Рихарде Зорге. Ту самую директиву, где усиление разведки против Германии обозначалось накануне войны как «главная задача всех разведывательных органов Советского Союза».

Тоже, кстати, документ, подготовленный в Москве. В Наркомате Государственной Безопасности СССР.

Смотрите, что получается.

Ещё раз вспомним о том, что боевая готовность Одесского военного округа преподносится, как местная инициатива. Предпринятая втайне от Сталина.

«Усиление охраны границы» со стороны командования округом (слова Захарова). Фактически же этим занимается НКВД (погранвойска).

«Усиление разведки» со стороны командования округом (слова Захарова). Одновременно этим же занят НКГБ (директива Кобулова).

Как так?

И всё это, вместе взятое, делалось тайком от Сталина?

Берия и Меркулов — благородные борцы со сталинизмом…

М-да.

Кстати, здесь, по-моему, самое время упомянуть вот о чём.

Захаров нигде ни одним словом не написал в своих воспоминаниях о том, что всё, что предпринималось в округе, делалось «тайком» от Сталина.

Это утверждалось другими людьми. В то самое время, когда мемуары самого Захарова «почему-то» лежали под спудом в течение двадцати лет.

Очень удобно для утверждающих.

Далее.

Военно-воздушные силы округа занимаются рутинной, в общем-то, боевой подготовкой. Однако направленность этой подготовки, как выяснилось немного позднее, была весьма и весьма своевременной.

«Проводятся НОЧНЫЕ тренировки по перебазированию самолетов с постоянных аэродромов на оперативные».

Понятно, что именно эти меры и помогли без потерь переместить всю авиацию округа в ночь на 22 июня.

И здесь мы еще раз встречаемся с необходимостью читать между строк.

Кто именно приказал проводить боевую подготовку именно в этом направлении?

Не будем забывать о том, что речь здесь идёт не о двух часах или даже не о двух днях.

Командование округа по своей собственной инициативе?

Тогда нам придется забыть о тщательно оберегаемом до сих пор тезисе, что Сталин запугал военное командование, и оно не смело предпринимать никаких мер, направленных на отражение агрессии. Как видим, принимало. И очень активно.

С другой стороны, такая подготовка в масштабах целого военного округа, не могла быть тайной для руководства страны. Хотя бы по линии НКГБ. Или Главного политического управления РККА.

И, если она противоречила мнению Сталина, что Германия не нападет на СССР, такая инициатива окружного командования должна была быть расценена им как провокация. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Командование округа этого не понимало?

Понимало, но шло на смертельный риск?

И никто ничего не заметил?

Ещё одно удобное объяснение.

Изящно получается у обличителей Сталина. Весь советский военно-морской флот целый год занимается тем-то. Одновременно с ним, несколько меньше по времени, но тоже не два дня, Одесский военный округ занимается тем-то.

А Сталин, по их уверениям, ничего этого не видит. Потому что доложить ему об этом некому. Видимо, так.

Заметим ещё, что ни генерал Черевиченко, ни адмирал Кузнецов товарищами и единомышленниками не были. Один — старый конармеец, будёновец. Другой — совсем ещё молодой командир новой формации. Более того, служили они в разных наркоматах.

А занимались, между тем, одновременно одним и тем же.

Длительной и планомерной подготовкой к отражению германской агрессии.

И еще. Боевая подготовка в армии ведется по плану. Эти планы утверждаются всегда вышестоящим командованием. Если приведенные выше мероприятия не входили в планы боевой подготовки Одесского военного округа, тогда они должны были проводиться в ущерб подготовке, утвержденной Наркомом обороны.

Тем более, частые ночные тренировки, выматывающие, конечно, личный состав. Которому днём, между прочим, летать…

Так что, если эти тренировки не были учтены в планах, утверждённых Москвой, должно это было серьёзно мешать их выполнению.

Не забудем при этом, что срыв боевой подготовки армии, тем более в такое время, является деянием весьма опасным для виновных.

Пора делать выводы, по-моему.

Думаю, ясно любому непредвзятому человеку, что меры по подготовке авиации округа к передислокации на запасные аэродромы должны были быть санкционированы верховным командованием РККА.

Но, если это так, тогда такие же точно меры должны были проводиться и в других военных округах.

Не только Одесском.

Однако, то, какова была направленность этой подготовки в других округах, мы просто не знаем. Надо полагать, это до сих пор является государственной тайной.

Так что, нет ничего удивительного в том, что мемуары маршала Захарова были опубликованы через двадцать лет после их написания.

Чтобы не разгласить ненароком самую большую государственную тайну Советского Союза.

* * *

Несколько слов об этой самой тайне. Какое-то время назад наблюдал я с интересом за сетевыми дебатами по поводу книжек Резуна. И вот какой мне там запомнился эпизод. Один из моих оппонентов, человек умный и старающийся мыслить беспристрастно (такие, как это ни удивительно, среди резуноидов иногда встречаются), выдвинул такой вот последний довод. Звучащий примерно так.

«Хорошо. Вы (имелась в виду группа критиков Резуна) поймали Суворова на том-то и том-то. Но неужели вы не видите самого главного его доказательства? Ведь вся Красная армия придвигалась к западным границам. Не несколько армий, а почти вся РККА. Что-то оставляли на Дальнем Востоке. Что-то оставляли в Средней Азии и Закавказье. Но ВСЕ войска внутренних военных округов двинулись на запад».

Отвечаю. Да, движение было. Но причины такого движения могут быть не одна, а две. Причиной может быть не только стремление напасть, но и стремление отразить нападение.

И тогда он приводит самый последний довод.

«Но, если перемещали на запад в таком количестве войска только для обороны, почему же тогда масштабы этого перемещения войск были такой большой тайной не только в то время, что вполне понятно, но и целые десятилетия после окончания войны?

Если это было подготовкой к отражению немцев, почему тогда это так тщательно скрывалось целые десятки лет? Почему только Суворов громко и во всеуслышание обратил на это внимание?

Вот и получается, что, если это было засекречено так долго, значит, речь может идти только о подготовке к нападению».

Такой вот разговор.

И невдомёк было всю прожитую жизнь этому умному (повторю опять) человеку, что была в советской военной истории тайна, не в пример более строго охраняемая, нежели передвижение войск. Ведь это передвижение, при известной усидчивости, вполне можно выловить даже из мемуарной литературы. Что, кстати, Резун и сделал.

Настоящая тайна была в другом.

Самой охраняемой в СССР тайной было то, что Сталин знал о возможном германском нападении. Знал о концентрации немецких войск на границе. И сведениям советской разведки об этом вполне доверял. Так что выдвижение РККА на запад было вызвано именно угрозой германского нападения.

Единственно, не знал он того, что точная дата нападения всё-таки определена Гитлером, и потому не мог до конца понять, до какой степени авантюризма может он дойти.

Но, не зная и не понимая всего этого, он, тем не менее, выдвигая на запад Красную армию, принял адекватные меры к противодействию возможной угрозе. Иными словами, поступил как политик разумный и ответственный.

Что и явилось после его смерти самой большой государственной тайной Советского Союза.

Конечно, можно возразить (и мне возражали по этому поводу в комментариях к одной из прошлых статей, за что отдельное спасибо уважаемой belke), что в послехрущёвское время отношение к Сталину, с ведома, конечно, руководства, сильно изменилось. Стало более терпимым к его личности. Появились озеровское «Освобождение» и последующие фильмы. В мемуарах можно было встретить вовсе не ругательные для Сталина мнения.

Процесс этот был настолько явным, что расценивался тогда многими (впрочем, расценивается и сейчас), как чуть ли не возврат к похвалам Сталину.

Тем не менее, беру на себя смелость утверждать, что было это изменение тональности вызвано не стремлением к справедливости, а иными причинами, сугубо практического свойства.

Да, действительно, после свержения Хрущёва прекратились самые уж крикливые ругательства в адрес Сталина. И тон в мемуарах, написанных после 1964 года сразу же поменялся.

Только надо понимать, почему произошло на рубеже 60-х и 70-х годов изменение этой самой тональности. И почему не противодействовала этому цензура.

Первое — это, конечно, в пику свергнутому Хрущёву. Новое руководство страны хотело показать, что был он дураком во всём, за что бы ни брался (тема Сталина в том числе).

Второе — я не устаю говорить о том, что сидели в ЦК умные люди. И понимали, что подавляющее число населения не принимает и никогда не примет того, что Верховный Главнокомандующий армии, победившей Гитлера, был полным идиотом.

Так что, речь шла не о Сталине. Речь шла о том, как выглядит партия в глазах народа.

И третье. «Освобождение» и подобные более поздние фильмы — это особая статья. Это было на самом деле одним из кирпичей в основании монумента Жукову. Естественно, чем умнее выглядел в фильме Сталин, тем более великим выглядел на его фоне полководец Жуков. Поскольку главным героем эпопеи был именно он. А Сталин ему в фильме лишь удачно не мешал выиграть войну.

При этом обратите внимание на то, что, не противодействуя более-менее лояльному изображению Сталина периода войны, продолжала одновременно неотступно педалироваться тема его единоличной ответственности за разгром лета 1941 года. Продолжал неизменно утверждаться неприкосновенный тезис о неверии Сталина в германское нападение.

А ведь ответственность Жукова за лето 1941 года вовсе не является ничтожно малой величиной. Между тем, обвинения в адрес Сталина были построены таким образом, что снимали с Жукова любую ответственность полностью.

Так что, и это обстоятельство тоже работало на построение образа «Маршала Победы».

Одновременно давайте не упускать из виду следующее.

Все эти десятилетия партия и советское государство, поощряя и покровительствуя неисчислимым публикациям о сталинском доверии Гитлеру, о его неверии в возможность нападения немцев, о том, что он ничего не предпринимал для его отражения, лгало ежедневно и ежечасно.

Началось с Хрущёва и закончилось Горбачёвым-Яковлевым. Все эти люди — разве могли они допустить хотя бы малейшую возможность того, что народ узнает когда-нибудь об их многолетней лжи?

Так что, выловил мой оппонент в многолетней секретности военных передвижений Красной армии к западным границам СССР не доказательство агрессивного умысла Сталина, а доказательство совсем по другому вопросу.

И вот, возвращаясь к воспоминаниям маршала Захарова.

Остановлюсь ещё раз на судьбе их опубликования. Добавлю к тому, что писал о ней в предыдущей статье.

Вот, посмотрим. Не публиковали долго мемуары маршала Голованова. Та же самая судьба постигла мемуары конструктора Грабина. Вышли они тоже спустя долгие годы и тоже уже после смерти авторов. Вышли в тот момент, когда власть КПСС дышала уже на ладан, и контролировать всё на свете, как это было раньше, она уже не могла.

Однако, в конце 60-х годов власть эта контролировала идеологию ещё достаточно твёрдо. Поэтому и смогла воспрепятствовать публикации воспоминаний опасных для себя очевидцев.

Причём, обратим внимание на то, что эти очевидцы являлись людьми заслуженными и когда-то достаточно высокопоставленными. И, что самое важное, в силу своего служебного положения, имели доступ к совершенно уникальной информации.

Но в том-то и дело, что были они оба на момент представления рукописей в издательство — один маршалом запаса, другой пенсионером, генерал-полковником в отставке.

То есть, по меркам власть предержащих, никем. Потому и выглядит беспардонное отношение к публикации их мемуаров чем-то не очень удивительным.

Другое дело Маршал Советского Союза М.В. Захаров.

В 1969 году, когда его рукопись ушла в издательство, был он, ни много ни мало, начальником Генерального штаба. Это вам не пенсионер, пусть даже и сановный. Это был в то самое время военный деятель государственного масштаба. Действующий.

Так какова же тогда должна была быть сила сопротивления тому, чтобы обнародовать воспоминания такого свидетеля?

И с каких верхов она должна была исходить?

И, главное, из-за чего?

Ну, понятно.

Голованов и Грабин встречались со Сталиным лично и о встречах своих рассказали, не кривя душой. Что само по себе уже являлось криминалом в глазах соответствующих инстанций.

Но ведь Захаров-то со Сталиным не встречался и ничего подобного, естественно, не писал. О Сталине он написал лишь скупое:

…В настоящее время известно, что эти указания военным советам приграничных округов были переданы по распоряжению Председателя Совета Народных Комиссаров СССР И.В.Сталина. Сделал он это не без основания. Учитывая незавершенность мероприятий по срочному усилению Вооруженных Сил, И.В.Сталин делал все для того, чтобы избежать преждевременного столкновения с немецко-фашистской армией, развернувшейся в полной боевой готовности у границ Советского Союза…

И всё.

Это он таким образом упомянул о принятой им в ночь на 22 июня директиве.

Да ещё рассказал о том, когда именно начал он эту директиву принимать.

Что же было такого опасного в этих словах?

Настолько опасного?

* * *

В своей статье «Ложь, о которой не узнал Сталин» я приводил рассказ маршала Захарова о вечере 21 и ночи с 21 на 22 июня. Поэтому здесь повторяться не буду. Повторю единственно ещё раз о том, что в его изложении приведение войск Одесского военного округа в полную боевую готовность связывается прямо и недвусмысленно с соответствующей командой из Москвы.

Не буду касаться также и мер, предпринятых Захаровым для приведения в боевую готовность армейских соединений. Остановлюсь только на авиации.

…Командующему ВВС округа было предложено к рассвету рассредоточить авиацию по оперативным аэродромам. Последний высказал возражения, мотивируя их тем, что при посадке на оперативные аэродромы будет повреждено много самолетов. Только после отдачи ему письменного приказания командующий ВВС приступил к его исполнению…

…На рассвете командующий ВВС округа генерал-майор авиации Ф.Г.Мичугин доложил, что основная часть, подчиненной ему авиации перебазирована на оперативные аэродромы и выведена из-под ударов авиации противника, которые наносились по стационарным аэродромам в период с 3 часов 30 минут до 4 часов 30 минут 22 июня. На кишиневском аэродроме попали под удар семь самолетов СБ, три Р-зет и два У-2, поскольку командир авиационной бригады А.С.Осипенко не полностью выполнил указание о перебазировании самолетов на оперативный аэродром. Так начались боевые действия на границе с Румынией в незабываемом 1941 году…

Итак, по словам маршала Захарова, на аэродромах округа, точнее, на кишиневском аэродроме, немцы уничтожили (так можно понять слова «попали под удар») 12 самолетов, 5 из которых были, скорее всего, связными или учебными.

На остальных пяти аэродромах потерь не было.

* * *

Что же тогда на самом деле произошло?

Вернёмся немного назад.

При ночном перелёте в темноте могли быть аварии и поломки. Кто будет отвечать?

Начальник ВВС округа.

Но ведь, с другой-то стороны, если немцы ударят, тогда, сколько бы ни было аварий при перебазировании, всё равно их число будет учтено в общем количестве потерь от немецкой авиации. И никто за эти аварии с командования ВВС округа не спросит, поскольку их количество будет всё равно меньшим, чем возможные потери от немецкого удара.

Только ведь бабушка надвое сказала (напомню, что реконструирую соображения того времени, а не мемуарные 60-х годов) — то ли ударят немцы, то ли нет. Тем более, и в директиве сказано: 22 или 23 июня. А приказ — что приказ? Его можно выполнить и чуть позже, когда рассветет. Что у них там, в Москве, засвербило, не могут подождать двух-трёх часов?

Побьются самолеты, а немцы не ударят — кто будет отвечать?

Это — настроения мирного времени.

Конечно, можно мне возразить, что командиры ВВС не зря боялись большого числа аварий. Что буквально накануне войны за аварии пострадал ряд высших чинов ВВС.

Все это так.

Так чего же они, получается, боялись на самом деле?

Немецкого нападения?

Или того, что самолеты побьются, а немцы НЕ НАПАДУТ?

Каково же было в действительности отношение высших командиров РККА накануне войны к возможности немецкого нападения?

Не устану напоминать, и напомню ещё раз.

Самым распространенным мнением на протяжении десятилетий (на сегодняшний день) является следующее.

Военное командование РККА всех уровней было твердо уверено в близости немецкого нападения.

Но не могло убедить в своей уверенности Сталина. Который в это нападение не верил до самых последних минут.

И только позиция Сталина сдерживала военных.

Теперь сравните это утверждение с поведением высшего авиационного командования приграничных округов.

Обратите внимание. И генерал Мичугин выполнил прямой приказ верховного командования только под нажимом генерала Захарова.

Вчитайтесь еще раз:

«… Только после отдачи ему письменного приказания командующий ВВС приступил к его исполнению…»

Эта настойчивость начальника штаба округа спасла тогда на самом деле генералу Мичугину жизнь.

Я не много знаю о его дальнейшей судьбе. Однако, начав заниматься этим вопросом, сразу же заинтересовался сведениями о том, что в августе 1941-го генерал Мичугин был назначен командующим ВВС Западного фронта.

В то время, как командующие ВВС Киевского и Прибалтийского округов генералы Птухин и Ионов были осуждены военным трибуналом и расстреляны. А командующий авиацией Западного округа генерал Копец застрелился.

И здесь мы с вами подошли вплотную к одной загадке.

Назову её так.

«Молчание о генерале Мичугине».

Дело в том, что, занимаясь поисками сведений о нём, я столкнулся в своё время с поразительным фактом. О личности этого генерала до недавнего времени было известно удручающе мало. Нет, то есть, тот факт, что «в ночь на 22 июня по его приказу…» и т. д. цитировался довольно часто. Но только это.

Ни о его дальнейшей судьбе, ни, тем более, о его биографии, не упоминалось нигде.

О временах СССР я вообще не говорю, потому что в то время узнать о нём хоть что-то более-менее подробное было совершенно невозможно.

Между тем, генерал-лейтенант авиации Мичугин известен не только тем, что во время немецкого нападения командовал ВВС приграничного военного округа. Несколько позже генерал Мичугин возглавлял военно-воздушные силы Западного фронта. С августа по конец декабря 1941 года. Иными словами, именно генерал Мичугин командовал советской авиацией в битве за Москву. Во всяком случае, всю её оборонительную часть.

За 1941 год получил два ордена Боевого Красного Знамени. Первый — за оборону Одессы, второй — за оборону Москвы. В том же 1941 году был повышен в воинском звании до генерал-лейтенанта авиации.

В то время не многих генералов баловали такими наградами. Во всяком случае, насколько мне известно, никого больше среди авиационных генералов в 1941 году такими почестями не осыпали.

Потом неясно, что произошло (намёки я по этому поводу слышал, но документальных подтверждений не имеется, потому промолчу), но шёл он только на понижение — командир авиагруппы Ставки, командир авиационной дивизии. С 1944 года оказался в должности начальника отдела боевой подготовки штаба ВВС Дальневосточного фронта. Так, на Дальнем Востоке и пробыл до конца войны. Умер в 1958 году.

А потом — молчание…

На долгие годы.

Те скупые сведения, что я привёл, начали всплывать о нём сравнительно недавно, во всяком случае, уже в постсоветское время.

В советские времена имя это обычно нигде не упоминалось.

Не странно?

Говорят, что Сталин накануне войны противился, Сталин запрещал… И ещё говорят, что были некие полководцы, поступившие наперекор Сталину. И потому их войска смогли встретить врага более организованно.

Но вот же он, именно такой полководец. Никакой не безымянный.

Так давайте восславим его имя.

А что мы, вместо этого, о нём знаем? И почему то, что знаем, стало всплывать на поверхность только после крушения советского государства?

Это, кстати, обращение к тем, кто уверен в том, что Одесский округ был приведён перед германским нападением в полную боевую готовность вопреки Сталину и втайне от него.

Ведь Мичугин в антисталинских понятиях — самый настоящий герой. Вывел авиацию округа вопреки Сталину из-под немецкого первого удара…

Только почему-то вместо трибунала оказался на ответственной должности самого важного участка фронта. Получал боевые ордена. Был повышен в генеральском звании.

Что оказалось, видимо, нежелательным для упоминания в послесталинское время.

Характерно также и то, что никто из уверенных в противосталинской готовности советских войск в Бессарабии не заинтересовался фактом запрета публикации мемуаров полководца, приведшего эти самые войска в боевую готовность «вопреки Сталину». А именно, Маршала Советского Союза М.В.Захарова, книга которого вышла только через двадцать лет после написания.

Между прочим, ещё двадцать лет прошло уже с момента её первого издания в 1989 году. Ведь было же время задуматься.

Время было. Не было желания.

Никого из них никак не потревожило то обстоятельство, что в этой книге ничего не сказано автором о том, что действовал он «вопреки» Сталину. А, наоборот, сказано самим маршалом Захаровым прямым текстом о том, что подъём войск приграничных округов (и Одесского в том числе) состоялся по приказу Сталина.

Всё это никого из них не заинтересовало. И не заставило задуматься.

Почему?

5. Тайна 21 июня 1941 года

Сталина именуют преступником.

Одним из самых кровавых преступлений, вменяемых ему в вину, является неготовность к отражению германского нападения, происшедшего летом 1941 года.

Так и пишут обычно, когда плюсуют ему количества загубленных им жизней — столько-то в 1937 году, столько-то в голодомор, плюс обязательно двадцать шесть миллионов, погибших во время Великой Отечественной войны. Обычное дело по сегодняшним временам. Не Гитлер их убил. Убил их Сталин.

Вот одно из типичных мнений по этому поводу.

«Войну ждали, к войне готовились, как к неизбежности — и оказались не готовы, когда война началась. Это признак гениальности и безошибочности — не суметь распознать явные признаки близкой беды?»

При этом обязательно патетически восклицается вдогонку.

«И это, по-вашему, клевета? Назвать преступную ошибку преступлением — клевета?!»

Это, конечно, не клевета. Это преувеличение.

Но преувеличение злонамеренное и агрессивное, в силу эмоций и заданности, вызванной политическими пристрастиями оратора.

И еще, пожалуй, убеждением, что «в истории орудовала компания двоечников».(с)

Поскольку вопрошающий об этом обычно считает, что сам он в такой ситуации поступил бы безошибочно.

Преступлением, вообще-то, является умышленное преступное деяние.

По уголовному праву, «преступление — это виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное Уголовным Кодексом под угрозой наказания».

Ошибка, не имеющая злого умысла или не явившаяся следствием нарушения нормативно-законодательных норм, не является преступлением.

Это, что касается буквы закона.

Теперь о том, что касается его духа.

В любом бою всегда есть победитель и всегда есть побежденный.

22 июня Гитлер победил Сталина. Сталин проиграл.

Это так.

Однако, давайте задумаемся. А выиграл бы кто-то другой, окажись он на его месте?

В человеческой истории было множество войн. Никто их, по-моему, так до конца и не подсчитал. Ясно только, что человечество занималось убийством себе подобных непрерывно и с всё возрастающей интенсивностью.

И каждая война, каждое сражение имели одну и ту же особенность. Почти всегда одна сторона в них побеждала, а другая терпела поражение.

Но из всех тысяч полководцев всех времён и народов, чьи армии перестали существовать, для одного только Сталина было персонально возглашено, что он является преступником потому, что потерпел поражение.

Между тем, понятно, в общем-то, если смотреть непредвзято, что говорить о поражении, даже такого катастрофического масштаба, как о преступлении, является намеренным преувеличением чисто пропагандистского характера. Заданным под определенные политические выводы.

А значит, неверные.

Потому что даже школьник знает: если хочешь решить задачу правильно, нельзя подгонять решение под ответ.

«Слишком часто детектив на месте преступления делает вывод, а затем лишь ищет улики в подтверждение этого вывода, предавая забвению действительно значительные элементы ценной улики».

Эрл Стенли Гарднер.

* * *

Давайте, наконец, попробуем разобраться в том, кто же именно повлиял решающим образом на принятие решений, которые не смогли спасти страну от тяжелейших поражений и потерь.

И где в том, что мы знаем о той эпохе, правда, а где вымысел?

Я не буду останавливаться на обсуждении вопроса о действительных причинах разгрома РККА летом 1941 года. Единственно, хочу отметить в наиболее общем виде, что причины эти носят объективный характер, вызванный явлениями системными. Поэтому, причины поражения лежат не в последствиях чьих-то правильных или ошибочных решений. Об этом я писал уже в одной из своих прежних статей.

Поражение, повторю, было неизбежным. И винить в нём кого-то можно, конечно. Но не для поиска истины, а для удовлетворения каких-то своих идеологических пристрастий. При беспристрастном же взгляде на проблему ясно, конечно, что виновных в такой ситуации искать бессмысленно. По определению.

Катастрофа не могла не произойти.

Катастрофа произошла.

Но, задумавшись об этом, приходится всё же признать, что, как ни соглашайся с неизбежностью первоначальных поражений этой страшной войны, никуда нельзя уйти и от уже стократно повторённого — от вины за принятие решений, усугубивших поражение. Нельзя забывать о том, что и субъективные обстоятельства влияли, конечно, на степень тяжести этих самых поражений и побед.

Поражение поражению рознь.

Поэтому сказанное не означает вовсе, что любые действия советского руководства того времени не подлежат оценке. Подлежат, конечно. Но именно в плане взвешенного рассмотрения.

Поэтому, в задачу настоящей работы не входит поиск чьей-то вины или, тем более, преступлений. Тот, кто озабочен по жизни поисками виновных, может далее не терять своего времени на прочтение этого текста.

Здесь этого не будет.

Меня, в связи с этой темой, интересует несколько иное.

В чём действительно состоит просчет Сталина и почему он его допустил?

Ведь сам факт тяжелейшего поражения налицо. Значит, была допущена ошибка. Кем? Конечно, в первую очередь, Сталиным. Потому что именно он принимал окончательные решения. Именно он и несет за них главную ответственность.

Но в чем причина этой ошибки? И можно ли было ее избежать?

Я некоторое время пробовал разобраться в этом вопросе. Сразу скажу, что в итоге пришел к твердому убеждению, что это — один из наиболее мифологизированных вопросов в нашей истории.

* * *

Долгое время наше мнение формировалось под воздействием советской пропаганды. Мы это, вроде бы, знаем. Но многие из нас, критикуя созданные ею представления, не замечают, что воспринятые ими новые, «демократические» взгляды растут своими ногами оттуда же.

Присмотритесь. Главный тезис коммунистической пропаганды о войне: тяжелые поражения начала войны явились следствием исключительно ошибок сталинского руководства. Культ личности Сталина создал такие условия, при которых множество правильных предложений и предостережений умных людей разбились о сталинские самоуверенность и глупость, приведшие страну на грань катастрофы.

В наиболее популярных объяснениях причин ошибочных решений Сталина, приведших к цепи поражений, начатых 22 июня, являются те, что Сталин возомнил себя гением и оторвался от реальности. Поэтому навязывал свое некомпетентное мнение военно-политическому руководству страны. Которое все понимало правильно, но было вынуждено подчиняться, связанное страхом перед тираном.

Сталин грубо обрывал любые попытки отстаивать какие-то мнения, отличные от его собственных.

Короче, никого не хотел слушать, кроме себя, любимого. И тех, кто ему поддакивал.

Не буду развивать эту мысль дальше. Хочу только вычленить из нее главное: бездарный Сталин с кучкой подхалимов принял преступно ошибочные решения вопреки мнению многих одаренных государственных и военных деятелей вокруг него.

А если уж совсем коротко: дурак Сталин и гении вокруг него. Ну и, конечно, роль Коммунистической Партии Советского Союза, сумевшей исправить… направить… обеспечить…

В общем, один к одному с мнением тех, кто в более поздние времена, уже с «демократической», так сказать, платформы отстаивал идею, что войну страна выиграла вопреки Сталину, под руководством кого-то безымянного.

Постеснялись, все же под кем-то безымянным озвучить, что это была ВКП(б).

А так всё — оттуда. Из тех самых утверждений.

Между тем.

Ни один человек не может избежать в своей жизни ошибок. Это противоестественно. Дэйл Карнеги — тот вообще считал, что большая часть решений даже весьма одаренных людей являются ошибочными.

Ошибки руководителей не очень умных объяснить просто.

А в чем причина ошибок умных руководителей? Они ведь тоже ошибаются. Откуда чаще всего проистекают их ошибки?

Давайте посмотрим, как вообще принимаются любые решения.

Обычно механизм принятия решений выглядит так. Сбор информации. Ее систематизация. Обобщение. Анализ. Выводы. Поиск решения.

Ошибка может явиться следствием сбоя на любом из этих этапов. Однако, наиболее уязвимым в этом смысле выглядит, конечно же, самый начальный.

Вот пример одного из ошибочных решений, принятых Сталиным.

Вернёмся снова к источникам, которые были использованы в очерке «Зачем Сталину была нужна власть».

Рассказывает Адмирал Флота Советского Союза Исаков:

…Я вернулся из поездки на Север. Там строили один военный объект, крупное предприятие. А дорога к этому объекту никуда не годилась. Сначала там через болото провели шоссе, которое было как подушка, и все шевелилось, когда проезжали машины, а потом, чтобы ускорить дело, не закончив строительство железной дороги, просто положили на это шоссе сверху железнодорожное полотно. Часть пути приходилось ехать на машинах, часть на дрезинах или на железнодорожном составе, который состоял всего из двух грузовых вагонов. В общем, ерунда, так дело не делается.

Я был в состав комиссии, в которую входили представители разных ведомств.

Руководитель комиссии не имел касательства к Наркомату путей сообщения, поэтому не был заинтересован в дороге. Несмотря на мои возражения, докладывая Сталину, он сказал, что все хорошо, все в порядке, и формально был прав, потому что по линии объекта, находившегося непосредственно в его подчинении, все действительно было в порядке, а о дороге он даже не заикнулся.

Тогда я попросил слова и, горячась, сказал об этой железнодорожной ветке, о том, что это не лезет ни в какие ворота, что так мы предприятия не построим и что вообще эта накладка железнодорожных путей на шоссе, причем единственное, — не что иное, как вредительство. Тогда «вредительство» относилось к терминологии, можно сказать, модной, бывшей в ходу, и я употребил именно это выражение.

Сталин дослушал до конца, потом сказал спокойно: «Вы довольно убедительно, товарищ (он назвал мою фамилию), проанализировали состояние дела. Действительно, объективно говоря, эта дорога в таком виде, в каком она сейчас есть, не что иное, как вредительство.

Но прежде всего тут надо выяснить, кто вредитель? Я — вредитель. Я дал указание построить эту дорогу. Доложили мне, что другого выхода нет, что это ускорит темпы, подробности не доложили, доложили в общих чертах. Я согласился для ускорения темпов. Так что вредитель в данном случае я. Восстановим истину. А теперь давайте принимать решение, как быть в дальнейшем…»

Причина ошибки, в данном случае, лежит в искажении поступившей исходной информации.

Что, повторю, наиболее характерно для принятия большинства ошибочных решений.

Заметим еще вот что.

Первое. Сталин здесь говорит о своей личной ответственности за допущенную ошибку. То есть не перекладывает вину за нее на кого-то другого. А мог бы. Тем более, что повод для этого был весомый: недостоверность доложенных ему сведений.

Второе. Признавшись в ошибке, он сразу же, не откладывая, в нескольких словах объяснил ее причину.

Заметили? По тону, он вроде бы оправдывается. Конечно, это не так. Перед кем ему оправдываться? Диктатору?

Он проводит привычный для него анализ ситуации. Для ее выправления.

Третье. Заметили еще одну вещь?

Полное отсутствие начальственного гонора.

Я имею в виду малосимпатичную черту многих руководителей самого разного уровня, ревниво и грубо отвергающих любую критику принятых ими решений.

Думая об этом, я не вижу точек соприкосновения с популярной версией, что Сталин возомнил себя… никого не хотел слушать…

Об этом мог спокойно писать какой-нибудь подполковник Новобранец. Ни разу в жизни Сталина не видевший и имеющий в силу этого самые правдивые о нём сведения. Но вот, по воспоминаниям людей, Сталина не только видевшим, но и работавшим с ним бок о бок, картина получается несколько иная. Мягко говоря.

Ну, посудите сами.

Вы можете себе представить руководителя (я уже не говорю о властителе, наделенном неограниченной властью), который будет ТЕРПЕЛИВО выслушивать чужое мнение? Не совпадающее с его собственным? Выслушивать долго и внимательно?

В статье «Зачем Сталину была нужна власть» я попытался уже нащупать некие закономерности, присутствовавшие в механизме выработки и принятия Сталиным решений. Правда, на примерах решения иных вопросов, не связанных с вопросами жизни и смерти государства. Однако соотнести их с нашей темой, думаю, можно и нужно, поскольку начало войны у нас предельно заидеологизировано, и в теме этой трудно найти сейчас непредвзятое мнение.

По-моему, очевидно, что в вопросе принятия решений касательно обороны страны поведение Сталина не могло быть каким-то иным. Человеку свойственно, вообще говоря, оставаться одним и тем же, решая задачи, как простые, так и более сложные.

Вполне логично допустить, что способ нахождения решений по вопросу вероятности нападения Германии и другим вопросам руководства страной, был для Сталина одним и тем же.

Не вижу причин, по которым он в разных ситуациях одного и того же времени должен был быть разным человеком.

Попутно хочу обратить внимание на одно важное обстоятельство.

Свойства личности Сталина не были неизменными на протяжении его жизни. Естественно, помимо обычной человеческой эволюции, связанной с обретением опыта того или иного характера, мощнейшим фактором воздействия на нее была власть. Власть неограниченная. И потому развращающая личность.

Естественно, что какие-то базовые качества его личности оставались на протяжении его жизни неизменными.

Вместе с тем, люди, знавшие его достаточно долго, отмечали, что в разное время Сталин менялся.

Сталин двадцатых годов, совсем не тот, что в тридцатые. В войну он снова менялся. Во второй половине сороковых, начале пятидесятых — это снова если и не другой Сталин, то во многом, с иными качествами личности.

Поэтому, сейчас важно помнить, что речь идет о кануне войны. Что здесь — это Сталин 1941 года. А не 1951-го, скажем.

Так вот. Если говорить именно об этом времени, то знаменитые и привычные утверждения о сталинской нетерпимости к чужому мнению (опять же, не касаясь вопросов политики) — это миф.

Думаю ясно, что приведенные в упомянутой статье примеры несколько иначе освещают утверждения в том, что Сталин, принимая решения, игнорировал чужое мнение.

Что он считал свое мнение непогрешимым. Что он не знал сомнений.

Выводы, следующие из предложенного в статье материала, опровергают, насколько я понимаю, представления о Сталине, как о человеке невменяемом в процессе принятия решений. Более того, на мой взгляд, его манера в этой важнейшей области искусства управления, является вполне адекватной, если не сказать более того.

При этом я хотел бы еще обратить внимание на одну характерную черту личности Сталина, о которой речь ещё не шла.

Его осторожность.

Давайте вспомним. Поддержав Исакова в вопросе зенитной защиты линкора, он сделал это не полностью.

Поддержав Ветрова и Кошкина в вопросе преимуществ чисто гусеничной схемы, он не поставил все безоглядно на гусеничный А-32, но предложил разрабатывать его параллельно с колесно-гусеничным А-20.

Это только на этих примерах. А сколько их еще, подтверждающих постоянную сталинскую осмотрительность.

Кстати, те же постоянные настороженность, бдительность, подозрительность — они оттуда же, из его осторожности и осмотрительности, только в гипертрофированном виде.

Всю свою жизнь он был не просто расчётлив. Он был трижды расчётлив.

Нас же силятся убедить в том, что в вопросе, судьбоносном для страны, Сталин проявил просто картежный какой-то, безоглядный авантюризм. Что ему просто-напросто ПОНРАВИЛСЯ некий «югославский вариант».

Это Сталин-то. Да, жёсткий и зачастую жестокий. Да, безжалостный.

Но одновременно расчётливый. Все время расчётливый. Осторожный. Подозрительный. Ко всем и КО ВСЕМУ подозрительный.

Не стыкуется это с подлинным Сталиным. Не срастается.

Вот и давайте попробуем разобраться в том, что же случилось в советском руководстве накануне войны.

На самом деле.

* * *

Частенько задаётся вопрос: чем занимался Сталин накануне войны? Задаётся часто в том смысле, что ничего полезного не предпринимал.

И почва для таких вопросов имеется.

Дело в том, что мы и в самом деле почти ничего не знаем, чем занималось руководство СССР накануне войны. А не знаем, потому что об этом почти ничего не публиковалось в послесталинское время. В то самое время, замечу, когда живы ещё были многочисленные свидетели. Те самые, кому было что сказать по этому вопросу.

Сегодня их, к сожалению, нет. Поэтому и приходится реконструировать события по небольшому количеству отрывочных сведений, случайно сохранившихся к сегодняшнему дню.

И задам я один вопрос.

А почему, собственно?

Нет, то, что при Сталине об этом ничего не было известно, это как раз понятно. При его сдвиге на тотальной секретности это было как раз вполне объяснимо.

У него все было — тайна. Все было — секретно.

А вот дальше непонятно. При Хрущёве, потом Брежневе и далее.

Ведь известен весь набор обвинений Сталину (я имею в виду за начало войны).

Звучал этот набор когда-то громче, когда-то тише. Но звучал всегда.

Только при всем при этом неизменным оставалось одно обстоятельство. Полное молчание о конкретных действиях Сталина накануне войны. Я имею в виду самый канун. Скажем, последнюю неделю перед войной.

Они-то, послесталинские, почему молчали по этому поводу? Начиная с Хрущева?

Хорошо. Сталин ничего не делал перед войной для обороны страны. Ну, так покажите его усилия по прополке буряка (как считают некоторые). Или еще какой там ерундой Сталин занимался, вместо того, чтобы…

Тогда ведь живы были современники и очевидцы тех событий. И можно догадаться, что нашлось бы немало свидетелей, припомнивших все глупости, что Сталин сделал или умности, что Сталин не сделал в самый канун войны.

Скажем, примерно так: «20 июня Сталин меня вызвал и приказал заняться дурацкими вопросами. Я предлагал ему совсем другое (перечисляет: первое, второе, третье), но этот тупой мясник со мной не согласился». Пусть так, пусть даже без ссылки на документы. Как любил вспоминать маршал Жуков.

Вместо этого — молчание. Полное и абсолютное.

Полувековое.

Не странно?

Возьмем того же Жукова.

Его воспоминания легли в основу (или строго придерживались) официальной советской истории Великой Отечественной войны.

Канонической, можно сказать, её версии.

И хотя сейчас видно, после опубликованных сравнительно недавно документов, что немало в этой книге, мягко говоря, неточностей, не будем спешить от нее отмахиваться.

Дело в том, что этой книге придавалось особое значение в системе советской пропаганды.

С которой она, естественно, совпадала на 100 процентов.

Завиральный обычно Резун, в этом случае, кстати, совершенно справедливо подметил, как правились и изменялись эти воспоминания в изданиях, вышедших уже после смерти Жукова. Понятное дело, кем правились.

Так что в конечном итоге получилось это детище как самого Жукова, так и ЦК КПСС. Совместное.

То есть, всё, что Жуков о войне в своей книге сказал, было высочайше утверждено и одобрено. Или высочайше за него дописано после его смерти.

Но тогда уж, если о чем-то важном и интересном о войне в ней НЕ СКАЗАНО, то будьте уверены, это не забывчивость. Это интерес.

Общий.

Как Жукова. Так и ЦК КПСС.

Давайте тогда посмотрим, как же проявил себя этот интерес на практике. Перед читателями. На поверхности, так сказать.

И вот что мы видим.

Начальник Генерального Штаба многое мог рассказать интересного о последних днях перед войной.

Что же рассказал Жуков?

Он рассказал о том, как вместе с Тимошенко был у Сталина на другой день после знаменитого Заявления ТАСС. То есть, 15 июня. Ровно за неделю до начала войны.

В красках рассказал о том, как они уговаривали Сталина перебросить к границе войска. Потому что мало их было в западных округах (резуновцы, ау…). И как глупый Сталин с этим не согласился.

Потом примерно на страницу он растекается про то, что нависла беда.

Про то, что и как он по этому поводу переживал.

Привычно сетует на Сталина за то, что тот не слушал гениальных военных (их, то есть, с Тимошенко).

Даже про Берию умудрился (зачем-то) написать, что тот запретил выдвигаться пограничникам ближе к границе — такой Г.К.Жуков был великий знаток пограничной службы.

Про все про это наш военный гений (и соответствующий отдел ЦК КПСС) написать не поленились.

Но вот дальнейшее свое повествование о конкретных событиях после 15 июня 1941 года Жуков возобновил… сразу с вечера (примерно 20 часов) 21 июня. Со звонка из Киевского округа по поводу немецкого перебежчика.

Я согласен с тем, что то, как чудил в своем ведомстве накануне войны Берия — это, конечно, интересно. Допускаю даже, что это достойно увековечивания в мемуарах Начальника Генерального Штаба.

Но вот интересно, а что происходило 21 июня 1941 года ДО 20 часов?

В том же самом Генштабе? Наркомате Обороны? Военных округах?

В 17, скажем, часов. Или в 14.

Или что происходило днем — другим раньше?

20 июня, 19, 18-го — это что? Это менее интересно?

Ведь канун же самой страшной войны в нашей истории.

Или начальнику Генерального Штаба нечего об этом сказать?

Или ничего существенного, на его взгляд, в это время не происходило?

Ой, что-то здесь нечисто.

* * *

Между тем.

То, что ничего в эти дни не происходило, опровергается самим дальнейшим повествованием Жукова.

Что я имею в виду?

Напомню.

Жуков пишет о том, что вечером 21 июня ему позвонил Пуркаев о немецком перебежчике. Жуков звонит Сталину. Тот приказывает ехать к нему. По дороге, в машине они трое (Тимошенко, Жуков, Ватутин) договорились заставить Сталина дать согласие на директиву.

Приехали. Вошли. Доложили о перебежчике. Первая реакция Сталина — покажите проект директивы. Жуков показывает. Сталин отвечает: такую давать ПРЕЖДЕВРЕМЕННО (дословно). Нужно другую — короче. Жуков садится и пишет.

И вот скажите мне, пожалуйста, где во всем этом описании эти трое уговаривают Сталина, что директива необходима? По-моему, здесь уже сам Сталин потребовал от военных готовый проект директивы. Безо всяких уговоров с их стороны.

Перечитайте эту сцену у самого Жукова — мне ничего не показалось?

Но простите. Если с 15 июня (когда, по словам Жукова, Сталин всячески противился военным) ничего не произошло, а вечером 21-го Сталин вдруг с ними согласился. То получается, что радужный идиотизм Сталина по поводу миролюбия немцев рухнул сразу, полностью и окончательно под влиянием всего ОДНОГО факта. Мгновенно рухнул, подчеркну.

Показания одного перебежчика. В чине фельдфебеля. Который совершенно точно знает о германском наступлении на протяжении всей германо-советской границы. От моря и до моря, так сказать.

При этом учтем одну деталь.

Про показания эти Сталин узнал от Жукова по телефону всего около часа назад. И еще не знает, кто этого немца допрашивает за тысячу километров отсюда. Но точно, что не кто-то ему лично известный, кому он может доверять.

А может, того допрашивает полупьяный особист? Такого же полупьяного фельдфебеля?

Он этого не знает. Но мгновенно верит. Да так верит, что сразу рухнула твердокаменная вера в Гитлера. Лелеемая ДВА года.

Кого-то убеждает?

(Примечание. Риторика, конечно. В том-то и дело, что убеждает. Как раз очень многих убеждает).

Этот факт (я имею в виду перебежчика) очень ко времени сопоставить со знаменитой сталинской подозрительностью.

Или многократно воспетым безграничным доверием к Гитлеру.

Очень он будет органично смотреться на их фоне.

Тут даже не очень подозрительному человеку могла бы прийти в голову простая мысль.

А вдруг этот перебежчик, действительно, провокатор? Или британский штирлиц? Сумасшедший, наконец?

Это если этот факт всего один (как получается у Жукова).

А Сталин, не доверявший собственной тени, но безгранично доверявший (как нам говорят) Гитлеру, услышав об одном-единственном фельдфебеле, вдруг сразу и безоговорочно поверил в возможность нападения?

Конечно, это глупость.

Не мог один изолированный от других факт так круто переубедить Сталина.

Конечно, фельдфебель должен был быть последним мазком, легшим на почти сложившуюся картину.

Конечно, было еще что-то, что должно было убедить (или почти убедить) Сталина в возможности немецкого нападения.

А вот здесь и получается интереснейшая картина.

Получается, что это «что-то» и должно было находиться в той самой временнОй лакуне, что образовалась в описании происходившего накануне войны.

В этой же самой лакуне (а это самое интересное) содержится и ответ на вопрос, как же именно Сталин реагировал на это самое «что-то».

Не здесь ли лежит объяснение этому странному кусочку тишины?

Тогда это молчание (высочайше утвержденное, повторю, молчание) имеет вполне определенный смысл. И свою логику.

За этим молчанием мы не можем увидеть того, как НА САМОМ ДЕЛЕ реагировал на немецкую угрозу в эти дни Сталин. И как на него реагировало военное руководство.

Тоже НА САМОМ ДЕЛЕ.

Мы можем только верить на слово тому же Жукову (это Жукову- то!), что сам он 15 июня был за приведение войск в полную боевую готовность. А Сталин был категорически против этого.

Только странно получается. Сталин не верит в нападение немцев, но ВСЮ армию именно в эти самые дни придвигает ближе к западной границе страны.

* * *

Есть в советской военной мемуаристике один любопытный штришок.

Из тех, кто писал мемуары, Жуков, конечно же, занимал самый верхний эшелон военной иерархии. Соответственно, знал больше других мемуаристов. Что, естественно, привлекает к его писаниям особенно пристальное внимание.

Но был военный, занимавший положение еще выше. Прямой начальник Жукова в июне 1941 года — Маршал Советского Союза С.К.Тимошенко. Народный Комиссар Обороны Союза ССР.

Прожил он после войны достаточно долго.

Однако, вот что интересно. Тимошенко, в отличие от Жукова, мемуаров не оставил.

Тогда ведь «предлагалось» писать всем. Давали литературных «помощников». Со всеми удобствами. Расскажи своими словами, а потом, когда готовый труд принесут, скажи, где и как поправить.

И все написали. От сержантов до маршалов. Кто-то успел больше, кто-то (в силу здоровья и срока жизни) меньше.

И только Тимошенко отказался писать наотрез.

Юрий Мухин, кажется, высказал догадку — что-де «не захотел маршал оправдываться». Не очень это убедительно, по-моему. Потому что не понятно, почему не захотел.

Все (и наши, и немцы) в мемуарах оправдывались, а Тимошенко один такой гордый оказался. Не захотел. Ну и не оправдывался бы. Написал бы просто все, как было с его точки зрения, и пошли вы все туда-то и туда-то.

Я вот читал другое объяснение. Будто бы Тимошенко, отказавшись писать, сказал так: «Правду мне все равно сказать не дадут».

* * *

Общеизвестно, что Военно-Морской флот СССР встретил германское нападение организованно и эффективно.

Этот факт, кстати, был вынужден признать в своих мемуарах и сам Жуков.

Признал он это одной фразой. И почему-то не стал развивать эту мысль дальше. Углубляться, так сказать, в причины эффективности флотской готовности к отражению немецкого нападения.

А ведь интересно было бы послушать именно его по этому вопросу. Особенно в свете контраста между готовностью армии и готовностью флота.

Но не стал товарищ маршал углубляться.

Из этого молчания можно понять (или додумать), что как-то оно само собой так у моряков получилось — удачно встретить немцев.

Можно было бы мне возразить, что не стал Жуков говорить о флоте по той причине, что не его это было хозяйство и не хотел он поэтому туда лезть. Только не проходит это возражение.

Не проходит по двум причинам.

Первая.

Но ведь в другое же не свое хозяйство Жуков в своих писаниях как раз полез. И именно здесь же, в описании самого кануна войны.

Ведь упомянул же он (в качестве примера снижения боеготовности), что Берия «запретил выдвигаться пограничникам ближе к границе».

Хотя и непонятно, как эта мера могла оказать влияние на готовность к отражению немецкого нападения.

Но ведь ляпнул же?

Упомянул же он (в качестве другого примера благодушия) о том, что посол в Германии Деканозов разрешил приехать в Берлин накануне войны членам семей работников дипкорпуса.

И те потом «оказались в гестапо» — скорбно склонил голову Жуков. Не стал, правда, уточнять при этом, что ни с дипломатов, ни с членов их семей не упал ни один волос. Что все они вскоре были интернированы в СССР. В обмен на немецких дипломатов и членов их семей.

И опять же непонятно, каким образом благодушие Деканозова в вопросе приезда в Германию членов семей советских дипломатов повлияло на ослабление боеготовности СССР?

Но ведь ляпнул же он и по этому поводу?

Так почему бы тогда рядом с мерой по «снижению» боеготовности в НКВД и Наркомате Иностранных Дел не привести другой пример. Показать меры к повышению боеготовности в Наркомате Военно-Морского Флота? Тем более, если сам он последнее признал?

Вместо этого Г.К.Жуков привёл… «неправильные» выводы Кузнецова из его доклада Сталину о донесениях военно-морской разведки.

Понятно, что желание, вслед за тем, как он попинал Сталина, пнуть (как увидим, на пустом месте) еще и Берию вместе с Деканозовым стало для номенклатуры хрущевских времен просто условным рефлексом.

Но меру-то, меру — надо же знать?

Вторая.

О более серьезном.

Углубляться в специфику чуждой и незнакомой службы было ему вовсе не обязательно. А вот обязательно надо было бы задаться простым вопросом.

Почему там, где его самого постигло жесточайшее поражение из-за неготовности, у его соседа все оказалось как раз готово? Несмотря на то, что делал морской нарком в докладах Сталину «неправильные» выводы…

Анализировать (вспоминать и размышлять, если угодно) надо в первую очередь не победы. А как раз поражения. Это — азбука.

И первым фактом, напрашивающимся (да что там — вопиющем) к анализу, должен был стать именно этот.

Почему армия оказалась не готова, а флот оказался готов?

Ведь нельзя же всерьез верить постоянному и единственному жуковскому оправданию — в неготовности виноват Сталин. Сталин не давал, Сталин держал за руки и пр.

Нет, это проходит. Это как раз для очень многих проходит.

Но я-то говорю не о многих. Я говорю о других. О тех, кому может прийти в голову задать совсем простой вопрос.

Почему это Сталин Жукова держал за руки, а Кузнецова не держал?

Они что, армия и флот, в разных государствах существовали?

Ещё раз заглянем в мемуары Кузнецова.

Посмотрим на то, как сам он объяснил готовность флота 22 июня. И видим, что объяснил он это логично и убедительно. И просто.

В отличие от жуковского мычания в сторону Сталина.

Кузнецов, оказывается, просто-напросто РАБОТАЛ в этом направлении. Долго и целенаправленно.

Считая это в порядке вещей.

Почему же тогда сухопутное командование не занималось тем, что в порядке вещей?

* * *

Поговорим теперь о другом ведомстве.

Давайте посмотрим один документ.

ПРИКАЗ НАЧАЛЬНИКА ПОГРАНВОЙСК НКВД БЕЛОРУССКОГО ОКРУГА ОБ УСИЛЕНИИ ОХРАНЫ ГРАНИЦЫ

б/н

20 июня 1941 г.

В целях усиления охраны границы ПРИКАЗЫВАЮ:

1. До 30 июня 1941 г. плановых занятий с личным составом не проводить.

2. Личный состав, находящийся на сборах на учебных заставах, немедленно вернуть на линейные заставы и впредь до особого распоряжения не вызывать.

3. Весь личный состав ручных пулеметчиков пропустить через трехдневные сборы на учебных заставах, вызывая по два пулеметчика с каждой линейной заставы.

4. Выходных дней личному составу до 30 июня 1941 г. не предоставлять.

5. Пограннаряды в ночное время (с 23.00 до 5.00) высылать в составе трех человек каждый. Все ручные пулеметы использовать в ночных нарядах в наиболее важных направлениях.

6. Срок пребывания в наряде в ночное время — 6 часов, в дневное 4 часа.

7. Расчет людей для несения службы строить так, чтобы с 23.00 до 5.00 службу несли на границе все люди, за исключением возвращающихся из нарядов к 23.00 и часовых заставы.

8. На отдельных, наиболее уязвимых фланговых направлениях выставить на десять дней посты под командой помощника начальника заставы.

9. Контрольную полосу днем проверять кавалеристами в составе двух человек каждый наряд, срок службы — 8–9 часов беспрерывного движения влево и вправо по участку.

10. Ночью проверку КП и каждой точки проводить не реже, чем через полтора часа. КП каждой заставы разбить на два-три участка.

11. Пограннаряды располагать не ближе 300 м от линии границы.[12]

Этот приказ, судя по всему, отразил тот самый факт, который Жуков с явным осуждением упомянул в своих мемуарах — как Берия накануне войны запретил выдвигаться пограничникам ближе к границе.

Осудил. Нет, ну надо же. Сам германское нападение проспал. Но меры, принятые в соседнем ведомстве как раз в противовес возможному нападению, вывернул, как благодушие и головотяпство.

Берия, все тот же кровавый Берия, средоточие всех и всяческих зол, проспал, оказывается, немецкое нападение.

Не Жуков.

Гениальный полководец солидно провещал со своих канонических страниц о том, какие глупости творил Берия накануне войны.

О своих умностях как-то скромно промолчал.

А что ему говорить?

Это же не в подчиненных ему войсках за два дня до войны весь личный состав был возвращен в части из учебных подразделений.

Это же не в его войсках были отменены выходные для личного состава.

Это не он за два дня до войны приказал выставить пулеметы (у погранцов самое мощное оружие, у Жукова было помощнее) на наиболее важных направлениях.

Что же касается того, что «Берия запретил выдвигаться пограничникам ближе к границе».

Обратите внимание. Пункт 11 приказа фактически требует вывести пограничников, несущих службу, из зоны действенного огня стрелкового оружия с сопредельной территории. То есть этим пунктом принимались меры к снижению потерь личного состава в результате возможного внезапного и массированного обстрела. Иными словами, здесь прямо предусматривалась вероятность вооруженного нападения немцев.

Это произошло накануне войны у пограничников. В ведомстве Берии.

Жуков что-то подобное предпринял?

Нет? А почему?

Сталин запрещал?

Пограничные войска входили в состав НКВД и не имели отношения к РККА. Нарком Берия и нарком Тимошенко имели равный статус в правительстве, не зависели друг от друга и напрямую подчинялись Сталину.

Это же, кстати, относится и к наркому Военно-Морского Флота адмиралу Кузнецову.

Что же получается?

Вот три наркомата: Обороны, Военно-Морского Флота и Внутренних Дел.

Во втором и третьем за несколько дней до немецкого нападения предпринимаются меры к отражению возможного вторжения.

А в первом?

Жуков, Василевский и другие генералы в послесталинское время уверяли нас, что их держал за руки Сталин.

Тогда почему же он не держал за руки Берию с Кузнецовым?

Три наркомата.

В двух меры принимаются. В одном — нет.

Вспомним к тому же ещё и директиву НКГБ СССР N 2177/м от 9 июня 1941 г. об усилении разведки против Германии в связи с её военными приготовлениями. Ту самую, что приведена в очерке о Зорге.

Это уже получается четвёртый наркомат.

Делать выводы?

Или еще рано?

* * *

А дальше начинается самое интересное.

Несколько любопытных штрихов о времени, когда ничего интересного (по Жукову) не происходило.

Вот что сообщает в своих мемуарах о некоторых событиях 21 июня тогдашний Нарком Военно-Морского флота СССР адмирал Н.Г.Кузнецов:

…Позднее я узнал, что Нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к И.В. Сталину.

Cледовательно, уже в то время под тяжестью неопровержимых доказательств было принято решение: привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за одиннадцать часов до фактического вторжения врага на нашу землю.

Не так давно мне довелось слышать от генерала армии И.В.Тюленева — в то время он командовал Московским военным округом, — что 21 июня около 2 часов дня ему позвонил И.В.Сталин и потребовал повысить боевую готовность ПВО.

Это еще раз подтверждает: во второй половине дня 21 июня И.В.Сталин признал столкновение с Германией если не неизбежным, то весьма и весьма вероятным. Это подтверждает и то, что в тот вечер к И.В.Сталину были вызваны московские руководители А.С.Щербаков и В.П.Пронин. По словам Василия Прохоровича Пронина, Сталин приказал в эту субботу задержать секретарей райкомов на своих местах и запретить им выезжать за город. «Возможно нападение немцев», — предупредил он. Очень жаль, что оставшиеся часы не были использованы с максимальной эффективностью…

Впрочем, о звонке Сталина днём 21 июня командующему Московским военным округом мы можем узнать не в пересказе, а из самых первых рук.

Читаем.

Тюленев И.В. «Через три войны».

…А Москва была так хороша в этот последний мирный июньский вечер! Невольно вспомнились все события прошедшего дня.

В полдень мне позвонил из Кремля Поскребышев:

— С вами будет говорить товарищ Сталин…

В трубке я услышал глуховатый голос:

— Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?

Я коротко доложил главе правительства о мерах противовоздушной обороны, принятых на сегодня, 21 июня. В ответ услышал:

— Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов.

В результате этого короткого разговора у меня сложилось впечатление, что Сталин получил новые тревожные сведения о планах гитлеровской Германии.

Я тут же отдал соответствующие распоряжения своему помощнику по ПВО генерал-майору М.С.Громадину…

Как видим, в собственном рассказе генерала Тюленева, звонок Сталина состоялся даже не в два часа, а ещё раньше, примерно в полдень 21 июня.

Еще раз обратим внимание на слова Кузнецова:

«…Очень жаль, что оставшиеся часы не были использованы с максимальной эффективностью…»

Кем?

Сталин (а не Тимошенко или Жуков) звонил днем 21 июня командующему Московским военным округом. Звонил, между прочим, через голову руководства Наркомата Обороны. Значит, его это тревожило.

А Наркома Обороны и Начальника Генштаба?

Сталин 21 июня сообщает Щербакову и Пронину о возможном нападении немцев и приказывает принять некоторые меры по мобилизации руководства московского комитета ВКП (б).

А чем заняты военные в условиях военной угрозы?

А мы не знаем. Жуков не посчитал события, происходившие днем 21 июня, достойными упоминания.

Вспомним еще раз слова Тимошенко: «Все равно правду сказать мне не дадут».

Не настаивая на истинности этих его слов (документальных подтверждений им у меня нет), все же выскажу собственную уверенность, что они отражают действительную причину его отказа.

И еще.

Вам не кажется, что Кузнецов знает намного больше того, на что он так прозрачно намекает?

Может быть, вот на что?

Думаю, ясно, что существовавшее до 21 июня сталинское неверие в возможность германского нападения опиралось на что-то настолько основательное, что не давало даже малейшего повода усомниться в своем мнении.

Этим основательным не мог быть лишь какой-то отдельный факт, или чье-то отдельное мнение. Даже собственно сталинское.

Полагаю, в этом мнении Сталина утвердила вся совокупность фактов, мнений, аналитических выкладок, представляемых ему всеми государственными, политическими, военными органами СССР.

Особенно и в первую очередь военными.

Я имею в виду Наркомат Обороны и Генеральный Штаб.

Мне, в связи с этим не дает покоя один вопрос.

Что на самом деле докладывали перед войной Сталину высшие военные чиновники?

То, что многие из них говорили и писали об этом после смерти Сталина, мы знаем.

Мы не знаем другого.

Что они докладывали Сталину тогда?

На самом деле?

* * *

Итак, что на самом деле докладывалось Сталину накануне 22 июня?

Снова слово адмиралу Исакову:

…За две недели до войны я докладывал Сталину по разным текущим вопросам. Это были действительно текущие вопросы и некоторые из них даже не были срочные. Я помню это свидание и абсолютно уверен, что Сталин был тогда совершенно убежден в том, что войны не будет, что немцы на нас не нападут. Он был абсолютно в этом убежден. Когда несколькими днями позднее я докладывал своему прямому начальнику о тех сведениях, которые свидетельствовали о совершенно очевидных симптомах подготовки немцев к войне и близком ее начале, и просил его доложить об этом Сталину, то мой прямой начальник сказал:

— Да говорили ему уже, говорили… Все это он знает. Все знает, думаешь, не знает? Знает. Все знает.

Я несу тоже свою долю ответственности за то, что не перешагнул через это и не предпринял попытки лично доложить Сталину то, что я докладывал своему прямому начальнику. Но, чувствуя на себе бремя этой вины и не снимая ее с себя, должен сказать, что слова эти, что «Сталин все знает» были для меня в сочетании с тем авторитетом, которым пользовался тогда в моих глазах Сталин, убедительными…

Итак, дано. Умные и дальновидные военные пытаются доложить Сталину о возможном нападении немцев, а уверовавший в свою гениальность, зазнавшийся Сталин никого не хочет слушать.

Сейчас не является загадкой, кто был накануне войны прямым командиром начальника Главного штаба Военно-Морского Флота СССР адмирала Исакова. Им был народный комиссар Военно-Морского Флота СССР адмирал Н.Г.Кузнецов.

И это он докладывал Сталину о возможности нападения немцев.

Полюбопытствуем, что же он ему докладывал?

Вот что пишет об этом в своих воспоминаниях маршал Жуков:

…6 мая 1941 года И.В. Сталину направил записку народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов:

«Военно-морской атташе в Берлине капитан 1 ранга Воронцов доносит:…что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию. Одновременно намечены мощные налеты авиации на Москву, Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах…»

Данные, изложенные в этом документе, также имели исключительную ценность. Однако выводы адмирала Н.Г.Кузнецова не соответствовали приводимым им же фактам и дезинформировали И. В. Сталина.

«Полагаю, — говорилось в записке Н.Г.Кузнецова, — что сведения являются ложными и специально направлены по этому руслу с тем, чтобы проверить, как на это будет реагировать СССР».

Впрочем, попытка Жукова представить выводы адмирала Кузнецова неверными и вводящими Сталина в заблуждение, не очень состоятельна. Потому, хотя бы, что к 14 мая вторжение действительно не состоялось. И действительно, направления главных ударов на СССР Гитлер определил вовсе не через Финляндию, Прибалтику и Румынию. Эти сведения также были ложными. Единственное, в чём Кузнецов ошибся, это в мотивах появления на свет этой информации.

Только вот что показательно. Жуков, предъявляя этот документ, показал своё отношение к нему образца шестидесятых годов. И промолчал о том, как сам он относился к подобным сведениям тогда же, когда адмирал Кузнецов писал эти слова.

Интересно, не правда ли?

А вот, что пишет сам Кузнецов.

…Я видел И.В.Сталина 13 или 14 июня. То была наша последняя встреча перед войной…

(Это не так. Но об этом хочу сказать подробнее позже. — В.Ч.)

…Доложил ему свежие разведывательные данные, полученные с флотов, сказал о большом учении на Черном море, о том, что немцы фактически прекратили поставки для крейсера «Лютцов». Никаких вопросов о готовности флотов с его стороны не последовало. Очень хотелось доложить еще о том, что немецкие транспорты покидают наши порты, выяснить, не следует ли ограничить движение советских торговых судов в водах Германии, но мне показалось, что мое дальнейшее присутствие явно нежелательно…

А это уже должностное преступление. Ему, видите ли «очень хотелось» доложить, но «показалось».

От него не требовалось обобщать, анализировать, делать выводы. Просто упомянуть об этом факте. Для сведения.

А он утаил. И после этого уверял Исакова, что Сталин «все знает». От кого?

Может быть, от разведки?

Долгое время писалось и пишется до сих пор, что разведка настойчиво предупреждала Сталина о нападении немцев. А тупой вождь не послушал их, не сложил два и два, потому-то де все и случилось.

Мифы… мифы…

Хочу обратить внимание на существенную деталь.

Рассуждая в 60-е годы в своих воспоминаниях о причинах поражений лета 41-го, маршал Жуков был вынужден чуть-чуть приоткрыть кое-что из того, что на самом деле докладывалось тогда Сталину по линии разведки.

Этими документами Жуков, конечно же, пытался прикрыть себя. Дескать, во всем виновато руководство разведки. Генштаб вроде бы ни при чём. Он даже совсем по-детски пытался в своих мемуарах подчеркнуть, что Разведывательное управление Генштаба Генштабу вроде бы и не подчинялось. И ничего начальник Разведуправления генерал Голиков, являвшийся по совместительству заместителем начальника Генштаба, не докладывал своему непосредственному начальнику.

Но ведь данные о том, что немцы стягивают к советской границе свои войска, у него были. Эти документы, направленные на имя Тимошенко и Жукова в том числе, мной ранее приводились.

Однако, рассуждая обо всем этом, он как-то незаметно и стеснительно обошел стороной одно обстоятельство.

А каково по этому вопросу было мнение Начальника Генерального Штаба?

Народного Комиссара Обороны?

Нет, не на момент написания мемуаров. А тогда, летом 1941 года.

Слова могут быть красноречивыми более или менее.

Но бывает молчание, более красноречивое, чем любые слова.

* * *

Сталин до войны не был военным человеком. И, конечно, не считал себя полководцем.

Сейчас не буду на этом останавливаться — скажу об этом позднее.

Но, поскольку Сталин таковым себя не считал, он должен был обязательно прислушиваться к мнению профессионалов.

Вот ведь, множество людей свидетельствовали о глубоких и разносторонних познаниях Сталина в авиации и вопросах авиационной промышленности. Тем не менее, при всех своих знаниях, он по любому вопросу из этой области всегда и самым внимательным образом выслушивал мнение специалистов — лётчиков, производственников, конструкторов.

Что же это получается? В таких случаях он к профессионалам прислушивался. А в другой важнейшей сфере деятельности, которую, к тому же, знал неизмеримо хуже, вдруг почему-то изменил своему обыкновению?

А может быть, в самом деле, прислушивался? И именно мнение профессионалов заставило его занять известную позицию?

Не из воздуха же он ее построил?

Маршал Жуков:

И.В.Сталин допустил непоправимую ошибку, доверившись ложным сведениям, которые поступали из соответствующих органов.

В своих воспоминаниях маршал М.В.Захаров, являвшийся перед войной начальником штаба Одесского Особого военного округа, вспоминая события кануна войны, рассказал такой эпизод.

6 июня войсковой разведкой округа были получены данные о телефонных переговорах с румынской стороны.

Там говорилось о том, что надвигаются некоторые события. Прямо о нападении не говорилось, но сказанного было достаточно для того, чтобы разведка округа обратила на них внимание командования, как на тревожный симптом.

Захаров в тот же день около 14 часов по «ВЧ» доложил о полученном донесении начальнику Генерального штаба генералу армии Г.К.Жукову.

В разговоре с Жуковым он предложил выдвинуть часть войск к границе, к одному из угрожаемых, слабо прикрытых участков.

Что же ответил Жуков? Нет, не в 50-х или 60-х годах.

А тогда, в июне 41-го.

…Г.К.Жуков прервал мой доклад словами: «Что вы паникуете!» На это я ответил, что ожидаю все же положительного ответа. После небольшой паузы начальник Генерального штаба сказал, что он доложит народному комиссару обороны и позвонит мне не ранее 16 часов. Действительно, около 16 часов Г.К.Жуков передал по «ВЧ», что народный комиссар обороны согласен с предложением, но обращает внимание на то, чтобы передвижение войск производилось скрытно и в ночное время…

Я не буду говорить сейчас о том, что эти слова опровергают мнение, что перед немецким нападением ничего не делалось для подготовки к отражению возможного вторжения. Делалось, как видим. И видим, кстати, что многое здесь зависело от позиции и инициативы командования военных округов.

Но, в данном случае, речь идёт не об этом.

Я хочу обратить внимание на реакцию Жукова.

Обвинение в паникерстве в тех условиях было очень неприятным обвинением. Тем не менее, генерал армии Жуков накануне немецкого вторжения для характеристики этой самой инициативы выбрал именно это самое слово. Иначе говоря, он считал любые меры для парирования угрозы немецкого наступления — признаком паники в нижестоящих штабах.

* * *

Хочу здесь остановиться и обратить ещё раз внимание на свидетельство маршала Голованова о позиции по этому вопросу накануне войны генерала армии Павлова. Я имею в виду приведённую в предыдущей статье сцену его телефонного разговора со Сталиным.

Много говорилось и говорится о том, что, мнение Сталина воздействовало на военных. Но никто даже не пытался задаться вопросом, а как мнение военных влияло на Сталина?

Генерал Павлов пользовался в глазах Сталина заметным авторитетом. По крайней мере, немного мы знаем танковых командиров, поднятых им до таких головокружительных высот. И Павлов этим своим влиянием не стеснялся пользоваться. Вспомним, с какой непринуждённой лёгкостью он пытался решить вопрос о переподчинении полка Голованова. Иными словами, вопрос далеко не государственного значения. Просто снял трубку и напрямую позвонил Сталину.

Так как же он использовал этот самый свой авторитет?

Это мы уже видели.

«Какая-то сволочь пытается ему (Сталину — В.Ч.) доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе».

Но здесь есть ещё один интересный оборот. Сталину Павлов бодро рапортовал о том, что немцы ничего не затевают.

А вот что тот же самый Павлов докладывал своему непосредственному начальству — наркому и начальнику Генштаба? И какие есть основания считать, что им он докладывал иное?

Тогда делаем ещё один оборот.

А как в то время относились к докладам Павлова Тимошенко и Жуков?

Жуков об этом опять-таки не пишет. Он вообще не пишет о том, что именно докладывал ему генерал Павлов накануне войны.

Так не отсюда ли прорезалась жуковская интонация о паникёрстве генерала Захарова?

Тогда. В июне 1941 года.

* * *

Говоря об отношении высших военных к вопросу возможного германского нападения, хочу привести одну крохотную деталь.

Голованов. «Дальняя бомбардировочная…»

…Уже в 60-х годах, точной даты я не помню, проходила в Москве международная встреча ветеранов войны. В перерыве председатель Советского Комитета ветеранов войны Семен Константинович Тимошенко пригласил на обед Г.К.Жукова, И.С.Конева, И.В.Тюленева, бывшего главкома ВМС Н.Г.Кузнецова и меня. Совершенно естественно, что и разговор во время обеда, поскольку посторонних не было, велся о прошедшей войне со всеми ее перипетиями. Как раз в этот период публиковалось много материалов о нашем разведчике Зорге. С.К.Тимошенко обратился к Г.К.Жукову и спросил его, почему он, начальник Генерального штаба, не докладывал ему — наркому обороны о получаемых от Зорге сведениях? На этот вопрос Жуков ответил, что он сам хотел спросить по этому поводу Семена Константиновича, почему он, нарком обороны, получив от начальника Главного разведывательного управления, подчиненного начальнику Генерального штаба, такие сведения, не поставил об этом его, Жукова, в известность. Такой обмен информацией вызвал у всех нас явное удивление. Решив, что Зорге являлся разведчиком ВМС, обратились к Н.Г.Кузнецову, который сказал, что Зорге на службе в Военно-Морских Силах не состоял и он ничего о нем не знает.

Эпизод сам по себе, может быть, и незначительный, но весьма показательный. То, что от Зорге поступали к нам донесения о готовящейся войне, где назывались и сроки ее возможного начала, является фактом неопровержимым. Правдивость этих донесений тоже не вызывает никаких сомнений. А вот кому они докладывались и докладывались ли вообще, это вопрос, ответа на который нет…

Маршал Голованов, говоря о том, что эпизод этот незначительный, но весьма показательный, конечно же, прав. Но вовсе не в том, что ему представлялось.

Сам маршал Голованов, хотя и был когда-то, в 20-е годы, чекистом, к разведывательной информации кануна войны доступа, конечно же, не имел. Поэтому о роли Зорге судил по общеизвестным публикациям. Показательно, кстати, насколько добротно оказался дезориентирован даже он массовой пропагандой о роли донесений Зорге.

Но дело в другом.

Показательно то, что ни Тимошенко, ни Жуков разведчика такого не помнили. Конечно, фамилию Зорге они накануне войны вполне могли не знать, поскольку в Москву информация шла от Рамзая, а не от человека с подлинными анкетными данными. Тем более не помнили они, чтобы от кого-то действительно поступали тогда точные сведения и о дате нападения, и о направлениях главных ударов, и о численности этих самых ударных группировок. И всё это богатство — от одного и того же человека. Здесь их недоумение понятно. Потому что разведчика такого, действительно, не существовало. Была сказка, написанная на эту тему «детьми оттепели».

И, тем не менее, пусть и могла их смущать сказочность размаха деяний этого разведчика, забывчивость их в отношении некого источника в германском посольстве в Токио, говорит о многом. Пусть и не передавал Рамзай всего того, что ему наприписали впоследствии хрущёвские политинформаторы. Тем не менее, сведения его имели определённую ценность. Особенно в сочетании с донесениями других разведчиков. И не обращать внимания на них было нельзя.

В том случае, конечно, если бы лица, читавшие их, были действительно встревожены возможностью германского нападения.

Так что напрасно наши великие полководцы искали следы Рихарда Зорге по другим ведомствам. Был этот человек на самом деле именно военным разведчиком, и присылал свои донесения как раз этим самым полководцам, в том числе.

Документально установлен тот факт, что наиболее интересные его донесения направлялись по списку заинтересованным лицам в самом верхнем эшелоне государственного руководства СССР. Были в этом списке и Тимошенко с Жуковым. Есть тому, повторю, документальные доказательства. Я подробно останавливался на этом в своём очерке, посвящённом Рихарду Зорге.

Иными словами, донесения эти им направлялись. Но они их НЕ ЗАПОМНИЛИ.

А почему?

Да потому просто, что не придавали им тогда особого значения. Не обращали на них особого внимания. Пропускали их мимо ушей.

Как иначе можно объяснить такую забывчивость?

Между прочим.

А вот Сталин доклады Зорге мимо ушей не пропускал.

Почему я утверждаю об этом с такой уверенностью?

А потому что иначе не затребовал бы к себе Сталин накануне войны личное дело разведчика.

* * *

Г.К.Жуков:

…И.В.Сталин был убежден, что гитлеровцы в войне с Советским Союзом будут стремиться в первую очередь овладеть Украиной, Донецким бассейном, чтобы лишить нашу страну важнейших экономических районов и захватить украинский хлеб, донецкий уголь, а затем и кавказскую нефть. При рассмотрении оперативного плана весной 1941 года И.В.Сталин говорил: «Без этих важнейших жизненных ресурсов фашистская Германия не сможет вести длительную и большую войну…»

Чуть ниже он же пишет о том, что так считал не только Сталин:

…На 5 мая 1941 года, по докладу генерала Ф.И.Голикова, количество немецких войск против СССР достигло 103–107 дивизий, включая 6 дивизий, расположенных в районе Данцига и Познани, и 5 дивизий в Финляндии. Из этого количества дивизий находилось: в Восточной Пруссии — 23–24 дивизии; в Польше против Западного округа — 29 дивизий; в Польше против Киевского округа — 31–34 дивизии; в Румынии и Венгрии — 14–15 дивизий…

То есть в своем мнении Сталин опирался на данные военной разведки.

Тем не менее, о том, что Сталин в этом вопросе ошибался, Жуков сообщил.

С позиций своих послевоенных знаний.

Но опять, в связи с этим, задаю все тот же самый вопрос.

Как к этим сведениям разведки относился сам Жуков? Нет, не на момент написания мемуаров, а в июне 1941 года?

Как лично он относился к предположению о том, что главный удар будет нанесён вермахтом на Украине, а не в Белоруссии?

Иметь свое мнение по всем этим вопросам — это профессиональная обязанность начальника Генерального Штаба.

Однако о мнении на этот счет высшего военного командования Жуков в мемуарах снова умудрился не сказать ничего.

Просто промолчал.

Это что же, у военных не было своего мнения по этому важнейшему вопросу?

Очень странно.

Или оно было?

Каким? Отличным от мнения Сталина?

Почему же автор с гордостью не воспроизвел свои доклады Сталину, которые глупый Сталин не послушал?

А вот почему.

Доклад Жукова Сталину от 11 марта 1941 г.:

…докладываю на Ваше рассмотрение уточненный план стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке… Сложившаяся политическая обстановка в Европе заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ… При условии окончания войны с Англией предположительно можно считать, что из имеющихся 260 дивизий… до 200 дивизий, из них до 165 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных, будут направлены против наших границ… Германия вероятнее всего развернет свои главные силы на юго-востоке от Седлец до Венгрии с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину…[13]

Так кто считал, что главный удар немцы нанесут на Украине? Кто дал Сталину эту информацию?

Мемуары Жукова в 60-70-х годах:

…И.В.Сталин для всех нас был величайшим авторитетом, никто тогда и не думал сомневаться в его суждениях и оценках обстановки. Однако в прогнозе направления главного удара противника он допустил ошибку…

Он. Допустил. Ошибку.

Да, допустил. А почему? И где же предел человеческой низости?

И заметим. В этом докладе именно начальник Генерального штаба РККА генерал армии Жуков убеждает Сталина в том, что условием нападения Германии на СССР является окончание войны с Англией.

То есть высказывает своё мнение (и мнение Генштаба), что, пока Германия не разделается с Англией, на СССР она не нападёт.

Маршал Жуков:

«…И. В. Сталин допустил непоправимую ошибку, доверившись ложным сведениям, которые поступали из соответствующих органов…»

В том числе от генерала Жукова.

* * *

Итак.

Основной причиной, по которой Сталин допустил просчет в своей оценке намерений Гитлера накануне войны, явилась твердая и искренняя уверенность всего военно-политического руководства страны в том, что Гитлер на СССР летом 1941 года не нападёт.

Я подчеркиваю.

Всего руководства. Без каких-либо исключений.

То есть речь идёт вовсе не о том, что Сталин игнорировал иные мнения.

Речь идёт о том, что Сталин внимательно прислушивался к иным мнениям.

Особенно выделю, в связи с этим, мнение высшего военного командования, которое и явилось для Сталина решающим. Именно это профессиональное мнение было тем фундаментом, на который опиралась сталинская уверенность.

Не было подавления Сталиным иных мнений о нападении Германии, как нас методично убеждали позднее. Не Сталин навязывал верхушке советского генералитета свое мнение.

Наоборот, мнение Сталина формировалось во многом под действием аргументов военного (в первую очередь) командования.

Да, накануне войны (в самый ее канун, начиная с середины июня) некоторые командиры низовых звеньев поняли, что происходит что-то тревожное.

И это не удивительно, поскольку главные силы своих ударных группировок немцы начали перебрасывать к границе только лишь в июне.

Однако подобные настроения и доклады пресекались, прежде всего, самим военным вышестоящим командованием, вплоть до командующих военными округами, Наркома Обороны и начальника Генерального Штаба.

Особо хочу оговорить еще вот что.

Эта позиция высшего военного руководства объясняется не страхом перед Сталиным, как нас опять-таки уверяли впоследствии, а их собственной твердой убежденностью в своей правоте, неизбежно подкреплявшей уверенность Сталина.

При этом, подчеркну, позиция генералитета не была ни глупой, ни злонамеренной, ни подхалимской.

Она была логичной. Она была профессионально состоятельной.

Но Гитлер поступил тогда вопреки логике.

В любом бою всегда есть победитель и всегда есть побежденный.

22 июня Гитлер победил Сталина. Сталин проиграл.

Немецкий Генштаб переиграл советский Генштаб.

Это так.

Однако, думаю, на их месте проиграл бы тогда кто угодно.

Возможно, даже (даже!) кто-то из критикующих сегодня за это Сталина.

Перенесись они в тот июнь.

* * *

Теперь давайте поговорим о самом, по-моему, интересном в том, что я назвал «тайна 21 июня».

Адмирал Кузнецов:

«…В те дни, когда сведения о приготовлениях фашистской Германии к войне поступали из самых различных источников, я получил телеграмму военно-морского атташе в Берлине М.А.Воронцова. Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны. Среди множества аналогичных материалов такое донесение уже не являлось чем-то исключительным. Однако это был документ, присланный официальным и ответственным лицом. По существующему тогда порядку подобные донесения автоматически направлялись в несколько адресов. Я приказал проверить, получил ли телеграмму И.В.Сталин. Мне доложили: да, получил.

Признаться, в ту пору я, видимо (!!! — В.Ч.), тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада. Однако это не мешало проводить проверки готовности флотов работниками Главного морского штаба. Я еще раз обсудил с адмиралом И. С. Исаковым положение на флотах и решил принять дополнительные меры предосторожности…»

И дальше.

«… В 20.00 (21 июня — В.Ч.) пришёл М.А.Воронцов, только что прибывший из Берлина.

В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии. Повторил: нападения надо ждать с часу на час.

— Так что же все это означает? — спросил я его в упор.

— Это война! — ответил он без колебаний…»

Вишь, какая точность. Военно-морская. 20.00

Несколько раньше я обещал рассказать, почему считаю то место в воспоминаниях адмирала Кузнецова, где он упомянул, что его последняя встреча со Сталиным накануне войны состоялась 13 или 14 июня, не соответствующим действительности.

По-моему, сейчас самое время.

Когда публиковались разного рода мемуары, никому из авторов и в голову не могло прийти, что когда-нибудь появятся в научном обороте документы, раскрытие которых в советские времена было немыслимым.

Я хочу привести сведения, взятые из уже упоминавшегося мной ранее журнала приемной Сталина в Кремле.

21 июня 1941 года на приеме у Сталина в Кремле побывало 11 человек (двое побывали дважды).

Вот их полный список.

1. Молотов 18.27–23.00

2. Воронцов 19.05–23.00

3. Берия 19.05–23.00

4. Вознесенский 19.05–20.15

5. Маленков 19.05–22.20

6. Кузнецов 19.05–20.15

7. Тимошенко 19.05–20.15

8. Сафонов 19.05–20.15

9. Тимошенко 20.50–22.20

10. Жуков 20.50–22.20

11. Буденный 20.50–22.20

12. Мехлис 21.55–22.20

13. Берия 22.40–23.00

Последние вышли 23.00

Взято из сборника документов «1941 год», т.2.

Кажется, есть здесь противоречие со словами адмирала Кузнецова о том, что Сталин вызывал Тимошенко и Жукова в 17 часов и о том, что он вызывал Щербакова и Пронина.

На самом деле, здесь необходимо учитывать вот какое обстоятельство.

В журнале фиксировались посетители, которых Сталин принимал в своем кабинете в Кремле.

Однако известно (об этом, например, рассказывал в мемуарах авиаконструктор Яковлев), что иногда Сталин разговаривал с посетителями в здании ЦК на Старой площади. Более того, логично, что руководителей московской партийной организации он принял в здании именно ЦК. В Кремле-то Сталин оказался в этот день лишь не позднее 18.25. До этого он вполне мог быть на Старой площади. И тоже «вечером», как это ни странно.

Однако здесь посетители, встречавшиеся со Сталиным, не фиксировались. По крайней мере, мне такие документы не известны.

В экстренных случаях вопросы решались также на «ближней даче» Сталина в Кунцево. Во время войны, кстати, Сталин принимал здесь посетителей довольно часто.

Здесь тоже записи посетителей (если они были) пока неизвестны.

Впрочем, с другой стороны, если вызов Щербакова и Пронина в ЦК логичен, то вызов сюда же Тимошенко и Жукова несколько странен, поскольку обычно Сталин принимал их в своём кабинете в Кремле. И, хотя странность эту и можно отнести за счёт остроты тогдашней обстановки, предлагаю, тем не менее, поостеречься безусловно доверять факту вызова военных к Сталину в 17.00. Пока факт этот не будет подтверждён ещё каким-то другим свидетельством.

Итак.

Давайте попробуем восстановить ситуацию вечера 21 июня в Кремле.

Первым в кабинет Сталина вошёл Молотов.

Молотов — это не просто заместитель Председателя Совнаркома. Это не просто нарком иностранных дел.

Это — человек, наиболее близкий Сталину. Один из немногих, обращавшихся к нему на «ты». Это, пожалуй, в отличие от большинства других его приближенных, настоящий, убежденный его соратник.

То, что весь этот день был он рядом со Сталиным, вполне объяснимо. Особенно, если принять во внимание то обстоятельство, что кризисная ситуация была спровоцирована именно внешними причинами.

И то, что урегулировать (или смягчить ее) оба надеялись еще и какими-то дипломатическими ходами.

Известно, что Молотов 21 июня пытался через советское посольство в Берлине связаться с германским правительством, однако безуспешно.

Причем ответы немецких чиновников Деканозову, пытавшемуся весь день 21 июня связаться с Риббентропом, не могли, конечно, не насторожить Сталина и Молотова. Риббентропа — де нет в Берлине, где он и когда будет, неизвестно. Это при немецком-то педантизме.

Наверняка и это, в том числе, обсуждали Сталин и Молотов.

Нас очень долго убеждали, что глупый Сталин не сложил два и два, и ничего не пытался предпринять.

Да нет. Пытался.

Об этом, как раз и свидетельствуют некоторые обрывочные и глухие сведения о тех мерах, что он предпринимал днём 21 июня. И о том, что произошло вечером того же дня.

В 19.05 в кабинет, где уже полчаса совещаются Сталин и Молотов, вошли семь человек.

Иными словами, в 19.05 началось некое совещание.

О котором в отечественной историографии ничего не известно.

* * *

Еще раз повторю.

Звонок Жукова Сталину состоялся ориентировочно в 20.05.

Отсюда начал в своих мемуарах Жуков рассказ о событиях 21 июня 41-го года.

Но в это самое время Тимошенко всё еще находился на этом совещании у Сталина, закончившемся в 20.15.

Жуков писал о том, что к Сталину из наркомата они ехали втроем: он, Тимошенко и Ватутин (по поводу последнего речь уже ранее шла).

Тогда получается так. Сталин в присутствии Тимошенко разговаривает по телефону с Жуковым. Это, кстати, подтверждают и слова Жукова, которые дословно звучат так: «Я тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М.А. Пуркаев». То есть, можно понять так, что звонил он наркому и Сталину. Так что нет здесь противоречия с тем, что находились эти двое в одном и том же месте.

Сталин предлагает последнему через 45 минут приехать к нему вместе с Тимошенко.

Затем, видимо, положив трубку, предлагает то же самое Тимошенко, заехав сначала в Наркомат Обороны.

Зачем?

Неужели наркому больше делать нечего — кататься туда и обратно? Что, Тимошенко не мог подождать Жукова в Кремле?

Получается, что не мог. Получается, что причина должна была быть серьезной.

Думаю, не ошибусь, если предположу, что наиболее серьезной причиной, не терпящей к тому же отлагательств, являлось обсуждение и подготовка Тимошенко и Жуковым проекта директивы округам о приведении войск в полную боевую готовность.

То есть, подготовить проект директивы и прибыть с ней в Кремль приказал Тимошенко Сталин.

По иному не выходит. Иначе Тимошенко ждал бы Жукова в кабинете Сталина.

Но Сталину они нужны были в кабинете не для того, чтобы лишний раз на них полюбоваться. А чтобы выслушать от них согласованные (кстати, не только с Жуковым, но и с Будённым) предложения о мерах, которые необходимо предпринять. И не слова уже ему были нужны. А проекты соответствующих документов, подготовленных руководством Наркомата Обороны. Чтобы незамедлительно довести их до войск.

То есть время пошло на минуты. Этим и объясняется то, что Сталин отправил Тимошенко в наркомат. Пока он едет, Жуков готовит проект директивы. Или, чтобы быть точнее, готовят документ сотрудники Генштаба. Тимошенко по приезде сразу берет Жукова и Будённого, подготовленный проект, и возвращается в Кремль. По дороге они согласовывают этот документ для представления его Сталину.

Поэтому, думаю, что жуковский рассказ о том, как они по дороге в Кремль «…договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность…», мягко говоря, не соответствует действительности.

Потому что, в принципе, это решение уже было продиктовано им самим Сталиным. Другой вопрос, какие меры военное руководство предлагало помимо приведения войск в полную боевую готовность?

Только Жуков о тех мерах, которые предлагались в его проекте директивы, о котором Сталин сказал «преждевременно», почему-то забыл рассказать в своих воспоминаниях.

* * *

Итак, в 19.05 в кабинет Сталина, где уже 38 минут находился Молотов, вошли семь человек: Тимошенко, Кузнецов, Воронцов, Берия, Вознесенский, Маленков, Сафонов.

Пробыли они там до 20 часов 15 минут.

Что происходило там в эти один час десять минут?

Точно мы этого никогда не узнаем.

Однако я предлагаю все же, по возможности, реконструировать ход событий.

Только сначала хочу оговорить особо одно обстоятельство.

Об этом совещании, как я уже говорил, нигде ничего ранее не упоминалось. Я, по крайней мере, не встречал об этом никаких сведений. Даже намеков.

Более того, налицо явное стремление скрыть сам факт этого события.

Напомню. Жуков в своих воспоминаниях ни разу не упомянул о том, что происходило до 20 часов 21 июня.

Случайность? А ведь это примерно то самое время, когда совещание это подходило к концу.

Кузнецов же, рассказывая об этом дне, тоже ничего не упомянул о совещании.

Только здесь бросается в глаза другое.

Он не только промолчал, но сознательно сказал неправду.

Вспомним. Он зачем-то подчеркнул, что после 13 (или 14) июня и до самого начала войны, со Сталиным не встречался.

Вызвав Воронцова в Москву, он будто бы принял его в 20.00. В то время, как на самом деле, с 19.05 до 20.15 он был вместе с ним на совещании у Сталина.

Кузнецов забыл? Не верю.

Такие события врезаются в память намертво. Думаю, не ошибусь, если предположу, что для их участников 21 и 22 июня были самыми драматичными событиями в жизни.

Кузнецов помнит, что вызвал в Москву Воронцова, помнит, что тот явился к нему в 20.00. Помнит разговор.

Помнит мельчайшие подробности дня 21 июня.

Даже ту, что солидному адмиралу Алафузову пришлось, как школьнику, бежать из Наркомата Обороны в Наркомат ВМФ, чтобы быстрей связаться с флотами.

Да и не забывается такое.

Но он не помнит совещания у Сталина, где были он сам и Тимошенко. Где был всё тот же Воронцов.

Всего за несколько часов до германского нападения.

Здесь, судя по всему, речь идет не о провале в памяти. Здесь должна быть очень весомая причина.

Кузнецов не упоминает о совещании вынужденно, как я понимаю. Иначе бы не было некоторых обмолвок и намёков дважды разжалованного, битого — перебитого властью адмирала.

Вот Жуков, тот просто — не упомянул о событиях 21 июня до своего звонка Сталину в 20 часов, и все.

Без намеков.

Неужели для послесталинского руководства СССР было настолько важно, чтобы никто и никогда не узнал, зачем Сталин собрал этих людей?

Думаю, это действительно было для них важно.

Потому что одно только упоминание об этом факте рушит легенду о сталинской вине в том, что армия не была приведена своевременно в полную боевую готовность.

Мне, например, понадобилось совсем немного времени, чтобы понять самое главное, узнав об этом совещании. Всего лишь взглянув на состав его участников.

Давайте к нему присмотримся.

Только хочу сначала напомнить одну вещь. Она предельно очевидна, но почему-то некоторые все равно о ней забывают.

Люди, которые вошли в кабинет Сталина, были Сталиным ВЫЗВАНЫ.

Им самим.

По его собственному усмотрению.

К нему никто не мог ввалиться без приглашения, по своему желанию. Некоторые члены правительства не могли попасть к нему на прием неделями. И вовсе не означает, что если кто-то на прием к Сталину просился, он его обязательно принимал.

Сталин был тираном, никто не забыл об этом?

Поэтому, по составу участников очень часто можно судить не только о характере рассматриваемых вопросов, но и о позиции Сталина по этим вопросам.

Итак, список участников.

О Молотове я уже говорил.

Тимошенко и Кузнецов.

Значит, речь шла о военных мероприятиях. Это логично.

События последних дней сложились в кризис, связанный с Германией.

Однако нас упорно приучали к мысли, что Сталин не верил в нападение немцев, так как считал, что может урегулировать вопрос исключительно с помощью дипломатических шагов.

Вопрос. Зачем тогда на совещание были вызваны такие не дипломатические лица, как Нарком Обороны и Нарком Военно-Морского Флота?

Но, может быть, речь не шла о Германии? Обсуждались другие военные вопросы?

Нет, речь шла именно о Германии.

Это подтверждает присутствие на совещании военно-морского атташе советского посольства в Германии Воронцова.

Это — одна из ключевых фигур для понимания не только характера обсуждения, но и отношения Сталина к угрозе военного нападения Германии.

Что я имею в виду?

Присутствие в сталинском кабинете военного дипломата вовсе не означало интереса Сталина к чисто дипломатическим вопросам. Если было бы иначе, здесь сидел бы посол в Берлине Деканозов. Или кто-то из его заместителей. Или, если речь шла о вопросах военно-дипломатических, присутствовал бы военный атташе (а не военно-морской).

Далее.

Вызов к Сталину рядового дипломатического работника (Воронцов по званию — капитан первого ранга) является событием экстраординарным.

И хотя Сталин обычно не обращал внимания на ранги (вспомним майора Ветрова, о котором я писал в статье «Зачем Сталину была нужна власть?»), все же присутствие здесь Воронцова явно было вызвано причиной также экстраординарной.

Почему Сталин приказал явиться Воронцову?

Думаю, ясно. Да и Кузнецов сам упомянул о причинах вызова Воронцова в Москву — важные разведданные, полученные последним в Берлине.

«…Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны…»

Теперь — важный вопрос.

Как отнесся к этим сведениям Сталин?

А его отношение к ним лежит на поверхности.

Оно видно из самого факта вызова в Москву Воронцова. И его присутствия в кабинете Сталина в столь представительном окружении. В такой острый момент истории советского государства.

Чего никогда бы не случилось, если бы Сталин «не верил» в нападение немцев.

Хочу отдать должное адмиралу Кузнецову. Мог бы погордиться (Хрущевым это одобрялось) — я де сразу, получив сведения от Воронцова, забил во все колокола, позвонил Сталину, потребовал принять срочные меры… Я говорил… я предупреждал…

Вместо этого он написал:

«…Признаться, в ту пору я, видимо, тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада…»

То есть фактически признал, что информации Воронцова он не поверил.

Но (люди, знакомые с бюрократическими процедурами меня поймут) решил подстраховаться и дать ход этим сведениям.

Признаться в этом, думаю, Кузнецову было непросто. Поэтому такое признание не может не вызывать уважения.

Однако и здесь, по-моему, Кузнецов не совсем точен. По той же причине — необходимости не проговориться о совещании.

Дело в том, что вызвать Воронцова он мог только в том случае, если бы поверил (или почти поверил) его сведениям.

Если же он им не поверил — зачем его вызывать? Какой в этом шаге смысл? Он был бы, этот смысл, если бы он Воронцова не понял, если бы надо было что-то уточнить в непонятом.

Кузнецов же Воронцова понял. И не поверил. Или, как он дипломатически выразился «взял под сомнение».

Здесь еще вот что необходимо учесть. Обстановка тогда была накаленной. В Берлине каждый человек был на счету.

К тому же, прямо не говорится, но из описания событий ясно, что Воронцов был резидентом (или, во всяком случае, одним из руководителей) военно-морской разведки в Германии. Военная дипломатия — она ведь тесно связана с военной разведкой. Это подтверждает, кстати, тот факт, что вскоре после начала войны капитан первого ранга Воронцов был назначен начальником Разведывательного управления Главного Штаба Военно-Морского Флота СССР.

Чтобы сорвать с места в такой обстановке крупного разведчика, через которого идет ценнейшая информация…

Не думаю, что сам адмирал Кузнецов (верил он Воронцову или нет) решился бы на это.

И заметьте, сразу после прибытия Воронцов оказывается в кабинете у Сталина.

По одному этому ясно, что инициатором вызова в Москву Воронцова мог быть только сам Сталин.

Вызывал, действительно, Кузнецов. Но по приказу Сталина.

Тогда зададим вопрос. Зачем его вызвал Сталин?

Представим, что Сталин не поверил Воронцову.

Впрочем, верить — это не совсем удачное выражение, речь идет не о религии, а о сопоставлении этой информации с какой-то другой.

Хорошо, представим, что информацию Воронцова Сталин посчитал недостоверной.

Тогда какой смысл вызывать того в Москву? Да не просто в Москву, а на совещание руководства страны?

Ну, написал бы там на его донесении еще одну матерную резолюцию — и в корзину.

Еще раз вернемся к описаниям того, каким именно образом Сталин принимал решения.

Вспомним о том, что, имея уже какое-то предварительное мнение по тому или иному вопросу, он внимательно выслушивал и мнения специалистов, «… которые иногда какими-то своими частностями, сторонами попадали в орбиту его зрения…» (адмирал Исаков).

Или, если перефразировать иначе, о том, что «…по обсуждавшимся у него вопросам решения принимались немедленно, как говорится, не сходя с места, однако лишь после всестороннего обсуждения и обязательно с участием специалистов, мнение которых всегда выслушивалось внимательно и часто бывало решающим…» (авиационный конструктор А.С. Яковлев).

Видимо, именно по этой причине Сталин и посчитал важным участие такого специалиста при обсуждении вопроса в присутствии руководителей государства и вооруженных сил. Более важным, чем его нахождение в Берлине, где тот приносил больше пользы, чем в Москве.

То есть мнение этого специалиста показалось ему не просто интересным, а колоссальной важности.

Очевидно, что для него к тому моменту никакая информация из Берлина, даже самая важная, не имела уже больше значения для принятия решения. То есть решение у Сталина уже созрело.

Только требовалось всё же обсудить его с кем-то, кто знаком с обстановкой досконально.

Но ведь под боком у Сталина и были как раз эти два специалиста. Тимошенко и Жуков.

И он уже совещался с ними. Ранее. И совещания эти ни к чему не привели.

Почему?

Жуков утверждал потом, что из-за того, что Сталин противился…

Но если бы это было так, Воронцов не был бы вызван в Москву.

Кстати, когда Воронцову был отправлен вызов? Тогда ведь добраться от Берлина до Москвы было несколько дольше, чем сейчас. Это, кстати, важно. Потому что именно время вызова Воронцова и является, по-моему, временем, когда Сталин начинает сомневаться в прежней позиции.

И еще.

Это не Жуков вызвал подчиненного ему военного атташе генерала Тупикова из Берлина. Хотя и Тупиков тоже докладывал о военных приготовлениях Германии своему военному командованию.

Это Кузнецов (а фактически, Сталин) вызвал военно-морского атташе из Берлина. Вопреки тому, что его непосредственный начальник (Кузнецов) тому не поверил. О чём флотский нарком честно признался в своих мемуарах.

Но, тем не менее, отвлекаясь на секунду, флот в боевую готовность несколько позже привести сумел.

Думаю, что к этому моменту мнение Тимошенко и Жукова о невозможности нападения немцев до победы над Англией перестало удовлетворять Сталина. Ему понадобилось мнение рядового специалиста, досконально знающего проблему, и бьющего уже во все колокола о грядущей опасности.

Ему понадобился новый «Кошкин», «Ветров», «Исаков» (и сколько их еще было), не боящийся отстаивать собственное мнение вопреки единогласному мнению увешанных лампасами и звездами сановных «авторитетов».

Я, конечно, не оговорился, сказав, что руководство армии придерживалось мнения о невозможности нападения немцев.

Пора уже перестать играть в прятки.

Вопреки утверждениям послесталинских времен, именно военное руководство страны утверждало Сталина в невозможности нападения немцев летом 1941-го. По крайней мере, до окончания войны с Англией.

Именно военное руководство единогласно убеждало Сталина «не паниковать» в виду немецкой угрозы.

Именно оно, до самого последнего момента, даже 21 июня, противилось мерам по приведению войск приграничных округов в полную боевую готовность.

Это продолжалось и тогда, когда Сталин начал сомневаться. Когда веское слово военных, доложенное «со знанием дела», могло убедить его переступить черту.

Это продолжалось и тогда, когда Сталин уже сам начал убеждаться в том, что происходит нечто угрожающее.

Ведь решение о вызове Воронцова из Берлина в Москву состоялось, судя по всему, ранее 21 июня.

Тогда Жукову, чтобы убедить Сталина в необходимости отреагировать на угрозу, не требовалось уже никаких усилий.

А они прилагали усилия к обратному.

Именно они держали его за руки, а не он их.

Ясно, конечно, что никто не мог держать Сталина за руки насильно, против его воли. Но вот держать его своим авторитетом… своими знаниями… своим профессионализмом…

К которым Сталин, что бы ни утверждали о нём обратного, конечно же, прислушивался.

Произошло, видимо, что-то аналогичное вот чему.

А.С. Яковлев. «Цель жизни».

…Мне запомнилось, что начальник НИИ ВВС Филин настойчиво выступал за широкое строительство четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков ПЕ-8. Сталин возражал: он считал, что нужно строить двухмоторные бомбардировщики ПЕ-2 и числом побольше. Филин настаивал, его поддержали некоторые другие. В конце концов Сталин уступил, сказав:

— Ну, пусть будет по-вашему, хотя вы меня и не убедили.

ПЕ-8 поставили в серию на одном заводе параллельно с ПЕ-2. Вскоре, уже в ходе войны, к этому вопросу вернулись. ПЕ-8 был снят с производства, и завод перешел целиком на строительство ПЕ-2. Война требовала большого количества легких тактических фронтовых бомбардировщиков, какими и были ПЕ-2…

Иначе говоря, единогласное мнение профессионалов могло заставить Сталина согласиться с чем-то даже при условии его собственных сомнений в правильности их позиции. Тем более такое могло произойти в случае, если это самое единогласное мнение казалось Сталину убедительным.

* * *

Вечером 21 июня 1941 года на совещании присутствовал еще один человек, чье появление на сцене именно в этот момент не менее красноречиво говорит о позиции Сталина в этот день.

Но сначала об остальных участниках совещания.

Напомню, что в нем участвовали, помимо Сталина и Молотова: Тимошенко, Кузнецов, Воронцов, Берия, Вознесенский, Маленков, Сафонов.

О первых трех я уже говорил. Остались еще четыре человека

Берия.

Берия — это, в данном случае, граница, пограничные войска, которые ему подчинялись, как наркому внутренних дел.

Это еще и разведка. Но тогда логичным было бы присутствие и Меркулова, наркома государственной безопасности. Ведь именно ему подчинялся Иностранный отдел НКГБ (внешняя разведка). А его не было в кабинете.

Значит, погранвойска.

Здесь есть еще один нюанс, о котором мало кто знает. Дело в том, что погранвойска занимались охраной границ не только с помощью следопытов и собак, но и с помощью разведки (в том числе, агентурной) на сопредельной территории. Географически глубина ее проникновения лимитировалась и была сравнительно небольшой, но она охватывала именно те места, где сейчас сосредотачивалась германская армия.

Складываем присутствие в одном кабинете Воронцова и Берии.

Вознесенский и Маленков.

Присутствие обоих для нас ничего не дает. Оба могли присутствовать при обсуждении любых вопросов, как военных, так и гражданских.

Первый — председатель Госплана СССР. Он мог обсуждать как вопросы текущей экономики, так и вопросы мобилизации промышленности.

Второй — секретарь ЦК и член Главного Военного Совета. Маленков был тогда, правда, по сути, представителем партии в Вооруженных силах. Именно на него в тот момент опирался Сталин при общении с военными. Адмирал Кузнецов вспоминал, что, когда он звонил в кабинет Сталина, чтобы сообщить о нападении немецкой авиации, трубку в конце концов снял (в отсутствие Сталина) именно Маленков.

Значит, это его Сталин оставил дежурить в ночь с 21 на 22 июня.

Однако, повторю, их присутствие на совещании нам ни о чем не говорит.

И последний участник совещания.

Сафонов.

Я о таком, признаться, раньше не слышал. Был Григорий Николаевич Сафонов, в ту пору заместитель Прокурора Союза СССР.

Только, что ему было делать в таком составе участвующих?

И почему не присутствовал тогда Прокурор Союза Бочков?

Дело в том, что в журнале посетителей Сталина Поскребышев указывал фамилии без инициалов.

Я усомнился, тот ли это Сафонов?

Оказывается, не тот.

Смотрим в «Малиновке» именной указатель.

«Сафонов — в 1941 г. начальник мобилизационно-планового отдела Комитета Обороны при СНК СССР».

Вот так.

Дело в том, что это только на первый взгляд приведение войск в полную боевую готовность является простым делом. На самом деле еще в мирное время был разработан целый комплекс мер, автоматически запускавшихся вместе с полной боеготовностью армии. Важной их составляющей являлись мобилизационные мероприятия.

То есть, если речь шла о приведении войск в полную боевую готовность, неизбежно всплывали бы и вопросы мобилизационного характера.

Что и доказывает присутствие здесь Сафонова.

Но оно же одновременно доказывает и другое важное обстоятельство.

Оно доказывает позицию Сталина по этому вопросу.

Заметьте. Вместо Сафонова мог ведь присутствовать начальник Мобилизационного управления Наркомата Обороны.

Тогда можно было бы реконструировать события таким образом.

Тимошенко и Жуков уговаривают Сталина привести войска в полную боевую готовность. Сталин сопротивляется (тогда наличие мобработника в его кабинете неуместно).

Предположим, военные нажимают и вынуждают, наконец, Сталина выслушать их.

Тогда вместе с ними вполне мог оказаться в кабинете и их подчиненный, отвечающий за вопросы мобилизации.

Но произошло другое.

Сафонов возглавлял мобилизационно-плановый отдел Комитета Обороны при СНК СССР.

Председателем СНК был Сталин.

Другими словами, Сафонов был подчиненным не Тимошенко, а Сталина.

И ни Тимошенко, ни Жуков не могли приказать Сафонову присутствовать на этом совещании.

Еще раз повторю, что всех их свел в своем кабинете Сталин. Сам. Единолично. По своему усмотрению.

И Воронцова. И Сафонова.

По-моему, этот факт может говорить только об одном.

О том, что именно Сталин, а не командование РККА явился инициатором приведения войск приграничных округов в полную боевую готовность.

Напоследок приведу отрывок из воспоминаний адмирала Кузнецова о начале войны:

…Опять звоню дежурному:

— Прошу передать товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это же война!

— Доложу кому следует, — отвечает дежурный. Через несколько минут слышу звонок. В трубке звучит недовольный, какой-то раздраженный голос:

— Вы понимаете, что докладываете? — Это Г.М.Маленков.

— Понимаю и докладываю со всей ответственностью: началась война.

Казалось, что тут тратить время на разговоры! Надо действовать немедленно: война уже началась!

Г.М.Маленков вешает трубку. Он, видимо, не поверил мне. Кто-то из Кремля звонил в Севастополь, перепроверял мое сообщение…

…Разговор с Маленковым показал, что надежда избежать войны жила еще и тогда, когда нападение уже совершилось и на огромных пространствах нашей Родины лилась кровь. Видимо, и указания, данные Наркому обороны, передавались поэтому на места без особой спешки, и округа не успели их получить до нападения гитлеровцев… (Выделено мной — В.Ч.)

Вот это, пожалуй, точно.

Без нажима, без особого акцентирования, бегло так, скороговоркой Кузнецов указывает на самое главное.

Военное командование (именно военное), видимо, до последнего момента не верило в возможность нападения немцев.

А раз не верило оно, то неизбежно заражало этим неверием и Сталина.

Потому что, на чье мнение он должен был, в первую очередь, опираться?

На мнение профессионалов. Как обычно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Итак, давайте представим себе, что накануне войны в возможность немецкого нападения не верил не только Сталин. Но и все военное руководство РККА. Начиная с тех же Тимошенко и Жукова. И ниже, ниже, вплоть до военных округов.

Я почему предложил это представить?

Интересно при этом смоделировать — узнали бы мы когда-нибудь об этом от руководства СССР?

Давайте посмотрим на такую картину.

Идет 20-й съезд. Хрущев произносит свою знаменитую речь о культе личности. В числе прочего обвиняет Сталина в неготовности к войне. Одного-единственного Сталина.

Мог он сказать правду в этом случае?

А он ее знал?

Перед войной он был в Киеве и о том, что происходило в Москве знал только со слов тех же военных. Задним числом. Можно себе представить: «Никита Сергеич, мы ж этому дубине каждый день докладывали. Уж как его уговаривали — не поверил, гад усатый».

Или, если знал.

Произносит он свой доклад, а за его спиной сидят в президиуме его бояре — в ладоши хлопают. И среди них — член Президиума ЦК КПСС, Министр Обороны СССР, Маршал Советского Союза, трижды (тогда) Герой Советского Союза Г.К. Жуков. Его ближайший соратник. Опора и надежда. Он с его помощью Берию свалил. Он с его же помощью скоро свалит группу Молотова.

И что, он должен был поставить его на одну доску с кровавым палачом и недоумком?

Как вы это себе представляете?

Потом, правда, Жуков перестал быть надеждой и опорой.

Но все равно, Сталин просто обязан был оставаться одним-единственным обвиняемым в крахе 22 июня.

Почему?

Ну, во-первых, главное было уже сказано. На всю страну. Поэтому взять назад эти слова было нельзя. Поскольку существовал постулат о непогрешимости партии — ЦК и его руководитель не ошибаются.

И еще одно соображение, почему не мог, категорически не мог быть допущен любой вариант, при котором ответственность за неготовность была бы возложена на военных. Было это, или не было — неважно.

Армию, а значит, ее высшее руководство, не тронули бы никогда.

Вот посмотрите. Ворошилова, верного пса Сталина, никакого полководца (о чем всем было известно) — и того не тронули (имеется в виду история, когда турнули даже «примкнувшего Шипилова»). Так благополучно на высших государственных постах и скончался. Регулярно получая геройские звезды к очередному юбилею.

А почему так?

А потому что у коммунистов армия была священной коровой. Вне всякой малейшей критики. Непобедимая и легендарная.

Само собой, что сильная армия — это весомый аргумент любого государства.

При этом важно иметь в виду такое обстоятельство.

Даже если армия не очень сильная — положено (особенно это заметно в авторитарных режимах) надувать щеки, чтобы армия казалась сильнее, чем она есть на самом деле.

Как для внутреннего употребления, так и для внешнего.

А силу армии во многом представляет репутация ее полководцев. Кого испугает армия, возглавляемая бездарными генералами?

Не зря ведь такие усилия были брошены государством на массовое написание военно-мемуарной литературы. Из политических, ясно, соображений.

Из тех же самых соображений Красная армия была объявлена «непобедимой и легендарной».

И, соответственно, ее генералитет должен был быть на соответствующем пьедестале.

Последнее. Самое тягостное и противное.

То, что позиция советского генералитета накануне войны являлась (или казалась) тогда разумной и взвешенной, не отменяет, конечно, того факта, что командование Красной Армии потерпело тогда оглушительное фиаско. Советское полководческое искусство образца лета 1941 года полностью обанкротилось.

В связи с этим — немного психологии.

Генералы — люди честолюбивые. Каково кому-то из них чувствовать себя полководцем не таким умным, как кто-то другой? Тем более, если этот другой находится по другую сторону фронта. Битые генералы никогда не смиряются со своим поражением. Если послушать их, им всегда что-то мешало или кто-то мешал победить.

Почитайте мемуарную литературу. Что нашу, что немецких авторов. Все ведь, как один, гении, ну, или таланты, в крайнем случае. В сотнях томов воспоминаний, в миллионах слов, вы не найдете ни одной фразы, похожей на такую: «Главной причиной поражения моего фронта (армии, корпуса, дивизии) в этой операции явилась моя собственная ошибка, заключавшаяся в…»

Нет. Если речь идет о победе, генерал всегда напишет: «Я решил… Я приказал…». Если о поражении — интонация сразу меняется (у всех, как по команде): «Нам сообщили… Наше предложение не приняли… Нам приказали…»

Многие из них опускаются до неправды. Другие (особенно те, на кого сваливают вину) ловят их за руку. А те не унимаются, горячатся, доказывают…

Годами, десятилетиями разделяют их потом старые обиды за сказанное. За присвоенную славу. За неподеленные лавры.

Я к чему это говорю?

Надо представить себе, на какую почву упали семена 20-го съезда.

Генералу (или маршалу), несущему свою долю ответственности за самый сокрушительный разгром в человеческой истории, состоявшийся летом 1941 года, вдруг стало не в чем оправдываться.

Более того, неправда перестала быть неправдой, поскольку была освящена соответствующими решениями ЦК КПСС. Верными солдатами которой они себя всегда именовали.

Да какая неправда? Президиум (потом Политбюро) ЦК КПСС прямо предписывали им, что партийная дисциплина просто обязывает их быть военными гениями и непобедимыми полководцами, проигравшими всё, что они в войну проиграли, не по своей воле.

Мало кто смог противиться такому искушению.

Нельзя забывать и о корпоративной солидарности военных, и о том, что нельзя бросать тень на армию, поскольку она — «непобедимая и легендарная».

Сталин-то, как ни крути, человек для армии, что называется, со стороны.

И пошел, начиная с 50-х годов, конвейер мемуарной литературы. И в один голос, примерно в одних и тех же выражениях, зазвучало: «Сталин ошибся… возомнил… не слушал… заставил…» И далее про некомпетентное руководство, глупость, трусость.

Это всё и привело к единогласию в той версии начала войны, что является господствующей вот уже десятки лет.

Так состоялся вымысел.

Нет, не о том, что Сталин допустил в 41-м ошибку, повлекшую за собой катастрофу. Это как раз правда. И здесь ничего не убавить и не прибавить.

Вымысел начинается там, где начинаются объяснения причин этой ошибки.

Мы с вами только попробовали разобраться в них подробнее. Коснулись едва самой поверхности этого вопроса.

Что же мы видим в итоге?

А видим мы самое большое надувательство в человеческой истории.

6. Верховный

«Мы — единственная в мире страна, где есть не только могила Неизвестного солдата, но и могила Неизвестного Верховного главнокомандующего»

Феликс Чуев. 140 бесед с Молотовым.

Думаю, уместно будет начать разговор по этой теме с предмета, несколько отдалённого от неё. И хотел бы не трогать это, в силу примитивности использованного там материала, но и промолчать об этом никак нельзя. Если действительно хотим понять, что же происходит вокруг нас.

А потому предварю разговор необходимым вступлением.

В ряду воинских преступлений наиболее тяжёлыми являются преступления, связанные с трусостью. В народном сознании или, если точнее, в народной традиции, трус не может быть хорошим воином. И не только воином. Прискорбное качество это является позорным не только на поле боя, но и в обычной повседневной жизни. Трус не может быть защитником. Труса не обязательно судить (если трусость не была проявлена в бою). Но трус обязательно вызывает всеобщее презрение. Или, в зависимости от степени эмоций, всеобщую брезгливость. И это естественно.

Поэтому, если кто-то взялся кого-то поосновательнее испачкать, обвинение в трусости было бы в общем-то необязательным, если бы речь шла о человеке мирных занятий. Хотя, понятное дело, всё равно желательным.

Но вот, если то же самое надо проделать с человеком профессии воинской, то представить его во всеуслышание трусливым ничтожеством было бы одним из самых полезных мероприятий.

Легко сообразить, что обвинение в трусости и не могло ни в коем случае миновать высшего воинского начальника Великой Отечественной войны. Поскольку виновен он во всех мыслимых и немыслимых грехах, то было бы нелогичным, если бы не обвинили его ещё и в этом. Так не бывает, поскольку пачкали его много, многие и со многих сторон.

В связи с этим нет ничего удивительного в том, что достаточно популярным мнением среди передовых слоёв советского общества во времена послесталинские было то, что Сталин с самого начала войны проявил несомненную трусость.

Выражалась она в панике, охватившей его после германского вторжения, когда он, узнав о начале войны, спрятался на своей даче, никому долгое время не показывался на глаза и отказывался принимать какие-либо решения. В результате страна на долгое время осталась без руководства. Случилось это, как легко заметить, именно в тот самый критический момент, когда руководство это было необходимым более, чем когда-либо.

Типичная презренная трусость командира, бросившего в бою свою воинскую часть, в результате чего войска потерпели поражение.

* * *

Очень часто, когда начинают рассказывать эту историю, предваряют её словами — «как известно…» Или даже, «как это хорошо всем известно…»

Между тем, для того, чтобы это стало «известно», и уж тем более «всем», должен был для этого постараться некий человек, близкий к Сталину. «Рядовые читатели», смакующие пятьдесят лет эту историю, не могли, согласитесь, наблюдать лично дрожащего под кроватью Сталина.

Так кто же сообщил миру об этом сенсационном эпизоде?

Никто из работавших со Сталиным людей не упоминает о сталинском страхе. Я подчеркну. Никто из тех, кто видел его в это время лично.

Читаем мемуары Жукова, Василевского, Кузнецова, других людей видевших Сталина сразу после начала войны, — нет там упоминания об этом «факте». Вот о сталинском гневе Жуков упоминал. Это ему запомнилось.

Так что, никто из людей, бывших тогда рядом со Сталиным, о том, что Сталин тогда «прятался», не упоминает.

За одним исключением.

Прятался — это из творчества Хрущева. Именно он первый запустил на историческую орбиту эту сенсационную историю.

Но простите. Какой же из Хрущёва в данном случае свидетель? Даже если отбросить в сторону его очевидную зоологическую ненависть к Сталину, приправленную к тому же обычным его пристрастием к хлестаковской манере разговора, всё равно есть этому существенное препятствие.

Дело в том, что сам Никита Сергеевич в описываемый период в Москве попросту отсутствовал. Но, тем не менее, на свидетельство о сталинском порочном поведении в начале войны умудрился попретендовать.

Каким образом? Извольте.

Смотрим его мемуары. Да, действительно, принадлежит сия история именно этому человеку.

Читаем.

Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). Книга I. — М.: ИИК «Московские Новости», 1999.[14]

…Война началась. Но каких-нибудь заявлений Советского правительства или же лично Сталина пока что не было. Это производило нехорошее впечатление. Потом уже, днем в то воскресенье выступил Молотов. Он объявил, что началась война, что Гитлер напал на Советский Союз. Говорить об этом выступлении сейчас вряд ли нужно, потому что все это уже описано и все могут ознакомиться с событиями по газетам того времени. То, что выступил Молотов, а не Сталин, — почему так получилось? Это тоже заставляло людей задумываться. Сейчас-то я знаю, почему Сталин тогда не выступил. Он был совершенно парализован в своих действиях и не собрался с мыслями. Потом уже, после войны, я узнал, что, когда началась война, Сталин был в Кремле. Это говорили мне Берия и Маленков.

Берия рассказал следующее: «Когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определенная группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: „Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его просрали“. Буквально так и выразился. „Я, — говорит, — отказываюсь от руководства“, — и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу. Мы, — рассказывал Берия, — остались. Что же делать дальше? После того как Сталин так себя показал, прошло какое-то время, посовещались мы с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым (хотя был ли там Ворошилов, не знаю, потому что в то время он находился в опале у Сталина из-за провала операции против Финляндии). Посовещались и решили поехать к Сталину, чтобы вернуть его к деятельности, использовать его имя и способности для организации обороны страны. Когда мы приехали к нему на дачу, то я (рассказывает Берия) по его лицу увидел, что Сталин очень испугался. Полагаю, Сталин подумал, не приехали ли мы арестовать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает для организации отпора немецкому нашествию? Тут мы стали его убеждать, что у нас огромная страна, что мы имеем возможность организоваться, мобилизовать промышленность и людей, призвать их к борьбе, одним словом, сделать все, чтобы поднять народ против Гитлера. Сталин тут вроде бы немного пришел в себя. Распределили мы, кто за что возьмется по организации обороны, военной промышленности и прочего».

Я не сомневаюсь, что вышесказанное — правда. Конечно, у меня не было возможности спросить Сталина, было ли это именно так. Но у меня не имелось никаких поводов и не верить этому, потому что я видел Сталина как раз перед началом войны. А тут, собственно говоря, лишь продолжение. Он находился в состоянии шока…

Хочу пояснить. Когда Хрущёв в самом конце упоминает о своих встречах со Сталиным накануне войны, он имеет в виду чуть более ранний эпизод своих мемуаров, повествующий о том, что сам он перед войной уехал из Москвы в Киев позже, чем ему этого хотелось. А получилось так из-за того, что его долго не отпускал из Москвы Сталин. Не отпускал же он его, так как БОЯЛСЯ накануне войны остаться в Кремле один. Без Хрущёва. Ну как так? Он в Москве, а Хрущёв в Киеве. Ведь страшно же.

Почитайте об этом у Хрущёва сами. Уверяю, получите массу удовольствия.

Но это замечание по ходу, так сказать.

По существу же мы с вами видим вот что.

Хрущёв признаёт, что сам он свидетелем этих событий не был (удивительно было бы, если бы он утверждал обратное, поскольку известно, что самого его начало войны застало на Украине). Но, как утверждает он, безоговорочно верит рассказанному. Поскольку видел, как боялся Сталин надвигающейся войны. Боялся настолько, кто никак не мог решиться отпустить от себя храбреца Хрущёва. Единственного, надо полагать, кто мог его уберечь тогда от парализующего страха перед Гитлером.

Итак. Получается, что история эта предъявлена миру вовсе не очевидцем.

Это пересказ.

И пересказ примечательнейшего автора.

Обратим внимание на то, что рассказал эту историю Хрущёву не кто иной, а именно Берия.

Причём, заметим, о том, что, когда началась война, Сталин был в Кремле, Хрущёву, по его собственным словам, рассказали двое. Маленков и Берия.

А вот о том, как Сталин перепугался, рассказал ему почему-то уже только один из них.

Берия.

Без участия Маленкова.

Теперь, внимание. Очень важный вопрос.

А почему Хрущёв не упоминает о том, что то же самое рассказали ему другие близкие тогда Сталину люди? Те самые люди, которые действительно видели Сталина в начале войны. Например, Молотов. Каганович. Ворошилов. Тот же Маленков. Или Микоян, такой же как и сам Хрущев беззаветный борец со сталинизмом? Уж этот бы не смолчал, надо думать.

Нет, не упомянул.

Понятно, можно допустить, что при жизни Сталина они его боялись, поэтому предпочитали об этом факте между собой не говорить. Один только выдающийся смельчак нашёлся — Берия Л.П.

А после смерти Сталина? Почему никто из них не повторил для Хрущёва эту замечательную историю после смерти Сталина?

Вот Хрущёв пишет.

«Конечно, у меня не было возможности спросить Сталина, было ли это именно так».

Это, извините, дураку понятно, что не было у него такой возможности, мог бы и не писать об этом. Тем не менее, написал. А знаете почему?

Да потому что надо же было что-то написать в том самом месте своего произведения, где напрашивалась фраза о том, почему это у Н.С.Хрущёва «не было возможности спросить» о том же самом у своих коллег по Политбюро после смерти Сталина.

Ведь не спросил же.

А почему?

Как бы там ни было, но о том, что сказанное Берией кто-то из них повторил пусть даже косвенно, Хрущёв промолчал.

Причина этого, я думаю, достаточно очевидна.

Посмотрим, чем друг от друга отличались все эти люди в тот момент, когда Хрущёв надиктовывал свои воспоминания.

Отличие между ними есть. Существенное.

И простое.

Упомянутые мной сановники были тогда живы.

Берия был к тому времени мёртв.

Иными словами, Хрущёв говорит о том, что всё, им рассказанное, поведал ему удобно мёртвый Берия. Но ничего не говорит о том, что подобные же истории рассказывали неудобно живые на тот момент другие члены Политбюро.

Но, простите, именно Хрущёв (сотоварищи, конечно) и убил как раз позднее упомянутого Берию.

И не просто убил.

Это именно Хрущёв рассказал о Берии, что тот был английским шпионом. Именно Хрущёв рассказал о нём то, что Берия готовил государственный переворот «против партии и советского правительства». Именно Хрущёв рассказал о Берии другие фантастические истории, связанные с его обвинением.

Думаю, здесь нет людей настолько наивных, чтобы поверили в то, что обвинения в адрес Берии придумывал один Руденко?

Так вот. Именно о Берии Хрущёв рассказал и то ещё, что историю о поведении Сталина передал ему опять-таки именно он.

Забавно, да?

Одно лирическое отступление.

Причина разнообразных хрущёвских рассказов о Сталине в общем-то ясна и банальна. Обычная ненависть, правда не совсем обычного накала.

Причина того, что «рядовые читатели» десятилетиями сочувственно кивали, слушая это, понятна тоже. «Рядовому» разбираться во всём этом — это значит прилагать умственное усилие в той области, где для него и так всё ясно. В силу уже его личной неприязни к Сталину. Возникшей по той или иной причине, да мало ли их, этих самых причин.

Но меня поражает другое.

Меня поражает то обстоятельство, что наши «рядовые читатели» до сих пор безоговорочно принимают на веру слова из того же самого источника, откуда появились сногсшибательные истории про построение коммунизма к 1980 году. Или не менее увлекательные речи про спасение СССР от продовольственных трудностей с помощью повсеместного выращивания известного злака.

Причём верят ему настолько благоговейно, что принимают как безусловную истину не только его рассказы. Но даже и его пересказы.

Ну, хорошо. Во времена «тоталитарной деспотии» большая часть документов была под замком. Поэтому, когда нам врали, а люди вранью верили — это простительно. Но сейчас-то? Когда всех дел-то — это взять и прочесть?

Есть такой документ (он частично опубликован).

Журнал посетителей Сталина, который вел его личный секретарь Поскребышев.

Вот его записи за военный июнь 1941 года.

Привожу по сборнику документов «1941 год», т.2.

Изданного, между прочим, международным фондом «Демократия». Под редакцией одного из самых ярых антисталинистов современности — академика А.Н. Яковлева.

Раздел «Июнь 1941 года».

22 июня 1941 года

1. т. Молотов вход в 5-45 м. выход 12–05 м.

2. т. Берия вход 5-45 м. выход 9-20 м.

3. т. Тимошенко вход в 5-45 м. выход 8-30 м.

4. т. Мехлис вход в 5-45 м. выход 8-30 м.

5. т. Жуков вход в 5-45 м. выход 8-30 м.

6. т. Маленков вход 7-30 м. выход 9-20 м.

7. т. Микоян вход в 7-55 м. выход 9-30 м.

8. т. Каганович Л. М. в 8-00 м. выход 9-35 м.

9. т. Ворошилов вход 8-00 м. выход 10–15 м.

10. т. Вышинский вход 7-30 м. выход 10–40 м.

11. т. Кузнецов вход в 8-15 м. выход 8-30 м.

12. т. Димитров вход 8-40 м. выход 10–40 м.

13. т. Мануильский в 8-40 м. выход 10–40 м.

14. т. Кузнецов вход 9-40 м. выход 10–20 м.

15. т. Микоян вход 9-50 м. выход 10–30 м. \301\

16. т. Молотов вход в 12–25 м. выход 16–45 м.

17. т. Ворошилов вход в 10–40 м. выход 12–05 м.

18. т. Берия вход в 11–30 м. выход 12–00 м.

19. т. Маленков вход 11–30 м. выход 12–00 м.

20. т. Ворошилов вход 12–30 м. выход 16–45 м.

21. т. Микоян вход в 12–30 м. выход 14–30 м.

22. т. Вышинский в 13–05 м. выход 15–25 м.

23. т. Шапошников в 13–15 м. выход 16–00 м.

24. т. Тимошенко в 14–00 м. выход 16–00 м.

25. т. Жуков вход 14–00 м. выход 16–00 м.

26. т. Ватутин вход 14–00 м. выход 16–00 м.

27. т. Кузнецов вход 15–20 м. выход 15–45 м.

28. т. Кулик вход 15–30 м. выход 16–00 м.

29. т. Берия вход в 16–25 м. выход 16–45 м.

Последние вышли

в 16–45 м.

23/VI-41 года

1) т. Молотов вх. 18 ч. 45 выход 1 ч. 25

2) т. Жигарев 18–25 выход 20 ч. 45

3) т. Тимошенко 18 ч. 59 выход 20 ч. 45

4) т. Меркулов 19–10 вых. 19 ч.25

5) т. Ворошилов 20 час. выход 1 ч. 25

6) т. Вознесенский 20 ч. 50 выход 1 ч. 25

7) т. Мехлис вход 20 ч. 55 вых. 22 ч. 40

8) т. Каганович Л. 23 ч. 15 вых. 1 ч. 10

9) т. Ватутин 23 ч. 55 вых. 0 ч. 55 м.

10) т. Тимошенко 23 ч. 55 вых. 0 ч. 55

11) т. Кузнецов 23 ч. 55 вых. 0 ч. 50

12) т. Берия 24 часа выход 1 ч. 25 м.

13) т. Власик 0 ч. 50 м. вых. 0 ч. 55

Последние вышли

1 ч. 25 мин. 24/VI- 41

24 июня 1941 г.

1. т. Малышев 16.20–17.00

2. т. Вознесенский 16.20–17.05

3. т. Кузнецов 16.20–17.05

4. т. Кизаков (Лен) 16.20–17.05

5. т. Зальцман 16.20–17.05

6. т. Попов 16.20–17.05

7. т. Кузнецов (кр. м. фл.) 16.45–17.00

8. т. Берия 16.50–20.25

9. т. Молотов 17.05–21.30

10. т. Ворошилов 17.30–21.10

11. т. Тимошенко 17.30–20.55

12. т. Ватутин 17.30–20.55

13. т. Шахурин 20.00–21.15

14. т. Петров 20.00–21.15

15. т. Жигарев 20.00–21.15

16. т. Голиков 20.00–21.20

17. т. Щербаков 18.45–20.55

18. т. Каганович 19.00–20.35

19. т. Супрун 20.15–20.35

20. т. Жданов 20.55–21.30

Последние вышли

21.30 м.

25 июня 1941 Г.

1. т. Молотов 1 ч. 00 — 5.50

2. т. Щербаков 1.05 — 4.30

3. т. Пересыпкин 1.07-1.40

4. т. Каганович 1.10 — 2.30 \429\

5. т. Берия 1.1 5–5.25

6. т. Меркулов 1.35 — 1.40

7. т. Тимошенко 1.40 — 5.50

8. т. Кузнецов 1.40-5.50

9. т. Ватутин 1.40 — 5.50

10. т, Микоян 2.00 — 5.30

11. т. Мехлис 1.20 — 5.20

Последние вышли

5 ч. 50

25 июня 1941 года

1. т. Молотов вход 19–40 м. выход 1-5м.

2. т. Ворошилов вход в 1 9-40 м. выход 1-15 м.

3. т. Малышев вход 20–05 м. выход 21–10 м.

4. т. Берия вход в 20–10 м. выход 21–10 м.

5. т. Соколов вход 20–10 м. выход 20–55 м.

6. т. Тимошенко в 20–20 м. выход 24–00 м.

7. т. Ватутин в 20–20 м. выход 21–10 м.

8. т. Вознесенский 20–25 м. выход 21–10 м.

9. т. Кузнецов вход 20–30 м. выход 21–40 м.

10. т. Федоренко вход в 21 — 1 5 м. выход 24–00 м.

11. т. Каганович вход 21–45 м. выход 24–00 м.

12. т. Кузнецов вход 21–50 м. выход 24–00 м.

13. т. Ватутин вход 22–10 м. выход 24–00 м.

14. т. Щербаков вход 23–00 м. выход 23–50 м.

15. т. Мехлис вход в 20–10 м. выход 24–00 м.

16. т. Берия вход 00–25 м. выход 1-15 м.

17. т. Вознесенский 00–25 м. выход 1-00 м.

18. т. Вышинский в 00–35 м. выход 1-00 м.

Последние вышли

в 1-00 м.

26 июня 1941 года

1. т. Каганович Л. 12 ч. 10 вых. 16 ч. 45

2. т. Маленков 12 ч. 40 вых. 16 ч. 10

3. т. Буденный 12 ч. 40 м. вых. 16 ч. 10

4. т. Жигарев 12–40 16 ч. 10

5. т. Ворошилов 12 ч. 40 16 ч. 30 м.

6. т. Молотов 12 ч. 50 вых. 16–50

7. т. Ватутин вх. 13 час. вых. 16 ч. 10

8. т. Петров 13 ч. 15 м. вых. 16 ч. 10

9. т. Ковалев 14 час. вых. 14 ч. 10 м.

10. т. Федоренко 14 ч. 10 вых. 15 ч. 30

11. т. Кузнецов 14–50 вых. 16 ч. 10

12. т. Жуков 15 час. вых. 16 ч. 10 м.

13. т. Берия 15–10 вых. 16–20

14. т. Яковлев 15–15 вых. 16 ч.

15. т. Тимошенко 13 ч. вых. 16 ч. 10

16. т. Ворошилов 17–45 вых. 18 ч. 25

17. т. Берия 17 ч. 45 вых. 19–20

18. т. Микоян 17–50 выход 18 ч. 20

19. т. Вышинский 18 ч. выход 18 ч. 10

20 т. Молотов 19 час. выход 23 ч. 20

21. т. Жуков 21 час. вых. 22 ч.

22. т. Ватутин 21 ч. 22 часа

23. т. Тимошенко 21 ч. выход 22 ч. \430\

24. т. Ворошилов 21 час. выход 22 ч, 10

25. т. Берия 21 час вых. 22 ч. 30

26. т. Каганович Л. 21–05 выход 22–45

27. г. Щербаков 22 час. вых. 22 ч. 10 м.

28. т. Кузнецов 22 час. вых. 22 ч. 20

Последн. вышли

22 ч. 20

27 июня 1941 года

1. т. Вознесенский 16.30–16.40

2. т. Молотов 17.30–18.00

3. т. Микоян 17.45–18.00

4. т. Молотов 19.35–19.45

5. т. Микоян 19.35–19.45

6. т. Молотов 21.25–24.00

7. т. Микоян 21.25-2.35

8. т. Берия 21.25–23.10

9. т. Маленков 21.30 — 0.47

10. т. Тимошенко 21.30–23.00

11. т. Жуков 21.30–23.00

12. т. Ватутин 21.30–22.00

13. т. Кузнецов 21.30–23.30

14. т. Жигарев 22.05 — 0.45

15. т. Петров 22.05 — 0.45

16. т. Сококоверов 22.05 — 0.45

17. т. Жаров 22.05-0.45

18. т. Никитин 22.05 — 0.45

19. т. Титов 22.05 — 0.45

20. т. Вознесенский 22.15–23.40

21. т. Шахурин 22.30–23.10

22. т. Дементьев 22.30–23.10

23. т. Щербаков 23.25–24.00

24. т. Шахурин 0.40-0.50

25. т. Меркулов 1.00 — 1.30

26. т. Каганович 1.10 — 1.35

27. т. Тимошенко 1.30-2.35

28. т. Голиков 1.30 — 2.35

29. т. Берия 1.30-2.35

30. т. Кузнецов 1.30 — 2.35

Последние вышли

2.40

28 июня 1941 г.

1. т. Молотов вход в 19–35 м. выход 00–50 м.

2. т. Маленков вход 19–35 м. выход 23–10 м.

3. т. Буденный вход 19–35 м. выход 19–50 м.

4. т. Меркулов вход 19–45 м. выход 20–05 м.

5. т. Булганин вход 20–15 м. выход 20–20 м.

6. т. Жигарев вход 20–20 м. выход 22–10 м.

7. т. Петров вход 20–20 м. выход 22–10 м.

8. т. Булганин вход 20–40 м. выход 20–45 м.

9. т. Тимошенко вход 21–30 м. выход 23- Юм.

10. т. Жуков вход 21–30 м. выход 23–10 м.

11. т. Голиков вход 21–30 м. выход 22–55 м.

12. т. Кузнецов вход в 21–50 м. выход 23-Ю м.

13. т. Кабанов вход 22–00 м. выход 22–10 м.

14. т. Стефановский 22–00 м. выход 22–10 м.

15. т. Супрун вход в 22–00 м. выход 22-Ю м.

16. т. Берия вход 22–40 м. выход 00–50 м.

17. т. Устинов вход в 22–55 м. выход 23–10 м.

18. т. Яковлев из ГАУ НКО вход 22–55 м. выход 23–10 м.

19. т. Щербаков вход 22–10 м. выход 23–30 м.

20. т. Микоян вход 23–10 м. выход 00–50 м.

21. т. Меркулов вход 24–00 м. выход 00–15 м.

Последние вышли

в 00–50 м.

Данные эти приводились уже в некоторых исследованиях, тем не менее, не вижу ничего зазорного в том, чтобы воспроизвести их здесь ещё раз. Замечу сразу, что у всех ранее приведённых цитат из журнала Поскрёбышева есть одна и та же особенность. Приведённые оттуда сведения чаще всего заканчиваются 28 июня 1941 года.

А вот продолжение их используется значительно реже. Возможно, это связано с тем, что именно 28 июня обрывается воспроизведение этого документа, опубликованное в сборнике, на который я сослался.

Данные за 1 июля были взяты мной с Вики-ресурса, но рискну тем не менее обратить на них ваше внимание.

1 июля 1941 года

1. Молотов 16.40–19.45

2. Берия чл. ГКО 16.40–18.30

3. Маленков чл. ГКО 16.40–18.00

4. Щербаков 16.50–19.15

5. Тимошенко чл. Ставки 16.50–19.00

6. Жуков 16.50–19.00

7. Каганович 17.10–18.50

8. Гусев 17.30–18.30

9. Королев 17.30–18.32

10. Трубецкой Нач. ВОСО 17.30–18.30

11. Микоян чл. ГКО 17.45–19.20

12. Андреев чл. Политбюро 18.50–19.45

13. Вознесенский 19.05–19.20

14. Щербаков 22.40–23.50

15. Молотов 22.45–01.30

16. Шахурин 23.10–01.20

17. Маленков 23.15–01.20

18. Жигарев 23.15–01.10

19. Шкирятов 1-й секр. Горьк. ком. ВКП(б) 00.26–01.00

20. Петров 00.50–01.10

21. Яковлев гл. констр. ВВС 00.50–01.10

22. Берия 00.55–01.20

23. Вознесенский 01.00–01.10

Последние вышли 01.30 З/VII-41

Итак. Согласно записям в этом журнале, с 22 по 28 июня Сталин находился неизменно на рабочем месте. И не просто находился, а работал, причём в очень напряжённом режиме. Практически ни одной минуты в эти дни Сталин не оставался в одиночестве. Одни руководители и специалисты сменялись тут же другими руководителями и специалистами. Одни вопросы сменялись другими, иногда бесконечно далёкими от только что рассмотренных.

Но это, заметьте, сведения только о работе его приемной в Кремле. Не считая тех, с кем он общался по телефону. И не считая тех, кого он принимал в здании ЦК на Старой площади. Или на Ближней даче.

Давайте вспомним здесь же ещё и о том, что руководить — это значит несколько больше того, чтобы с кем-то совещаться.

Вот скажите. А у него время-то было при таком плотном графике работы в эти дни, чтобы еще и прятаться? Или кто-то всерьез полагает, что в эти дни он руководил страной, не вылезая из-под кровати?

А вот за 29 и 30 июня записей в журнале нет. Сталин эти два дня никого в Кремле не принимал. Это так.

Записи в журнале о времени, когда у Сталина в Кремле появляются посетители, возобновляются, как мы с вами видели, с 1 июля.

Только означает ли это, что он в эти два дня не работал?

Или «прятался», как утверждает Хрущёв?

* * *

Я хочу привести отрывки из одного документа, где говорится о событиях именно этих двух дней. Это воспоминания Микояна о начале войны.

Они, кстати, заметно перекликаются с версией, рассказанной Хрущёвым.

Воспроизвожу по сборнику документов «1941 год», т.2. Документ N 654.

Итак.

…На седьмой день войны, 28 июня, фашистские войска заняли Минск. Связь с Белорусским военным округом прервалась.

29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия.

Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет.

Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог.

Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой.

В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин.

Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь.

Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли.

Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д.

Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает.

Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе. Раз нет связи, штаб бессилен руководить.

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался как баба и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него еще были мокрые…

Обратите внимание на то, как терпеливо (полчаса) выслушивал Сталин беспредметные ответы военного руководства, не знавшего ни о том, что происходит на фронтах (что еще не так страшно, такое в кризисные моменты бывает достаточно часто), ни, самое главное, о том, что надо предпринять для того, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию.

Вот где мы видим настоящую растерянность, а не под кроватью у Сталина.

Заметим также, что для начальника Генерального Штаба армии любого государства главным достоинством является не то, что он «переживает» состояние дел. А то, какие он принимает меры для того, чтобы этим состоянием дел управлять.

И еще отметим, что вечером 29 июня Сталин продолжает активную деятельность. Не проявляя при этом никаких признаков страха. Даже (и это весьма показательно) в изложении одного их своих самых ярых позднейших ненавистников.

Возьмём на заметку ещё и то, что записей в журнале посетителей нет по уважительной причине — Сталин вечером этого дня находился в Наркомате обороны. Жуков, между прочим, в своих мемуарах упоминает, что Сталин в этот день приезжал в Наркомат Обороны даже не один, а два раза.

Но продолжим читать воспоминания Микояна.

…Сталин был очень удручен. Когда вышли из наркомата, он такую фразу сказал: Ленин оставил нам великое наследие, мы — его наследники — все это… (Многоточие проставлено в публикации вежливым Микояном. Мы же с вами знаем уже, что Сталин сказал тогда: «просрали» — В.Ч.) Мы были поражены этим высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно мы потеряли? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта…

Да какой уж здесь аффект? Сказал тогда Сталин голую правду.

И заметьте, как за этим высказыванием Микоян гордо расправляет плечи: уж мы де, в отличие от Сталина, не растерялись…

Как видим, слова Сталина подтверждает другой очевидец (кроме того, о них же упоминал позднее и Молотов). Но произнесены они были вовсе не в день «когда началась война», как утверждал это Хрущёв, а спустя неделю. И не на каком-то мифическом совещании руководства, а в качестве послесловия Сталина к сцене в Генштабе. Вполне точного послесловия, повторю ещё раз.

Должен заметить, что любой нормальный человек после такой сцены общения с высшим военным командованием страны в той обстановке и не мог ощутить (или высказать) ничего существенно иного, нежели высказал (и, видимо, ощутил) тогда Сталин. Разве что любой другой человек выразился бы, скорее всего, куда более матерно.

Но.

Обратите внимание на то, что А.И.Микоян не упомянул ничего, даже близко похожего на то, что Сталин заявил здесь же о своём отходе от руководства.

Вообще-то видно из этого отрывка, что рассказ Хрущёва опирался во многом на рассказ как раз Микояна. Чего, впрочем, и следовало ожидать, поскольку наиболее близким к нему человеком на почве антисталинизма стал после смерти Сталина именно Микоян.

И, как видим, тому же Микояну было что рассказать о тех событиях. Поскольку был он их непосредственным свидетелем.

Но почему же тогда Хрущёв в своих воспоминаниях в связи с этим рассказом не упомянул Микояна? Почему о рассказе ненавистного Берии упомянул, а о рассказе Микояна, друга своего закадычного, промолчал?

А просто всё. Не мог он сослаться на Микояна. Поскольку в его собственном изложении появились некоторые дополнительные живописные детали, которых нет у Микояна. Эпизод смещается на начало войны, появляются заявление Сталина об отходе от руководства, его бегство на дачу, где он спрятался от окружающего мира.

Если бы он связал свой рассказ с именем Микояна, то тому, при всей его ненависти к Сталину, волей-неволей пришлось бы публично опровергать фантазии Хрущёва. Потому что, повторю, были ещё живы другие свидетели тех событий.

Всё это Хрущёв, конечно же, не мог не понимать.

Потому-то имя Микояна и не прозвучало. Зато прозвучало имя Берии. Самой удобной на тот момент фигуры.

Тем не менее, микояновское авторство основы хрущёвского рассказа, так или иначе, но просматривается. Видно оно отчётливо и из дальнейшего повествования Микояна.

…На следующий день, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему.

Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов, Берия. Мы их застали за беседой. Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции Правительства, Верховного Совета и ЦК партии. Мы с Вознесенским с этим согласились. Договорились во главе ГКО поставить Сталина, об остальном составе ГКО не говорили. Мы считали, что в имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями. Решили поехать к нему. Он был на ближней даче.

Молотов, правда, сказал, что у Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии.

Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: Вячеслав, иди вперед, мы — за тобой пойдем. Это имело тот смысл, что если Сталин будет себя также вести и дальше, то Молотов должен вести нас и мы за ним пойдем. Другие члены Политбюро никаких подобных высказываний не делали и на заявление Вознесенского не обратили внимания. У нас была уверенность в том, что мы можем организовать оборону и можем сражаться по-настоящему. Однако это пока не так легко будет. Никакого упаднического настроения у нас не было. Но Вознесенский был особенно возбужден.

Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Он вопросительно смотрит на нас и спрашивает: зачем пришли? Вид у него был спокойный, но какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.

Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин.

Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит.

Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного комитета обороны. Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я (Берия)…

Думаю, можно на этом остановиться.

Давайте отметим несколько моментов.

Сталин фактически выпадает из рабочего ритма примерно на сутки: с вечера 29 июня (сцена в Генштабе) до вечера 30 июня (в 16 часов этого дня перечисленные Микояном лица собираются в Кремле, потом едут в Кунцево).

При этом не забудем широко известный «перевернутый» распорядок дня Сталина, когда работал он именно ночью, а днем спал.

И ещё. отметим такой любопытный штрих. Молотов делится своими впечатлениями от поведения Сталина. Это означает, что виделся он со Сталиным после сцены в Генштабе и до общего сбора сановником. А раз виделся, значит, говорил с ним. Один или не один, не ясно. Ясно только, что без Микояна.

«Бригада вождей», названная Микояном, собирается 30 июня где-то в 16 часов.

Что же получается?

А получается вот что. Сталин отсутствовал для своих соратников всего несколько часов. Это вечер 29-го и ночь с 29 на 30 июня. Когда эти соратники спали. И первая половина дня 30 июня. Когда Сталин обычно ещё не появлялся в Кремле.

И всего-то? Это, выходит, он эти несколько часов и прятался?

Потому что, говорят, страшно ему было.

Всю неделю напряженно работал, и все думал: как бы это ему половчее спрятаться. Наконец — дорвался. Спрятался. На несколько часов.

А позвольте-ка спросить.

Почему же это он никуда не прятался спустя всего несколько месяцев, осенью 1941 года? Тогда ведь опасность была не отвлечённой, а вполне конкретной. Поскольку возможная гибель (не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле) была не за одну тысячу километров, как это было в июне, а всего в 30 километрах от Спасских ворот Кремля.

Сталин же в это время оставался в Кремле. Причём не просто не прятался, а оставался здесь демонстративно. В том смысле, что официально об этом никогда не сообщалось. Но всем было известно — Сталин здесь. Сталин на месте.

А раз знали многие, то знала об этом, конечно же, и германская разведка.

Этого, кстати, не мог не понимать и сам Сталин.

Но как раз в этом случае соображения максимальной личной безопасности были им отвергнуты. Потому что армия должна была знать, где находится её высший командир.

Это было необходимо для того, чтобы поддержать боевой дух сражающихся войск.

Во все времена этот приём использовался для укрепления боевого духа армии, а значит для достижения победы. Потому что победа во многом зависит именно от него. По сравнению с этим вопросы личной безопасности полководца всегда оставались на втором месте.

Сталин здесь ничего нового не придумал. Он просто поступил так же.

На фоне ЭТОГО жалкая и беспомощная байка о том, что Сталин спрятался в тот момент, когда немцы были за тысячу километров от Москвы, выглядит просто нелепо.

* * *

Я, в связи вот с этой легендарной историей, хочу задать всего один вопрос. Простой и незатейливый.

Господа обличители Сталина.

Сталин не святой, конечно. И дел наделал в своей жизни разных, в том числе и бесчеловечных. Это ясно.

Но это Сталин.

А вот вы. Скажите, пожалуйста.

Почему вам для утверждения вашей высокоморальной позиции в отстаивании принципов гуманизма требуется лгать? Или, что равнозначно, изо всех сил отстаивать эту самую ложь?

Я не говорю о том — много лгать или мало (вообще-то получается, что очень много). Зачем вам лгать вообще?

Почему для того, чтобы утверждать гуманность и человеколюбие, эта самая ложь требуется вам в принципе?

Хочу также обратить особое внимание вот на что.

Несмотря на то, что это самый простой для опровержения из мифов о Сталине, забывать о нём или высмеивать его не стоит. Помнить о нём нужно постоянно и относиться к нему следует предельно серьёзно. Потому что устойчивое циркулирование в общественном мнении этого эпизода начала войны не было, конечно, случайным и самопроизвольным явлением. Только наивные люди, незнакомые к тому же с современными методиками манипулирования общественным сознанием, могут вообразить себе, что эта предельно глупая история могла самостоятельно просуществовать в качестве истины в течение ни много, ни мало — полувека. И продолжать существовать до сих пор.

Об этом надо помнить.

Всегда помнить.

Поэтому и предполагаю занять внимание читателей этой историей несколько больше времени, чем она того заслуживает. Кроме того, стоит она подробного обсуждения ещё и потому, что связано всё это с некоторыми другими важными событиями начала войны.

* * *

Обратим внимание на два примечательных момента в рассказе Микояна.

Первый.

Берия предлагает коренным образом изменить всю систему государственной власти в стране.

Предлагает не Сталину.

А кучке его приближенных, неуютно чувствующих себя вот уже несколько часов без Хозяина.

Молотов инициативу Берии тут же бодро подхватывает и, получив одобрение остальных присутствующих, позднее, уже в присутствии Сталина, первым озвучивает это предложение.

Затем его слова, обращенные к Сталину, дополняет все тот же самый вездесущий Берия.

Согласитесь, что в самой этой мизансцене видится некая срежиссированность. Два персонажа (между прочим, наиболее приближённых тогда к Сталину) выдвигают предложение в одном месте — для членов политбюро. Вспомним о том, что по крайней мере один из этих двоих совершенно точно виделся перед этим со Сталиным.

Потом они же повторяют это предложение уже в другом месте — для Сталина, изменив единственно очередность своих выступлений. Все остальные члены политбюро молчат и соглашаются, ничего не предложив и не возразив.

Между тем, если такая инициатива, связанная с деликатной областью, прямо затрагивающей личную власть Сталина, по какой-то причине тому бы не понравилась, это могло иметь для Берии (да и Молотова) далеко идущие последствия.

Дело в том, что предложение-то это, при всей его кажущейся простоте, замахивалось ни много ни мало, но на власть не чью-нибудь, а ЦК ВКП (б), который предложением этим низводился до ранга совершенно невнятной организации, подчинённой непонятно какому органу.

Предложения такого калибра обычно, конечно же, должны были заранее согласовываться со Сталиным. И вдруг — такая инициатива. И без согласования со Сталиным.

Ведь Микоян (я так его понял) подразумевает, что предложение это не согласовывалось предварительно со Сталиным.

А кто ему об этом сказал? Берия? Молотов?

Кто-нибудь считает их наивными людьми?

Момент второй.

Молотов говорит о том, что Сталин находится в прострации, ничем не интересуется и тому подобное.

Но это только слова Молотова. Никто другой, как можно это понять из рассказа Микояна, Сталина с вечера 29-го не видел.

Между тем, вот Микоян описывает далее вечер 30 июня и их приезд к Сталину. И, как это ни странно, ничего о прострации Сталина фактически не упомянул. И о том, что Сталин ничем не интересуется, не упомянул тоже.

Иными словами, описание Микояном Сталина в той ситуации, когда они к нему приехали 30 июня, ничем фактически не подтверждает слова Молотова.

Посмотрим еще раз. Вчитаемся повнимательнее.

«Вид у него был спокойный, но какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать».

Обратим внимание на такое слово — «спокойный».

И одновременно.

Странный вид. А чем странный?

Глаза блестят? Или взгляд, наоборот, потухший? Затравленный? Мечется по комнате? Или, наоборот, не может шевельнуть рукой?

Так чем же странный-то у него вид, а? Хотя бы слово об этом. В пояснение, так сказать.

Тем более, если сам только что упомянул о том, что Сталин вполне себе СПОКОЕН.

Не стал Микоян углубляться в пояснения. Не стал добавлять ничего более конкретного вдобавок к туманному «странный».

Видно, что Микоян очень старается здесь подтвердить как-то слова Молотова своими личными наблюдениями. Только нет у него ничего для этого. Иначе обязательно упомянул бы.

Верен себе остался Анастас Иванович. И традиционно умён.

И хрущёвские рассказы про испуганного Сталина опровергать не захотел. И не захотел становиться посмешищем в глазах своих бывших коллег по власти, рассказывая о сталинском страхе.

Странный вопрос. Чем странный?

Сталин обычно в Кремле появлялся ближе к вечеру. Во всяком случае, именно тогда в его кабинет начинали проходить люди. Эти же приехали к нему на дачу примерно в это же самое время.

Так почему странный?

И почему он должен был их созвать? В связи с чем? С тем важным вопросом, с которым они к нему пришли?

Так ведь подразумевается в рассказе Микояна, что Сталин об этом вопросе ничего не знает.

По-моему, здесь Микоян невольно проговорился. Обмолвился таким образом, что становится ясно его собственное невысказанное мнение о том, что с вопросом такой важности Сталин должен был сам их вызвать. То есть засветил свою догадку о том, что Сталин прекрасно знал о том, с чем к нему приехали его «бояре».

Микоян ведь тоже не был наивным человеком. Знал он прекрасно (член ЦК с 1923 года) манеру Сталина «готовить вопрос».

Давайте-ка вспомним ещё раз, как описывал адмирал Исаков эту самую привычку Сталина.

…Когда же у него было ощущение предварительное, что вопрос в генеральном направлении нужно решить таким, а не иным способом, — это называлось «подготовить вопрос», так, кстати, и до сих пор называется, — он вызывал двух — трех человек и рекомендовал им выступить в определенном направлении…

Так. А кто у нас последним разговаривал со Сталиным? Один на один?

Думаю, понятно, кем были эти двое в эпизоде, описанном Микояном.

Я имею в виду Молотова и Берию.

Да, конечно же, были они голосом самого Сталина.

* * *

Подтверждает это также и одна странность в описании визита членов Политбюро на дачу Сталина. В описании этом, как у Хрущёва, так и у Микояна, отсутствует один существенный элемент декорации.

У них получается примерно так. Приехали незваные, без приглашения. Зашли в дом, открыли дверь, там Сталин. Который очень их приходу удивился. «Что это вы, ребята, без звонка, а у меня и холодильник пустой».

Вроде так получается.

Но во всей этой житейски обыденной картинке диссонансом звучит небольшой и совершенно частный вопрос.

А охрана?

Микоян описывает нам сталинское удивление, которое он явственно углядел у него на лице.

Между тем, вспомним адмирала Исакова.

…он умел превосходно прятать себя и свое мнение. Я уже вам говорил об этом, но хочу повторить: мимика его была чрезвычайно бедной, скупой; он не делал подчеркнуто непроницаемого выражения лица, но лицо его было спокойно… По его лицу невозможно или почти невозможно было угадать направление его мыслей…

Да, конечно, неожиданность события могла сбить невозмутимость с его лица. Наверное, могла.

Но только неожиданность. Внезапность. Секундный расплох.

Это, собственно, и имел в виду Микоян. Они позвонили (постучали), дверь открылась и — ах… Не ожидавший их Сталин в ступоре и замешательстве. Удивлён неимоверно. И всячески это удивление демонстрирует внешне.

Между тем, давайте подумаем о том, что неминуемо осталось за кадром этого описания.

К Сталину без приглашения не ездили. Это был не просто порядок, это была процедура, связанная с обеспечением его безопасности. Да, конечно, могла возникнуть пожарная ситуация, когда кому-то позарез нужно было приехать к Сталину. Ну так ведь для того, чтобы в гости к Сталину напроситься, достаточно было сделать совсем простую вещь.

Позвонить по телефону. И Сталин ответит, приезжать или нет.

Сталин не отвечает? Так чего проще. Позвонить дежурному офицеру охраны. Попросить доложить Сталину устно. Сталин приказал его не беспокоить? Тогда имейте в виду, что к нему всё равно едет группа членов Политбюро. По соображениям государственной важности.

И здесь уже, велел вождь его не беспокоить или нет, выхода у охранника нет. Потому что возникает ситуация, прямо связанная с его профессией. Безопасность охраняемого объекта. Мало ли зачем эти люди едут? Доложить Сталину в этом случае он просто обязан. Потому что, когда те приедут, именно он окажется крайним в ситуации, когда лично ему надо решать — стрелять в членов советского и партийного руководства или пропустить их к вождю. Пропустить вопреки опять-таки прямому запрету Сталина.

Иными словами, хочет их Сталин видеть или нет, дело не в этом. Дело в том, что Сталин об их приезде знает. Знает заранее. Так какой тогда получается расплох? Какое удивление, что в дверь ему кто-то там постучал?

Допустим всё же, что никто из этой группы на дачу Сталину почему-то не позвонил. Вот такие они все крутые перцы и никакой кровавый тиран их не пугает. Перебьётся без звонка. Что получается в этой ситуации? Ну, кроме того, конечно, что в этом случае получается Сталин никакой на самом деле не тиран-деспот, а так, на побегушках у действительных властителей СССР.

Из Кремля выезжает одна или несколько автомашин, где сидят все члены Политбюро, находившиеся на тот момент в Москве. И первое, что должен сделать старший караула кремлёвской охраны, так это доложить об этом выезде наверх по команде. Наверху информация эта не могла пройти мимо подразделения, отвечавшего за охрану Сталина.

Что должен сделать в этой ситуации Власик или в его отсутствие его заместитель? Первое, что он должен сделать — это позвонить опять же на сталинскую дачу. Предупредить вождя.

Достаточно?

Нет?

Хорошо.

Указанная группа товарищей приехала.

Ну и что?

Вот машина их стоит перед воротами на немаленький дачный участок.

Кто это пустит их на дачу вождя без разрешения этого самого вождя? Ну да, большие люди. Да, члены Политбюро. А что, не приговорил ли недавно пролетарский суд некоторых других, не менее значимых, членов Политбюро к суровому наказанию? В том числе и за то, что хотели они совершить против товарища Сталина террористический акт? Попросту говоря, умышляли его убить?

Поэтому всё, что может сделать для этих людей старший охраны, это связаться по телефону по команде, где упрётся эта информация неизбежно в товарища Сталина. Потому что только он может разрешить в этой ситуации открыть ворота.

Нет?

Допустим охранник что-то там перепутал и машину пропустил без телефонного звонка. Машина подъехала к дому.

Так здесь тоже охрана и тоже может пропустить их только после разрешения Сталина. А будет кто качать права, охранник в своём праве. Пострадавший будет на выбор либо объявлен посмертно врагом народа, либо внезапно и безвременно усопшим от инсульта в трёх местах навылет.

А потому приехавшие, понимая такой расклад, права свои особо качать не будут. Сами будут просить поставить товарища Сталина в известность об их приезде.

Так не слишком ли много получается глюков в той версии, что к Сталину постучали в дверь, он от этого ИСПУГАЛСЯ и страшно УДИВИЛСЯ, что к нему кто-то вошёл, кого он никак не ожидал увидеть? И настолько испугался и удивился, что от внезапности случившегося показал это на лице?

«Застали его в малой столовой…» Прямо-таки не застали, а застукали.

Надо сказать, что А.И. Микоян так старательно выписывал это самое удивление на лице у Сталина, что довоспоминался до вещи просто уморительно смешной.

Ещё раз.

«…Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит…»

Сталин спрашивает, кто будет во главе ГКО?

Ему отвечают — вы, товарищ Сталин. Товарищ Сталин на такой ответ «посмотрел удивленно». Это такая у него была реакция на предложение поставить его во главе ГКО. Ну никак он не ожидал, что именно его предложат на этот ответственный пост.

Надо полагать, не привык к таким предложениям.

В общем, так.

Либо Микоян здесь совсем уже зафантазировался со сталинскими гримасами. Либо…

Либо удивление это было Сталиным изображено.

А если так, то «удивлением» своим Сталин хотел показать, что ничего не знает о том, зачем приехали к нему его «бояре». Получается так.

Что же до хрущёвских «воспоминаний» о страхе Сталина перед группой сановников из-за того, что они его могут арестовать…

Представьте себе.

Полный дом отборной, прекрасно подготовленной, вооруженной охраны, преданной лично ему. К тому же наверняка об их приезде он знал заранее. И имел возможность соответственно подготовиться. Предпринять некоторые меры, так сказать.

И кучка жирных перепуганных (конечно же) чиновников.

Да это он мог всех их в этой ситуации переарестовать при соответствующем желании.

Это после его смерти они стали такими смелыми. В своих смелых и правдивых мемуарах.

* * *

Что же до слов Молотова о сталинской «некондиции».

Давайте подумаем.

А зачем Молотов вообще об этом сказал? Он ведь никогда обычно говорливостью особой как раз не отличался.

И они же всё равно собираются ехать к Сталину, пьяный там Сталин или обкуренный. И всё, что со Сталиным происходит, они так или иначе, но увидят сами, без помощи Молотова или его комментариев.

Замечание это было бы вполне к месту, если бы Молотов выразил таким образом своё сомнение в том, что Сталин их выслушает. Но ведь не было этого. Потому, хотя бы, что он сам тут же предложил ехать к Сталину.

Да и Микоян (уж Микоян-то!) обязательно упомянул бы о сомнениях Молотова.

Или Молотов просто хотел предупредить своих друзей о том, что со Сталиным будет трудно сейчас говорить? Так не было у него среди них друзей.

И трудно это или не трудно, а говорить так или иначе надо. Тем более, повторю, что это он сам предложил ехать к Сталину.

Значит, считал, что разговор состоится. Так зачем же зря сотрясать воздух?

И вообще, странно. Не похоже это на Молотова. Именно Молотов среди них и отличался как раз своей суховатой сдержанностью. Ну, и, конечно, подчёркнутой лояльностью в отношении к Сталину.

Обычно Молотов и вообще-то никогда ни с кем не позволял себе лишних слов. Тем более, лишних слов о Сталине. Тем более, таких слов…

Так зачем?

У меня лично объяснение есть только одно.

Просматривается здесь явно некий иезуитский ход Сталина. На языке нормальных людей такая ситуация называется попросту провокацией.

Молотов был тогда для Сталина самым близким человеком. Тем человеком, кому он доверял в тот момент, видимо, больше, чем кому бы то ни было. В воспоминаниях Чуева о встречах и беседах с Молотовым у того отчётливо проглядывало вплоть до самой его смерти такое мерило любого человека. Наш он или не наш. Надёжный он или ненадёжный. И особенно — надёжен ли он в критической ситуации?

Так что, если чувствовалось это в нём в восьмидесятые годы, то уж в сороковые должно было быть видно в нём совершенно отчётливо.

Логично, что именно ему Сталин поручил прощупать лояльность своего окружения в кризисной ситуации.

И обратите внимание на то, как сработала эта ловушка. Я имею в виду реакцию Вознесенского.

Это же, чувствуется, понял и Микоян, когда пояснил, что никто другой слова Вознесенского не поддержал. Что вполне естественно. Но зачем-то при этом подчеркнул особенно, что никто из них не обратил на слова Вознесенского НИКАКОГО внимания. Это на такие-то слова — и никто не обратил никакого внимания?

* * *

Так что же тогда произошло на самом деле?

Да, безусловно, Сталин был тогда ошеломлён. Да, безусловно, он испытал шок.

Небезызвестный Владимир Резун попытался ответить на вопрос, почему Сталин ушел от дел на два (как он считает) дня.

Апатия. Рухнули все замыслы. Крестьянин на пепелище.

Написал он об этом много, художественно и мелодраматично.

Только, на мой взгляд, совершенно неубедительно. Потому что противоречит признаваемому им же самим факту: Сталин всю неделю проявлял недюжинную энергию в попытке преодолеть кризис. А потом, как он утверждает, морально сломался.

Думаю, такие психологические эксцессы были совершенно несвойственны Сталину.

«Моральный надлом» вряд ли мог произойти с человеком, являющимся воплощением силы воли. Ведь, как не клеймите его, по делу или без дела, но волевых качеств его отнять у него нельзя. Злая это была воля или ещё какая — но была это воля силы совершенно незаурядной.

Да, безусловно. Сталин не мог не испытывать самые разные человеческие чувства. В том числе, и горе. И растерянность. Но в том-то и дело, что обычно он достаточно быстро брал себя в руки. Заставлял себя. Переламывал себя.

Что делать в ситуации самой проигрышной и безнадёжной?

Да то же делать, что и всегда. Бороться. Не сдаваться. Драться.

Действовать.

Вот как вспоминал маршал Голованов реакцию Сталина на один из самых тяжёлых моментов в его жизни.

…Как-то в октябре (1941 года — В.Ч.), вызванный в Ставку, я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно, на столе стояла нетронутая остывшая еда. Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошел, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, страшное, непоправимое, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

— У нас большая беда, большое горе, — услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. — Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:

— Что будем делать? Что будем делать?!

Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?

Вошел Поскребышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников, Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. (выделено мной — В.Ч.) Начались доклады.

Получив задание, я уехал…

Думаю, не ошибусь, если предположу, что короткая пауза, взятая Сталиным в повседневном аврале самых разных дел в условиях постоянного и всё время растущего кризиса, вызвана была не чувствами, конечно же. Что «неправильными», что «правильными».

А интересами дела, в том виде, в каком он его понимал.

Что это было за дело?

Ну, наверное, самое важное, что надо было сделать в той обстановке. Сделать как можно быстрее.

Каждодневное затыкание дыр было тогда необходимо, конечно. Но одновременно суета эта не могла, естественно, позволить сосредоточиться на главном. Тем главным, что вызревало изо дня в день, и чем дальше — тем сильнее. И наконец назрело настолько, что откладывать стало невозможно. Потому что от решения некоторых вопросов зависело тогда уже, без преувеличения, всё. А для того, чтобы обдумать их всесторонне и взвешенно, необходимо было хотя бы несколько часов побыть в тишине. Не та была тогда обстановка, чтобы в спешке принимать фундаментальные решения, которые пришлось бы через неделю переиначивать.

Такими вопросами являлись тогда, конечно, вопросы организации военных усилий государства.

* * *

Необходимое пояснение.

Работая над очерком, мне пришлось столкнуться с двумя вариантами одного и того же документа. Я имею в виду то место воспоминаний А.И Микояна, где он рассказывает о начале войны. Разница в тексте там достаточно существенная по смыслу.

Я предлагаю сравнить между собой два отрывка.

Те места, которые отсутствуют в аналогичном месте другого отрывка, я выделил заглавными буквами.

Из воспоминаний Микояна.

По сборнику документов «1941 год», т.2. Документ N 654.

…Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Он вопросительно смотрит на нас и спрашивает: зачем пришли? Вид у него был СПОКОЙНЫЙ, НО какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.

Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, ЧТОБЫ БЫСТРО ВСЁ РЕШАЛОСЬ, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного комитета обороны. Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я (Берия)…

По изданным мемуарам.

Микоян А.И. Так было. — М.: Вагриус, 1999.

…Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. УВИДЕВ НАС, ОН КАК БЫ ВЖАЛСЯ В КРЕСЛО И ВОПРОСИТЕЛЬНО ПОСМОТРЕЛ НА НАС. Потом спросил: «Зачем пришли?» Вид у него был НАСТОРОЖЕННЫЙ, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела он сам должен был нас созвать. У МЕНЯ НЕ БЫЛО СОМНЕНИЙ: ОН РЕШИЛ, ЧТО МЫ ПРИЕХАЛИ ЕГО АРЕСТОВАТЬ.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны. «Кто во главе?» — спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе — он, Сталин, тот посмотрел удивленно, никаких соображений не высказал. «Хорошо», — говорит потом. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. «Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я», — добавил он…

Как видим, воспоминания Микояна, изданные в 1999 году, значительно расходятся с приведённым мной в очерке текстом.

Вариант, предложенный в очерке, я привёл по сборнику документов «1941 год». Причина того, что опирался я на этот сборник, а не на изданные мемуары этого деятеля, заключена в том, что воспоминания из сборника являются последним ДОКУМЕНТАЛЬНО зафиксированным вариантом собственноручных (личных) воспоминаний Микояна.

А.И.Микоян умер в 1978 году, оставив свою рукопись на хранение в Центральном партийном архиве. Приведённый мной текст его воспоминаний хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории. На момент издания сборника он назывался Российским центром хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), ранее он назывался намного проще и понятнее — Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

В сборнике, на который я ссылаюсь, дано указание на место хранения этого документа, с точным обозначением его поисковых данных. Заметим здесь также то удачное обстоятельство, что издание этого сборника курировал небезызвестный разоблачитель сталинизма, академик и член политбюро А.Н.Яковлев. Иными словами, документ сборника, изданного под патронажем такой звезды демократической общественности, начисто должен быть лишён малейших подозрений в его умышленной сталинизации.

Так вот.

В этом сборнике отрывок из рукописи воспоминаний Микояна воспроизведен как АРХИВНЫЙ документ. Публикация же архивных документов имеет свои, весьма строгие правила. Здесь какое-либо редактирование текста не допускается категорически. Текст воспроизводится дословно, вплоть до каждой буквы и каждого знака.

Сравнив эти два отрывка (архивный и редакционный) по тексту, можно легко заметить, что в сборнике архивных документов, под редакцией А.Н.Яковлева, ОТСУТСТВУЮТ целые фразы, появившиеся каким-то образом в опубликованных мемуарах, изданных «Вагриусом». Все фразы, касающиеся сталинского испуга, уверенности Микояна в том, что Сталин ждал ареста и т. д.

Таким образом, в сборнике «1941 год», фактически, миру был предъявлен подлинник документа, вольно изданного издательством «Вагриус». Большой начальник Яковлев вряд ли этого хотел. Но составители сборника, как и подобает профессионалам, просто и без затей текст этот воспроизвели в полном соответствии с правилами публикации архивных документов.

Впрочем, то обстоятельство, что автором текста, появившегося вдруг поверх авторской рукописи А.И.Микояна, является вовсе не А.И.Микоян, становится ясно сразу же после начала чтения его мемуаров. Прямо из предисловия.

Аннотация издательства: «…Предисловие к книге написал сын А.И.Микояна, доктор исторических наук Серго Анастасович Микоян…»

Издательство в своей аннотации изъяснилось не совсем точно. Серго Анастасович Микоян написал в этих мемуарах не только предисловие. Он позволил себе также отредактировать текст самих мемуаров по своему собственному усмотрению. Поскольку готовил мемуары к изданию именно он. Причем речь идёт о редакции не просто стилистической, но смысловой.

Вообще-то обычно подразумевается такая простая вещь, что если автором какого-то произведения является определённое лицо, то именно оно это произведение и написало. Если же кто-то правит текст (например, литературный редактор), то под итоговым трудом всё равно должна стоять подпись автора. Она свидетельствует о том, что автор этот правленый текст видел и с правками этими согласен, поскольку они полностью отражают его авторский замысел. Для мемуаров подпись эта означает также, что правки эти отражают действительность и он может это засвидетельствовать.

Если же правки такие делаются без ведома автора, то это называется не редактированием. Это называется иначе.

И разговоры здесь вроде таких, что мол, «он бы такие изменения одобрил», совершенно неубедительны. Потому что, это всего лишь словеса. Отметим особо, словеса человека, не являющегося автором. Мемуарист же излагает факты и своё отношение к оным на бумаге. И о том, что именно он бы одобрил или не одобрил, говорит сам. Своими собственными словами.

Хотел бы написать при жизни именно так — написал бы именно так.

Бывало, конечно. Вычеркнули цензоры, согласился, опубликовал без вычеркнутого. Ну так перечёркнутая рукопись всё равно осталась, с неё потом когда-то можно восстановить первоначальный авторский замысел.

Но здесь же этого нет.

Здесь есть рукопись, где ничего этого нет. И есть последующие дописки текста от имени якобы автора.

Впрочем, дополнения от имени сыновей, дочерей, внучек и прочих родственников имеют, конечно, право на существование. Но в таком случае в качестве автора должны стоять другие имена. И называться такой труд должен не воспоминаниями А.И.Микояна. А воспоминаниями родственников об А.И.Микояне.

Уж такие-то простые вещи доктор исторических наук должен понимать.

Итак, читаем слова маститого историка, предъявленные читателям в этом самом предисловии.

Называется оно

«Жизнь, отданная народу».

…Большим подспорьем оказались также многочисленные записи, сделанные лично мною в разные годы под диктовку А.И.Микояна и хранившиеся все минувшие годы у меня дома. Их я тоже использовал, насколько позволил объем книги. Кое-что записывали или рассказывали мне старшие братья и сын Владимир…

…Отношение Брежнева и других к Микояну не было тайной для партийного идеологического аппарата. Работники Института Маркса, Энгельса и Ленина прекрасно знали, куда дует ветер. Человеку, состоявшему 45 лет в ЦК и 40 лет в Политбюро надлежало вспоминать не то, что помнилось, а повторять то, что опубликовано в официальной истории КПСС. Это в полной мере относится и к «Воспоминаниям» Микояна, опубликованным в те годы. Правда, первый том был в большей степени свободен от предвзятого редактирования. И описываемый период не столь острый, да и авторитет Микояна в 1970 г., все еще члена Президиума Верховного Совета, сдерживал цензоров. Второй том получился гораздо хуже: там вмешательство редакторов-цензоров присутствовало повсеместно. Однако отцу мешал и «внутренний редактор» — он, как автор, очень хотел увидеть книги изданными именно в своей стране, и потому сам был вынужден пойти на умолчания и компромиссы. Благодаря архивным материалам и моим личным записям удалось в значительной мере нейтрализовать последствия подобного редактирования…

…Третий том, начинавшийся с периода после 1924 г., находился в работе в «Политиздате», когда отца не стало, он умер 21 октября 1978 г., не дожив месяца до 83 лет. Через несколько недель меня вызвали в издательство и сообщили, что книга исключена из планов, а вскоре я узнал, что это было личное указание Суслова, побаивавшегося отца до самой его смерти и теперь осмелевшего. Сравнение диктовок отца с текстом, подвергшимся экзекуции редакторов, показало, что в ряде случаев мысли автора были искажены до неузнаваемости. Аналогичная картина наблюдалась и в некоторых статьях, посвященных периоду Великой Отечественной войны. Например, в «Военно-историческом журнале» уже после смерти Микояна вышла статья «В канун войны», открывавшаяся пространным рассуждением о том, как эффективно готовился СССР к нападению Гитлера, хотя у отца статья начиналась с убедительного материала о том, как плохо страна подготовилась и насколько иначе сложился бы ход военных действий, если бы руководство страны и армии заблаговременно, хотя бы с августа 1939 г., предприняли серьезные меры по подготовке к отражению агрессии и если бы Сталин не лишил армию командного состава массовыми и необоснованными репрессиями. Готовивший статью к публикации очень уважаемый мною историк Г.А.Куманев объяснил мне, что ему было ясно сказано: Политуправление армии и Институт военной истории не пропустят публикацию без «нужного» введения. Мне все же на стадии верстки удалось вставить туда абзац о прострации Сталина в первые дни войны, о чем отец рассказывал также и Куманеву.

Таким образом, неопубликованные диктовки и домашние рассказы А.И.Микояна стали основой для описания его жизни после 1924 г…

Какой изящный оборот. Не воспоминания. Не мемуары. «Описание его жизни».

Описания жизни, Серго Анастасович, пишут биографы. И в качестве автора стоит имя этого самого биографа. Чтобы читателю сразу стало ясно, что вон те мемуары написаны самим мемуаристом. А вот это описание жизни написано другим человеком, вольно интерпретирующим взгляды и воспоминания объекта своего описания.

Впрочем, следует поблагодарить Серго Анастасовича за то хотя бы, что «Естественно, особенности языка и стиля автора сохранены». Спасибо и на этом. А то совсем бы мы запутались в том, где со Сталиным разговаривает А.И.Микоян, а где то же самое делает С.А.Микоян.

Итак.

Что касается существа дополнений, вставленных в книгу С.А.Микояном, следует иметь в виду совсем простые вещи.

Первое.

В прижизненных записях А.И.Микояна, оставленных им на хранении в архиве (то есть, признанными им своим окончательным мнением), ничего из вставленного туда позднее иными лицами не имеется.

Второе.

В своих воспоминаниях Н.С.Хрущёв ни слова не сказал о том, что нечто подобное рассказал ему А.И.Микоян. Даже после смерти Сталина, повторю. Он сказал о том, что рассказал ему о сталинском испуге Л.П.Берия.

Третье.

Появившиеся в мемуарах А.И.Микояна дополнительные записи практически текстуально совпадают с мемуарами Хрущёва. Иными словами, попросту переписаны оттуда.

Здесь надо обязательно сказать ещё вот о чём.

Жалобы на редактирование и даже «внутреннее редактирование» господа мемуаристы и их родственники могут издавать сколько им угодно.

Переводятся на человеческий язык эти жалобы так.

«Да, я солгал, но меня заставили. Да, я умолчал, но меня заставили».

Хотя никто не заставлял его лгать. Было добровольное соглашение. Одна сторона предложила солгать. Другая сторона солгать согласилась.

Поэтому напрашивается вопрос, а какая, собственно, разница — инициативно ты солгал или по соглашению сторон?

И какова сегодня цена возгласам: «Но уж теперь-то я скажу самую правдивую правду»?

Простите, но, может быть, теперь заставляет вас заниматься привычной ложью уже не диктат цензора, а какие-то другие соображения? Поскольку вы своими действиями отчётливо показали, что сказать вам правду или сказать вам неправду зависит от того, посчитаете вы это выгодным для себя или не посчитаете.

Это ещё, если речь идёт о возгласах самого автора.

А уж, если возглашают это родственники, так это вообще напоминает театр абсурда. Здесь уже даже не очень правдивого автора не спросишь, насколько правдивы эти самые его родственники.

* * *

Я кладу рядом воспоминания А.И.Микояна и воспоминания В.Г.Грабина. И сравниваю обстоятельства их появления перед широким кругом читателей.

Объяснения С.А.Микояна из предисловия к одним мы только что прочли.

Давайте вспомним теперь объяснения появления в свет таких же мемуаров, но уже другого автора.

Я уже приводил в одном из своих предыдущих очерков эти слова, но не откажу себе в удовольствии воспроизвести их здесь ещё раз. Написал его писатель В.Левашов, работавший вместе с Грабиным над его воспоминаниями.

Предисловие называется

«О книге „Оружие Победы“ и ее авторе».

…Главным же было то, что Грабин не врал. Ни в единой запятой. Он мог ошибаться в своих оценках, не боялся сказать о своих ошибках, но подлаживаться под чужую волю он не мог. И когда из всех туманностей и недоговоренностей стало ясно, что от него требуют не частных уточнений и смягчений излишне резких формулировок, а требуют лжи, он сказал: «Нет». И объяснил: «Я писал мои воспоминания не для денег и славы. Я писал, чтобы сохранить наш общий опыт для будущего. Моя работа сделана, она будет храниться в Центральном архиве Министерства обороны и ждать своего часа». И на все повторные предложения о доработке повторял: «Нет». А в одном из разговоров в те тяжелые для всех нас времена произнес еще одну фразу, поразив и меня, молодого тогда литератора, и М.Д.Михалева, литератора немолодого и с куда большим, чем у меня, опытом, пронзительнейшим пониманием самой сути происходящего: «Поверьте мне, будет так: они заставят нас дорабатывать рукопись еще три года и все равно не издадут книгу. А если издадут, то в таком виде, что нам будет стыдно».

Так, скорее всего, и было бы.

Сегодня книга воспоминаний Василия Гавриловича Грабина приходит к читателю в первом варианте, на котором он поставил свою подпись…

Ещё раз.

«приходит к читателю в первом варианте, на котором он поставил свою подпись».

Чувствуете разницу?

Когда-то существовало в России полузабытое сегодня понятие. Слово чести. Предлагаю самому читателю решить, какое из двух произведений соответствует этому понятию.

* * *

Слово чести.

Феликс Иванович Чуев вспоминал о таком эпизоде.

…Мне рассказывал Чрезвычайный и полномочный посол В.Семенов, что на большом собрании в Кремле Хрущев заявил: «Здесь присутствует начальник Генерального штаба Соколовский, он подтвердит, что Сталин не разбирался в военных вопросах. Правильно я говорю?» — «Никак нет, Никита Сергеевич», — ответил маршал Советского Союза В.Соколовский…

Вы думаете, легко ему так ответилось?

Маршал Соколовский, проживший долгую и непростую жизнь, не был, конечно, совсем уже сахарным человеком. Наверняка приходилось ему и с совестью идти на компромиссы, где-то и слукавить, и смолчать… Грешен человек и нет ангелов на земле в человеческом обличье.

Последствия своего ответа понимал, конечно.

Только ведь бывает так. Бывает, что солгать, это значит — потерять честь.

Здесь был именно такой случай.

* * *

Говоря о В.Г.Грабине, невозможно не вспомнить ещё и о другом человеке, сказавшем своё собственное слово чести. Я имею в виду Главного маршала авиации А.Е.Голованова.

Особо хочу отметить, что не был он никаким восторженным поклонником Сталина.

Читаем.

А.Е.Голованов. «Дальняя бомбардировочная…»

…Вспомнилась и моя единственная сестра… Ее муж был оклеветан и расстрелян как «враг народа». Сестра с детьми влачила жалкое существование… Вспомнился и покосившийся на всю жизнь рот моей жены, которую допрашивали в «органах»…

И собственная его судьба, исключение из партии, бегство из Иркутска, значительное понижение в должности…

…Да я ли один находился в то время в таком положении?! Поистине 37-й год был годом бедствий и несчастий для советского народа…

…Я пытался разобраться в своих противоречивых чувствах к Сталину. В моем воображении он был воистину стальным человеком, без души и сердца, который, не останавливаясь ни перед чем, проводил политику индустриализации и коллективизации…

А вот что А.Е.Голованов говорил в беседе с Ф.И.Чуевым и В.М.Молотовым.

Феликс Иванович Чуев. «Сто сорок бесед с Молотовым».

…Меня исключили из партии, я чудом избежал ареста, был безработный, всей семьей голодали, буханку хлеба делили на неделю; мужа моей сестры, известного чекиста, расстреляли, — я прямо пишу об этом в своей книге. У меня было такое мнение, что Сталин все вершит, крушит. А вот когда встретился с ним, поработал не один год, увидел, что это совсем не то, — человек он такой, как я о нем пишу. И то, что именно я, или Константин Константинович Рокоссовский, тоже пострадавший в 37-м, да еще как! — такого высокого мнения о Сталине, особенно неприятно для многих, не дает полностью затоптать его. Когда Хрущев попросил Рокоссовского написать какую-нибудь гадость о Сталине, тот ему ответил: «Товарищ Сталин для меня святой». На другой день Константин Константинович пришел на работу, а в его кабинете, в его кресле уже сидит Москаленко и протягивает ему решение о его снятии.

Вот так делается. Рокоссовский говорит: «Встану утром, сделаю зарядку и вспоминаю, что мне некуда идти. Мы сейчас никому не нужны, даже кое-кому мешаем изобразить все по-своему»…

Константин Константинович Рокоссовский сказал своё слово чести.

Арестован он был в августе 1937 года. Следствие по его делу велось два с половиной года. Били и ломали его всерьёз. Несколько выбитых зубов, сломанные рёбра — это только самое заметное, что осталось ему на память о тюрьме. Дважды проходил суд по его делу и дважды дело возвращали за недоказанностью.

Ничего не признал. Никого не оговорил.

Тогда, в тридцатые.

И никого не оговорил в шестидесятые.

Надо отметить при этом, что цена этому слову была неизмеримо весомее любых других слов, сказанных хулителями Сталина. Потому что никто из них, говоря свои слова, ни в коей мере и никогда не рисковал отлучением от смысла своего существования. Я уже не говорю о простом риске своим служебным положением.

И ещё.

Никто не сказал такого слова в адрес Н.С.Хрущёва после его отставки. Не смерти даже, а просто отставки.

Ничего подобного о нём не сказал ни один человек.

И ведь понять надо, почему Рокоссовский ответил именно в такой форме.

«Святой».

Он же был коммунистом, а значит, должен был отрицать существование Бога и всех святых. К тому же Сталин ему не отец родной и даже не родственник.

И видел он много неправедного и страшного в ту самую сталинскую эпоху.

А слово нашёл именно такое.

Почему?

Ведь не о личном он говорил в тот момент, конечно. Не о похвалах или сталинских благодеяниях лично ему. Не применил бы он тогда такое слово, предельно сильно выражающее его понимание этого человека. Благодарность — благое чувство, но это, конечно же, не преклонение. Кроме того. Всё-таки о К.К Рокоссовском много оставлено воспоминаний. И все они сходятся на том, что был это человек, помимо всего прочего, с предельно обострённым чувством справедливости.

Думаю, великий маршал, лучший полководец Великой Отечественной войны, понимал людей, в первую очередь, через призму своей профессии. И попытался донести этим словом своё отношение к тому, что сделал Сталин для России в те страшные четыре года войны. В его понимании.

Я знаю, что найдутся мелкие душонки, которые объяснят слова К.К. Рокоссовского рабской сущностью полководца, обласканного тираном после немилости. Измерять ведь можно только тем инструментом, что имеется за душой, поэтому не удивлюсь.

Вот только абсолютно уверен, что никто из них никогда не сказал бы такого, ставя под удар дело всей своей жизни. Да ещё и в защиту беспомощной уже личности, которая сама себя защитить не сможет. И даже никогда не испытает благодарности к сказавшему такое.

Для этого нужен другой размер души.

Конечно, если бы К.К.Рокоссовскому была представлена возможность высказаться, он смог бы привести факты, раскрывавшие и подтверждающие эту его оценку. Но, поскольку сделано этого не было, мы видим перед собой его итоговое МНЕНИЕ.

Думаю, надо его помнить, и время от времени коситься в его сторону.

Но сейчас оставим его в этой самой стороне.

Потому что интересуют нас по устоявшейся уже традиции только лишь голые факты.

Из книги «Дальняя бомбардировочная…»

Выдержки из письма А.Е.Голованова в ЦК КПСС Л.И.Брежневу и в Совет Министров СССР А.Н.Косыгину.

8 апреля 1975 г.

…В этих дополнительных замечаниях, которых ранее не было, говорится уже о том, что в книге неправомерно много пишется о Сталине, что автор делает чрезмерный акцент на Верховного Главнокомандующего, что он не только рассказывает о своих многочисленных встречах с И. В. Сталиным, его указаниях по АДД, но он приводит множество фактов и оценок Сталина, не имеющих отношения к развитию боевых действий АДД, и в то же самое время командиры, политработники, летчики остаются, в какой-то мере, на заднем плане, что, показывая в основном лишь единоличные решения Сталина по АДД, автор тем самым умаляет роль ГКО, Ставки Верховного Главнокомандования, Наркомата обороны, Военного совета АДД в создании, обеспечении и руководстве действиями Авиации дальнего действия. И, наконец, что в мемуарах А. Е. Голованова И. В. Сталин изображается в хвалебном тоне, в них многократно подчеркивается его дальновидность, прозорливость, безупречный стиль работы, чуткость и внимательность к людям и т. д. Причем эти оценки не всегда достаточно объективны… Далее идут конкретные предложения: что убрать из книги, что сократить, где изменить формулировки, и так далее. Вот, собственно говоря, суть дополнительных, предъявленных мне замечаний.

Я не могу согласиться с этими дополнительными замечаниями, во-первых, потому, что они не зиждутся на конкретно указанных местах в книге, которые подтверждали бы справедливость этих замечаний, ибо таких мест в книге нет. Оценки деятельности Сталина там тоже отсутствуют…

…Действительно, о Сталине в книге говорится больше, чем у других авторов, и это совершенно естественно, потому что у меня не было никаких иных руководителей или начальников, которым бы я подчинялся, кроме Сталина. Ни Генеральный штаб, ни руководство Наркомата обороны, ни заместители Верховного Главнокомандующего никакого отношения к боевой деятельности и развитию АДД не имели. Все руководство боевыми действиями и развитием АДД шло только через Сталина и только по его личным указаниям. Никто, кроме него, касательства к Авиации дальнего действия не имел. Случай, видимо, уникальный, ибо мне других подобных примеров неизвестно. Что касается ГКО и других высших инстанций, то их решения, а значит, и руководство развитием и деятельностью АДД в книге приводятся.

Бывая систематически в Ставке и присутствуя там при решении многих вопросов, не имеющих отношения ни собственно к АДД, ни ко мне, но имеющих прямое отношение к ведению войны в целом, я был свидетелем процесса их решения, и некоторые из них мной приводятся в книге как представляющие, с моей точки зрения, определенный интерес и значение. Полагаю, что это неотъемлемое право автора. Что касается деятельности Сталина, его стиля работы, общения с людьми — то, что написано в книге, является безусловной правдой, а не каким-то восхвалением. В книге приведены лишь некоторые из многочисленных фактов и эпизодов, известных мне, которые я счел возможным привести в ней и которые уже опубликованы в журнале «Октябрь». Никто ранее не опровергал написанного и не возражал против их опубликования. Русское же слово «восхваление» имеет определенное значение — приписывание той или иной личности того, что этой личности не принадлежит, не соответствует ее деятельности, является неправдой…

…Я прошу предоставить мне возможность опубликовать уже готовую, написанную мной книгу, за правдивость которой готов нести ответственность…

Письмо осталось без ответа.

Мемуары не были опубликованы.

* * *

Своеобразным ответом на это письмо, правда, можно считать попытку Микоянов высказать критику воспоминаний Голованова, предпринятую в мемуарах А.И.Микояна.

Я приведу небольшой отрывок из книги Микоянов. Хочу предупредить, что даю его цельной частью текста, без изъятий. Но со своими комментариями, разрывающими этот цельный текст.

Итак.

…Но особо неприятное впечатление оставляют воспоминания маршала авиации Голованова. Нужно сказать, что он на меня производил всегда хорошее впечатление, и я высоко его ценил как летчика и человека. Я присутствовал в Ставке, когда первый раз появился там Голованов, предложив свою часть гражданских транспортных самолетов целиком для военных целей. Помню, как он пришел: высокого роста, красивый, стройный, подтянутый, малоразговорчивый. Коротко он сказал, без лишних слов, о своем предложении. Это произвело на нас очень хорошее впечатление. В своих воспоминаниях Голованов много раз упоминает о том, что был у Сталина и что его дивизия была лично подчинена Сталину. Этим он хвастает…

Почему хвастает? Просто упоминает этот факт. Правда, несколько раз упоминает, но это не из хвастовства, а чтобы до самого тупого дошло в итоге, что так много он пишет о Сталине не потому что его восхваляет, а потому что только ему он подчинялся непосредственно по службе. Отсюда и частота упоминания этого имени.

До Микоянов это, правда, всё же не дошло.

«… хвалит за это Сталина».

Ни одного слова похвалы за это в адрес Сталина в мемуарах Голованова нет.

Здесь Микояны привычно солгали.

Вот что на самом деле написал А.Е. Голованов в главе, посвящённой тактике лётной работы АДД.

…Хочется еще раз подчеркнуть, что Сталин всегда решал дела в пользу тех людей, которые имели личный опыт и знания в обсуждаемых вопросах и являлись специалистами своего дела. А в АДД только такие лица и занимали командные должности, и двух мнений о тактике боевого применения нашей авиации в то время у нас не было. Неоднократно довелось мне слышать от Сталина и о том, что советы некомпетентных людей — опасные советы…

В свете этого высказывания советы и мнения Микоянов по организации работы Авиации Дальнего Действия периода войны приобретают дополнительный колорит.

…Как это можно, чтобы Сталин, Верховный Главнокомандующий, взял в свое подчинение, под свое командование одну только дивизию дальнебомбардировочной авиации? Мне кажется, что все это он чересчур преувеличил…

Взял в подчинение, поскольку изначально дивизия предполагалась как организационная основа самостоятельного рода войск — стратегической авиации. В мемуарах об этом сказано достаточно понятно.

Микояны понимание этого замысла не осилили. Даже спустя много лет после войны.

«…Он хвалит Сталина за то, что тот принимал его много раз в отсутствие командующего Военно-воздушными силами…»

В тексте воспоминаний Голованова нет ни одной буквы похвалы Сталину за то, что тот принимал его именно таким образом. Привычная ложь, имеющая уже вид совершенно рефлекторного действия.

«…и обсуждал с ним вопросы дальней авиации, не интересуясь мнением командующего, мнением Генштаба…»

За время войны Авиация Дальнего Действия совершила двести тысяч боевых вылетов. Вопрос. В интересах кого и по согласованию с кем были они осуществлены?

«…Но ведь это говорит о нетерпимом, порочном методе руководства Сталина…»

А.Е.Голованов:

…За всю Великую Отечественную войну дальнебомбардировочная авиация совершила более 200000 боевых вылетов. АДД с марта 1942 по май 1945 года совершила более 194000 таких вылетов. Интересно посмотреть, как же распределялась наша боевая работа? Из отчетных данных мы видим, что по административным и промышленным центрам противника сделано более 6600 самолето-вылетов; по железнодорожным узлам и магистралям — более 65000; по войскам противника — более 73000 самолето-вылетов; по аэродромам — более 18000 и по морским портам — более 6000 самолето-вылетов.

Значительный вклад в основные операции, проведенные Красной Армией, внесла и АДД. Так, в Сталинградской битве АДД, сделала около 14000 боевых вылетов, в битве на Курской дуге — более 8500, при освобождении Крыма — около 2000, в Ясско-Кишиневской операции — более 2600, в Белорусской — около 13500, в операциях под Ленинградом — более 23000, в Прибалтийской операции — более 7200, в Восточно-Прусской — более 6600 и в Берлинской — около 3500 самолето-вылетов. По специальным заданиям произведено 7298 полетов в тыл врага и перевезено около 5500 тонн груза, в основном боеприпасы и около 12000 человек личного состава.

Это сделали боевые части и соединения АДД. Фронтовыми частями Гражданского воздушного флота (подчинённого командованию АДД — В.Ч.) за время войны перевезено более 1500000 человек личного состава Красной Армии, из них раненых более 346000. Более 123000 тонн различного военного груза перевезено на фронтах, где только боеприпасы составляют 25000 тонн. Заброшено в тыл и вывезено из тыла более 66 500 человек личного состава и около 13000 тонн различного военного груза. Только по специальным заданиям заброшено в тыл около 4000 человек и более 900 тонн груза…

Всё это, по мнению Микоянов, результат порочного метода руководства.

Вот когда Н.С.Хрущёв вместе с А.И.Микояном вывел все промышленные предприятия Советского Союза из подчинения отраслевых союзных министерств, и подчинил их территориальным совнархозам, — вот это, надо полагать, в его представлении, и есть беспорочный метод руководства.

…Голованов в своих воспоминаниях приводит эпизод встречи Нового года и беседу с командующим ВВС Смушкевичем. Смушкевич сказал ему, что не может добиться приема у Сталина, хотя необходимо решить важный вопрос о подготовке авиации к боевым действиям. Он попросил Голованова, зная расположение к нему Сталина, обратиться к нему с письмом и изложить суть беседы Смушкевича с Головановым. Голованов так и сделал. И он не осуждает здесь Сталина за такое отношение к командующему ВВС. Разве Голованов не понимает нетерпимость положения, когда накануне войны командующий ВВС не имеет возможности поговорить со Сталиным по коренным вопросам авиационной подготовки? Хотя Смушкевич — заслуженный летчик, героически показавший себя в испанских событиях, самим же Сталиным был выдвинут на эту высокую должность командующего ВВС. Голованов не считает это отрицательной стороной деятельности Сталина. Потом мельком Голованов сообщает, что командующим ВВС стал Жигарев, не объясняя, какую роль он сыграл в войне, куда же делся Смушкевич, какая судьба его постигла (а ведь он был расстрелян!)…

Сколько же вранья на единицу текста. Впрочем, непонятно, кого именно — Анастаса Ивановича или Серго Анастасовича. Поэтому, будем считать, что — обоих.

Новый Год — какой же это канун войны?

Смушкевич был начальником ВВС РККА с ноября 1939 года. В августе 1940 года он был переведён на должность генерал-инспектора ВВС РККА, а в декабре того же года — помощника начальника Генерального штаба РККА по авиации.

Разговор, о котором писал Голованов, состоялся в новогоднюю ночь с 31 декабря 1940 года на 1 января 1941 года.

Иными словами, командующим ВВС Смушкевич с августа 1940 года уже не был. Это не частная придирка с моей стороны, поскольку Микояны упирают именно на то, что Сталин в данном случае не желает принимать лицо, отвечающее за состояние всех военно-воздушных сил страны.

Впрочем, и командующему ВВС приём положен обычно вместе с Наркомом Обороны, которому он подчиняется по службе. И это правильно.

Да и о чём здесь говорить? Не был тогда Смушкевич командующим ВВС, солгал Анастас Иванович.

Теперь вопрос. Это почему Сталин позарез обязан был принять помощника (для незнающих, помощник — это вовсе не заместитель, это примерно уровень адъютанта) начальника Генштаба по первому его требованию? Да ещё через голову начальника Генштаба? И что, обязательно требовался ему именно ЛИЧНЫЙ приём? Иначе разговаривать Смушкевич со Сталиным никак не желал?

А что бы ему направить Сталину докладную записку? На бумаге? Он ведь, кстати, посоветовал Голованову обратиться со Сталиным именно с письмом. Сам же полагал своё письменное обращение ниже своего достоинства?

И оба Микояна солидарно поддакнули.

Впрочем, претензии, в данном случае, не к генералу Смушкевичу, который ничего на самом деле вовсе не говорил о том, что Сталин отказывается его принимать. На самом деле он сказал Голованову, что «вряд ли на его докладную обратят в настоящее время серьезное внимание». Что, конечно, было не удивительно, поскольку он только недавно был понижен в должности. То есть, Смушкевич ничего не говорил о том, что Сталин отказывает ему в личном приёме, поскольку на личный приём, как следует из разговора, он вовсе и не просился.

Но передать докладную Голованова он вызвался сам. Равно как и обещал ему обеспечить к ней максимальное внимание со стороны тех, кто будет её читать.

Иными словами, Микояны лгут в своих общих мемуарах просто самозабвенно.

А вот то, что сменил Смушкевича на посту командующего ВВС Жигарев, Микояны не солгали. Просто член Политбюро и доктор исторических наук не знали, оба два, что после Смушкевича этот пост занял Рычагов. И только после него — Жигарев. Это небольшой штрих к сталинским словам, воспроизведённым Головановым — о советах некомпетентных людей.

То, что Голованов ничего не написал о роли в войне Жигарева, Микояны солгали тоже.

Микояны ещё много чего понаписали, не буду продолжать. Кому интересно, может прочесть самостоятельно.

Главное в их писаниях, это то же самое, что и в претензиях военно-партийной цензуры к рукописи Голованова, характер которых он изложил в письме к Брежневу и Косыгину.

Ни одного конкретного замечания ни к одному к факту или событию, изложенному в его воспоминаниях. Одна только, но пламенная нота — ТАК ВСПОМИНАТЬ НЕЛЬЗЯ.

* * *

Но вернёмся снова к письму А.Голованова.

Вот ведь как хорошо сказано.

«…Русское же слово „восхваление“ имеет определенное значение — приписывание той или иной личности того, что этой личности не принадлежит, не соответствует ее деятельности, является неправдой…»

И ещё.

«…за правдивость которой готов нести ответственность…»

Это — слово чести.

Про сравнение с мемуарами Микоянов я уже и не заикаюсь.

А вот — то, что прямо относится к сегодняшнему дню.

«…Я не могу согласиться с этими дополнительными замечаниями, во-первых, потому, что они не зиждутся на конкретно указанных местах в книге, которые подтверждали бы справедливость этих замечаний, ибо таких мест в книге нет. Оценки деятельности Сталина там тоже отсутствуют…»

Я, грешный, читая впервые эти слова, даже поёжился. Так точно эти слова, сказанные тридцать пять лет назад, передают смысл обычных претензий к моим собственным опусам. Ни в коей мере не пытаюсь встать вровень с великим маршалом и человеком.

Но такое вот чувство, достаточно отчётливое, было.

Есть, значит, что-то общее в характере давнего противостояния с характером противостояния нынешнего.

Думаю, не ошибусь, высказав, что общее это заключается в следующем.

Речь идёт вовсе не о том, что сегодня идёт борьба между восхвалением и ниспровержением.

Так обычно пытаются представить существо этой борьбы ниспровергатели. Что для них естественно, поскольку говорят они обычно заведомую неправду, и сами прекрасно это понимают. Но, поскольку выгодно это представлять именно таким образом, они это охотно и делают.

На самом же деле существо вопроса заключается в том, что идёт борьба между конкретными фактами и доказательствами — и ниспровержением.

Вот существо письма Главного маршала авиации запаса. Ответить на которое никто тогда не смог. Потому что отвечать нечем. Вместо ответа публикацию его воспоминаний тогда просто-напросто запретили.

* * *

Задам ещё один вопрос. Простой и незатейливый.

Господа обличители Сталина.

Поскольку понятие «слово чести» совершенно исключает из себя любой малейший намёк на неправду. А ваши восклицания так или иначе, но содержат в себе эту самую неправду.

Можно ли полагать вас людьми, противопоставляющими слову чести своё собственное слово бесчестия?

И ещё.

Кто-нибудь из вас готов нести настоящую ответственность за правдивость собственных слов?

А вообще говоря, получается весьма показательная закономерность.

В.Г.Грабин

«Я писал мои воспоминания не для денег и славы. Я писал, чтобы сохранить наш общий опыт для будущего. Моя работа сделана, она будет храниться в Центральном архиве Министерства обороны и ждать своего часа».

С.А.Микоян

«…Второй том получился гораздо хуже: там вмешательство редакторов-цензоров присутствовало повсеместно. Однако отцу мешал и „внутренний редактор“ — он, как автор, очень хотел увидеть книги изданными именно в своей стране, и потому сам был вынужден пойти на умолчания и компромиссы…»

Как говорится, почувствуйте разницу.

«Не для денег и славы».

А для чего же тогда писал свои воспоминания А.И.Микоян? По словам его сына, конечно же.

Денег, думаю, у него хватало. Славы тоже.

Так для чего?

В одном случае.

Вы не хотите, чтобы я сказал правду. Ладно. Пусть рукопись полежит. Когда-нибудь, пусть нескоро, она всё равно придёт к читателю.

В другом случае.

Я согласен с любыми правками. Я согласен с любой неправдой. Но самое главное, чтобы воспоминания были изданы сейчас, как можно скорее, немедленно.

И это при том, повторю, что денег и славы ему тоже было не занимать.

В чём интерес? В чём причина такого лихорадочного состояния, в котором надо издавать эти воспоминания поскорее и потому ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ?

Правда не суетна. Правда может лежать в архиве сколь угодно долго. Ценность её от этого не уменьшится. Ей вовсе не надо приходить к людям немедленно, как это ни печально. Она может прийти вовремя, а может опоздать. Ей всё равно, её не интересуют людские дрязги и людское мельтешение по её поводу.

Она есть. Этого достаточно.

Вот и получается, что воспоминания Грабина — это слово правды.

И получается, что воспоминания Микоянов — это совсем другой продукт. Немедленно и как можно скорее нужно донести до масс только то, что имеет ярко выраженный характер пропаганды. Потому что только пропаганда должна быть применена всегда вовремя и, как правило, как можно скорее. Пропаганда, опоздавшая к сроку, теряет слишком многое.

И ещё.

Настоящая пропаганда не бывает направленной в пустоту. Настоящая пропаганда не бывает вещью в себе, действием ради самого действия.

Она всегда преследует конкретную цель.

Зададимся вопросом. Какова же цель микояновской пропаганды?

Рассказать правду? — Мы видели, что это не так.

Принести людям знание? — Лживые знания не приносят пользы.

Воспитать людей в духе ленинского учения? — Но людей воспитывали тогда изо всех дыр, так что незачем было так уж отчаянно надсаживаться с собственным воспитанием. Да и слишком уж личное сквозит за этим «скорее-скорее, любой ценой»…

Вот как раз великим стимулом для скорейшей публикации любой ценой является личная заинтересованность. И раз это не деньги и не слава…

Не вижу в данном случае заинтересованности большей, чем ненависть.

Таким образом, видим мы в словах обоих Микоянов не что иное, как пропаганду, рождённую ненавистью.

Такой вот расклад.

Думаю, давно пора разобраться с причинами этой самой хрущёвско-микояновской ненависти.

* * *

Есть такая история, не знаю, насколько подлинная, но живёт она уже не один десяток лет.

Будто бы на одном из пленумов после двадцатого съезда в президиум поступила записка без подписи. Там было написано примерно следующее: «Вы столько говорите про преступления культа личности, но почему только сейчас? Почему при Сталине вы молчали?»

Хрущёв прочёл её вслух, потом подошёл вплотную к залу и спросил: «Кто это написал?»

Молчание, долгая пауза. Тишина в зале.

Тогда Хрущёв сказал: «Молчите? Вот потому-то и мы тогда молчали».

В данном случае не очень важно, была ли в действительности эта история. Важно на самом деле то, что долгая жизнь этого рассказа свидетельствует о стремлении людей понять и объяснить для себя сущность того явления, которое принято именовать коротко и ёмко — 1937 год.

Я не буду сейчас подробно останавливаться на этой больной и сложной теме. Разговор здесь уместен обстоятельный и подробный. Во всяком случае, не в форме реплики в рамках небольшого очерка, посвящённого иной теме.

Но вот одну особенность упомянуть придётся.

Дело в том, что это знаменитое «вот потому-то и мы тогда молчали», близкое и понятное абсолютному большинству людей, было призвано вызвать сочувствие и понимание к тем, кто вынужден был тогда молчать. Ну, и конечно, отчасти объяснить, почему антисталинская кампания велась тогда именно в такой форме. Всё, вроде бы, просто. Раньше молчали из-за страха перед тираном. Тирана не стало, не осталось и причин для молчания.

Другой неудобный вопрос, почему кампания по обличению Сталина началась не в 1953 году, а тремя годами позже, объяснялся тоже просто.

А не знали.

Когда же про преступления эти через три года узнали, так сразу же и сказали людям правду.

Между тем, на самом деле почти сразу после смерти Сталина появились признаки того, что высшее руководство СССР намерено начать то, что впоследствии назвали «развенчание культа». Имеются сведения, что такие намерения были у Л.П.Берия. Во всяком случае, высказывался он по этому поводу вполне определённо. Были тогда такие настроения у Маленкова и даже Кагановича. Особняком держался, пожалуй. один только Молотов.

Как это ни странно, но именно Хрущёв тогда не поддержал активную антисталинскую линию. Не один, конечно. Но, если с Молотовым, например, здесь в общем-то всё понятно, то Хрущёв явно не вписывается в круг его единомышленников. Факт, однако, остаётся фактом. В 1953 году Н.С.Хрущёв не считал нужным развязывание антисталинской кампании. Почему-то.

Хотя тогда уже был настроен явно антисталински.

Константин Симонов. «Глазами человека моего поколения».

…Передо мной лежит сейчас пачка сложенных тогда, в пятьдесят третьем году, материалов и документов тех мартовских дней. Все засунуто в одну, много лет пролежавшую папку: траурная повязка, с которой стоял в почетном карауле, и пропуск на Красную площадь с надпечаткой «проход всюду»; стенограмма одного из двух писательских траурных собраний, на котором я выступал вместе со многими другими, и вырезка газетного отчета о другом писательском собрании, где я читал свои, плохие, несмотря на рыдания, стихи; пачка газет за те дни — «Правды», «Известий», «Литературки» и других.

Потом, спустя годы, разные писатели разное и по-разному писали о Сталине. Тогда же говорили, в общем, близко друг к другу — Тихонов, Сурков, Эренбург. Все сказанное тогда очень похоже. Может быть, некоторое различие в лексиконе, да и то не слишком заметное. В стихах тоже поражающе похожие ноты. Лучше всех — это неудивительно, учитывая меру таланта, — написал все-таки Твардовский; сдержаннее, точнее. Почти все до удивления сходились на одном:

В этот час величайшей печали

Я тех слов не найду,

Чтоб они до конца выражали

Всенародную нашу беду…

Это Твардовский.

Нет слов таких, чтоб ими передать

Всю нестерпимость боли и печали,

Нет слов таких, чтоб ими рассказать,

Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин!

А это Симонов.

Обливается сердце кровью…

Наш родимый, наш дорогой!

Обхватив твое изголовье,

Плачет Родина над Тобой.

Это Берггольц.

И пусть в печали нас нельзя утешить,

Но он, Учитель, нас учил всегда:

Не падать духом, голову не вешать,

Какая б ни нагрянула беда.

А это Исаковский.

Похоже, очень похоже написали мы тогда эти стихи о Сталине. Ольга Берггольц, сидевшая в тридцать седьмом, Твардовский — сын раскулаченного, Симонов — дворянский отпрыск и старый сельский коммунист Михаил Исаковский, Можно бы к этому добавить и другие строки из других стихов людей с такими же разнообразными биографиями, связанными с разными поворотами судеб личности в сталинскую эпоху. Тем не менее схожесть стихов была рождена не обязанностью их написать — их можно было не писать, а глубоким внутренним чувством огромности потери, огромности случившегося. У нас были впереди потом еще долгие годы для того, чтобы попробовать разобраться в том, что это была за потеря, и лучше или хуже было бы — я не боюсь задавать себе этот достаточно жестокий вопрос — для всех нас и для страны, если бы эта потеря произошла не тогда, а еще позже. Во всем этом предстояло разбираться, особенно после XX съезда, но и до него тоже.

Однако сама огромность происшедшего не подлежала сомнению, и сила влияния личности Сталина и всего порядка вещей, связанного с этой личностью, для того круга людей, к которому я принадлежал, тоже не подлежала сомнению. И слово «потеря» уживалось со словом «печаль» без насилия авторов над собою в тех стихах, которые мы тогда написали. «Так это было на земле», — скажет немногим позже Твардовский, одним из самых первых и много глубже других начавший думать об этом…

…Мое сегодняшнее отношение к Сталину складывалось постепенно, четверть века. Оно почти сложилось — почти, потому что окончательно оно сложится, наверное, лишь в результате этой работы, первую часть которой я заканчиваю. А своего отношения к Сталину в те три года я не могу точно сформулировать: оно было очень неустойчивым. Меня метало между разными чувствами и разными точками зрения по разным поводам.

Первым, главным чувством было то, что мы лишились великого человека. Только потом возникло чувство, что лучше бы лишиться его пораньше, тогда, может быть, не было бы многих страшных вещей, связанных с последними годами его жизни. Но что было, то было, в истории нет вариантов. Варианты возможны только в будущем, в прошлом их не существует. Первое чувство грандиозности потери меня не покидало долго, в первые месяцы оно было особенно сильным. Очевидно, под влиянием этого чувства я вместе с еще одним литератором, любившим демонстрировать всю жизнь решимость своего характера, но в данном случае при возникновении опасности немедленно скрывшимся в кустах, сочинил передовую статью, опубликованную в «Литературной газете» девятнадцатого марта пятьдесят третьего года, в которой среди иного прочего было сказано следующее: «Самая важная, самая высокая задача, со всею настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов — бессмертного Сталина». В дальнейшем, правда, в передовой разъяснялось, что, рисуя образ Сталина, писатели создадут образ связанной с его деятельностью эпохи, свершений этой эпохи и так далее, и тому подобное, но исходная формулировка была именно такая. Передовая называлась «Священный долг писателя», и в приведенном мною абзаце первое, что вменялось писателям как их священный долг, было создание в литературе образа Сталина. Никто ровным счетом не заставлял меня это писать, я мог написать все это и по-другому, но написал именно так, и пассаж этот принадлежал не чьему-либо иному, а именно моему перу. Мною же был задан и общий тон этой передовой, в которой как священный долг писателей прежде всего рассматривались мемориальные задачи, а не обращение к нынешнему и будущему дню.

На мой тогдашний взгляд, передовая была как передовая, я не ждал от нее ни добра, ни худа, в основу ее легло мое выступление на происходившем перед этим митинге писателей, смысл которого в основном совпадал со смыслом передовой. Однако реакция на эту передовую внезапно оказалась очень бурной. Я к тому времени после долгой борьбы с разными людьми, не желавшими понимать, что я хочу продолжать хоть что-то писать, выговорил себе право еженедельно выпускать два из трех номеров газеты, а третий только вчерне подготавливать вместе с заместителем, этот третий, субботний, номер подписывал заместитель. Номер с передовой «Священный долг писателя» вышел в четверг. Четверг после его выхода я провел в редакции, готовя следующий номер, и, глядя на ночь, в пятницу уехал за город, на дачу, чтобы пятницу, субботу и воскресенье писать там, а утром в понедельник приехать в редакцию и с самого утра делать вторничный номер. Телефона на даче не было, и я вернулся в понедельник утром в Москву, ничего ровным счетом не ведая.

— Тут такое было, — встретил меня мой заместитель Косолапов, едва я успел взять в руки субботний номер, которого еще не читал. — А лучше вам расскажет об этом Сурков, вы ему позвоните, он просил позвонить, как только вы появитесь.

Я позвонил Суркову, мы встретились, и выяснилось следующее: Никита Сергеевич Хрущев, руководивший в это время работой Секретариата ЦК, прочитавши не то в четверг вечером, не то в пятницу утром номер с моей передовой «Священный долг писателя», позвонил в редакцию, где меня не было, потом в Союз писателей и заявил, что считает необходимым отстранить меня от руководства «Литературной газетой», не считает возможным, чтобы я выпускал следующий номер. Впредь, до окончательного решения вопроса — надо полагать, в Политбюро, это уж я додумал сам, — пусть следующий номер, а может быть, и следующие номера читает и подписывает Сурков как исполняющий обязанности генерального секретаря Союза писателей.

Из дальнейшего разговора Сурков выяснил, что все дело в передовой «Священный долг писателя», в которой я призывал писателей не идти вперед, не заниматься делом и думать о будущем, а смотреть только назад, только и делать, что воспевать Сталина, — при такой позиции не может быть и речи, чтобы я редактировал газету.

По словам Суркова — не помню, прямо говорившего с Хрущевым или через вторых лиц, — Хрущев был крайне разгорячен и зол.

— Я лично, — сказал Сурков, — ничего такого в этой передовой не увидел и не вижу. Ну, неудачная, ну действительно там слишком много отведено места тому, чтобы создавать произведения о Сталине, что это самое главное. В конце концов, что тут такого. Можно в других передовых статьях снять этот ненужный акцент на прошлом. Сначала хотел послать к тебе гонца, вызвать тебя, а потом решил не расстраивать, может, за это время все обойдется. Номер, как мне сказал Косолапов, был готов, я приехал, посмотрел его и подписал. Фамилию твою не требовали снимать, требовали только, чтоб я прочитал и подписал номер. Вот и подумал, стоит ли выбивать тебя из колеи, ты сидишь там, пишешь? Вернешься в понедельник, может, к этому времени все утрясется.

Так оно в результате и вышло. На каком-то этапе, не знаю, где, в Секретариате или в Политбюро, все, в общем, утряслось. Когда Сурков при мне позвонил в агитпроп, ему сказали, чтобы я ехал к себе в редакцию и выпускал очередной номер. Тем дело на сей раз и кончилось. Видимо, это был личный взрыв чувств Хрущева, которому тогда, в пятьдесят третьем году, наверное, была уже не чужда мысль через какое-то время попробовать поставить точки над «i» и рассказать о Сталине то, что он счел нужным рассказать на XX съезде. Естественно, что при таком настроении передовая под названием «Священный долг писателя» с призывом создать эпохальный образ Сталина как главной задачи литературы попала ему, как говорится, поперек души. И хотя, видимо, его склонили к тому, чтобы мер, в горячке предложенных им, не принимать, невзлюбил он меня надолго, на годы, вплоть до появления в печати «Живых и мертвых», считая меня одним из наиболее заядлых сталинистов в литературе…

Речь, напомню, идёт об инциденте, происшедшем 19 марта 1953 года. Всего через две недели после смерти Сталина.

Ещё раз обратим внимание на слова Суркова о том, что «Хрущёв был крайне разгорячен и зол». Не просто посчитал статью Симонова политически неуместной, но продемонстрировал глубоко ЛИЧНОЕ отношение к имени Сталина. Это при том, что на похоронах его, по многочисленным свидетельствам, рыдал, как ребёнок.

А вот что произошло ещё через несколько дней.

Снова К.Симонов:

…четвертого апреля, в газетах появляется сообщение Министерства внутренних дел СССР, возглавляемого Берией, о том, что Министерство внутренних дел СССР провело тщательную проверку по делу так называемых «врачей-убийц»: «В результате проверки установлено, что привлеченные к этому делу врачи… — дальше идет длинный список — были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности СССР неправильно, без каких-либо законных оснований. Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия». Итак, бывшее Министерство государственной безопасности оказалось повинным во всех этих грехах, а нынешнее Министерство внутренних дел разоблачило темные методы бывшего министерства. Еще через два дня в передовой «Правды» разъясняется, что произошло это прежде всего потому, что бывший министр государственной безопасности С.Д. Игнатьев проявил политическую слепоту и ротозейство и оказался на поводу у преступных авантюристов. Берия же как глава нового Министерства внутренних дел разоблачил все эти беззакония. В тот же день опубликовано сообщение, что Игнатьев освобожден от обязанностей секретаря ЦК.

Так вся эта серия мероприятий проходит через газеты, лишь потом обнаруживая внутренний смысл как подготовительные шаги по дороге к захвату власти, которые поспешно, один за другим, делал Берия.

Один из этих шагов в газеты не попал, но я принадлежу к числу людей, знающих о нем. Не могу точно вспомнить, в какие дни это было, но, наверное, при старании можно числа восстановить, потому что именно в это время Фадеев и Корнейчук, бывшие членами ЦК, оба ездили в заграничные поездки по делам Совета мира. Вскоре после сообщения о фальсификации дела врачей членов и кандидатов в члены ЦК знакомили в Кремле, в двух или трех отведенных для этого комнатах, с документами, свидетельствующими о непосредственном участии Сталина во всей истории с «врачами-убийцами», с показаниями арестованного начальника следственной части бывшего Министерства государственной безопасности Рюмина о его разговорах со Сталиным, о требованиях Сталина ужесточить допросы — и так далее, и тому подобное. Были там показания и других лиц, всякий раз связанные непосредственно с ролью Сталина в этом деле. Были записи разговоров со Сталиным на эту же тему. Не убежден, но, кажется, первоначально записанных на аппаратуру, а потом уже перенесенных на бумагу.

Я в три или четыре приема читал эти бумаги на протяжении недели примерно. Потом чтение это было прекращено, разом оборвано. Идея предоставить членам и кандидатам ЦК эти документы для прочтения принадлежала, несомненно, Берии, именно он располагал этими документами, и впоследствии выяснилось, что так все и было. Он хотел приобрести дополнительную популярность, показав себя человеком беспристрастным, человеком, не случайно отодвинутым несколько в сторону в последние месяцы жизни Сталина, человеком, которому Сталин не доверял или перестал доверять, человеком, который был никак не склонен продолжать те жестокости, возмутительные беззакония, которые, судя по предъявленным нам для чтения документам, были связаны непосредственно со Сталиным, с его инициативой, с его требованиями. Выставляя документы на обозрение, Берия как бы утверждал, что он и далек, и категорически против всего этого, что он не собирается покрывать грехов Сталина, наоборот, хочет представить его в истинном виде.

Чтение было тяжкое, записи были похожи на правду и свидетельствовали о болезненно психическом состоянии Сталина, о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом. Документы были сгруппированы таким образом, чтобы представить Сталина именно и только с этой стороны.

Вот он вам ваш Сталин, как бы говорил Берия, не знаю, как вы, а я от него отрекаюсь. Не знаю, как вы, а я намерен сказать о нем всю правду. Разумеется, при этом он представлял в документах только ту правду, которая ему была нужна и выгодна, оставляя за скобками все остальное.

Около недели эти документы были в ходу. После этого с ними никого уже не знакомили. Когда вернулись Корнейчук и Фадеев и я им рассказал об этих документах, у них глаза полезли на лоб, но прочесть их сами они уже не могли.

Надо сказать, что, хотя цель Берии была достаточно подлой и она вскоре стала совершенно ясна мне, документы эти, пусть и специфически подобранные, не являлись фальшивыми. Поэтому к тому нравственному удару, который я пережил во время речи Хрущева на XX съезде, я был, наверное, больше готов, чем многие другие люди…

Я не буду подробно комментировать слова Симонова.

Единственно хочу заметить, что этот замечательный писатель был в политических вопросах достаточно наивен. «Документы эти, пусть и специфически подобранные, не являлись фальшивыми». Какие документы? Протоколы допросов? Ну да, они не были фальшивыми, поскольку под ними стояла подпись Рюмина. А вот сами показания Рюмина, которые были занесены в эти подлинные протоколы, они были правдивыми? Как это можно утверждать, исходя только из того, что протоколы его допросов, видите ли, «не фальшивые»?

Нет, я лично уверен, что всё сказанное Симоновым, это, безусловно, чистая правда. Такой, какой видел её он сам. Или такой, в какой он хотел себя убедить.

И читал он в несколько приёмов эти документы, и бурно негодовал по их поводу. Всё это было на самом деле.

Но ведь когда он же в тридцатые годы читал в газетах материалы открытых процессов над «врагами народа», ему тоже наверняка казалось, что «записи эти были похожи на правду».

Симонов не принял во внимание того, что документы эти были исключительно протоколами допросов.

«Записи разговоров со Сталиным», ясно, что это не стенограммы таких разговоров (кто и зачем их вёл?), или, тем более, материалов прослушки самого Сталина.

Ну не считать же серьёзным, в самом деле, симоновское впечатление, что «Были записи разговоров со Сталиным на эту же тему. Не убежден, но, кажется, первоначально записанных на аппаратуру, а потом уже перенесенных на бумагу».

Потому что непонятно, кто, когда и где прослушивал и записывал самого Сталина? Как это вообще могло быть возможным? Ведь Сталин обычно вызывал людей к себе и разговаривал в своём кабинете. Прослушивался его кабинет? Куда потом делись эти разоблачительные материалы звукозаписи, находящиеся в распоряжении ярых антисталинистов, когда самое им было время и место появиться для народа во всей красе, начиная с 1956 года?

Так что очевидно, что «разговоры» эти со Сталиным были пересказаны самим Рюминым и вошли в те же самые протоколы допросов. Отсюда и проистекает симоновское «не убежден, но, кажется…»

Вот интересно. Спустя всего немного будет во всеуслышание объявлено, что протоколам допросов Тухачевского, Якира и тысяч других людей верить нельзя. Потому что показания ими давались с «нарушением норм социалистической законности». Так сказала Партия.

Однажды будет объявлено также, что одним из главных нарушителей этой самой соцзаконности был Л.П. Берия. Это тоже сказала Партия.

Но что же это получается?

«Документы», с которыми знакомили членов ЦК (и самого Симонова), были подготовлены опять-таки при активном участии в этом деле того же самого Л.П.Берия. Причём, если обычно дела такого рода тянулись месяцами и даже годами, то это дело Берия раскрутил всего за один месяц, сразу же после смерти Сталина. Этакий виртуоз допросов.

Это, учитывая ещё и количество и объём протоколов (Симонов читал их несколько дней). Значит, большая часть этого самого месяца заняла чисто техническая сторона дела. Само же признание было получено от подследственных практически сразу.

И напрашивается вопрос.

А с чего это Рюмин со своими подручными стал вдруг таким словоохотливым? Да не просто словоохотливым, а словоохотливым предельно БЫСТРО?

Вот когда Симонов читал всё это и ужасался прочитанному, мыслей таких у него не возникало?

Не возникало. Потому что верить этим протоколам приказала ему тоже Партия.

Ведь сам же написал:

«Документы были сгруппированы таким образом, чтобы представить Сталина именно и только с этой стороны».

Неужели и мысли в голову не приходило, что, поскольку сгруппированы они определённым образом, значит, и были они определённым образом обработаны для достижения нужного эффекта? Более того. Что сгруппированы они могли быть не на стадии подготовки к ознакомлению с ними членов ЦК, а ещё раньше, на стадии следствия, когда задавались эти вопросы тому же Рюмину именно в нужной формулировке и нужной очерёдности. И что ответы на эти вопросы тоже могли быть продиктованы Рюмину самим Лаврентием Павловичем.

Рюмин ведь тогда мог подписать всё, что угодно.

И, кстати, проверить его показания было попросту некому.

«Сталин мне сказал то-то и то-то…» А кто может это подтвердить или опровергнуть?

Так что простор для творчества Л.П.Берия был здесь ничем не ограничен.

«Вот он вам ваш Сталин, как бы говорил Берия…»

«Уж я вам вашего Сталина здесь разрисую, читайте на здоровье», — мог бы догадаться добавить сюда К. Симонов.

Не догадался.

И даже потом, когда та же самая Партия разоблачила злокозненность Берии, снова не возникло у него ни одной нотки сомнения в прочитанном тогда.

Потому что не верить протоколам допросов следствий, которые велись по приказу Берии до апреля 1953 года приказала Партия.

Верить протоколам допросов Рюмина, которые велись под личным контролем (если не при прямом участии) того же Берии, приказала тоже Партия.

Так о чём здесь задумываться?

Даже то не заинтересовало его, что почему-то один из обвиняемых по «делу врачей» не только не был тогда отпущен, но вскорости, через год, был расстрелян.

Человек этот был арестован по указанию Сталина в июне 1951 года. Содержался всё время до самой своей казни в строжайшем заключении. Расстрелян в 1954 году. Уже при власти Н.С. Хрущёва.

Абакумов Виктор Семёнович (1908–1954). В 1941–1943 гг. — заместитель наркома внутренних дел СССР и начальник управления Особых отделов НКВД СССР, в 1943–1946 гг. — заместитель наркома обороны СССР, начальник Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР, в 1946 г. — заместитель министра государственной безопасности СССР, в 1946–1951 гг. — министр государственной безопасности СССР. В июне 1951 г. арестован; расстрелян в декабре 1954 г. по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

* * *

Так что объяснения того, что Сталина начали разоблачать в 1956 году (а не в 1953-1954-1955 годах) потому, что именно в 1956 году стало им всё известно про сталинские преступления, несколько… неправдоподобны, так скажем.

Неправдоподобность эта подтверждает и то, что оправдания под общим лозунгом «вот потому-то и мы тогда молчали» в отношении партийно-государственных руководителей на самом деле не имеют ничего общего с действительностью. Удобны они были для власть предержащих, это да. Весьма и весьма удобны. Ну и, разумеется, удобны сегодня для оправдателей той самой власти.

Дело в том, что существует, конечно, большая разница между теми, кто вынужден был молчать о преступлениях, которым они были свидетелями, и теми, кто эти преступления совершал.

Николай Александрович Зенькович в своей книге «Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат» привёл два документа, и сейчас, по-моему, находящихся в ограниченном доступе. Хотя, что здесь ограничивать сегодня, непонятно. Всё нижесказанное давно стало известно на основании множества других документов. Но тогда, на заре «перестройки», были они, видимо, достаточно сенсационны, и потому их тогда строго засекретили.

Итак.

…Из докладной записки Комиссии Политбюро по реабилитации жертв политических репрессий (возглавлялась А.Н.Яковлевым):

Н.С.Хрущев, работая в 1936–1937 годах первым секретарем МК и МГК ВКП(б), а с 1938 года — первым секретарем ЦК КП(б)У, лично давал согласие на аресты значительного числа партийных и советских работников. В архиве КГБ хранятся документальные материалы, свидетельствующие о причастности Хрущева к проведению массовых репрессий в Москве, Московской области и на Украине в предвоенные годы. Он, в частности, сам направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии. Всего за 1936–1937 годы органами НКВД Москвы и Московской области было репрессировано 55 тысяч 741 человек.

С января 1938 года Хрущев возглавлял партийную организацию Украины. В 1938 году на Украине было арестовано 106 тысяч 119 человек. Репрессии не прекратились и в последующие годы. В 1939 году было арестовано около 12 тысяч человек, а в 1940 году — около 50 тысяч человек. Всего за 1938–1940 годы на Украине было арестовано 167 тысяч 465 человек.

Усиление репрессий в 1938 году на Украине НКВД объяснял тем, что в связи с приездом Хрущева особо возросла контрреволюционная активность правотроцкистского подполья. Лично Хрущевым были санкционированы репрессии в отношении нескольких сот человек, которые подозревались в организации против него террористического акта.

Летом 1938 года с санкции Хрущева была арестована большая группа руководящих работников партийных, советских, хозяйственных органов и в их числе заместители председателя Совнаркома УССР, наркомы, заместители наркомов, секретари областных комитетов партии. Все они были осуждены к высшей мере наказания или длительным срокам заключения. По спискам, направленным НКВД СССР в Политбюро только за 1938 год, было дано согласие на репрессии 2140 человек из числа республиканского партийного и советского актива…

…Из записки «Комиссии Яковлева» от 25 декабря 1988 года в ЦК КПСС «Об антиконституционной практике 30-40-х и начала 50-х годов». «Сов. секретно. Особая папка»:

Прямую ответственность за участие в массовых репрессиях несет А.И.Микоян. С его санкции были арестованы сотни работников системы Наркомпищепрома, Наркомвнешторга СССР. Микоян не только давал санкции на арест, но и сам выступал инициатором арестов. Так, в письме на имя Ежова от 15 июля 1937 года он предлагал осуществить репрессии в отношении ряда работников Всесоюзного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии Наркомпищепрома СССР. Аналогичные представления делались Микояном и в отношении работников ряда организаций Внешторга СССР. Осенью 1937 года Микоян выезжал в Армению для проведения чистки партийных и государственных органов этой республики от «врагов народа». В результате этой кампании погибли сотни и тысячи кадров партийных, советских работников. Микояна в этой поездке сопровождал Маленков и группа работников НКВД. Результатом непосредственной деятельности Микояна и Маленкова был арест 1356 коммунистов.

Микоян возглавлял комиссию по обвинению в контрреволюционной деятельности видных членов партии. Он, в частности, вместе с Ежовым был докладчиком на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) по делу Бухарина (1937 год). Именно Микоян выступал от имени Политбюро ЦК ВКП(б) на торжественном активе НКВД, посвященном 20-летию органов ВЧК — ГПУ — НКВД. После восхваления деятельности Ежова, оправдания массовых беззаконных репрессий Микоян закончил свой доклад словами: «Славно поработало НКВД за это время!», — имея в виду 1937 год.

До сих пор, кстати, при цитировании документов февральско-мартовского Пленума 1937 года по делу Бухарина упоминается обычно один докладчик — Ежов. На самом же деле докладчиков там было, действительно, двое — Ежов и Микоян. Вот только вторая фамилия куда-то подевалась со временем. Хотя в ответном своём слове Бухарин отбивался прежде всего от обвинений именно Микояна, а уже потом — Ежова. Да и второй доклад Микояна на этом пленуме, посвящённый вредительству в пищевой промышленности, даже сегодня производит жутковатое впечатление. Главный его мотив — раскрытых врагов несоизмеримо меньше, чем врагов затаившихся и пока ещё не раскрытых.

До сих пор ещё слышатся голоса понимающие и сочувствующие — так ведь заставляли их убивать невиновных. Сталин и заставлял. Если бы они противились репрессиям, погибли бы сами.

Нет, господа хорошие. Никто их не заставлял. Делали они это вполне добровольно и осознанно. И не просто делали, но возглавляли и направляли убийство тысяч невиновных. Больше скажу. Именно они-то, все эти вожди и вождята, в массе своей, и создали ту атмосферу, где стали возможны все уродства 1937 года.

Заставляли…

Не быть палачом достаточно просто. Есть очень простой для этого способ.

Для того, чтобы не быть палачом, не надо идти работать в палачи.

Никто из них не хотел быть инженером, учителем, или врачом. Все они хотели одного. Власти. Боже, как же они рвались в эту самую власть.

Тот же Хрущёв. Фантастический взлёт за короткое время. А всё равно карабкался и карабкался. По крови. По трупам. но выше, выше, главное — выше. Он что, не знал, что чем больше масштаб его работы, тем больше он будет убивать? Знал, конечно. И рвался.

Рвался убивать, получается.

Мало ему на районном уровне, на областном уровне, хочется на республиканском.

Так это что же, главным в его жизни был антисталинизм? Ну, конечно.

Главным в его жизни был он сам, горячо собой любимый Никита Сергеевич Хрущёв.

Впрочем, только ли должность определяет отношение человека к другим людям?

Два разных человека на одном и том же посту могут вести себя совершенно по-разному.

В 1991 году в в десятом номере «Военно-исторического журнала» было опубликовано интервью В.П.Пронина, председателя Моссовета с апреля 1939 по 1945 год.

Вопрос. А Хрущев? Какие воспоминания остались о нем?

Ответ. Взаимоотношения с Никитой Сергеевичем у меня были нормальными. Он очень поддерживал нас, молодых. Хрущев много сделал для благоустройства Москвы. Он способный практический работник, быстро схватывал предложения специалистов, старался их осуществить, но сам предложений, как правило, не вносил.

Многие руководители районов относились к Хрущеву отрицательно. И вот почему. Хрущев малограмотный человек был, в этом его беда.

Он активно способствовал репрессиям. Дело в том, что над ним висел дамоклов меч. В 1920 году Хрущев голосовал за троцкистскую платформу. И поэтому, очевидно, боясь расправы, сам особенно усердно «боролся» с беспечностью, утерей политической бдительности, политической слепотой и т. д. Хрущев санкционировал репрессии большого количества партийных и советских работников. При нем из 23 секретарей райкомов города почти все были арестованы. И почти все секретари райкомов области. Были репрессированы все секретари МК и МГК партии: Кацеленбоген, Марголин, Коган, Корытный… Все заведующие отделами, включая помощника самого Хрущева. Хрущев, будучи уже на Украине, на Политбюро в 1938 году настаивал на репрессиях и второго состава руководителей Московского городского комитета партии.

Мы, тогда молодые работники, удивлялись: как же нас Хрущев воспитывает насчет бдительности, если все его окружение оказалось врагами народа? Он же один только остался в МК целым.

Вопрос. Вы полагаете, что масштаб репрессий в Москве личная «заслуга» Хрущева?

Ответ. В значительной мере. Ведь после осени 1938 года, после прихода к руководству горкомом Щербакова, никто из работников Моссовета, МК и МГК, райкомов не пострадал. Я знаю, что когда на Политбюро в июле 1940 года возник вопрос о снятии Щербакова с работы за плохую работу авиазаводов, то обвиняли его и в том, что он очень неохотно и очень редко давал согласие на репрессии. Мало того. В моем присутствии на секретариате горкома по представлению Щербакова начальник следственного отдела НКВД был исключен из партии за необоснованные аресты.

Да…

А вот что писал сын Н.С.Хрущёва, гражданин США Сергей Никитович Хрущёв.

Во время первой попытки смещения Хрущева в июне 1957 года Микоян занял глубоко продуманную, основательную позицию. Он, антисталинист по убеждению, и отца поддерживал по убеждению. Вернее, не поддерживал, они боролись за одну идею, и им оставалось или вместе победить, или вместе погибнуть…

Заметим.

«Одна идея» Хрущёва и Микояна — это вовсе не благо для народа. Вспомним кстати название предисловия к мемуарам А.И.Микояна, сочинённое его сыном — «Жизнь, отданная народу». Но, нет, оказывается, не это было их одной идеей.

Главной (одной) идеей у них был — антисталинизм.

Снимают Хрущёва.

На расширенном заседании Президиума ЦК КПСС 13 октября 1964 года Микоян был единственным, кто пытался как-то его защитить.

И что же он привёл в качестве главного довода?

Нет, не экономику, не космос, не строительство, жилое или промышленное.

Сказал он вот что.

Деятельность Хрущева Никиты Сергеевича — это большой политической капитал партии. Одно развенчание культа личности Сталина чего стоит. Решиться на такой шаг мог лишь человек большого мужества и верности идеалам социализма.

Так что не было для них «одной идеей» процветание государства или благосостояние народа. На самом деле был один голый антисталинизм.

«Анти».

Идея, главным мотивом которой является не созидание, а разрушение.

Что же касается «мужества и верности идеалам».

Так почему всё-таки мужество и верность их молчали после смерти Сталина целых три года?

А вот почему.

На июньском пленуме ЦК 1957 года, когда исключали «антипартийную группу», состоялся примечательный разговор.

Молотов. Применять физические меры было общее решение Политбюро. Все подписывали.

Голос. Не было такого решения.

Молотов. Было такое решение.

Голос. Покажите.

Молотов. Оно было секретное. У меня его нет.

Хрущев. Расскажи, как было подписано. Повтори.

Каганович. Все члены Политбюро подписались за… В отношении шпионов применять крайние меры физического воздействия…

Хрущев. Хочу дать одну справку. Каганович и Молотов, очевидно, не откажутся повторить, что у нас был такой разговор. Накануне ХХ съезда или после съезда, по-моему, Каганович сказал, что есть документ, где все расписались о том, чтобы бить арестованных. Каганович предложил этот документ изъять и уничтожить. Дали задание Малину найти этот документ, но его не нашли, он уже был уничтожен… Ты тогда даже рассказывал, в какой обстановке писали это решение и кто подписывал.

Каганович. Да, я рассказал. Сидели все тут же, на заседании, документ был составлен от руки и подписан всеми…

Хрущев. Кто написал этот документ?

Каганович. Написан он был рукой Сталина.

В.Н.Малин в 1954–1965 годах был заведующим Общим отделом ЦК КПСС. Иными словами, заведовал делопроизводством партии. И, разумеется, её архивами.

«…но его не нашли, он уже был уничтожен…»

Документ Политбюро. Да не просто документ, а решение Политбюро. Написанное рукой Сталина. Подписанное всеми членами Политбюро.

Уничтожен.

Простенько так. Буднично. Как что-то, хорошо известное в соответствующем кругу. Известное не по отношению к конкретному документу, разумеется, но по отношению к некому процессу.

Говоря попросту, в эти самые три года шли интенсивные поиски и уничтожение в архивах документов, подтверждающих руководящую роль сталинских приближённых в массовых репрессиях. Шла настоящая чистка архивов. Особенно активно уничтожались компрометирующие документы Н.С.Хрущёвым. Что, в общем-то понятно, учитывая его возможности как первого лица в государстве.

Так что, ответ на вопрос, почему Сталина начали «критиковать» не в 1953 году, а лишь в 1956-м, понятен.

В 1953 году ничего ещё не было уничтожено. И уж кто-кто, а Никита Сергеевич понимал это очень хорошо.

К делу этому следовало хорошо подготовиться. Основательно.

Так что же, не надо было ничего говорить о репрессиях? Об ответственности Сталина?

Промолчать надо было?

Нет, конечно, автор весьма далёк от того, чтобы утверждать такие вещи.

Сказать об этом обществу было необходимо.

Но сказать правду. Без кучи вранья, отравившей на долгие годы советское общество. Без того яда лицемерия и подлости, который и внёс в результате существенный вклад в дело убийства этого общества. В дело убийства советского государства.

Мало кто помнит, но ведь и при жизни Сталина была проведена достаточно масштабная работа по реабилитации жертв политических репрессий. Было это в 1939–1941 годах. Тогда было выпущено из лагерей и тюрем несколько сот тысяч человек. Это значительно меньше, чем было реабилитировано в 1953 году. Однако, вполне сопоставимо.

В то время не было, конечно, никакой широковещательной политической кампании. Однако многие следственные работники госбезопасности и их руководители, виновные в фабрикациях и подтасовках следственных документов, отданы были тогда под суд.

Кампанию эту связывают обычно с именем Л.П.Берии, ставшим тогда наркомом внутренних дел. Ясно однако, что никакой нарком никогда не смог бы провести такую широкомасштабную акцию, не имея на то прямого указания Сталина.

Так что говорить о том, что выпустить репрессированных из тюрем и лагерей после смерти Сталина можно было только в ходе широкой кампании его обличения, несколько преувеличено как минимум.

Я уже не говорю о том, что вся эта кампания «анти», начиная с 20-го съезда, начисто была лишена хотя бы какого-то желания провести более-менее вменяемый (о глубине я уже не заикаюсь) анализ процессов, происходящих тогда в обществе. Тех процессов, что и привели тогда к трагедии второй половины 30-х годов.

Потому-то и свели они тогда все причины, всю вину и все истоки в одну точку. В одну личность.

Вся эта оголтелая пропаганда велась тогда только лишь одним способом. Способ этот можно назвать так. Удар по эмоциям.

А сознание… Ну что же, события того времени, да и времени последующего, показали, насколько легко можно манипулировать этим самым сознанием.

Тон всему этому задал уже сам знаменитый доклад Хрущёва на 20-м съезде.

Обратите внимание.

Хрущёвы-Микояны полагали антисталинизм самым главным делом своей жизни. Но даже доклад этот знаменитый был подан последним вопросом съезда. Заметим в скобках, не до, а после выборов в центральные партийные органы. Чтобы не случилось после такого доклада никаких неожиданностей при выборах, надо полагать.

Коротенькая резолюция по докладу была принята БЕЗ ОБСУЖДЕНИЯ.

«Главное дело жизни»…

Так почему же кампания эта приняла именно такой характер?

Понятно, что главной движущей силой этого уничтожительного обличения было стремление отвести от себя самих возможные вопросы о степени собственной вины за случившееся. Это понятно. Понятно, что именно это и делало невозможным любые попытки добросовестного и непредвзятого анализа той великой трагедии.

Эта причина главная. Но не единственная. Уж слишком заметно за этим предельно накалённым остервенением к имени Сталина проглядывает уже замеченное мной выше личное отношение одного человека к человеку другому.

Я имею в виду не всех участников этого процесса, многие из которых отбывали номер, что называется. Положено ругать — ругали. Приказали бы хвалить — хвалили бы.

Нет, я имею в виду двух главных антисталинистов современности — Н.С. Хрущёва и А.И. Микояна.

Эти номер не отбывали. Эти были до конца искренни в своей ненависти.

Причём, накал этого чувства совершенно не соответствует обычному объяснению их побуждений. Да, всё, что упоминается обычно по этому поводу, всё это было, конечно. И избавление от былого страха, и месть за этот страх. И месть за былое свое пресмыкательство и за собственное своё (чуть не написал — былое) двоедушие. И холопская злоба к ушедшему барину.

Это всё так.

Однако всё это было у многих. Но у этих многих всё равно не было такой всепоглощающей ненависти к Сталину.

А у этих двоих — была.

* * *

Человек, которому я всецело доверяю, рассказывал мне, что в первые же дни после смерти Сталина Н.С.Хрущёв лично приезжал в Главное управление военной контрразведки для того, чтобы изъять оттуда следственное дело на своего сына.

Пишу это не в качестве доказательства. Понимаю, что ничьи рассказы (или пересказы) никаким доказательством служить не могут. Примечательно однако, что историй, связанных с судьбой сына Хрущёва Леонида, имеется множество и звучат они из самых разных источников. Понимаю, что и это тоже само по себе ни о чём не говорит.

Однако.

Так это было или не так, но следственное дело в отношении Леонида Хрущёва до сих пор не найдено. А это уже само по себе говорит о многом. Иногда отсутствие сведений даёт красноречивую картину не меньше, чем их наличие.

Леонид был сыном Хрущёва от первого брака.

Начал войну в бомбардировочной авиации. В 1941 году был ранен. Лечился в Куйбышеве. После излечения был направлен переучиваться на лётчика-истребителя. В начале 1943 года во время боевого вылета пропал без вести.

Бой проходил в районе Жиздры, над оккупированной немцами территорией, кроме того, сильно заболоченной местностью.

Н.А.Зенькович, на книгу которого я уже ссылался, провёл большую работу по изучению документов и собиранию сведений о той эпохе.

Вот что он пишет по этому поводу.

…Еще в 1990 году в четвертом номере «Военно-исторического журнала» была опубликована статья Б.Е.Пестова «Погиб? Пропал без вести? Жив?», в которой приведено письмо майора в отставке Андреева. Ссылаясь на заместителя начальника управления кадров Министерства обороны СССР в 1945–1969 годах И.А.Кузовлева, он утверждает, что в 1943 году летчик Л.Хрущев попал в плен к немцам. По настоятельной просьбе Н.С.Хрущева Сталин дал согласие на обмен сына Хрущева на немецкого военнопленного. Обмен состоялся, но сотрудники НКВД установили, что Леонид, будучи в плену, сотрудничал с немцами. По решению военного трибунала Леонид Хрущев был приговорен к расстрелу. После вынесения такого сурового приговора Никита Сергеевич обратился к Сталину с просьбой помиловать сына, но Сталин отказал ему, мотивируя свой отказ тем, что у него нет ни юридических, ни моральных прав не согласиться с решением военного трибунала.

По мнению И. А. Кузовлева, Н.С.Хрущев запомнил это Сталину и затеял впоследствии кампанию по разоблачению культа личности в отместку за сына. Автор статьи говорит, что многое в судьбе сына Н.С.Хрущева неясно, тем более, что из личного дела Леонида при неизвестных обстоятельствах исчезла часть документов…

Ещё одна деталь.

В трофейных документах немецких частей, оборонявшихся в районе Козельска и Жиздры, захваченных позднее советскими войсками, тоже имеются странности.

…многие протоколы допросов советских пленных самым беспощадным образом подчищены. В «делах» встречаются записи на русском языке: «изъято…180 листов», «изъято 36 листов». Чистки проводились, как удалось установить, в несколько приемов — в 1949, 1953 и в 1954 годах…

Вместе с тем, до сих пор нет никаких прямых доказательств, подтверждающих историю о пленении Леонида Хрущёва. Более того, имеется разноголосица в разных вариантах изложения этой версии. То его обменяли. То его выкрали. То выкрали сотрудники НКВД. То это были сотрудники военной контрразведки «СМЕРШ». То он был освобождён из плена в 1945-м. И ещё… и ещё…

Но если вся эта история была кем-то придумана, тогда о каком следственном деле может идти речь, спросите вы?

Дело в том, что Леонид Хрущёв должен был как минимум находиться под следствием по совершенно другому поводу. Согласно самым разным источникам, в 1942 году он, находясь на переподготовке в Куйбышеве, во время одной из вечеринок убил одного из своих знакомых, офицера Красной Армии.

Я не буду останавливаться на этом эпизоде (найти сейчас сведения об этом можно легко и во множестве), скажу только самое необходимое.

Произошло это случайно, во всяком случае, не намеренно. Однако, обстоятельства этого дела были таковы, что миновать стадию расследования (а во время войны в отношении военнослужащих этим занимался только «СМЕРШ») этот инцидент никак не мог.

Имеются утверждения о том, что Леонид был приговорён к восьми годам лишения свободы. Однако лагерь был ему заменён отправкой на фронт, в истребительную часть. Там он и воевал, с неотбытой судимостью, до самой своей гибели (или пленения).

Это, кстати, тогда практиковалось. Александр Иванович Покрышкин упоминал в своих мемуарах о том, что один из лучших советских асов, Александр Клубов, будущий дважды Герой Советского Союза, тоже был осужден трибуналом. И ему тоже лагеря заменили отбытием наказания на фронте. Однако, после нескольких месяцев боевой работы, с него, вместо представления к ордену, была снята судимость.

Так что, в случаях с лётчиками-штрафниками, не списанными в штрафные пехотные подразделения, а воевавшими в авиации, не было тогда ничего из ряда вон выходящего. Правда, для того, чтобы осуждённый лётчик не был направлен в штрафбат, а оставался в своём полку, требовалось, конечно, особое ходатайство перед трибуналом командования. В случае с Клубовым всё понятно. Лётчиком он был, конечно, редкого таланта. И, безусловно, терять его командованию не хотелось.

С Леонидом Хрущёвым тоже в общем-то всё ясно. Похлопотать за него было кому.

И вот вопрос.

В случае, если мрачная эта история про плен, осуждение, расстрел является выдумкой. То где тогда следственное дело в его отношении производства 1942 года?

И ещё.

Я упоминал о судьбе генерала Абакумова, арестованного в 1951-м и расстрелянного в 1954 году.

Именно он всю войну возглавлял советскую военную контрразведку, получившую в 1943 году звучную аббревиатуру «СМЕРШ».

Интересная подробность. Небезызвестный Рюмин, которого пристегнули к «делу Абакумова» (хотя именно по его доносу Абакумов и был когда-то арестован) был расстрелян через две недели после вынесения приговора. Дали возможность написать просьбу о помиловании, так сказать.

Абакумов был расстрелян через час с небольшим после вынесения приговора.

Так что в 1954 году чистились не только архивы.

Напоследок, приведу одно свидетельство, лично для меня весьма авторитетное.

Вот что рассказывал об этом В.М.Молотов. Воспроизвожу по изданию: Феликс Чуев. «140 бесед с Молотовым».

…08.01.1974, 11.03.1983

— Хрущев в душе был противником Сталина. Сталин — все и вся, а в душе другое. Личное озлобление его на любые шаги толкает. Озлобление на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли фактически. После такого озлобления он на все идет, только бы запачкать имя Сталина.

— Никита от сына отказался, да?

— Да.

15.08.1972, 08.01.1974

— У него сын был вроде изменника. Это тоже о нем говорит. Хорош политический деятель, у которого даже сын и тот…

Жена Хрущева ничем не выделялась, но так более или менее честно вела себя. Она живет у нас в поселке. Она здесь очень изолирована, никто с ней не хочет контактировать, никто не становится с ней в очереди… Она сама требовательная… Полине Семеновне в первый период деятельности Хрущева говорила, что Никита Сергеевич волнуется, очень вопросы сложные, не все хорошо получается, не уверен по югославскому вопросу. Боялась, что он перебарщивает и может попасть не туда…

А он не только перебарщивал. Но она ничего не могла сделать, она не разбирается.

По Хрущеву еще придется высказаться.

30.06.1976, 30.10.1980

— Сталин сына его не хотел помиловать, Хрущев лично ненавидел Сталина. Это добавилось. Но не это главное. Он не революционер. В 1918 году только в партию вступил — такой активный! Простые рабочие были в партии. Какой же это у нас лидер партии оказался! Это абсурд. Абсурд….

* * *

Я всё же склоняюсь к тому, чтобы поверить в эту историю с Леонидом Хрущёвым. Имеются здесь и ещё некоторые особенности и тонкости, в которые я не буду вдаваться.

А вдаваться не буду, потому что не имеет всё это особого значения.

Как же так, спросите вы, как это не имеет значения, если сам ты что-то говорил ранее о каком-то особом личном отношении Хрущёва к Сталину? Уж что-что, а это такой мощнейший повод для самой жгучей ненависти, что другого повода такого же накала невозможно себе вообразить.

Да. Если эта история имела место на самом деле.

А если нет?

Своё собственное мнение я не хочу никому навязывать. Поэтому предлагаю всё же считать, что истории этой на самом деле не было.

Будет ли это основанием к тому, чтобы считать отношение Хрущёва к Сталину из-за своего сына менее враждебным?

Если вдуматься, то, как это ни странно звучит, ненависть к убийце своего сына всё равно остаётся. Потому-то я и считаю, что не имеет эта история особого значения.

Попробую это своё мнение обосновать.

Другой сын Никиты Сергеевича, Сергей Никитович Хрущёв, говоря о своём новом статусе гражданина США, высказывался в том смысле, что его отец, будь он жив, шаг этот его наверняка бы одобрил.

Заявление это было неоднократно подвергнуто осмеянию. И «кузькину мать» вспоминали, и то, как кто-то кого-то грозился «закопать». Между тем, высмеивали зря, по-моему. Уж кому-кому, а сыну-то лучше знать о том, что представлял из себя его отец. На самом деле. Не на трибуне. В сокровенных тайниках души.

Самое время, по-моему, повторить ещё раз. Главной идеей в жизни Хрущёва был он сам. Никита Сергеевич Хрущёв.

Исходя из этого, благо его детей было для него не просто на первом месте, как это обычно бывает у всех без исключения родителей. Для него благо других детей не имело абсолютно никакого значения. Своим же он мог простить буквально всё. За счёт не своих. И оправдать их буквально во всём. За счёт не своих.

Исходя из этого, в этом своём высказывании Сергей Никитович был абсолютно прав. И говорил он действительно то, что понимал намного лучше и глубже своих насмешников.

Даже если Леонид Хрущёв действительно погиб в тот самый свой последний боевой вылет.

Кем тогда всё равно должен был считать Хрущёв Сталина? Исходя из своей главной жизненной идеи?

Да всё равно считал он его убийцей своего сына.

Хочу, в связи с этим своим утверждением, упомянуть о неочевидной вещи, может быть, для кого-то спорной.

У многих патриотически настроенных авторов принято противопоставлять то, как защищали свою Родину дети высокопоставленных родителей во время Великой Отечественной войны и то, как защищают (или готовы защищать) свою Родину дети нынешней элиты. Разница здесь действительно колоссальная.

Между тем, стоило бы задуматься над тем, насколько искренним были патриотические чувства партийно-государственной номенклатуры, благословляющей своих сыновей защищать Отечество. Не щеголять мужественно в военной форме генеральского сукна где-нибудь поближе к какому-нибудь штабу, по возможности армейского или фронтового уровня. А то и вовсе — штабу какого-нибудь военного округа.

А воевать на переднем крае, пехотным или артиллерийским лейтенантом. Или ещё того более — рисковать ежечасно в воздушных боях, где возможность гибели вообще была ни с чем не сравнима.

Воевать точно так же, как и тысячи их сверстников. Простых сверстников. Сыновей простых родителей.

А как вы думаете, считали ли сановные родители этих самых простых родителей ровней себе? Считали ли своих детей ровней тысячам и миллионов простых детей?

Вот какой вопрос надобно бы себе задать. И постараться на него ответить.

Ведь для чего революцию делали? Для чего занимали высокие и ответственные посты, и карабкались по ним неустанно? Неужели для того, чтобы дети их гибли точно так же, как дети простых и ничем не примечательных граждан? Которые не делали революцию. Не занимались ответственными и нестерпимо важными государственными делами.

Точно так же, как дети ПРОСТЫХ людей.

Да зачем она тогда нужна, эта самая революция? Зачем оно тогда нужно, это самое советское социалистическое государство?

Но был один человек, который не только не понимал всего этого, но заставлял их поступать прямо противоположно их собственным желаниям. И не просто поступать против своей воли, но демонстрировать при этом чувства, которые подавляющее большинство из них не испытывало.

Известно всем, что никто из сыновей Верховного Главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР не отсиживался в тылу. Старший сын Яков Джугашвили, старший лейтенант, командир артиллерийской батареи, в самом начале войны попал в плен, и там погиб, ничем себя не запятнав. Младший сын Василий Сталин командовал истребительными полком и дивизией. Что бы о нём не говорилось, правдивого и не очень, тем не менее, от войны он не бегал и от опасности не прятался. Третий, приёмный сын Сталина Артём Сергеев прошёл всю войну на передовой, с 1941 по 1945 годы, от лейтенанта до подполковника, от командира батареи до командира бригады. Семь орденов и множество ранений.

Кое-кто видит в этом ещё одно подтверждение бессердечной натуры кровавого тирана, отдающего на растерзание своих собственных детей. Особенно это его знаменитое сейчас — «Я солдата на фельдмаршала не меняю».

Желающим поупрекать меня в восхвалении Сталина предлагаю вспомнить ещё раз определение этого слова, которое нашёл в словарях маршал Голованов. И попытаться ответить на простой вопрос. Правдой является только что сказанное мной или неправдой?

Впрочем, я понимаю, что людям, напрочь лишённым совести, очень трудно правильно понять того, у кого эта самая совесть есть. Отсюда и столько выдумок о Сталине.

А у человека этого просто была совесть. И отчётливое понимание того, что миллионы других отцов не имеют возможности укрыть своих сыновей от войны. Что миллионы других отцов не имеют возможности вызволить своих сыновей из плена в обмен на немецкого фельдмаршала.

Верховный Главнокомандующий конечно не издавал никаких приказов, запрещающих партийным и государственным деятелям прятать своих детей от войны. Однако каждый из них понимал, что, если кто-то из их сыновей призывного возраста окажется на тёплом местечке где-нибудь в глубоком тылу, то у ТАКОГО главнокомандующего пощады этому деятелю не будет. Это подразумевалось. Вполне логично, по-моему, подразумевалось.

Я прошу обратить внимание на очень важную вещь, доказывающую всё сказанное мной выше. И объясняющее многое из того, что случилось далее.

Сразу же после смерти Сталина тот порядок, что сыновья партийно-государственных (да и вообще, сколько-нибудь руководящих) деятелей должны защищать свою Родину наравне с сыновьями простых людей, мгновенно умер.

Нет, те, кто имел уже военную специальность и занимал какие-то должности в военной иерархии, те так и остались служить дальше. Тем более, что теперь в любой острой ситуации любой из них был уже ограждён от участия в чём-то достаточно опасном для жизни. Но вот молодое поколение — эти уже были надёжно ограждены уже и от самой воинской обязанности.

Да, конечно. Были и отдельные случаи, когда кто-то из сановных детей оказывался не просто в строю, но и выполнял работу, связанную с повышенным риском.

Но здесь всегда прослеживалась одна и та же закономерность.

Отцы их, как правило, были в среде себе подобных (по служебному положению) белыми воронами. И средой этой рано или поздно от себя отторгались.

Так что понятна, в общем-то, и общая неприязнь номенклатуры к Сталину, которая отчётливо проявилась после его смерти. Ему не могли простить это его смешное стремление уравнять их с простыми людьми. Не на словах, а на деле. Это не единственная составляющая их отношения к Сталину, но достаточно существенная.

Так что, тот же Хрущёв, горюя о погибшем Леониде, не мог не понимать, что, если бы не Сталин, то сын его никогда не оказался бы на фронте. И если бы не Сталин, то сын бы его не погиб.

Вот и весь его антисталинизм.

* * *

То же и с Микояном.

Но здесь это ещё заметнее и ярче. Если Хрущёв, прилюдно во всяком случае, особых нежностей с детьми не допускал, то здесь случай иной.

Снова его мемуары. И снова предисловие, написанное его сыном Серго Анастасовичем. Помните, «Жизнь, отданная народу»?

…Для нашего отца огромное значение имели семья, дети, внуки, правнуки. Каждый выходной вся семья собиралась вместе по установленной им традиции. Возможно, именно семья в первую очередь напоминала ему о вечном человеческом начале, о доброте, об интересах всех семей, составляющих в итоге понятие народа, понятие, ставшее безликим и подчас пустым в худшие времена эпохи, в которую он жил. И чем старше он становился, тем больше семья значила в его жизни…

Всё это очень правильно. Более того, по-человечески симпатично и даже трогательно.

Но, «Жизнь, отданная народу»?

Напомню, что предисловие к воспоминаниям Грабина называется всего-навсего

«О книге „Оружие Победы“ и ее авторе».

Это так. Лёгкий намёк на сравнение.

Народ состоит изо всех нас. Все мы являемся частичкой этого самого народа. Поэтому вправе отнести эти слова лично к себе.

Поэтому я предлагаю каждому, читающему сейчас эти строки, на минуту остановиться, внимательно перечитать эти три слова. И решить для себя с предельной искренностью.

Верите ли вы тому, что жизнь А.И.Микояна была отдана именно вам? Вся, без остатка. При полном напряжении А.И.Микояном всех своих сил — и именно для вас, мой уважаемый читатель.

Верите?

Впрочем, Серго Микоян, как и все остальные дети Анастаса Ивановича а равно и его более отдалённые потомки и родственники, тоже являются частью народа, такой же, как и мы с вами. Этого у них отнять нельзя. Поэтому, будем справедливы.

Если рассматривать столь проникновенное название именно под этим углом, тогда да. Жизнь, отданная А.И.Микояном своим потомкам и родственникам — здесь о справедливости такой формулировки можно говорить и рассуждать более уверенно.

Однако обстоятельство это заставляет нас с вами отнестись к ней одновременно с небольшой оговоркой. И уточнить, что название предисловия в несколько ином виде было бы более корректным. Например, в таком — «Жизнь, отданная некоторой части народа».

Но у великих родственников великих людей может быть, конечно, и иное мнение. Более того, могут у них быть и претензии к этому самому народу.

Примерно такие (оттуда же):

…К великому сожалению, молодое поколение россиян в большинстве своем остается сегодня в полном неведении относительно своего недавнего прошлого. С большой помпой (? — В.Ч.) празднуем юбилей Пушкина, но забываем его слова о «любви к отеческим гробам». А без этого не может быть и достойного настоящего…

Слова «с большой помпой» носят обычно негативный оттенок неодобрительного отношения говорящего, в данном случае, к излишне пышному празднованию памяти поэта.

И чувствуется одновременно острое желание автора, чтобы тот, кто забыл на фоне Пушкина, не являвшегося, кстати, даже кандидатом в члены ЦК, не говоря уже о Политбюро, об «отеческом гробе» великого государственного деятеля, понял и осознал свою ошибку.

Выскажу впрочем, чисто личное своё мнение, что как раз великим русским писателям воздаётся обществом и государством очень мало. Скромно и незаметно обычно. Это при том, что тому же Александру Сергеевичу Пушкину сколько не воздавай за его заслуги перед Россией, всё равно будет этого недостаточно.

Впрочем, не будем особо останавливать на этом наше с вами внимание. Тем более, что С.А.Микоян в чём-то прав.

В конце-концов, А.С.Пушкин жизнь свою не отдавал народу. Отдавал он свою жизнь своей семье, жене и детям, своей музе, друзьям своим. И вообще жил так, как считал нужным сам, а не так, как того требовали интересы партии, правительства, и народа.

Но прошу меня извинить, я действительно непростительно отвлёкся.

Итак, семья.

Из описания сына видно, что значила она для А.И. Микояна очень много. Если же говорить о его жене Ашхен Лазаревне, которую он нежно любил, то для неё семья вообще была всем её миром. И уж, если болела у неё душа о ком-то из детей, то и Анастас Иванович не мог не сопереживать уже не только за детей, но и за неё саму.

Вот ещё.

…Наша мама была скромным, застенчивым, добросердечным, ранимым, честным и наивным человеком. Семья была основным ее делом и интересом. А в семье на первом месте был муж, ее Арташ, как она его называла. Мы счастливы, что она, наша мама Ашхен, была главным человеком в его жизни, а он — в ее…

И ещё.

…Нервные нагрузки, испытываемые обоими, не могли оставаться бесследными, однако они не разбили единства семьи, доверия, взаимопонимания и самой любви. О его нагрузках можно и не говорить — они очевидны. Но представьте себе жену, каждый божий день и каждую ночь, уже под утро (таков был сталинский режим) ожидавшую своего мужа с работы, чтобы накормить, успокоить, обогреть его душу, вернуть к жизни. В течение более пятнадцати лет эти ожидания можно было бы сравнить с тем, как ждут мужей с фронта: вернется или нет? Хуже! Если он не вернется, значит скоро придут брать и ее саму, и сыновей.

Мама всегда его ждала. Если и засыпала, то одетая, на кушетке…

Трогательно, конечно.

Но не забудем при этом, что ждала она с такой тревогой не инженера или врача. Ждала она, не засыпая, человека, который в этот момент в другом месте произносил, например, следующие слова (из стенограммы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года).

…Бухарин после этого пленума, увидав, что тактика слез не помогает запутать вопрос, он перешел к тактике угроз… в отношении ЦК партии. Бухарин, идя по стопам врага народа Троцкого, направил против ЦК его оружие, это Троцкий всегда ставил ЦК ультиматумы, Троцкий всегда забрасывал нас записками, Троцкий старался путать всю обстановку, опорочивая аппарат ЦК и НКВД, теперь все оружие Троцкого против нас обратил Бухарин…

…Против него имеются теперь такие улики, что всякий разбор может Бухарина еще больше разоблачить и боясь этого он хочет Центральный Комитет брать страхом…

…Это поведение Бухарина совершенно нетерпимо и в большевистской среде это не имело прецедента. Правда, Троцкий, будучи в составе ЦК пытался эти методы внедрять как средство борьбы. Это заброшенное, заржавевшее оружие Троцкого в его борьбе с Партией поднято сейчас Бухариным. Это есть новое доказательство того, что он продолжает сейчас бороться против ЦК…

…Вообще он забрасывает письмами, думает, что ЦК только и должен делать, что все время читать его письма. Это тоже из арсенала Троцкого. Троцкий ничего не делал и требовал, чтобы читали его бесконечные письма. Это тоже средство борьбы против партии…

…Вообще, когда читаешь записки Бухарина, то страшно становится — за кого он принимает Центральный Комитет партии. Как будто у нас нет опыта борьбы с врагами партии, как будто мы не знаем, как раскусить врага…

…Это попытка затушевывания своих ошибок, увиливания, жульничества, вместо того, чтобы притти и сказать, что я ошибся, это небольшевистский подход, прошу прощения. Это говорит о том, что оружия против нас он не сложил. Может быть он не умно борется, глупо, но оружие он держит против нас и силы у него для этого хватит.

Бухарин взял манеру Троцкого опорочивать все документы и факты. Он в своих документах делает выпады по адресу аппарата Наркомвнудела…

…И вот Бухарин делает выпады против этого аппарата: «Ах, сами следователи дают показания», новые обвинения вроде того, что толкает, что ты должен сказать… Словом, вроде того, что это сочинено против него. Только враждебный человек может относиться так к нашему органу НКВД, который старается всемерно и успешно старается быть орудием партии, быть орудием защиты нашего советского государства. (Каганович. То, что фашисты пишут в газетах.) Это тоже Троцкий так делал, потом к этому прибегали Зиновьев и Каменев.

Он не щадит при этом и нашу партию. Он говорит о политической установке современности, намекает, что следователи наталкивают своими особыми допросами людей, что есть какая-то политическая установка и получается вроде того, что ЦК организует специально против него обвинение, что ЦК не хочет по-настоящему разобраться во всех материалах, что у него нет желания спасти человека, если есть хоть малейшая возможность его спасти, а наоборот, ЦК собирает против него материал. Это гнуснейший выпад против нашего Центрального Комитета. И это говорится после того, как Центральный Комитет нянчится с этими людьми черт знает сколько времени. Члены партии начинают заявлять, что нельзя столько времени нянчиться. (Общий шум, возгласы: Правильно! Довольно нянчиться!).

И вот он делает такой выпад против ЦК.

Это именно троцкистский метод опорочивания аппарата, компрометация людей, опорочивание ЦК нашей партии.

Он к этому прибегает потому, что бессилен опровергнуть факты и документы…

…Бухарин требует, чтобы мы верили ему как члену Центрального Комитета. Можно было верить, если бы факты говорили за Бухарина. Но эти факты за него не говорят. Имело бы вес, если бы он мог сказать, что я никогда не врал партии… но ведь Бухарин прямо поразительно умеет врать, прямо мастер вранья…

…Тут, товарищи, самая большая беда заключается в том, что Троцкий, Зиновьев, Каменев и Бухарин, они получили от нашей партии партийный билет и этот билет они опорочили. Партия им дала партийный билет, они этот партийный билет опорочили. Они недовольны линией партии, нанесли партии большой удар. Нам придется многое исправлять, очиститься от этих сволочных элементов. Партия, это есть доверие, это есть добровольный союз единомышленников. Они это доверие потеряли. Бухарин не имеет сейчас права рассчитывать на доверие к нему. Они нанесли немалый ущерб нашей партии.

Вот Бухарин, он был одним из учителей этого двурушничества. Троцкий, Зиновьев и Бухарин, они этот яд внедрили в нашу партию. Они создали новый тип людей, извергов, а не людей, зверей, которые выступают открыто за линию партии, на деле проводят другое, которые высказывают принципиальное согласие за линию партии, а на деле ведут беспринципную подрывную работу против партии…

Там ещё много чего Микоян говорил, но я на этом остановлюсь. Устал. Микоян много чего говорил. Микоян много чего делал.

И всё это время его преданно ждала любимая жена.

А вот, как думаете, должна была относиться в глубине души к Сталину Ашхен Лазаревна, ожидая с тревогой своего мужа?

Снова предисловие к мемуарам Микояна.

…Возвращения Володи (второго по старшинству сына, погибшего под Сталинградом) с войны она ждала много лет после ее окончания, ибо ей сказали, что он пропал без вести. Она до конца своих дней не могла упомянуть его имени без слез. А когда арестовали Ваню в его 15 лет? Он ведь просто не пришел к ужину летним вечером 1943 г. Она думала — утонул в Москве-реке, попал под машину и тому подобное. Звонили в больницы, морги, милицию Одинцовского района. Наконец, раньше обычного, приехал отец и сказал: «Не волнуйся, Ваня жив. Его арестовали». Неплохая формула для той эпохи: «Не волнуйся, его арестовали», не так ли? Скоро и меня 14-летнего также взяли во дворе на нашей даче и так, чтобы я не смог предупредить маму, привезли во внутреннюю тюрьму МГБ. В конечном счете мы дешево отделались: полгода во внутренней тюрьме на Лубянке и один год «административной высылки» в Таджикистан. У мамы же установилось высокое кровяное давление, напрямую связанное с нервами.

Думаю, ее не переставала мучать мысль, что она послала Володю на смерть, когда поощрила его настойчивое желание отправиться на Сталинградский фронт летом 1942 г., хотя командование оставляло его на подступах к Москве, отправляя под Сталинград нашего старшего брата Степана. Володю, в его 18 лет и после всего лишь нескольких месяцев ускоренной летной подготовки в эвакуированном из Крыма Качинском училище (где Степан учился больше года), сочли неготовым для опаснейших боев с опытными асами гитлеровской авиации на главном направлении сражений. Но Володя настаивал, чтобы отец вмешался в решение ВВС, и мама его поддержала. Такова была единственная протекция А.И.Микояна кому бы то ни было из своих сыновей за всю его жизнь.

А за семь месяцев до этого Степана сбили в боях под Москвой. Он сумел посадить самолет на поле, покрытое снегом. Из горящего самолета он выбрался сам, но потерял сознание. Деревенские мальчишки вытащили его из снега в сорокаградусный мороз, на санях доставили в госпиталь с сильнейшими ожогами. Мама каждый день приезжала к нему и вместе с медсестрами ухаживала за ним. Когда Степан поправился, врач сказал маме: «Это вы его выходили»…

Не переставала мучать мысль, что она послала Володю на смерть.

Она послала…

Или?..

Может, это Сталин его послал на смерть?

Ведь, если бы не Сталин, детям её не надо было бы воевать на фронте.

А сам Микоян? Он что, не понимал этого?

Как же должен он был цепенеть от ненависти, глядя, как застыла от горя его жена…

Антисталинизм… Идея… Да ещё и — главная идея…

Да вот же они где — корни всего того, что названо было потом столь возвышенно.

Обратите ещё внимание и на людоедское отношение Сталина к детям.

В данном случае, речь идёт о малолетних детях Микояна.

Серго Анастасович не упоминает почему-то причин ареста 15-летнего Вани, и его самого, тогда 14-летнего. Упомянул только вскользь, что они «легко отделались».

Вроде как просто в обычае это было у Сталина, поедать младенцев троекратно в день. Поскольку трёхразовое питание.

Давайте-ка вспомним.

Критикуя мемуары Голованова, Микояны вопрошали с благородным негодованием — почему это маршал не упомянул о судьбе Смушкевича? Почему промолчал?

Между тем, непонятно, почему это Голованов обязан был подробно говорить о Смушкевиче? Смушкевич Голованову не сват, не брат. Не были они ни друзьями, ни даже близко знакомыми людьми. Да и общеизвестно это, что был он расстрелян.

А вот почему брат Серго Анастасовича, а потом и сам он были арестованы, об этом общественности известно значительно меньше. Здесь тем более хотелось бы как-то, чтобы пламенный борец за откровенность был малость пооткровеннее также и в отношении себя и своего брата. Тем более, что речь идёт всё о той же сталинской репрессии по отношению к ним самим.

Между тем, промолчал Серго Анастасович.

С других оно требовать легче.

С большой помпой.

Ладно, не хотят эти люди особо распространяться о причинах сталинских злодеяний, восполним этот пробел.

Привожу по книге Н.А.Зеньковича «Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат».

…Двоюродный брат Василия Сталина В.Ф.Аллилуев:

— Была весна 1943 года, когда в один из ее дней Володя Шахурин застрелил Нину Уманскую, а потом и себя. Роковые выстрелы были сделаны из пистолета системы «вальтер», принадлежавшего Вано Микояну, с которым Володя учился в одной школе. Этот «вальтер» да еще дневник Володи одно время лежали у нас в буфете.

Моя мать этот дневник нашла и тотчас отдала С.М.Вовси, матери Володи. Что это за дневник, она, конечно, понятия не имела. И очень жаль, так как из этого дневника следовало, что Володя Шахурин был «фюрером» «подпольной организации», в которую входил мой брат Леонид, Вано и Серго Микояны, Артем Хмельницкий, сын генерал-майора Р.П.Хмельницкого, и Леонид Барабанов, сын помощника А.И.Микояна, все эти ребята учились в одной школе. Софья Мироновна, получив от моей матери дневник сына, через некоторое время передала его… Л.П.Берии, снабдив своими комментариями. В результате все эти 13-15-летние подростки оказались во внутренней тюрьме на Лубянке. Последним был арестован Серго Микоян.

Следствие длилось около полугода, а затем ребят выслали в разные места: кого в Омск, как Леонида, кого в Томск, а Вано Микояна по просьбе отца — на фронт, обслуживать самолеты, на которых летали братья.

Можно интерпретировать эту историю по-разному. Но я размышляю так. Шла война, тяжелая и беспощадная. И вот еще два бессмысленных трупа, странный дневник со странными шалостями детей «верхов», о которых Сталин в сердцах как-то сказал: «Проклятая каста!» Потом эти комментарии С.М.Вовси, сплетни, разговоры вокруг этой истории. Можно ли было оставить ее без последствий, замять? Сомневаюсь. Ребятам, конечно, был дан суровый урок, который не мог пройти бесследно для детских душ…

С.П.Красиков (майор в отставке, ветеран кремлёвской охраны):

… — В конце войны среди детей ответственных работников правительства произошла немыслимая трагедия. Советский дипломат Уманский был назначен послом в Мексику. С ним должны были выехать жена и пятнадцатилетняя дочь Нина. Однако пятнадцатилетний сын наркома авиационной промышленности А.Шахурина запретил невесте выезжать. Для объяснения пригласил ее на лестницу Большого Каменного моста, спускающуюся к Театру эстрады. Там он сначала застрелил Нину, а затем пустил пулю в себя. Пистолет Володе дал один из сыновей Микояна. Сталин на это сказал: «Волчата». Началось следствие, и выяснилось, что «кремлевские дети» играли в «правительство»: выбирали наркомов и даже собственного главу правительства.

Прокуратура СССР в игре состава преступления не нашла, однако Сталин настоял на пересмотре дела. При пересмотре двое детей Микояна, Серго и Вано, были арестованы и сосланы. Однако в ссылке пробыли недолго и вскоре после войны вернулись домой.

На одном из заседаний Политбюро Сталин неожиданно спросил Микояна:

— Что поделывают твои сыновья?

— Учатся в школе, — ответил Микоян.

— Они заслужили право учиться в советской школе, — произнес вождь обычную таинственно-банальную фразу.

Тем ли это вызвано или чем-то иным, но в пятидесятых годах, при жизни Сталина, часовым и дежурным постов, стоящим на входных воротах Кремля, вменялось в обязанность обязательно оповещать Анастаса Ивановича по телефону, если его сыновья Вано и Серго возвращались домой после двенадцати часов ночи. Что проделывал отец с провинившимися отпрысками, знают только они да разве что толстые кремлевские стены. Не докладывать было нельзя, так как одни службы Кремля дублировались другими, и опоздание детей после означенного времени все равно становилось известно их родителям.

Доктор исторических наук Серго Анастасович Микоян:

— Мало кто знает о том, что репрессии коснулись и семьи Микояна. В 43-м увезли на Лубянку моего брата Вано, ему было 15, а вскоре и меня, четырнадцатилетнего. Дело нам «шили» нешуточное: «Участие в организации, ставившей своей целью свержение Советской власти». У одного из парней, с которым мы играли на улице, нашли книжку Гитлера «Майн кампф». На Лубянке мы с братом просидели где-то с полгода. Потом нас выслали в Таджикистан.

Уже в году 49-м Сталин поинтересовался: «Скажи-ка Анастас, а что стало с твоими сыновьями?» — «Все нормально, — ответил он, — один учится в МГИМО, другой — в Академии имени Жуковского». Сталин спросил: «А они заслужили право учиться в советских высших учебных заведениях?» Отец промолчал, потом несколько месяцев ждал, что нас с Вано снова арестуют…

…Писательница Л.Васильева:

— В 1943 году Вано Микояну было пятнадцать лет. Школьник. Однажды на даче охранник позвал Вано на рыбалку, но повез его в Москву на Лубянку. Мать хватилась сына, искала, звонила мужу на работу. Ночь. Отец ничего не знал.

История убийства Нины Уманской Володей Шахуриным и его самоубийство взбудоражили Москву 1943 года. Даже на фоне сводок с фронтов и обстоятельств международного значения это казалось невероятным событием.

Подростки Володя и Нина додружились до любви. И когда стало известно, что отца Нины отправляют послом в Мексику, Володя, сын наркома авиационной промышленности, потребовал, чтобы она осталась в Москве. Он попросил у своего приятеля Вано Микояна пистолет — тогда, в годы войны, оружие было повсюду, — застрелил Нину и застрелился сам.

В ходе разбирательства следователи Лубянки размотали клубок школьной дружбы. Оказалось, что подростки Шахурин, Хмельницкий, Хрулев, братья Вано и Серго Микояны, другие ребята создали штаб… Мастера ломать крепкую мужскую, не то что подростковую психику, лубянские следователи без труда доказали, что сынки высокопоставленных родителей принимали активное участие в молодежной антисоветской организации. Сыновей Микояна сослали в Сталинабад.

Генерал-лейтенант Степан Анастасович Микоян:

— Там Вано учился в авиационно-техническом училище, четырнадцатилетний Серго — в школе. Мать замкнулась и внутренне сжалась, ездила к ним в ссылку, возила продукты и вещи. Через год они вернулись. Вано пришел за две недели до окончания войны…

Мать ездила, возила, седела от горя.

Как относилась она к Сталину? Думаю, нечего гадать.

Как относился к Сталину А.И.Микоян?

Впрочем, хватит о них.

Волки никогда не простят никому посягательство на своих волчат.

Хотя бы и волчата эти, всего-то, что были лишены столичных соблазнов. А так — всё им и наказание было, что они учились. Не в Москве, а в другом городе.

Как все.

Одно из самых ярких впечатлений моего детства. Второе сентября. Я, первоклашка, второй день пришёл в школу. Всё, как вчера, новое и интересное.

Одноклассники ещё незнакомые. Урок. Все сидят. У парты, набычившись, стоит молчаливый взъерошенный мальчишка. Уже знаю, по девчачьему шепотку, что второгодник.

Говорит старая учительница. Суть такая. Парень попросил отпустить его с уроков на похороны. Хоронили в этот день его друга. Мы все уже знали эту историю, она тогда прошумела по всей школе. Мальчишку в драке пырнул ножом один из ребят с соседнего двора. Вот так, просто.

Воспитательная речь, к чему приводят шалости и хулиганство…

Отпустила, конечно.

Сколько было этому другу? Сколько было его убийце?

Восемь? Девять? Ну, десять лет от силы.

Вот такие убийцы и такие покойники.

О детской преступности у нас как-то не принято было говорить. Да и сейчас в общем-то стыдливо отводим глаза. А она была, есть и, наверное, будет. Только почему-то считается, что удел это обычно детей из неблагополучных семей. Элиты это не касается. Впрочем, в чём-то правильно считается. Для элитного ребёнка всегда найдутся смягчающие обстоятельства. Или виновным неожиданно окажется кто-то другой, из семьи попроще.

Да мало ли способов.

Так, впрочем, было не всегда.

Лёне Голикову было 16, когда он погиб. Марату Казею, Володе Дубинину, Вале Котику в день их гибели было по 14.

А эти игрались. В фюреров, наркомов… И что там ещё было, мы вряд ли уже узнаем. Не зря Серго Анастасович столь скромен в объяснении причин сталинских репрессий.

Вот вы говорите. А ведь более метко, чем Сталин, здесь и не скажешь.

Действительно, проклятая каста.

Возвращаюсь снова к словам Сергея Никитовича Хрущёва.

Проверим своё второе впечатление от их прочтения.

…Во время первой попытки смещения Хрущева в июне 1957 года Микоян занял глубоко продуманную, основательную позицию. Он, антисталинист по убеждению, и отца поддерживал по убеждению. Вернее, не поддерживал, они боролись за одну идею…

Такая вот у них была идея.

* * *

Но вернёмся в июнь 1941 года.

Это только спустя какое-то время случившееся 22 июня стали воспринимать как начало великой трагедии. Тогда же, в самые первые дни, всей глубины пропасти, которая разверзлась перед страной, не мог ещё видеть никто. Полностью её масштаб станет понятен только через некоторое, пусть и самое непродолжительное, время.

Конечно, и тогда можно было предвидеть великие беды и лишения. Человеку разумному должно было быть ясно, что совсем недавно лапотной России (как не называй её в разные времена) придётся снова, как и в 1812 году противостоять не одной только Германии, но ресурсам и возможностям всей почти Европы.

Да, безусловно. В тридцатые годы в СССР было сделано фантастически много для создания мощной индустриальной базы. В результате этого по некоторым основным показателям экономика СССР вышла на самые передовые позиции в Европе. Но даже от той же Германии отставание всё равно было заметным. А уж в совокупности с суммарными европейскими показателями…

Здесь знающим людям нельзя было не испытывать тревогу за судьбу государства.

Но даже им было трудно вообразить себе то, что случится в самое ближайшее время. Людям ведь свойственно всегда надеяться на лучшее. А потому, при всех понятных угрозах и опасностях, были всё-таки поначалу надежды на скорое выправление ситуации. Особенно у людей штатских. Пусть даже хорошо информированных, но штатских.

Происшедшее в дальнейшем, однако, катастрофически быстро развернулось в цепь событий, поставивших страну на грань гибели.

Необходимо отметить здесь, что на самом верху было отчётливое понимание того, что какое-то время нам неизбежно придётся отступать.

Естественно, это понимание нигде и никогда не озвучивалось, дабы не подорвать уверенность в завтрашнем дне. Наоборот, в те дни печать и радио неустанно твердили о скорой победе над врагом. Что, в общем-то, вполне понятно. Уверенность в победе является одним из сильнейших условий достижения этой самой победы.

Но вот само руководство страны, поощряя всячески тональность обработки общественного сознания, понимало, что отступать в начале войны всё-таки будем. Вопрос только, до какой черты?

Об этом понимании говорит тот факт, что уже 24 июня 1941 года, когда в Москве и не догадывались ещё об истинных масштабах катастрофы, был создан Совет по эвакуации при СНК СССР.

Да и Молотов, по свидетельству Феликса Чуева, вспоминал о том, что Сталин накануне войны считал, что в её начале Красной Армии придётся неизбежно отступать.

То же самое молчаливо подтверждают и предприятия-дублёры, строящиеся перед войной на Урале и в Сибири.

Однако отступление отступлению рознь. И когда свершившееся дошло, наконец, до Москвы, не мог не возникнуть шок. Он-то и вылился в двукратный (по Жукову) приезд Сталина в Наркомат Обороны 29 июня.

Сталин ведь тогда, после сцены в наркомате обороны, выразился так образно вовсе не о потере города, пусть и такого важного для страны. Потому что сданный город можно потерять, а потом вернуть. Или даже не вернуть. Но страна всё равно продолжит стоять.

Он же сказал именно о стране. О том, какая разверзлась бездна перед страной. И не в том смысле, что такая угроза есть. А в том смысле, что крах уже практически состоялся.

Не потому, что много потеряли. Не потому, что неизбежны были впереди потери ещё бОльшие.

А потому что высшее военное командование показало в этот момент своё бессилие не в том даже, чтобы противостоять возникшей угрозе. Ярко вдруг обозначилась картина беспомощности там, откуда проистекают основы любого управления — в самой возможности хоть как-то это сопротивление организовать.

Генеральский рык — вещь иногда полезная. Но бывают случаи, когда один только напор, одна только воля ситуацию исправить не могут.

Микоян писал потом в мемуарах что-то бодрое про сталинский аффект и свою собственную решимость. Он просто не понял тогда (и не хотел понимать до конца своих дней), на каком краю оказалась тогда страна. И что одна только решимость без понимания истинного масштаба угрозы ничего не значит.

Он, впрочем, всю войну делал своё дело. Делал его профессионально и уверенно. Но вот то, что возможность делать своё дело без помех была предоставлена ему тем же Сталиным, он не понял. Вернее, предпочёл не понять.

Повторю ещё раз. Сталин обычно не позволял себе предаваться долго отчаянию. Вспомним описание Головановым состояния Сталина в момент получения известий о котле под Вязьмой в октябре 1941 года. Главное и единственное, что вырвалось у него наружу — «что будем делать?»

Не «какой ужас» или «какой кошмар», а «что будем делать?» Голованов правильно всё понял, не у него Сталин спрашивал тогда совета. Просто повторил вслух то, что занимало все его мысли.

Здесь был точно такой же случай.

Потому-то и возникла тогда короткая пауза в общении с окружающими.

В тот момент, когда шок начал проходить, возникла необходимость уйти от ежеминутно возникавших вопросов. Нужно было осмыслить случившееся в спокойной обстановке и решить для себя важнейшее.

А именно.

Что надо предпринять для спасения страны? И связанные с этим ответственные меры своего личного участия в её обороне.

В какой форме должно теперь осуществляться руководство государством?

И ещё. Кто должен возглавить армию?

Генералы-то у него разводят руками. И плачут.

Я думаю, вы согласитесь, что решение таких вопросов стоит нескольких часов уединения.

* * *

Любители рассказывать о сталинском испуге уверяют нас в том, что именно Микоян сотоварищи придумали и буквально заставили Сталина создать Государственный Комитет Обороны. И тут же довольно замолкают — вот-де мы какие, как хорошо придумали, Сталину нос утёрли, да ещё и напугали попутно.

Замолкают, это я вот к чему.

А ведь надо было бы тему эту несколько продолжить. И как-то объяснить ещё и принятие в этот же самый день, 30 июня 1941 года, кардинальных решений по высшему командованию действующей армии. Их что, эти решения, тоже придумали Микоян с Берией?

Смешно, конечно. Понимают сами, что смешно, потому и молчат. Пытаются создать впечатление, что 30 июня было принято одно только решение по ГКО.

А на самом деле было это не так.

В этот же самый день были приняты пусть не такие глобальные, но всё же достаточно важные решения и перестановки в руководстве РККА.

Но, прежде чем говорить об этих перестановках, давайте поищем ответы на один вопрос.

Так что же произошло 29 июня 1941 года в Наркомате Обороны?

Надо сказать, что сцена в Генштабе произвела, конечно, на Сталина сильное впечатление. Но для того, чтобы понять глубину его потрясения, надо задуматься над вещью совсем простой. А зачем он туда приезжал вообще? Да ещё, если верить Жукову, дважды.

Ведь поездка такая была вовсе не в сталинском стиле. Это он обычно вызывал людей к себе. И разговаривал с ними у себя в кабинете. И вдруг такое представительное посещение.

Почему?

Обычно это преподносится так. Сталин вроде тупой, поэтому никак не мог понять, что там ему докладывали высоколобые генералы. Поэтому поехал в наркомат, чтобы те ему объяснили на пальцах, что происходит на фронтах. Ну и заодно показать своё обычное самодурство, пусть знают, кто здесь главный. В некоторых произведениях так прямо и говорится — приехал, чтобы отвлекать до предела занятых людей от работы. Будто бы генерал Жуков на это (вместо слёзной сцены, описанной Микояном) послал вождя матерным словом и потребовал не мешать работать.

Последнее, правда, сам Жуков в своих мемуарах вовсе не утверждал. Это уже из творчества его позднейших летописцев.

Впрочем, и Жуков в описании сталинских посещений не упустил случая куснуть своего Верховного.

…Вечером 28 июня наши войска отошли от Минска.

Ворвавшись в Минск, вражеские войска начали зверски уничтожать жителей города, предавая огню и разрушениям культурные ценности и памятники старины.

Ставка и Генеральный штаб тяжело восприняли известие о том, что нашими войсками оставлена столица Белоруссии. Все мы понимали, какая тяжкая участь постигла жителей города, не успевших уйти на восток.

29 июня И. В. Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны, в Ставку Главного Командования, и оба раза крайне резко реагировал на сложившуюся обстановку на западном стратегическом направлении.

И как он ни обвинял Д.Г.Павлова, все же нам казалось, что где-то наедине с собой он чувствовал во всем этом и свои предвоенные просчеты и ошибки…

Это вы только, товарищи генералы и маршалы, никогда и ничего не чувствовали наедине с собой. Ни просчётов своих. Ни ошибок.

Впрочем, то, что ему там казалось, это дело десятое. Но ведь и сам Жуков даже не попытался ответить на вопрос — почему Сталин дважды за этот день приезжал в наркомат. Вслух, по крайней мере. Хотя, думаю, прекрасно понимал причину.

А причина проста.

Об этом обмолвился всё тот же Микоян. О том, что Сталин не мог по телефону выяснить у Тимошенко с Жуковым ничего определённого о положении на Западном направлении.

Но согласитесь. Если бы он целиком и полностью доверял их мнению, их профессионализму и полководческим талантам, мог же им дать несколько часов, чтобы смогли они разобраться в обстановке.

Поэтому, раз начал разъезжать вопреки своему обыкновению, значит, доверие к ним у него сильно пошатнулось. Причём пошатнулось одномоментно.

Конечно, мне известно мнение о том, что Сталин не верил никому и никогда. Но вот не работает оно в данном случае.

Дело в том, что, если бы дело обстояло именно так, то Сталин не вылезал бы из Наркомата Обороны, начиная с 22 июня. А этого не было. До этого он реагировал на обстановку сравнительно спокойно. Да, вызывал к себе военное руководство каждый день для доклада. Да, бывало, и не по одному разу. Что само по себе не удивительно.

Война. Понимал человек всю глубину своей ответственности. Потому и не оставлял военное командование без своего глаза. Но, повторю, всё это происходило в рамках достаточно спокойных. И на таком уровне — вы профессионалы, делайте своё дело. Но знайте, что ответственны вы перед политическим руководством.

И даже 26–27 июня, когда обстановка на минском направлении начала принимать угрожающий характер, ничего, даже близко похожего Сталин себе не позволял. Даже 28 июня, в день, когда пал Минск.

Почему?

В изложении Микояна (да и военных) получается, что просто у него не выдержали нервы. Взял — и накричал, расшумелся. Потому что произошла большая неприятность. И надо ему было найти виновных за эту неприятность.

Так у них выходит.

Вот только всё равно не объясняет это, почему не начал он устраивать разбирательства на один или два дня раньше.

Как, спросите вы, неужели непонятно? Да потому что не сдали тогда ещё Минск.

Так. Но, во-первых, Минск сдали 28-го. И никаких в этот день разносов. Такого масштаба, во всяком случае. А 27-го? Уже в этот день ясно было, что Минск обречён. Но и в этот день Сталин никого до слёз не доводит.

В чём дело?

Да и видно, кстати, что вовсе не виновных ищет в этот момент Сталин. Даже в изложении Микояна видно, что он приехал не кричать, а разбираться. Полчаса слушал, не забудем эту деталь. Его в этот момент интересует простой вопрос. Что происходит? А вопрос о вине возникнет, конечно, но позже, когда выяснится незнание военными реальной обстановки. Потому что незнание — оно ведь тоже чья-то вина.

И взрывается он только ПОСЛЕ того, как полчаса не может добиться от военных сведений о действительной обстановке. Не доклада о том, что надо делать. А доклада о том, что происходит.

Думаю, причина всего этого проста. И, увы, достаточно знакома по нашей обыденной жизни.

Судя по всему, до самого последнего момента, до самого своего звонка в Наркомат Обороны, который так его встревожил, получал он оттуда информацию не всегда и не во всём соответствующую действительности. Всё, вроде, неплохо. Тяжело, конечно, но ещё чуть-чуть, и мы им дадим…

И вдруг. Минск. Гром среди ясного неба.

Попытка получить объяснения у военных. Попытка узнать у них, что там на самом деле происходит. Попытка вникнуть не в общих чертах, как это положено политическому руководителю, а более конкретно. В подробностях мелких и разнообразных. И здесь военные «поплыли». Потому что подробностей этих не знали сами.

Обратите, кстати, внимание на то, как выписал Жуков в своих мемуарах эту ситуацию. Сначала — «Ставка и Генеральный штаб тяжело восприняли известие о том, что нашими войсками оставлена столица Белоруссии…» И только потом в его изложении следует — «29 июня И.В.Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны…»

Получается у него здесь по умолчанию, что к моменту приезда Сталина им уже было известно о сдаче Минска. И гнев Сталина — это претензии к ним за неудачу. Маршал Жуков так в мемуарах и написал: «крайне резко реагировал на сложившуюся обстановку». Но ведь даже в изложении Микояна ясно, что сталинский взрыв произошёл не из-за этого, а из-за незнания военными этой самой обстановки. Иными словами, взорвало Сталина то, что Генштаб не знает того, что известно уже ему самому.

Я имею в виду сам факт падения Минска.

Что-то путаете, скажете вы. Сами военные ему об этом и доложили. А он, как и положено разгневанному начальнику, приехал устраивать им разнос.

Только на самом деле не так это было.

На самом деле руководство Наркомата Обороны даже 29 июня не знало о том, что Минск пал.

А потому докладывать об этом Сталину просто не могло.

Дело в том, что штаб Западного фронта сообщил в Генштаб о падении Минска только 30 июня. Вечером. В оперативной сводке на 20 часов.

Читаем.

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ШТАБА ЗАПАДНОГО ФРОНТА N12

К 20 ЧАСАМ 30 ИЮНЯ 1941 г. О БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЯХ ВОЙСК ФРОНТА

Серия 'Г'

ОПЕРСВОДКА N12 К 20.00 30.6.41. ШТАБ ЗАПФРОНТА

Карта 200 000

Первое. Войска Западного фронта в течение 30.6.41 г. продолжали отход на новый оборонительный рубеж. За переправы у Бобруйск часть Бобруйского гарнизона вели ожесточенный бой с превосходящими силами противника, в результате которого противнику удалось в 19 часов 30 минут переправить на восточный берег до ста танков. Бой продолжается на р. Ола.

Второе. 13-я армии в результат боев, начавшихся 28.6.41 г., оставила Минский укрепленный район и гор. Минск…

Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских

Начальник Оперативного отдела генерал-майор Семенов[15]

Обратите внимание. Даже здесь, в вечерней сводке Западного фронта от 30 июня не было сказано, когда именно был оставлен Минск. Сказано только, что в результате боёв, НАЧАВШИХСЯ 28 июня. То есть можно понять и так — бои начались 28 июня, а оставили Минск на момент подачи сводки. То есть, 30 июня.

Так что, то обстоятельство, что Сталин начал жёстко спрашивать с военных именно 29 июня, весьма показателен.

Судя по всему, была у него о Минске какая-то своя информация, полученная помимо военного командования. Не знаю, откуда. Может быть, от НКВД. Или от партийных органов в Белоруссии. Может быть, по линии какого-то из гражданских наркоматов, связи например. Такие случаи тогда бывали.

Но факт, что называется, налицо.

Внезапное посещение Наркомата Обороны состоялось в день, когда в Генштабе о падении Минска не было ещё известно.

Надо сказать, что при прочтении подборки документов о боевой деятельности войск Западного фронта видно, что и у самого командования фронтом информации этой не было до самого последнего момента. Полностью достоверной информации. Поэтому справедливости ради надо отметить, что доложили они о падении Минска, пусть и политично, но практически сразу, когда в информации этой удостоверились сами.

Хотя отрывочные сведения о нависающей угрозе, как правило, не проверенные, поступали и ранее.

Так, ещё 26 или 27 июня Военный Совет Западного фронта направил маршалу Тимошенко такое донесение.

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ОБОРОНЫ ОТ 26 ИЮНЯ 1941 г. ОБ ОБХОДЕ ГОР. МИНСК ТАНКОВОЙ КОЛОННОЙ ПРОТИВНИКА

Вне всякой очереди

Москва

Народному комиссару обороны

До 1000 танков обходят Минск северо-запада, прошли укрепленный район у Козеково. Противодействовать нечем.

Павлов

Фоминых

Климовских

[Не позднее 27 июня 1941 г.][16]

Речь здесь шла о частях 39-го танкового корпуса из 3-й танковой группы Гота. Только непонятно, почему речь идёт об обходе Минска. Козеково тогда немцы действительно взяли, но удар отсюда впоследствии был нанесён непосредственно на Минск. И, конечно, не тысячью танков.

Однако в дальнейших документах о судьбе выявленной немецкой группировки ничего не говорилось — ни в сводках штаба фронта, ни в разведдонесениях.

Во всяком случае, в вечерней оперативной сводке штаба Западного фронта, присланной в Генштаб, ни об обходе Минска, ни о тысяче танков уже не упоминалось.

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ШТАБА ЗАПАДНОГО ФРОНТА N8

К 20 ЧАСАМ 27 ИЮНЯ 1941 г. О БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЯХ ВОЙСК ФРОНТА

Серия 'Г'

ОПЕРСВОДКА N8 К 20.00 27.6.41. ШТАБ ЗАПФРОНТА МОГИЛЕВ

Карта 200 000

Первое. Части фронта и течение 25-26-27.6.41 г. согласно приказу командующего Западным фронтом совершали отход.

Второе. 13-я армия с 25.6.41 г., ведя сдерживающие бои, отходила. К 20.00 25.6.41 г. штаб армии был атакован танками и мотопехотой противника, танки в упор расстреливали людей и машины.

При атаке противником были захвачены некоторые оперативные документы, в том числе и шифрдокументы.

К 27.6.41 г. части армии отходили в Минский укрепленный район…

Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских

Начальник Оперативного отдела штаба генерал-майор Семенов[17]

БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА ОТ 29 ИЮНЯ 1941 г. КОМАНДИРУ 21-го СТРЕЛКОВОГО КОРПУСА НА ОТХОД ВОЙСК КОРПУСА

…О противнике известно: к исходу 27.6.41 г. крупная моторизованная колонна противника глубиною до 15–20 км подходила к Минскому укрепленному району с направления Молодечно на Радошковичи и Раков и с утра 28.6.41 г. находилась перед Раков, перед передним краем Минского укрепленного района. Результат боя неизвестен…

Командующий Западным фронтом генерал армии Д.Павлов

Член Военного совета Западного фронта корпусный комиссар Фоминых

Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских[18]

Это только потом стало известно, что как раз 28 июня немцы прорвали оборону 44-го и 2-го стрелкового корпусов и вышли к Минску. А 29 июня штабу фронта об этом известно не было.

Более того, в тот же день, 29 июня, появились откуда-то у командования фронтом сведения, что немцев там остановили.

БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА ОТ 29 ИЮНЯ 1941 г. КОМАНДИРУ 17-го МЕХАНИЗИРОВАННОГО КОРПУСА НА ОРГАНИЗАЦИЮ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ С ЦЕЛЬЮ ОВЛАДЕНИЯ СЛУЦКИМ УКРЕПЛЕННЫМ РАЙОНОМ

Командиру 17-го механизированного корпуса Петрову,

генералу Хабарову

1. Противник, выйдя к Минскому укрепленному району, был остановлен войсками 2-го и 44-го стрелковых корпусов…

Командующий войсками Западного фронта генерал армии Павлов

Член Военного совета Западного фронта бригадный комиссар Фоминых

Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских

29 июня 1941 г.

Могилев [19]

Конечно, первое, что приходит в голову, это обвинить в плохом знании обстановки командование 13-й армии, которая непосредственно обороняла Минск и Минский укрепрайон.

Но вот когда знакомишься с документами того времени, начинаешь понимать всю глубину трагедии, случившейся тогда со страной. И, наоборот, испытываешь глубочайшее уважение к людям, оборонявшим Минск.

13-я армия была объединением ещё толком не сформированным. Даже штаб армии начал формирование только в мае 1941 года. Фактическое же подчинение войск её командованию происходило уже в ходе боёв.

Сами же войска испытывали жесточайший недостаток материально-технических средств, особенно снарядов. Генерал-майор Иовлев вспоминал потом, что в его 64-й дивизии накануне боёв снаряды имелись лишь в передках орудий и зарядных ящиках… Не было почти совсем и противотанковых мин. Танки приходилось жечь бутылками с горючей смесью.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАМЕСТИТЕЛЯ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА 13-й АРМИИ ОТ 26 ИЮНЯ 1941 г. О ВЫХОДЕ ШТАБА АРМИИ ИЗ-ПОД УДАРА ТАНКОВ ПРОТИВНИКА

Серия 'Г'

Начальнику штаба Западного фронта

генерал-майору Климовских

В течение 25.6.41 г. противник теснит части 13-й армии.

50-я стрелковая дивизия в 13.00 25.6.41 г. начала совершать марш из района Вилейка для занятия обороны на фронте Данюшево, Сморгонь.

5-я танковая дивизия прикрывала направление Молодечно на линии Сморгонь и не в силах сдерживать противника отходила. К 16 часам в районе Молодечно у командира 5-й танковой дивизии осталось 5 танков и 12 бронемашин.

21-й стрелковый корпус выдвигался для занятия обороны по приказу штаба корпуса, сведений о них не имеем из-за отсутствия связи.

В 20.00 25.6.41 г. группа танков с мотопехотой напала на штаб 13-й армии в лесу 4 км севернее Городок, отражение производили посты от батальона связи и начсостав. Танки в упор расстреливали машины и людей, генерал-лейтенант отдал приказ о смене командного пункта, который было предположено заменить в район Воложин, некоторые машины рванулись в разные направления; основная масса штаба направилась через Городок под командованием заместителя начальника штаба армии подполковника Иванова. В Городок хвост колонны штаба армии был подвергнут атаке танков противника, где убит в бронемашине начальник Организационно-мобилизационного отдела штаба 13-й армии Литвин, взвод охраны.

В последнее время, сдерживая бегущих, я получил приказание члена Военного совета бригадного комиссара Фурт идти через Раков, куда я и повел колонну: около деревни Довгуле (12 км южнее Городок) колонна была обстреляна пехотой и были встречены мотоциклисты немцы. Один мотоцикл захвачен и испорчен: также были получены сведения о наличии танков в Раков, пришедших из Воложин, который они занимали к 14 часам 25.6.41 г.

Отбив мотоциклистов, колонна в течение ночи совершала марш по маршруту Довгуле, Татарская, Екимахи, Гиревичи, Поликшты, Метково.

В Метково прибыли к 5.00 26.6.41 г. Установили связь с 64-й стрелковой дивизией и штаб 13-й армии сосредоточивает в район командного пункта 44-го стрелкового корпуса.

Отсутствует генерал-лейтенант Филатов, который был непосредственно под огнем и, по противоречивым показаниям, жив, уехал на бронемашине или автомашине с начальником штаба комбригом Петрушевским, отдав приказ уходить, но может быть и погибли.

Часть начсостава направилась с командного пункта по другой дороге на Красное.

В пути подоспел майор Щербаков с приказом от вас, который командующему армией не известен, мы его расшифровали только в 64-й стрелковой дивизии.

Из средств связи со штабом… ['смазан' текст — В.Т.]… рации и часть людского состава батальона связи, всего в эшелоне до 20 автомашин

Заместитель начальника штаба 13-й армии подполковник Иванов

25 июня 1941 г. 6 часов 30 минут.

Командный пункт 64-й стрелковой дивизии [20]

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ 13-й АРМИИ ОТ 27 ИЮНЯ 1941 г. КОМАНДУЮЩЕМУ ВОЙСКАМИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА О ДЕЙСТВИЯХ ВОЙСК АРМИИ

Секретно

Генералу армии т. Павлову

Докладываю:

С утра 27.6.41 г. объединил действия войск на минском направлении, подчинив себе 2-й и 44-й стрелковые корпуса, части Минского укрепленного района и остальные части, действующие на этом направлении. 27.6.41 г. противник вел упорные бои с частями 2-го и 44-го стрелковых корпусов. На участке 44-го стрелкового корпуса все атаки его были отбиты с большими для него потерями. В частности, он потерял там до 40 танков. В 16 часов с направления северное Заславль прорвались до 100 танков противника на Минск. Пехота, следовавшая за танками, была остановлена, и пройти ей не удалось. Положение в Минске не выяснено. Выслал туда разведку. (выделено мной — В.Ч.)

К 19.00 27.6.41 г. дивизии занимали следующее положение: 64-я стрелковая дивизия — Стайки (18 км северо-западнее Логойск), Лошаны (25 км северо-западнее Минск), 108-я стрелковая дивизия — Заславль, Дзержинск, 161-я стрелковая дивизия, 24-я стрелковая дивизия — в районе Трабы, 37-я стрелковая дивизия — левее, имея разрыв с 24-й стрелковой дивизией до 10–12 км. О 50-й стрелковой дивизии пока сведений нет.

Штаб 21-го корпуса — Ивье.

Штаб 2-го корпуса — не известно

Штаб 44-го корпуса и штаб армии — лес у Волковичи (12 км южнее Минска)

Со 2-м стрелковым корпусом связи нет. Высланный туда заместитель начальника штаба подполковник Иванов к 23 часам не вернулся.

Дивизиям приказано прочно оборонять занимаемые районы.

Во время происшедшего 25.6.41 г. нападения танков на штаб армии пропало без вести до 50 лиц начсостава. Захвачена большая часть машин, в том числе и с шифрдокументами. Их необходимо немедленно заменить и выслать нам. Для личного доклада выслан начальник шифротделения майор Борисов.

В 21-м стрелковом корпусе нет снарядов. В остальных корпусах они кончаются. Необходимо срочное распоряжение о высылке их силами и средствами фронта. По моему приказанию начальник автобронетанковых войск армии полковник Киршин выслан в Осиповичи с задачей отыскания и доставки на автотранспорте снарядов. До 23 часов никакого донесения от него нет. Все снаряды направлять через Самохваловичи на Подгай.

Прошу информировать меня о положении на фронте.

Филатов

Фурт

27 июня 1941 г. 23 часа.[21]

Как видим, о прорыве танков на Минск генерал-лейтенант Филатов сообщил командующему фронтом в тот момент, когда только смог. Да, прорыв произошёл в 16 часов, а донесение отправлено в 23 часа. Но объясняют всё слова генерала Филатова: «Прошу информировать меня о положении на фронте». Судя по этим словам, это первый его доклад после выхода из окружения после нападения немцев на штабную колонну.

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ 13-й АРМИИ N4 ОТ 28 ИЮНЯ 1941 г. КОМАНДУЮЩЕМУ ВОЙСКАМИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА О БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЯХ ВОЙСК АРМИИ

Серия 'Г'

Командующему войсками Западного фронта

БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ N4 ШТАРМ 13 ЛЕС ЮГО-ВОСТОЧНЕЕ

ВОЛЧКОВИЧИ 28.6.41 21.00

Карта 200 000

Части армии в течение дня вели бои по отражению атак противника.

2-й стрелковый корпус — сведений во второй половине дня не поступало.

44-й стрелковый корпус в течение дня отражал атаки противника и к 20 часам занимает рубеж (иск.) Заславль, Красное, Дзержинск; на участке Заславль и севернее ввиду перерыва связи с 64-й стрелковой дивизией сведений нет.

а) 64-я стрелковая дивизия до утра 28.6.41 г. занимала прежний рубеж.

С утра связь с 64-й стрелковой дивизией была прервана и больше не восстанавливалась. Посланные делегаты не возвращались. Дивизия с 288-м и 30-м стрелковыми полками связи не имеет вторые сутки. Транспорт 108-й стрелковой дивизии, посланный в Заславль, был атакован группой танков (восемь), имеются потери.

б) 108-я стрелковая дивизия занимает рубеж (иск.) Красное Село, Койданово.

В течение всего дня на всем фронте поочередно были произведены попытки прорыва танков и мотопехоты противника в глубину нашего расположения. В 20 часов 444-й стрелковый полк был атакован группой танков в Койданово, которым удалось вывести расчеты полковой артиллерии и прорваться по дороге на Тимошки, Самохваловичи.

444-й стрелковый полк остался на месте.

В 13 часов 20 минут восемь танков противника атаковали командный пункт штаба армии и штаба 44-го корпуса; организованной обороной атака была отбита, уничтожено 4 танка противника, 4 ушли обратно. У нас потери в личном составе — убит старший батальонный комиссар Соколов из отдела политпропаганды 13-й армии. Бойцов ранено тяжело — 16, легко — 6.

По участку армии непрерывным потоком идут люди и даже части. Остановлен и введен в боевой порядок 108-й строковой дивизии 301-й гаубичный артиллерийский полк с ограниченным количеством снарядов.

Прошел 518-й зенитный артиллерийский полк, который имеет новую матчасть, но ни одного снаряда.

Идут части 20-го механизированного корпуса.

Ночью меняют командные пункты штаб армии и штаб 44-го корпуса в район лес у Дворец (20 км на юго-восток от Минска).

Четвертый раз докладываю (!!! — выделено мной — В.Ч.), что шифр штаба армии попал в руки противника.

Прошу сформировать для армии батальон связи. По только что полученным данным, в 21 час 30 минут около 80 танков из Койданово в движении в направлении командного пункта штаба армии.

Командующий 13-й армией генерал-лейтенант Филатов

Член Военного совета бригадный комиссар Фурт

Начальник штаба комбриг Петрушевский

Заместитель начальника штаба армии подполковник Иванов[22]

И снова немецкие танки атаковали армейский КП и заодно штаб 44-го стрелкового корпуса. Всё, что в её силах и даже сверх этих сил, армия делает. Потеряна связь с фактически расчленённой 64-й дивизией полковника Иовлева. Потеряна связь со 2-м корпусом генерала Ермакова. Именно в это время танки Гота прорвались через них и устремились к Минску.

Тогда никто ещё в штабе армии не знал об этом.

И долго ещё никто не будет знать о том, что 4 июля 1941 года генерал Гальдер запишет в своём дневнике: «Штаб танковой группы Гота доложил, что в строю осталось лишь 50 процентов штатного состава машин».

На 22 июня в 3-й танковой группе было 1014 танков…

Пётр Михайлович Филатов выведет 13-ю армию из Минского котла. Армия выйдет в боеспособном состоянии и организованно займёт следующий рубеж.

8 июля под Могилевом генерал-лейтенант Филатов будет смертельно ранен.

* * *

О том, что в первые дни войны Тимошенко и Жуков докладывали Сталину утешительные сведения о положении на фронтах, рассказывал впоследствии адмирал Н.Г.Кузнецов. И, хотя слова его можно взять под сомнение (очень уж большой зуб у него был на Жукова), в данном случае, думаю, был он близок к истине.

Но только близок, не более того. В тот момент, когда высшее командование давало руководству страны приглаженные сведения, оно руководствовалось вовсе не посторонними соображениями. На самом деле ни Тимошенко, ни Жуков попросту не знали сами тогда истинного положения дел на фронте. Но знать об их незнании адмирал Кузнецов не мог, конечно. Он ведь донесения с фронтов не получал, в отличие от руководства Наркомата Обороны.

И ещё. Достаточно распространено до сих пор мнение, что точно также обманывало советский народ и руководство государства во главе со Сталиным. Вроде бы, тоже рассказывало оно народу о происходящем на фронте приглаженное и откровенно ложное.

Давайте посмотрим.

Вот что услышали по радио советские граждане о боевых действиях самого первого дня войны.

Сводка Главного Командования Красной Армии за 22 июня

С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Чёрного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боев противник был отбит с большими потерями. Только в ГРОДНЕНСКОМ И КРИСТЫНОПОЛЬСКОМ направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки КАЛЬВАРИЯ, СТОЯНУВ и ЦЕХАНОВЕЦ (первые два в 15 км. и последнее в 10 км. от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населённых пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолётов противника.

В этой информации, естественно, использовались сведения, предоставленные Генштабом.

Сегодня известно, что передовые танковые подразделения немцев в первый же день войны углубились внутрь советской территории значительно дальше. Кажется, в сводке обман?

Да нет, в том-то и дело, что в сводке обмана нет. Просто Генштаб использовал сведения полученные (естественно) от командования Западным фронтом.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ СВОДКА ШТАБА ЗАПАДНОГО ФРОНТА N1 К 20 ЧАСАМ 22 ИЮНЯ 1941 г. О ДЕЙСТВИЯХ ПРОТИВНИКА ПРОТИВ ВОЙСК ФРОНТА

…На млавском направлении (граница слева — Малкниня-Гурна, Закрочим) противник силою до 7 пехотных дивизий, одной танковой дивизии достиг рубежа Стависки, Ломжа, Снядово, Цехановец и сдерживается частями 5-го стрелкового корпуса. В районе Ломжа контратакован 6-й кавалерийской дивизией, отходил в западном направлении.

В 10 часов одной танковой дивизией, овладев районом Цехановец, продвигается в восточном направлении…

Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских

Начальник Разведывательного отдела штаба Западного фронта полковник Блохин[23]

Или ещё.

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ШТАБА ЗАПАДНОГО ФРОНТА N1

К 22 ЧАСАМ 22 ИЮНЯ 1941 г. О ХОДЕ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ВОЙСК ФРОНТА ЗА 22 ИЮНЯ 1941 г.

Серия 'Г'

ОПЕРСВОДКА N1 К 22.00 22.6.41 ШТАБ ЗАПФРОНТА МИНСК

Карта 200 000

…Части Западного фронта в течение дня 22.6.41 г. вели сдерживающие бои и, оказывая упорное сопротивление превосходящим силам противника, к 17 часам отошли на рубеж Келбасин, Домброва, Осовец, Граево, Кольно, Ломжа, Петрово, Чижово, западнее Бельск…

…10-я армия в течение дня вела сдерживающие бои и к 17 часам 40 минутам занимает фронт Гонендз, Осовец, Нова-Весь и предположительно Вонсош, Малы-Плоцк, восточный берег р. Нарев, ст. Снядово, Просеница, Чижев-Сутки, Кучин северо-восточнее Цехановец…

…Части 4-й армии вели оборонительные бои предположительно на рубеже Мельник, Брест, (иск.) Влодава. К 17 часам под натиском превосходящих сил противника правый фланг армии отошел…

Начальник штаба Западного фронта генерал-майор Климовских

Начальник Оперативного отдела штаба Западного фронта генерал-майор Семенов[24]

В переданной по радио сводке за 23 июня говорится уже о занятии Кольно, Ломжи и Бреста, которые упоминались выше в документах Западного фронта как фронтовой рубеж:

Сводка Главного Командования Красной Армии за 23 июня

В течение дня противник стремился развить наступление по всему фронту от Балтийского до Чёрного моря, направляя главные свои усилия на ШАУЛЯЙСКОМ, КАУНАССКОМ, ГРОДНЕНСКО-ВОЛКОВЫССКОМ, КОБРИНСКОМ, ВЛАДИМИР-ВОЛЫНСКОМ, РАВА-РУССКОМ И БРОДСКОМ направлениях, но успеха не имел.

Все атаки противника на ВЛАДИМИР-ВОЛЫНСКОМ и БРОДСКОМ направлениях были отбиты с большими для него потерями. На ШАУЛЯЙСКОМ и РАВА-РУССКОМ направлениях противник, вклинившийся с утра в нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу; при этом на ШАУЛЯЙСКОМ направлении нашим артогнём уничтожено 300 танков противника.

На БЕЛОСТОКСКОМ И БРЕСТСКОМ направлениях после ожесточённых боёв противнику удалось потеснить наши части прикрытия и занять КОЛЬНО, ЛОМЖУ и БРЕСТ.

Наша авиация вела успешные бои, прикрывая войска, аэродромы, населённые пункты и военные объекты от воздушных атак противника и содействуя контратакам наземных войск. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии в течение дня на нашей территории сбит 51 самолёт противника; один самолёт нашими истребителями посажен на аэродром в районе МИНСКА.

За 22 и 23 июня нами взято в плен около пяти тысяч германских солдат и офицеров. По уточнённым данным за 22.VI всего было сбито 76 самолётов противника.

В последующие дни в сводках, предназначенных населению, об оставленных городах упоминать перестали. Вместо этого стали говорить о боях на таких-то направлениях.

Но характерно то, что в первых сводках, передаваемых на всю страну, указывались действительные сведения, передаваемые Генштабу штабом Западного фронта.

Но были они, как ясно уже стало потом, излишне оптимистичными.

* * *

Конечно, одно только незнание действительного положения вещей на фронте не исчерпывало всю совокупность претензий, предъявленных тогда Сталиным военному командованию. Всё было намного глубже и тяжелее.

Но внешним поводом для соответствующих выводов оно, судя по всему, и явилось.

30 июня был снят с должности командующий Западным фронтом генерал армии Павлов. Вместе с ним были сняты руководители штаба фронта.

Командующим фронтом был назначен генерал-лейтенант Ерёменко. Начальником штаба Западного фронта был назначен генерал-лейтенант Маландин, бывший до последнего времени начальником Оперативного управления Генштаба.

О Павлове и его судьбе речь ещё впереди. Сейчас же коротко хочу упомянуть о других генералах.

В этот же самый день, а именно 30 июня, было принято решение и по командованию Северо-Западным фронтом.

Здесь у немцев не было того преимущества, как в Белоруссии, но был полный развал в управлении фронтом.

Сразу после начала войны заболел и фактически устранился от дел начальник штаба фронта генерал-лейтенант Клёнов.

Его ближайший помощник, начальник оперативного отдела штаба фронта генерал-майор Трухин хворать не стал. 26 июня 1941 года он просто и без затей сдался в плен. Это тот самый Трухин, который впоследствии будет начальником штаба у Власова.

Иными словами, штаб Северо-Западного фронта фактически оказался без руководства.

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант В.И.Морозов в прямом эфире костерил командующего фронтом генерал-полковника Ф.И.Кузнецова за то, что тот бросил на произвол судьбы его окружённую армию. Военный совет Северо-Западного фронта посчитал, что командование и штаб 11-й армии захватили немцы. Потому что не мог советский генерал высказываться трёхэтажным не сертифицированным слогом. Тем более, в адрес своего начальника. На основании этого генерал Кузнецов доложил в Генштаб, что 11-я армия уничтожена. Между тем, хотя армия эта и понесла тяжёлые потери в личном составе и, особенно, в технике, была ещё вполне боеспособна.

Её командованию удалось даже напрямую связаться с Генштабом, минуя штаб своего фронта.

Генералу Жукову пришлось из Москвы самому рассказывать командованию Северо-Западным фронтом, где находится «уничтоженная» армия. В начале июля она вышла самостоятельно из окружения.

С командующим 8-й армией генералом-майором Собенниковым генерал-полковник Кузнецов изъяснялся следующим образом.

…Вы преступно оставили войска на произвол судьбы и укрываете свою шкуру. Для такой ответственной операции, как отход целой армии, нужно было составить план, отводить войска от рубежа к рубежу и крепко управлять отходом каждого соединения.

Требую немедленно это сделать. Оперативной группе штаба вернуться в Митава и руководить отходом. Левофланговую 11-ю стрелковую дивизию направьте немедленно на Екабпилс. Продумайте устройство переправ, за счет всех возможностей, какие можно найти в центре вашего фронта — Урамбат допускайте. Представьте план действий через генерал-[лейтенанта] Сафронова. Держите радиосвязь со штабом фронта. Вы уклоняетесь от связи, видимо, с намерением, потому что ничего не знаете и не хотите знать о своих войсках…

Так спасает он шкуру или план не составил? Разные всё-таки вещи.

Угрозы, оскорбления. И рядом с этим незнание обстановки, бестолочь и беспомощность.

В результате, 30 июня было снято всё руководство Северо-Западным фронтом — командующий генерал-полковник Ф.И.Кузнецов, начальник штаба генерал-лейтенант П.С.Клёнов, член Военного совета корпусной комиссар П.А.Диброва.

Вместо генерал-полковника Кузнецова командующим Северо-Западным фронтом был назначен командующий 8-й армией генерал-майор Собенников. Начальником штаба был назначен генерал-лейтенант Н.Ф.Ватутин, опять-таки бывший до последнего времени первым заместителем начальника Генштаба.

Диброва тоже сняли, назначив вместо него корпусного комиссара Богаткина.

Но это направление всё же не было тогда настолько опасным, каким было центральное. И здесь тоже личность командующего имела большое значение конечно, но на судьбу войны решающего влияния не оказывала. Генерал Собенников будет командовать войсками Северо-Западного фронта ещё почти два месяца, и ничего необратимого для страны здесь в ближайшее время не случится.

Иное дело, Западный фронт. Здесь решалась в эти дни судьба всего.

Войска Западного фронта возглавил на краткий миг генерал-лейтенант А.И.Ерёменко. Но кандидатура эта была явно временной. На этом посту в обстановке катастрофы нужна была фигура более весомая.

Ерёменко в ходе войны станет генералом армии, будет командовать рядом фронтов. Но это будет спустя годы войны, когда он, как и другие полководцы того времени, наберётся опыта.

А тогда ни авторитетом, ни навыком, соответствующим этой должности в ТОЙ обстановке Ерёменко явно не обладал. И, хотя Сталин ему ощутимо тогда благоволил, взвалить на его плечи ответственность за судьбу страны он не мог.

Именно поэтому, спустя всего два дня, последовало новое назначение. 2 июля командующим Западным фронтом был назначен маршал Тимошенко. Фактически же вступил он в эту должность 4 июля. Ерёменко был оставлен заместителем командующего.

Так что означает назначение Ерёменко всего на несколько дней?

Паника, охватившая Сталина?

Думаю, нет. Думаю, это было скорее первоначальным отторжением от себя единственно возможного решения.

Учитывая его неизбежные последствия.

Потому что вопрос поиска кандидатуры для руководства Западным фронтом неминуемо упирался в итоге в вопрос личности Верховного командующего.

Фактически перед Сталиным при назначении командования Западным фронтом стоял выбор между двумя кандидатурами. Тимошенко или Жуков. Но Жуков в этот момент исключался полностью. Назначение в действующую армию Ватутина и Маландина, двух крупнейших штабных работников, несомненно, укрепляло штабы соответствующих фронтов. Но одновременно начальник Генштаба остался без двух своих ближайших помощников, без обеих рук, фигурально выражаясь. Перемещать в этот момент куда-то ещё и его самого было немыслимо. Это значило остаться без Генштаба вообще.

Таким образом, из двух реальных кандидатур на должность командующего Западным фронтом, одна (Жуков) отпадала полностью.

Оставался один человек. Маршал Советского Союза К.С.Тимошенко.

Председатель Ставки Верховного Командования. Народный Комиссар Обороны.

Назначать его было нельзя. Не мог высший командующий всеми вооружёнными силами страны возглавлять фронт. Да ещё и в обстановке, которая должна была всецело поглотить всё его внимание и всё его время.

Главнокомандующий должен быть полностью занят делами всех направлений протяжённого советско-германского фронта. И, кроме того, ещё сотней других дел, не касающихся внимания командующего фронтом. Формированием и подготовкой стратегических резервов. Обучением в учебных заведениях командных кадров. Накоплением и распределением материально-технических ресурсов. Созданием новой военной техники и совершенствование старой. И многим, многим ещё другим.

Но одновременно получается, что объективно только Тимошенко и мог в той обстановке возглавить Западный фронт.

Назначение генерала Еременко фактически было компромиссом между нежеланием Сталина отпускать в тот момент из Москвы Тимошенко и объективной реальностью.

Так что, именно 29–30 июня перед Сталиным встал во весь рост не просто вопрос о поиске кандидатуры на должность командующего Западным фронтом, а ещё и вопрос организации Верховного командования.

И здесь Сталин, в результате, остановился на полумере.

Если решение о создании ГКО было принято незамедлительно, то здесь окончательное решение Сталин оттягивал ещё на целых десять дней. Решение принять на себя верховное командование вооруженными силами далось ему намного труднее.

* * *

Не хочу быть понятым превратно. Я не пытаюсь убедить кого-то, что Сталин, как некий супермен, не знавший колебаний, сомнений, не испытывал никаких человеческих чувств и не мог быть подвержен человеческим слабостям. Той же растерянности. Тому же страху.

Вопрос, по-моему, в другом. Как быстро мог он овладеть собой. Как быстро мог перебороть эти чувства.

И ещё. Чем именно могли быть вызваны эти самые растерянность или страх.

Вот что думал по этому поводу Нарком Военно-Морского Флота Н.Г.Кузнецов.

…Для меня бесспорно одно: И.В.Сталин не только не исключал возможности войны с гитлеровской Германией, напротив, он такую войну считал весьма вероятной и даже, рано или поздно, неизбежной…

…Анализируя события последних мирных дней, я предполагаю: И.В.Сталин представлял боевую готовность наших вооруженных сил более высокой, чем она была на самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу. И был просто ошеломлен известием, что наши самолеты не успели подняться в воздух, а погибли прямо на аэродромах…

Думаю, адмирал Кузнецов, человек военный, но не связанный при этом узами армейской корпоративной солидарности, высказал мнение, наиболее близкое к истине.

Сталин действительно был ошеломлен.

Но ошеломлён вовсе не началом войны, как это обычно утверждается.

Сталин был ошеломлён действительной степенью боеготовности армии.

И, добавлю от себя, осознанием того факта, что высший советский генералитет в тот конкретный день и час качественно безнадежно уступает германскому.

Важнее этого не было тогда ничего. Никакие, даже самые большие успехи немцев первых дней войны, не шли ни в какое сравнение с этим обстоятельством.

Потому что впечатление от внезапности быстро проходит, а впечатление от беспомощности военного командования разных уровней — наоборот, нарастает. Набирает силу с каждым днем, проявляясь всё больше, по мере развития событий.

Здесь вам и заплаканный Жуков, и непонятно что творящий Павлов и ещё многое другое, кстати. То, о чём мы до сих пор не очень знаем. Мы ведь знаем только о героизме отступающей армии. И о несправедливом отношении к ней кровавого тирана.

А ведь на самом деле было и другое. То, о чём не очень было принято тогда говорить. И о чём не очень принято говорить сегодня. Но одновременно то, на что Сталин обязательно должен был реагировать. Иначе загубил бы страну.

* * *

Советскими историками чаще всего подразумевалось, что создание Ставки 23 июня во главе с маршалом Тимошенко было следствием экспромта, сиюминутного желания (или каприза) Сталина.

Почему-то принято было считать, что идея возглавить вооруженные силы была присуща ему изначально. Только поначалу Сталин не хотел, чтобы его имя было связано с поражениями начала войны. Как будто 10 июля, когда он принял верховное командование, положение стабилизировалось. Нет. Оно было тогда как раз отчаянно трудным.

К тому же необходимо представлять себе, что 22 и 23 июня обстановка ещё и не могла рассматриваться в Москве в качестве катастрофической.

Это мы сейчас, зная наперёд о том, как развивались тогда события, видим картину полностью, во всех (или почти всех) её деталях. И это нам понятно, что уже в самые первые дни фронт рухнул. Да и не было тогда никакого фронта. Были разбросанные по территории приграничных округов войска, размещённые там, где они находились, исходя из соображений мирного времени.

А для людей, переживавших тогда те события, было много ещё непонятного в этой самой обстановке, неясного и противоречивого. И были, естественно, надежды как-то эту самую обстановку нормализовать.

Так что, не этим, конечно же, объяснялась пауза до 10 июля, пока Сталин не брал на себя командование.

Думаю, объяснение здесь иное.

Прежде всего, давайте подумаем о том, почему первоначально главнокомандующим был назначен маршал Тимошенко.

А кто должен был быть назначен?

В современном мире руководство любой страны имеет определенные планы на случай начала войны. Такие планы называются мобилизационными.

Они имеют много уровней — от верховного командования и до военных частей и соединений, и, кроме того, охватывают широкий спектр государственной жизни: политику, дипломатию, экономику.

Первейшей мерой, предусмотренной мобилизационными планами любой страны, является определение структуры руководства вооруженными силами на период военных действий.

Это делается в мирное время вне зависимости от того, планирует страна воевать или нет. Потому что экспромты в вопросе такой колоссальной важности неуместны.

Давайте посмотрим, как выстраивалась система руководства вооруженными силами в начале войны.

23 июня была образована Ставка Главного Командования во главе с Тимошенко.

30 июня образован Государственный Комитет Обороны во главе со Сталиным.

10 июля Ставка Главного Командования была преобразована в Ставку Верховного Командования во главе со Сталиным.

19 июля Сталин был назначен Наркомом обороны.

8 августа Ставка Верховного Командования была преобразована в Ставку Верховного Главнокомандования. Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР был назначен Сталин.

Из приведенной хронологии видно, что такой заготовкой мирного времени может быть только состоявшееся 23 июня создание Ставки во главе с Тимошенко. Всё последующее было реакцией на растущее осложнение обстановки.

Итак.

В самом начале войны была объявлена мобилизация, была образована Ставка, назначен её руководитель, объявлено военное положение в ряде областей и соответствующие документы по его реализации, внесены существенные изменения в планы промышленного производства за счёт военной продукции, приняты соответствующие указы Верховного Совета. Явно приведён в жизнь заранее подготовленный пакет документов на случай войны.

Почему во главе Ставки не был сразу поставлен Сталин?

А вот, посмотрим на отношение Сталина к вопросам руководства армией перед войной.

И в глаза бросается очевидное.

Сталин огромное внимание уделял вопросам создания современной военной промышленности, оснащению армии и флота первоклассным вооружением.

Естественно, кадровым вопросам по высшему командному составу.

И всё.

Он практически никогда не участвовал в военных маневрах, в инспектированиях войск. Не интересовался специально вопросами их вождения. Нет свидетельств о его причастности и к вопросам планирования военных операций.

Его участие в штабной военной игре после декабрьского (1940 года) совещания высшего командного состава свелось единственно к наблюдению, без единого вмешательства в ход «сражений».

Хасан, Халхин-Гол, военные операции в западных областях Украины и Белоруссии осенью 39-го — всё это происходила без прямого вмешательства Сталина непосредственно в ход военных операций.

Руководили операциями военные.

Заметьте, в тех вопросах, которыми Сталин действительно занимался непосредственно, он влезал в подробности, доступные лишь профессионалам.

Вот, например, знаменитый авиаконструктор А.С.Яковлев в своей книге воспоминаний «Цель жизни» приводит такую подробность. На одном из совещаний по вопросам авиационной промышленности Сталин пишет такую записку конструктору авиационных двигателей Владимиру Яковлевичу Климову:

Т.Климов!

Ссылаясь на нашу вчерашнюю беседу, хотел бы знать:

1) Можете ли прислать на днях 2 мотора М-105 и 2 пушечных мотора также М-105 для конструктора Яковлева?

2) Если можете, когда именно пришлете?

Дело очень срочное.

И.Сталин.

А.С.Яковлев привёл в книге даже фотокопию этой хранящейся у него записки. Оставим сейчас в стороне вопрос о том, чем уместно, а чем неуместно заниматься главе правительства. Речь в данном случае о другом. О степени проникновения в глубину вопросов, которыми Сталин занимался лично.

Сферой же полководческого искусства, практического вождения войск он не занимался никогда. И таких же примеров доскональности изучения Сталиным вопросов вождения войск на сегодняшний день неизвестно.

Он, правда, имел опыт Гражданской войны на «комиссарском» уровне. Но не вмешивался и тогда в планирование операций, предоставляя это профессионалам.

У него, убежден, не закружилась голова от славословий в его адрес, как о великом организаторе побед в Гражданской войне. Откуда эта моя убеждённость? Да очень просто. Из понимания Сталина как сугубого реалиста, к тому же всегда настороженно относящегося к попыткам приписать ему небывалое.

Да, конечно.

Понимая и цинично признавая политическую уместность явной лжи о его военном гении эпохи Гражданской войны, он молчаливо поощрял её распространение. Поскольку решала эта кампания его возвеличивания чисто политический вопрос. Вопрос борьбы с точно таким же непомерным возвеличиванием военного гения его непримиримого врага — Троцкого. Но при всём при этом, повторю, Сталин не утратил трезвый взгляд на свои действительные «военные таланты». Видно это из того, что при всяком удобном случае он позиционировал себя в разговорах с военными руководителями человеком сугубо штатским.

Однако и этот опыт Гражданской войны он публично предал анафеме, противопоставив ему уроки современной войны. Я имею в виду, в частности, его речь перед командным составом по итогам Финской войны.

Из протокола Совещания при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии.

Заседание седьмое

17 апреля 1940 г. вечернее.

…Вот с этой психологией, что наша армия непобедима, с хвастовством, которые страшно развиты у нас — это самые невежественные люди, т. е. большие хвастуны — надо покончить. С этим хвастовством надо раз и навсегда покончить. Надо вдолбить нашим людям правила о том, что непобедимой армии не бывает. Надо вдолбить слова Ленина о том, что разбитые армии или потерпевшие поражения армии, очень хорошо дерутся потом. Надо вдолбить нашим людям, начиная с командного состава и кончая рядовым, что война — это игра с некоторыми неизвестными, что там в войне могут быть и поражения. И поэтому надо учиться не только как наступать, но и отступать. Надо запомнить самое важное — философию Ленина. Она не превзойдена и хорошо было бы, чтобы наши большевики усвоили эту философию, которая в корне противоречит обывательской философии, будто бы наша армия непобедима, имеет все и может все победить. С этой психологией — шапками закидаем — надо покончить, если хотите, чтобы наша армия стала действительно современной армией…

…Настоящей, серьезной войны наша армия еще не вела. Гражданская война — это не настоящая война, потому что это была война без артиллерии, без авиации, без танков, без минометов. Без всего этого, какая же это серьезная война? Это была особая война, не современная. Мы были плохо вооружены, плохо одеты, плохо питавшиеся, но все-таки разбили врага, у которого было намного больше вооружений, который был намного лучше вооружен, потому что тут в основном играл роль дух.

Так вот, что помешало нашему командному составу сходу вести войну в Финляндии по-новому, не по типу гражданской войны, а по-новому? Помешали, по-моему, культ традиции и опыта гражданской войны. Как у нас расценивают комсостав: а ты участвовал в гражданской войне? Нет, не участвовал. Пошел вон. А тот участвовал? Участвовал. Давай его сюда, у него большой опыт и прочее.

Я должен сказать, конечно, опыт гражданской войны очень ценен, традиции гражданской войны тоже ценны, но они совершенно недостаточны. Вот именно культ традиции и опыта гражданской войны, с которым надо покончить, он и помешал нашему командному составу сразу перестроиться на новый лад, на рельсы современной войны…

Так что ясно, что и свой собственный опыт Гражданской войны Сталин оценивал примерно так же. Потому что мысли эти достаточно глубоки, чтобы явиться плодом только лишь сиюминутного анализа одной, к тому же достаточно ограниченной по времени, войны. Явился такой анализ, скорее, итогом более продолжительных размышлений.

И всё-таки остаётся вопрос. Почему он, при всей его неуемной энергии, так подчеркнуто дистанцировался до войны от вопросов практического вождения войск?

Попытаюсь, в силу собственного разумения, сформулировать причину этого.

Думаю, что эта же причина может объяснить и то, почему до войны он не планировал возглавить армию.

Сталин был реалистом. Всегда и во всем. Он мог ошибаться и ошибался иногда очень сильно. Но при этом его ошибки почти никогда не были вызваны какими-то идеалистическими представлениями о действительности. Обычно он твёрдо стоял на ногах, не отрываясь от грешной земли и не воспаряя в некие романтические выси.

Это был прагматик самого строгого разбора.

Поэтому и в этом планируемом решении проявились, по-моему, именно качества, присущие реалисту.

Трезвость. Понимание пределов своих возможностей.

Вдумаемся.

Происходившее тогда в государстве титаническое строительство, та же самая индустриализация, это ведь не было, конечно, стихийным процессом. Это был процесс, строго контролируемый и направляемый. И верховное главнокомандование этим процессом осуществлял именно Сталин. За годы довоенных пятилеток в стране было построено свыше девяти тысяч одних только крупных предприятий. Не шутка. Создавались заново целые промышленные отрасли. Создавалась. по сути, новая экономика.

Добавим сюда, что, помимо этого, Сталин возглавлял ещё одновременно множество других дел, важных и ответственных. Руководил государством, в конце-концов. И не простым государством, а государством нового типа, где многое надо было делать, не имея аналогов в человеческой истории. Потому что в других странах не было соответствующего опыта. Естественно, были на этом пути и ошибки и неудачи. И каждую такую ошибку и неудачу надо было исправлять. И всегда во главе всего этого сложного и трудно решаемого дела стоял всё тот же Сталин.

Я это вспоминаю не для того, чтобы подчеркнуть ещё раз масштаб или ответственность его работы. Я, в связи с этим, задаю простой и естественный вопрос. А где взять время на освоение им ещё одной профессии? Ведь профессия военачальника требует не просто знаний. Она требует каждодневной и упорной практики.

Да, когда понадобилось, заниматься этим ему всё-таки пришлось. Но пришлось, только тогда, когда не осталось иного выхода.

Так впервые, судя по всему, пришлось ему более плотно, чем раньше заняться военными вопросами во время финской войны. И, хотя явно излишне превознесли тогда его усилия записные лизоблюды, всё равно, похоже, что какие-то основания для их льстивых речей всё-таки были.

Из протокола Совещания при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии.

Заседание пятое

16 апреля 1940 г., вечернее.

ШТЕРН …Нечего греха таить, товарищи, начинали мы с вами в этой войне не блестяще. И то, что мы добились относительно быстрой, в труднейших условиях, исторической победы над финнами, этим мы обязаны, прежде всего тому, что тов. Сталин сам непосредственно взялся за дело руководства войной, поставил все в стране на службу победе. И «штатский человек», как часто называет себя тов. Сталин, стал нас учить и порядку, прежде всего, и ведению операций, и использованию пехоты, артиллерии, авиации, и работе тыла, и организации войск.

СТАЛИН. Прямо чудесный, счастливый человек! Как это мог бы сделать один я? И авиация, и артиллерия…

ШТЕРН. Тов. Сталин, только Вы, при Вашем авторитете в стране, могли так необыкновенно быстро поставить все на службу победе и поставили, и нас подтянули всех и послали лучшие силы, чтобы скорее одержать эту победу. Это же факт, что мы использовали артиллерию, как Вы нам говорили, за авиацию Вы нас били очень крепко, и авиация резко подняла свою работу, начав действовать как Вы указали, и все прочее, ведь все здесь это знают, было именно так, как я сейчас сказал…

Сталинская ирония здесь не отменяет, в общем-то того явного обстоятельства, что какие-то усилия были им тогда всё-таки в этой области предприняты.

Но если обстановка к этому не вынуждала, то мысль о том, что лучше поручить военную отрасль тем, кто занимается этой профессией каждодневно, была вполне логичной. Общее руководство и надзор за высшим генералитетом при этом и без того занимали большую часть его времени. Но это уже было неизбежно и входило, в общем-то, в круг обязанностей главы государства. Дать армии всё, что ей потребно для эффективной обороны, дать в больших количествах и предельно возможно лучшего качества — разве одного этого недостаточно?

Поэтому, на мой взгляд, решение поставить во главе армии кого-то из наиболее авторитетных на тот момент военных, казалось тогда наиболее логичным решением.

Военными операциями должны заниматься профессионалы, посвятившие этому всю свою жизнь.

За Сталиным, в этом случае, все равно оставалось бы руководство множеством аспектов, связанных с войной. И, кроме того, руководство страной в условиях военного времени.

Не так мало, как понимаете. Более чем достаточно.

Перевод экономики всей страны на военные рельсы — одно это должно уже было занять всё время и всё внимание главы государства. Поскольку процесс этот необыкновенно сложный и болезненный. Тем более непросто осуществить такой перевод в стране, большие и самые промышленно развитые области которой оказались либо оккупированы, либо в зоне боевых действий.

Плюс эвакуация полутора тысяч промышленных предприятий, которая вылилась в необходимость создания новой промышленной базы на Урале и в Сибири. И создание такой базы, заметим, пришлось уложить не в годы уже, а в месяцы.

Ведь и этот процесс надо было направлять и контролировать.

И что, к этому всему надо было взваливать на себя в дополнение ещё и руководство военными действиями?

Кстати. Вспомним о том, что, несмотря на все разрушения и невзгоды, советская экономика всего за четыре года войны, вместо того, чтобы впасть в упадок, многократно усилилась, достигнув немыслимых прежде высот. И самое прямое отношение к этой фантастической метаморфозе имеет руководство военной экономикой Сталиным.

Г.А.Куманев в своей книге «Говорят сталинские наркомы» собрал под одной обложкой мнения и высказывания многих из руководителей советской промышленности военного времени. При всей спорности некоторых высказываний и мнений, воспроизведённых известным историком, общий вывод звучит весьма красноречиво.

…Что касается более конкретной оценки Сталина как главного организатора военной экономики СССР, то во время одной из встреч (13 июня 1984 г.) с Молотовым Вячеслав Михайлович так ответил на этот мой вопрос:

«Всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин. Отмечу хотя бы его огромную роль в руководстве народным хозяйством как Председателя ГКО и правительства. Все основные вопросы военной перестройки и функционирования нашей экономики, даже в деталях, он держал в памяти и умело осуществлял все рычаги управления по заданному курсу».

Можно, конечно, усомниться в убедительности этих слов, предъявив их автору претензии в пристрастии и необъективности. Но ведь подобную высокую оценку военно-хозяйственных знаний и действий вождя дали мне и такие видные и авторитетные руководители советской экономики — наркомы военных лет, как А.И.Микоян, М.Г.Первухин, А.И.Шахурин, Д.Ф.Устинов, А.В.Хрулев, Д.Г.Жимерин, З.А.Шашков, П.Н.Горемыкин, П.Ф.Ломако, Н.К.Байбаков, Г.М.Орлов, С.З.Гинзбург, А.А.Ишков, П.П.Лобанов, И.А.Бенедиктов, И.В.Ковалев и другие. Причем встречи и беседы с ними происходили спустя 15–20 лет и более после кончины Сталина. И хотя некоторые из них в свое время испытали на себе сталинскую несправедливость, его оценка у всех оказалась единодушной. И, думается, прежде всего потому, что она основывалась на результатах того, что смогла дать фронту под руководством Председателя ГКО и правительства советская военная экономика, с каким уровнем она встретила войну и с какими конечными итогами пришла к Великой Победе в мае сорок пятого…

Воспроизведены здесь эти строки вовсе не для очередных панегириков в адрес Сталина. Просто ещё раз хочу обратить ваше внимание на то, что работа Сталина по руководству одной только экономикой страны военного времени не была нисколько формальной или парадно-представительской. Это была действительно РАБОТА.

И как всякая работа, требовала, конечно, и времени, и сил. Сколько этого самого времени и этих самых небеспредельных человеческих сил? Как вы думаете? Особенно если помнить о том, какие фантастические результаты были в итоге достигнуты?

Сталину в начале войны был 61 год.

Здесь есть шестидесятилетние? Прикиньте-ка на себя всю гору дел, лежащих на его плечах. И представьте, что вам надо сверх этой горы навесить сверху ещё одно глобальное дело, сложнейшее, малоизученное и подлежащее самому скрупулёзному изучению. Без отрыва от производства, так сказать.

Думаю, из всего сказанного напрашивается вывод.

Перед войной Сталин непосредственно армию возглавлять не планировал. Не собирался.

Именно поэтому 23 июня сработала заготовка мирного времени. Я имею в виду создание Ставки во главе с Наркомом Обороны.

Сталин, кстати, был назначен тогда членом этой Ставки. Вполне достаточная форма взаимодействия власти с военными вопросами. В условиях обычной войны.

Но вот началась война иная.

И мгновенно высветилась вопиющая необходимость что-то менять в руководстве армии.

* * *

Теперь о генерале Павлове

Что это было? Измена? Халатность? Недомыслие?

Попробуем разобраться.

Объяснение распоряжений генерала Павлова его изменой существовало с лета 1941 года. Эти же обвинения продолжаются иногда и сегодня. Действительно, подобные действия, да еще, если вспомнить о катастрофических масштабах их последствий, кажутся на первый взгляд весьма подозрительными.

Что об этом можно сказать.

Начнём с самого начала. В момент ареста Павлов уже был обвинён как изменник. Именно такую формулировку использовал Мехлис.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА АРЕСТОВАННОГО ПАВЛОВА Д. Г.

7 июля 1941 г.

Вопрос: Вам объявили причину вашего ареста?

Ответ: Я был арестован днем 4 июля с. г. в Довске, где мне было объявлено, что арестован я по распоряжению ЦК. Позже со мной разговаривал зам. пред. Совнаркома Мехлис и объявил, что я арестован как предатель…

Но был ли Сталин убеждён в измене Павлова? Ведь Мехлис, что бы о нём не говорили, был личностью совершенно неординарной. Его фанатичность и беспощадность соседствовали с безусловной принципиальностью. Каковы бы ни были эти его принципы, надо признать, что следовал он им безусловно, никогда и ни в чём не отступая. Даже если бы Сталин и колебался в тот момент в оценке действий генерала Павлова, Мехлис своё мнение высказал бы всё равно, одобрено это Сталиным или нет.

Другое дело, что было тогда всё же нечто такое, что прямо должно было подтолкнуть Сталина к мысли о генеральском предательстве. Предлагаю снова вернуться к воспоминаниям Главного маршала авиации Голованова. Я приводил уже этот разговор в «Запрещённых очевидцах». Напомню его ещё раз.

…Павлов поздоровался со мной, спросил, почему так долго не приезжал в Минск, поинтересовался, что мне нужно, и сказал, что давно уже дал распоряжение, чтобы нас всем обеспечивали, так как об этом его просил Сталин. Только я начал отвечать на его вопросы, как он, перебив меня, внес предложение подчинить полк непосредственно ему. Я доложил, что таких вопросов не решаю.

— А мы сейчас позвоним товарищу Сталину. — Он снял трубку и заказал Москву.

Через несколько минут он уже разговаривал со Сталиным. Не успел он сказать, что звонит по поводу подчинения Голованова, который сейчас находится у него, как по его ответам я понял, что Сталин задает встречные вопросы.

— Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией. Хорошо, товарищ Сталин… А как насчет Голованова? Ясно.

Он положил трубку.

— Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе.

Я выжидательно молчал.

— Не хочет хозяин подчинить вас мне. Своих, говорит, дел у вас много. А зря.

На этом мы и расстались. Кто из нас мог тогда подумать, что не пройдет и двух недель, как Гитлер обрушит свои главные силы как раз на тот участок, где во главе руководства войсками стоит Павлов?..

Чем были вызваны эти слова генерала Павлова? Ведь это же даже не халатность. Это позиция. Причём позиция, очень сильно отличавшаяся в тот момент даже и от позиции самого Сталина.

Что я имею в виду? Я не говорю уже о таких «мелочах», как упомянутые ранее приказы и директивы Наркомата Обороны. Или о мерах, принимавшихся в других военных округах. Или на флоте. Или в НКВД и НКГБ. Но даже позиция самого Сталина, выраженная в его указании о придвижении к западным границам огромного количества войск, эта позиция была в данном случае проигнорирована.

А ведь нельзя забывать о том, что в это самое время Сталин получал множество сообщений от самых разнообразных источников о готовящемся германском нападении. Но обратим внимание на то, что одновременно он получает такие вот успокоительные донесения. И от кого? От командующего одного из самых важных военных округов. И не откуда-то, а прямо с самой границы.

На самом деле странно получается. Ведь прямые указания, получаемые генералом Павловым, их же надо было просто исполнять. А Павлов вместо этого настойчиво убеждает Сталина в отсутствии военной угрозы. При этом нельзя забывать, что слова эти должны были рассматриваться не просто как личное мнение генерала Павлова. «Я», в понимании командира любого уровня, это не только он сам, но и вся подчинённая ему войсковая структура. В данном случае весомость словам Павлова придавало то, что понимались они и оценивались как совокупное мнение Военного совета округа, штаба округа, аппарата разведки округа, в конце-концов. Это же были ответственные слова, на основании которых положено принимать ответственные решения. На государственном уровне.

Так чем они были вызваны?

Естественно, сразу после германского вторжения, первая же оценка в Москве недавних павловских докладов и должна была принять окраску настороженную.

Кроме того, добавьте сюда то обстоятельство, что с самого начала войны деятельность командования Западного фронта была, мягко говоря, неудачной. Оцените вот это, например.

Из протокола судебного заседания 22 июля 1941 года.

Показания подсудимого Павлова.

…Член суда тов. Орлов: А чем объяснить, что 26 июня Минск был брошен на произвол судьбы?

Подсудимый: Правительство выехало из Минска еще 24 июня.

Член суда тов. Орлов: При чем здесь правительство? Вы же командующий фронтом.

Подсудимый: Да, я был командующим фронтом. Положение, в котором оказался Минск, говорит о том, что Минск полностью обороной обеспечен не был.

Член суда тов. Орлов: Чем объяснить, что части не были обеспечены боеприпасами?

Подсудимый: Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии 100 километров. В этом я виновен, так как мною не был поставлен вопрос о передаче складов в наше распоряжение. По обороне Минска мною были приняты все меры, вплоть до доклада правительству…

Какие это «все» меры? Доклад правительству? А как доклад правительству может улучшить обстановку на фронте? Да ещё если в докладе этом не ставятся самые простые вопросы, которые можно решить одним-двумя словами? О подчинении тех же складов, например?

Генерал-майор Рокоссовский 22 июня приказал взломать склады, подчинённые не ему. Чтобы сэкономить время, потребное на развёртывание.

Генерал армии Павлов с 22 до 28 июня не нашёл времени, чтобы «поставить вопрос» о передаче в своё подчинение точно таких же складов. И его войскам просто нечем было встречать немецкие танки. Бутылками с горючей смесью встречали, сколько же народу из-за этого положили. Из-за чиновного лепета «мною не был поставлен вопрос».

Так что не удивительно, что, когда, вдобавок к докладам о спокойствии на границе, в первые же дни войны рухнул фронт и командование на самом верху потеряло управление своими войсками, вывод был сделан сразу.

Измена.

Снова воспоминания Главного маршала авиации Голованова.

…3 июля, на двенадцатый день войны, я неожиданно получил распоряжение немедленно прибыть в Москву…

…Через некоторое время я оказался в Кремле, в уже знакомом кабинете. Народу было много, но я мало кого знал. Вид у всех был подавленный. Многие из присутствующих были небриты, их лица, воспаленные глаза говорили о том, что они уже давно не высыпаются. Оглядевшись, кроме уже знакомых мне лиц, узнал, по портретам, Н.А.Вознесенского. С удивлением увидел, что В.М.Молотов одет в полувоенную форму защитного цвета, которая ему совсем не шла.

Среди присутствующих резко выделялся Сталин: тот же спокойный вид, та же трубка, те же неторопливые движения, которые запомнились еще с первых моих посещений Кремля до войны, та же одежда.

— Ну, как у вас дела? — спросил Сталин, здороваясь.

Я кратко доложил обстановку и что за это время сделал полк.

— Вот что, — сказал Сталин, — мы плохо ориентированы о положении дел на фронте. Не знаем даже точно, где наши войска и их штабы, не знаем, где враг. У вас наиболее опытный летный состав. Нам нужны правдивые данные. Займитесь разведкой. Это будет ваша главная задача. Все, что узнаете, немедленно передайте нам. Что вам для этого нужно?

— Прикрытие, товарищ Сталин, — ответил я.

— Что мы можем дать? — спросил Сталин Булганина.

— Немного истребителей, — ответил Булганин. Сталин пошел по дорожке, о чем-то думая. Вернувшись и подойдя ко мне, он сказал:

— На многое не рассчитывайте. Чем можем — поможем. Рассчитывайте больше на свои силы и возможности. Видите, что делается!

Сталин опять заходил. Снова подойдя ко мне, он вдруг сказал:

— Мы дали указание арестовать и доставить в Москву Павлова. — Голос его был тверд и решителен, но в нем не слышалось ни нотки возмущения, ни тени негодования…

Передо мной, как наяву, возник служебный кабинет в Минске и бритоголовый, с массивной фигурой человек, вызывающий по телефону Сталина, чтобы взять в свое подчинение наш полк, убеждающий его не верить сведениям о сосредоточении немцев на исходных рубежах у наших границ, не поддаваться на «провокации». Разговор этот, как помнит читатель, происходил в моем присутствии, и, видимо, Сталин, обладая феноменальной памятью и уверенный в том, что я все пойму, объявил мне об этом решении Государственного Комитета Обороны.

Больше о Павлове не было произнесено ни слова. Попрощавшись, я отправился на аэродром и тотчас же улетел к себе в полк…

Всё правильно. То, что Сталин вдруг, ни с того, ни с сего, кажется, сообщает об аресте генерала армии Павлова всего лишь подполковнику авиации, может означать только одно. Это значит, что арест вызван в том числе и причиной, известной лишь им двоим. Сталину и подполковнику Голованову.

Так что предположение, что на момент ареста генерала Павлова Сталин подозревал его в измене, вполне вероятно. Это подтверждает и обвинительное заключение, утверждённое Абакумовым. Там обвинение в измене было основным.

Но уже в ходе судебного разбирательства очевидным стало, что это обвинение члены суда практически не поддержали. И приговор был вынесен на основании совсем других статей, нежели были указаны в обвинительном заключении. Что же случилось?

Ясно, что суд в отношении военачальников такого уровня никак не мог пройти мимо внимания Сталина. И, конечно, это его внимание, его отношение к происходящему явилось определяющем в работе судей. Никакой судебный орган в СССР никогда не решился бы самостоятельно и столь радикально изменить формулировку обвинения в таком не рядовом деле. Безусловно, до судей было доведено мнение Сталина. И именно это мнение легло в основу приговора. В котором об измене и предательстве не было сказано ни слова.

Таким образом, спустя всего две недели Сталин убеждается. Не было ни измены, ни предательства со стороны командования Западным фронтом. Были другие объяснения происшедшего, не менее тяжкие и жестокие для обвиняемых. Но именно это обвинение Сталин исключил.

* * *

Существуют сегодня, впрочем, и иные толкования сталинского решения. Выдвигается иногда такое объяснение, что, будучи убеждённым внутренне в предательстве генерала Павлова и его окружения, Сталин посчитал целесообразным в тот момент обвинение в измене снять. Объясняют причину этого обычно по-разному. Например, чтобы не обвинили его самого в ротозействе, ведь сам этих «предателей» назначил.

Или объясняют это по другому. Вроде Сталин убрал обвинение в предательстве, чтобы не вызывать панику в войсках, где при любой неудаче солдаты обязательно должны были бежать в уверенности, что опять их «генералы предали».

Объяснений много, но все они опровергаются всего одним соображением. Заключается оно вот в чём. Нет ни одного другого примера, где Сталин отказался бы от обвинения в измене, если считал, что измена имела место. Здесь Сталин никогда не «поступался принципами». Обратных примеров сколько угодно, а вот этого не было никогда. Так почему в данном случае он должен был поступить вопреки собственному обыкновению?

Кроме того, люди, выдвигающие подобные соображения, не принимают во внимание одну важную особенность такого рода процессов. Заключается она в том, что любой процесс можно было сделать негласным. И не просто негласным. Он мог быть засекречен так, что об осуждении обвиняемых даже их бывшие сослуживцы узнавали спустя многие годы. Не говоря уже о более широкой публике. Ярким примером этому служит то, что практически в это же время проходило следствие по делам высших офицеров ВВС и ПВО. Смушкевич, Рычагов, Штерн, за ними Птухин и Ионов — это только самые видные из них. Никого из них Сталин не постеснялся обвинить в измене и заговоре. И именно в это же самое время. Но сделано это было на закрытом процессе. И результаты его никто и никогда при Сталине не обнародовал. Это только сегодня создано такое впечатление, что уничтожили этих людей прилюдно, да так, что вся страна содрогнулась. На самом деле, об их осуждении широкая публика узнала только десятилетия спустя. А тогда их имена для окружающих просто исчезли с горизонта. Без объяснения причин.

Точно так же мог Сталин при желании сделать невидимым для окружающих и процесс по делу генерала Павлова.

Но это при желании. А здесь, как видим, желания такого у него не было. Тот же 1937 год показал, что Сталин вовсе не опасался никаких обвинений в том, что он назначал куда-то тех, кто потом оказывался «шпионом и предателем». Не просто гласно, но иногда подчёркнуто громогласно приговаривались тогда к жестоким приговорам люди, назначенные на свои посты именно Сталиным. Его это, как видим, совершенно не смущало. Враг коварен, хитёр, способен втереться в доверие к кому угодно, больше бдительности, товарищи.

Что же касается опасений, что войска будут паниковать в бою из-за постоянного ожидания генеральского предательства, то надо себе представлять тогдашнюю обстановку в войсках. До каких там генералов было дело рядовым солдатам? Тогда несколько выстрелов в тылу заставляли иногда бежать целые батальоны. Один крик «окружают» сминал тогда в повальное бегство сразу сотни и даже тысячи людей, какие уж здесь «генералы»…

Чтобы окончательно закрыть вопрос с неверием Сталина в заговор и измену генерала Павлова, хочу привести ещё одно обстоятельство.

Почти в самом начале войны был арестован, среди прочих высших офицеров, генерал армии Мерецков. Судя по протоколам допросов, к делу генерала Павлова его старались привязать довольно старательно. И в судебном заседании задавались Павлову вопросы о Мерецкове. Явно старались их поставить рядом, двух высших офицеров Красной Армии. Два генерала армии, это уже, как ни крути, целый заговор.

Однако, в результате, тема Мерецкова на суде так ни к чему обвинительному и не привела.

Потом, как известно, судьбы их резко разошлись. Генерал Павлов был осуждён и расстрелян. Генерал Мерецков был вскоре выпущен на свободу и возвращён в строй. Он, как известно, командовал затем рядом фронтов, стал Маршалом Советского Союза. Так вот. На мой взгляд, обсуждая вопрос о том, верил ли сам Сталин в измену и заговор, в котором участвовал генерал Павлов, надо всё время помнить и о судьбе маршала Мерецкова. Потому что, как относился в этом смысле Сталин к Мерецкову, так относиться должен был он в этом смысле и к генералу армии Павлову.

И здесь мы видим. Очевидно, что ни о каких подозрениях в отношении Мерецкова о его участии в заговоре у Сталина не осталось. Мерецков, повторю, мог в 1941 году незаметно для других «исчезнуть» на долгие годы. Но не исчез, а был назначен на ответственную работу. Командовал армией, затем фронтом. Мог ли Сталин назначить так высоко человека, которого он подозревал в измене? Нет, конечно. Даже при том, что существовал тогда явный голод на высшие командные кадры. Надо ведь понимать, что кадры нужны были не только толковые, но и абсолютно верные. Иначе какой смысл в их «толковости»? Кроме того. Один из редчайших орденов СССР, орден «Победы» Мерецков получил единственным из участников войны с Японией 1945 года. Назначение же в 1945 году командующим фронтом на Дальнем Востоке именно маршала Мерецкова было вызвано какими угодно соображениями, но это, конечно же, был уже вовсе не кадровый голод.

Думаю, всё это подтверждает полное доверие Сталина к лояльности Мерецкова. Но, если бы Сталин верил в измену и заговор генералов, тогда никогда такого благожелательного отношения к Мерецкову он бы не проявлял. Значит, ни в какие измену и заговор Сталин в данном случае не верил. И генерала Павлова в этом подозревать он, естественно, тоже не мог.

Из этого следует, что, дав указание о переквалификации дела генерала Павлова, Сталин руководствовался тем, что убедился в отсутствии его предательства. Без каких-либо сопутствующих соображений.

Но если уж, простите, сам Сталин, имея массу разносторонней информации по этому делу (всю её совокупность мы, естественно, даже и приблизительно не знаем), от обвинений генерала Павлова в измене отказался… Говорить об этой измене сегодня было бы и вовсе неправильно.

Кроме того, нигде, ни в трофейных документах, ни в последующих воспоминаниях немецких генералов, нет ни одного упоминания или даже намёка на то, что генерал Павлов лично или через кого-то имел какие-то связи с германской разведкой. Нет ни одного намёка или упоминания о существовании в Западном Особом военном округе какого-либо заговора, патронируемого ею.

Разговоры же о том, что навредить он мог чисто из собственной ненависти к СССР или Сталину, не совсем серьёзны. Потому, хотя бы, что на таких высотах романтики не обитают. Ударить по собственной армии, по собственному государству, поставить себя в положение изгоя с одной стороны и не иметь при этом каких-либо гарантий собственного благополучия с другой, это значило обречь себя на уничтожение. Отдав взамен всю свою жизнь, своё высокое положение, ордена, славу, признание. Наконец, благополучие и само существование своих родных и близких. За что?

Разговоры эти, кстати, нашли отражение и на суде.

Из протокола судебного заседания 22 июля 1941 года.

Показания генерала Павлова.

…Председательствующий: Свои показания от 21 июля 1941 г. вы заканчиваете так: «Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командиры Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести — организацию поражения Красной Армии в войне с Германией… Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам»

Подсудимый: Никакого озлобления у меня никогда не было. У меня не было оснований быть озлобленным. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой в армии я связан не был. На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.

Председательствующий: Свои показания от 11 июля 1941 г. вы подтверждаете?

Подсудимый: Нет, это также вынужденные показания…

Действительно, какая озлобленность могла быть у человека, осыпанного сверх всякой меры регалиями и звёздами? Заметим. Слова эти читал, конечно же, Сталин. И словам этим вполне поверил. По той простой причине, что не было у генерала Павлова никаких вменяемых причин для того, чтобы предавать свою страну и свой народ.

* * *

Тогда что же произошло на самом деле?

Для начала необходимо не забывать одну простую вещь. Говорить о возможности измены можно было бы только при одном условии. Если бы все свои неудачные действия генерал Павлов совершал, будучи уверенным в неминуемом и скором нападении Германии на СССР. Одновременно понятно, что в том случае, если генерал Павлов в скорое германское нападение не верил, то объяснить его действия можно чем угодно, но только не изменой.

Разговор Павлова по телефону со Сталиным состоялся, судя по словам Голованова, менее чем за две недели до начала войны. Меняет ли это что-то в оценке слов генерала Павлова? На мой взгляд, конечно же, меняет.

Дело вот в чём.

Много имеется воспоминаний о том, что накануне войны с сопредельной стороны пограничники слышали шум моторов. Кто-то из наблюдателей видел признаки оживления на сопредельной территории. Отсюда и недоумение, как мог не увидеть и не услышать всего этого прибывший на границу генерал Павлов? Отсюда и подозрения, значит, говорил он Сталину заведомую неправду.

Между тем, генерал Павлов действительно мог ничего не увидеть и не услышать. Это уже под воздействием последующей литературы у нас было создано стойкое впечатление, что очевидцы наблюдали и слышали с сопредельной стороны признаки сосредоточения войск на протяжении многих дней и чуть ли не недель. На самом деле было это, конечно же, не так. Дело в том, что очевидцы видели и слышали признаки надвигающейся грозы в самые последние дни и даже часы перед германским вторжением. Нельзя забывать о том, что германские дивизии сосредотачивались все эти месяцы вовсе не на самой границе, где их можно было видеть или слышать. Даже пять-десять километров от границы могут сделать войска невидимыми и неслышимыми. Про пятьдесят километров можно вообще не говорить.

Г.К. Жуков. «Воспоминания и размышления».

…К тому же, как стало известно из трофейных карт и документов, командование немецких войск произвело сосредоточение собственно на границах в самый последний момент, а его бронетанковые войска, находившиеся на значительном удалении, были переброшены в исходные районы только в ночь на 22 июня…

Так что за две недели до начала войны генерал Павлов личным наблюдением действительно мог ничего на сопредельной территории не увидеть и не услышать. Другое дело, что должен был человек понимать, что есть и другие источники информации, кроме собственных глаз и ушей. Есть разведка, наконец.

А ведь тревожных сообщений хватало и за две недели, и за два месяца. Почему же тогда Павлов оказался к ним глухим, положившись только на собственные впечатления? Почему он позволил себе такое легковесное, казалось бы, отношение к серьёзнейшей проблеме — я этого не вижу и не слышу, значит нет этого на самом деле?

И как же быть тогда с действиями генерала Павлова, поставившими накануне войны войска округа в предельно невыгодное положение? Чем был вызван приказ генерала Павлова размещать такое огромное количество войск в мышеловке Брестской крепости, а если шире, в районе Бреста вообще?

Давайте разберёмся.

В мемуарах маршала Жукова есть поучительная история о его назначении командиром 4-й кавалерийской дивизии и обстоятельствах, ему предшествовавшим.

…4-я кавалерийская имени К. Е. Ворошилова дивизия была ядром легендарной Первой конной армии. В жестоких боях в годы гражданской войны она показала чудеса храбрости и массового героизма.

До 1931 года дивизия дислоцировалась в Ленинградском военном округе и располагалась в местах, где раньше, при царской власти, стояли конногвардейские части (Гатчина, Петергоф, Детское Село). Как и в годы гражданской войны, 4-я дивизия осталась одной из лучших в нашей кавалерии. Личный состав дивизии бережно хранил ее славные боевые традиции, успешно воспитывал у молодых конников чувство высокой ответственности и воинского долга. [118]

В 1932 году дивизия была спешно переброшена в Белорусский военный округ, в город Слуцк. Как мне потом стало известно, передислокацию объясняли чрезвычайными оперативными соображениями. Однако в тот период не было никакой надобности в спешной переброске дивизии на совершенно неподготовленную базу. Это важно подчеркнуть, так как в течение полутора лет дивизия была вынуждена сама строить казармы, конюшни, штабы, жилые дома, склады и всю учебную базу. В результате блестяще подготовленная дивизия превратилась в плохую рабочую воинскую часть. Недостаток строительных материалов, дождливая погода и другие неблагоприятные условия не позволили вовремя подготовиться к зиме, что крайне тяжело отразилось на общем состоянии дивизии и ее боевой готовности. Упала дисциплина, часто стали болеть лошади…

Такие вот случаются иногда казусы, когда оперативные соображения вступают в противоречия с соображениями хозяйственными. И заметим, что то, что в перемещении не было «никакой надобности», это, естественно, понятно стало потом. Когда какая-то неясная нам сейчас военная угроза благополучно тогда миновала.

В данном же случае мы имеем дело с обстоятельствами обратными. Здесь военная угроза не миновала.

В 1939 году на запад, земли Западной Украины и Западной Белоруссии, одним броском были передвинуты на сотни километров огромные массы войск, целых два фронта. Кроме того, именно с 1939 года начинается бурный количественный рост РККА. Примером такого роста является создание в составе 4-й армии 14-го механизированного корпуса, когда дислоцированная в Бресте танковая бригада, на основе которой формировалась новая дивизия, численно увеличилась сразу в четыре раза.

А в местах нового расквартирования жить было, как правило, негде. Не забудем о том, что новая граница пролегла в бывших польских внутренних областях, где войска их в больших количествах не располагались. А всю эту махину надо было где-то разместить и обеспечить всем потребным. Для этого необходимо было строить новые казармы, склады, другие строения. Кроме того. Новая граница требовала прикрытия новыми укреплёнными районами. Надо было в спешном порядке строить сотни дотов и других укреплений.

Вот что писал генерал Сандалов о своём посещении весной 1941 года одной из дивизий 4-й армии.

…Части 49-й дивизии занимались оборудованием для жилья землянок и переданных местными властями разного рода помещений, строили столовые, конюшни, склады. И лишь немногие подразделения были заняты строительством в пограничной полосе полевых оборонительных позиций.

— Эта дивизия, — пояснил В. И. Чуйков, — своими силами должна оборудовать оборону на сорокакилометровом фронте. В центре армейской полосы на фронте до шестидесяти километров оборудуют позиции дивизии двадцать восьмого стрелкового корпуса. А вот на нашем левом фланге участок границы протяженностью около пятидесяти километров остается необорудованным. Войск четвертой армии там нет, других — тоже, так что стыке Киевским военным округом не защищен…

В мае-июне обстановка стала ещё сложнее.

…А войск в полосе армии все прибавлялось. Вслед за механизированным корпусом, который в апреле — мае принял основную массу переменного состава и получил часть артиллерийскою вооружения, был сформирован Кобринский бригадный район ПВО. Развернулось строительство десяти новых аэродромов, осуществлявшееся силами нескольких строительных и рабочих батальонов общей численностью до 30 тысяч человек…

…С мая все стрелковые полки дивизий первого эшелона стали выделять по одному дежурному батальону. Этот батальон в течение одной-двух недель неотлучно находился на отведенном полку рубеже в полном боевом составе, с оружием, с боеприпасами и занимался дальнейшим усовершенствованием оборонительных позиций.

На южном крыле 4-й армии, в стыке с Киевским особым военным округом, появилась новая дивизия — 75-я стрелковая. Она выдвинулась к границе из Мозыря, поставила в лесах тщательно замаскированные палаточные городки и находилась в постоянной боевой готовности.

Интенсивнее пошло строительство Брестского укрепрайона. Кроме специальных строительных и саперных частей, сюда было привлечено по вольному найму 10000 граждан с 4000 подводами. К 1 июня здесь было закончено сооружение нескольких десятков дотов, и для них из Мозырского укрепрайона стало поступать вооружение…

Иными словами, непрерывно шло масштабное строительство. Даже с привлечением стрелковых частей, которые, непрерывно меняясь, оборудовали собственными силами оборонительные позиции на рубежах, которые должны были занимать войска в случае боевого развёртывания.

И всё равно не успевали.

На судебном заседании 22 июля 1941 года генерал Климовских сообщил:

…Работы по строительству укрепленных районов в 1939–1940 гг. были выполнены по плану, но недостаточно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и те не полностью оборудованы…

А ведь надо было строить ещё и казармы. Как видим, в той же 4-й армии одна стрелковая дивизия размещалась в землянках, другая в палаточных городках.

Между тем, в Бресте, как городе, так и крепости от польской армии осталась развитая жилая инфраструктура. Здесь можно было размещать войска в относительно неплохих условиях. И расположение здесь госпиталя, занявшего целый остров крепости, тоже вполне понятно, если иметь в виду не военную целесообразность, а удобство размещения. Ну действительно, не в землянках же размещать больных и медперсонал в мирное время?

Потому и переполнена была войсками Брестская крепость с её четырехъярусными казармами.

Потому и оставил формировать в военных городках Бреста и его окрестностей генерал Павлов новую танковую дивизию, чтобы его любимые танкисты не ютились по землянкам.

Суммируя сказанное, можно отметить, что поступил здесь генерал армии Павлов как хозяйственный деятель. Администратор. Хозяйственные соображения, соображения большего удобства для размещаемых войск, заслонили для него соображения военно-оперативные.

Но это ещё полбеды. При должном отношении к службе это было бы ещё поправимо. Мы уже видели, как, начиная с 18 июня, выдвигались из мест постоянной дислокации войска Киевского военного округа. Если бы Павлов выполнил указание Генштаба и тоже начал выводить войска в это время, всё могло сложиться далеко не так трагично, как сложилось это на самом деле. Мог он спасти тогда от истребления не только войска, но даже, может быть, и расположенный в крепости окружной госпиталь.

Однако настоящая беда заключалась в том, что с 18 июня, после получения телеграммы начальника Генштаба, и до трёх часов утра 22 июня генерал Павлов не сделал ничего для спасения войск, размещённых в этой мышеловке.

* * *

Итак, что же получается? Чем объяснить действия и бездействия генерала Павлова, приведшего свои войска на грань катастрофы? Из всех мыслимых причин можно предположить только три.

Это предательство.

Или глупость.

Наконец, это преступное легкомыслие и халатность.

Возможность предательства мы с вами уже рассматривали.

Глупость? Нет, конечно. Мы могли уже убедиться в том, что действия генерала Павлова имели свою достаточно непротиворечивую логику. Единственно, логика эта не учитывала серьёзнейшего обстоятельства, а именно, угрозу германского нападения.

Кроме того.

Ну, хорошо, Допустим, командующий округом совершает очевидную глупость. Но, простите, он же не князь удельный, вольный вершить у себя всё, что ему угодно. Над ним есть его начальники. И начальники, судя по их действиям, как прошлым, так и будущим, вовсе не глупые. И они не просто вправе его контролировать или поправлять при случае. Они и только они имеют право разрешить или запретить ему наиболее ответственные действия. Касается это, в частности, дислокации войск округа. Ни одна дивизия в военном округе не может быть размещена так, как желает того командующий округом. Эти вопросы решает только Генеральный штаб. Что и подтверждает в своих мемуарах генерал Сандалов — дислокация в Брестской крепости второй стрелковой дивизии и формирование в Бресте новой танковой дивизии было решено указанием Генштаба. Да, это противоречило его же предыдущему указанию. Да, это изменение было сделано по предложению генерала Павлова. Однако, это предложение он, надо полагать, каким-то образом обосновал. И начальник Генерального штаба, согласившись с ним, обоснование это счёл убедительным.

Так о какой глупости можно говорить?

И, в конце-концов, сколько можно говорить об одних только действиях генерала Павлова? На примере дислокации войск, размещённых в Брестском узле очевидно, что речь идёт о солидарных действиях генерала Павлова и высших должностных лиц РККА. Маршала Советского Союза Тимошенко. Генерала армии Жукова.

Поддержав Павлова, Жуков согласился с тем, что такое размещение войск может решить вопрос более удобного проживания личного состава. Не приняв при этом во внимание, вслед за генералом Павловым, что такое размещение чрезвычайно опасно в случае внезапного нападения немцев. Заметим, что произошло это не за несколько дней до катастрофы, а за несколько месяцев. Срок, вполне достаточный для того, чтобы, даже в случае осознания ошибки, положение это исправить. Но ошибка эта на протяжении нескольких месяцев так и не была исправлена. А значит, ошибкой такое размещение войск генерал Жуков не считал.

Так что никакая это была не глупость.

И «передислокация» скандального генерала Чуйкова с поста командующего 4-й армией, да не куда-нибудь в другой округ, а в Китай, главным военным советником к Чан-Кайши, это ведь не по зубам было даже самому генералу Павлову. Здесь приложил руку кто-то более влиятельный, чем командующий войсками округа. Так что единомышленников у Павлова хватало. И именно на самом верху.

Теперь самое время вернуться к тому обстоятельству, что даже после телеграммы начальника Генштаба от 18 июня 1941 года генерал Павлов не сделал ничего для повышения боеготовности войск. А почему, собственно? Почему генерал Павлов позволил себе отнестись к документу Генштаба таким возмутительным образом?

Ещё один вопрос. Почему об этой телеграмме не упомянул в своих мемуарах маршал Жуков? Почему он вообще не упомянул о деятельности Генштаба в последнюю неделю перед войной? Как видим, происходило в эти дня множество поистине удивительных и важных событий. Почему он ни слова не сказал о том, какие донесения слал ему в генштаб генерал Павлов по поводу возможного нападения немцев?

Ну как, почему. Любое упоминание обо всём этом неизбежно должно было обрушить тщательно выстраиваемую Жуковым легенду. О том, что повышению боеготовности армии упорно и всячески мешал Сталин.

И даже пресловутая телеграмма. Упомяни о ней, и сразу у читателей неизбежно возникнет сомнение. Такая телеграмма невозможна без санкции Сталина. Тогда как же столь долго лелеемая история о неверии Сталина в саму возможность немецкого нападения? А кто-то из более дотошных может подумать и шире. О том, что телеграмма эта пошла не просто с санкции Сталина, но по его инициативе… Учитывая то странное обстоятельство, что исполнение этого сверхважного указания начальник Генерального штаба почему-то проверять не стал.

В одном случае директива в ночь перед войной ему показалась не самой срочной, так что отправлена она была в войска с ощутимой задержкой. В другом случае тоже, видно, не числил генерал Жуков такую телеграмму среди самых важных и неотложных дел. Но там-то речь шла о часах-минутах. А здесь было целых три дня.

Потому-то и не сказал ничего о последних днях перед войной прославленный маршал в своих мемуарах. Не хотел отвечать на вопрос — почему это он не проверил исполнение. Только его амбиции, это для нас в данном случае как раз самое малоинтересное. Самое же интересное заключено в ответе на следующее. А почему, действительно, в этом вопросе генерал Жуков позволил себе отпустить вожжи? Почему не проконтролировал? Да что там, отпустить? Он их в этом случае даже и не натягивал…

И генерал Павлов, ну не самоубийца же он? Ведь невыполнение приказа, это же преступление. Придётся же за это отвечать.

Или не придётся?

Поневоле приходишь к выводу, что благодушие генерала Павлова должно было иметь вполне житейски реальную основу. Как, впрочем, и благодушие начальника ВВС округа генерала Копца.

Остаётся, по-моему, неизбежный вывод. Генерал армии Павлов не выполнил указание генерала армии Жукова как раз потому, что ЗНАЛ. Никто с него выполнение этой телеграммы не спросит. А раз так, значит был он осведомлен частным образом о том, что Жуков выполнение её проверять не будет. Вернее так. Не будет проверять с соответствующим рвением. Формально спросит, поскольку положено. И точно так же формально можно будет отписаться о выполнении. Задним числом.

Получается. что обе стороны, и Жуков, и Павлов, делали всё это для проформы. Чтобы от них кто-то отвязался. Не отвлекал их своими глупостями от действительно важных дел. В которых они, как профессионалы, разбираются лучше, чем некоторые дилетанты.

Из протокола судебного заседания 22 июля 1941 года.

Подсудимый Павлов: … Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, я назвать не могу…

И ещё, в другом месте.

…На вопросы члена суда диввоенюриста тов. Кандыбина подсудимый Павлов ответил: «Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и согласно донесениям нашей разведки предполагал о возможном наступлении немецких войск. Несмотря на заверение из Москвы, что все в порядке, я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа. Войскам были розданы патроны. Поэтому сказать, что мы не готовились, нельзя…»

Кого имел в виду Павлов? Чьё имя он отказался назвать?

«Мне было приказано…»

Кто может приказать военному такого уровня? Очевидно, что это могли быть лишь два человека. Сталин или Тимошенко. О ком он говорил?

Вспомним о принятом ранее решении о придвижении в западные военные округа нескольких советских армий. Вот Жуков в мемуарах всячески пытается уверить читателей в том, что это Сталин не верил в германское нападение. Что это Сталин всячески противился самым крохотным мерам по укреплению обороны, предлагаемым военными. Вплоть до запрета стрелять по самолётам. Или приказа сталинского сатрапа Берии «отодвинуть пограничников от границы».

Но вот это массовое выдвижение Красной Армии на запад накануне германского нападения, что может менее соответствовать уверениям Жукова? Ведь более весомого повода испугаться возможных провокаций у Сталина и быть не могло. Тем не менее, на шаг этот он пошёл. Это как понимать? От мелочи всякой Сталин шарахался, а фантастически масштабные меры принимал?

Кроме того. У недоумения этого есть ещё и другая сторона.

Ясно ведь, что решение о выдвижении войск на запад принял именно Сталин и никто другой. Можно при этом гадать, кто и что ему при этом советовал или не советовал. Здесь о многом можно гадать. Вплоть до того, правду говорит Жуков или неправду. Но одно можно сказать с полным основанием. Данное решение было принято при полной уверенности Сталина в его необходимости.

Далее.

Днём 21 июня Сталин звонит командующему Московским военным округом генералу Тюленеву и приказывает повысить боеготовность войск ПВО, защищавших Москву. Мог ли человек, приказывавший такое, полагать, что речь идёт всего лишь о возможном проникновении на советскую территорию неких «фашистских банд»?

Именно в это время Сталин приказывает московским партийным секретарям Щербакову и Пронину задержать секретарей райкомов на своих местах и запретить им выезжать за город. Неужели эту меру он посчитал необходимой из-за возможного проникновения через границу сотни-другой бандитов?

В «Тайне 21 июня 1941 года» я пытался уже реконструировать, какие вопросы могли обсуждаться на заседании в кабинете Сталина вечером 21 июня. Вот документальное подтверждение сделанным ранее выводам. Это, судя по всему, всего один из решаемых тогда вопросов. Но показателен сам характер такого решения.

N 596. ЧЕРНОВИК ПОСТАНОВЛЕНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б) ОБ ОРГАНИЗАЦИИ ФРОНТОВ И НАЗНАЧЕНИЯХ КОМАНДНОГО СОСТАВА

21 июня 1941 г.

Особая папка

I.

1. Организовать Южный фронт в составе двух армии с местопребыванием Военного совета в Виннице.

2. Командующим Южного фронта назначить т. Тюленева, с оставлением за ним должности командующего МВО.

3. Членом Военного Совета Южфронта назначить т. Запорожца.

II.

Ввиду откомандирования тов. Запорожца членом Военного Совета Южного фронта, назначить т. Мехлиса начальником Главного управления политической пропаганды Красной Армии, с сохранением за ним должности наркома госконтроля

III.

1. Назначить командующим армиями второй линии т. Буденного.

2. Членом Военного Совета армий второй линии назначить секретаря ЦК ВКП(б) т. Маленкова.

3. Поручить наркому обороны т. Тимошенко и командующему армиями второй линии т. Буденному сорганизовать штаб, с местопребыванием в Брянске. \414\

IV.

Поручить нач. Генштаба т. Жукову общее руководство Юго-западным и Южным фронтами, с выездом на место.

V.

Поручить т. Мерецкову общее руководство Северным фронтом, с выездом на место.

VI.

Назначить членом Военного Совета Северного фронта секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) т. Кузнецова.

АП РФ. Ф.З. Оп.50. Д. 125. Лл.75–76. Рукопись, подлинник, автограф Г. М. Маленкова. Имеются пометы и исправления…[25]

Масштаб чувствуете? Не шутки ведь это — образование фронтовых управлений. Неужели такие меры Сталин принимает из-за угрозы проникновения на советскую территорию всё тех же пресловутых «банд»? Да ещё таких, которых можно легко «пленить»?

И ещё.

Кто в данном случае диктует характер обсуждения? Кто задаёт тон в вопросе противодействия германской угрозе? Военные или Сталин?

Вчитайтесь. Подумайте.

Одно можно сказать точно. С решением, записанном от руки Маленковым, был согласен Сталин. Полностью.

Такой вот парадокс, вызванный характером тоталитарной власти. Личное мнение диктатора высказано в данном случае предельно ясно.

Об остальных мнениях можно только гадать с той или иной степенью достоверности. Я имею в виду, в частности, предположения о том, как относились к этим решениям в этот момент Тимошенко и Жуков. Они могли их поддерживать. Они могли внутренне быть с ними не согласны. Внешнее несогласие при этом, конечно, было бы немыслимо. И даже не из-за тиранизма Сталина. Поскольку (в работе «Зачем Сталину была нужна власть» это рассматривалось) на стадии принятия решения он внимательно выслушивал авторитетные мнения. Мнения военных были, конечно же, авторитетны.

Но вот позиция военного, который, ввиду обозначившейся угрозы нападения на его страну, начинает вдруг предлагать не реагировать столь решительно… Нет, эта позиция просто невозможна. Внешне, повторю, невозможна. Внутренне, об этом с такой же уверенностью сказать нельзя. Вот о внутренней позиции Сталина в данном случае можно сказать с уверенностью.

И что, неужели Сталин после всего этого будет названивать генералу Павлову и успокаивать его? Что всё это ерунда, что никакого масштабного нападения не будет, а будет несколько бандитов, которых надобно «пленить»?

Но, если это не Сталин успокаивал Павлова (на самом деле, как мы видели, всё было как раз с точностью до наоборот, Сталина пытался успокоить Павлов), то это был Тимошенко. Или солидарный с Тимошенко Жуков.

Я приводил уже в работе «Тайна 21 июня 1941 года» случай, когда примерно в это же время Жуков обрывает доклад генерала Захарова о возможном нападении словами «Что вы паникуете!»

И именно в это же самое время генералу Павлову, по его собственным словам, «…было приказано быть спокойным и не паниковать…»

* * *

Вот мы, собственно, и подошли вплотную к действительным причинам действий генерала Павлова.

На суде генерал Павлов пытался оправдаться тем, что не спешил исполнять официальные директивные документы, присланные ему из Москвы, так как те же люди, которые эти самые документы ему прислали, в частном порядке доводили до него своё мнение, что в данном случае угроза нападения преувеличена. Поэтому, говоря о вине генерала Павлова, никак нельзя обойти вниманием это важное, на мой взгляд, обстоятельство.

Итак. Что же это получается? С одной стороны, начальник Генштаба присылает ему указание о повышении боеготовности. С другой стороны, из Москвы же важность этого документа на словах несколько понижается. В чём дело?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, отойдём в нашей реконструкции несколько назад. Ну, хотя бы, в март 1941 года.

Именно в марте 1941 года советский разведчик Рихард Зорге присылает в Москву донесение, из которого следует, что возможной датой нападения Германии на СССР может быть какой-то день после окончание войны Германии и Англии. Рихард Зорге в последующих донесениях приводил ещё много разных предполагаемых дат нападения, всё время разных. Но вот именно на эту радиограмму (вместе с некоторыми другими материалами советского разведчика) последовал одобрительный отзыв Сталина.

Тогда же, в марте 1941 года на имя Сталина был направлен план Генерального штаба, содержащий основы стратегического развертывания РККА на западе и на востоке. Документ этот был подписан Тимошено, Жуковым и Василевским (последний подписал как исполнитель). В этом важнейшем документе было упомянуто, что

…При условии окончания войны с Англией предположительно можно считать, что из имеющихся 260 дивизий Германией будут оставлены не менее 35 дивизий в оккупированных и на границах с ними странах и до 25 дивизий в глубине страны.

Таким образом, до 200 дивизий, из них до 165 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных, будут направлены против наших границ…[26]

Иными словами, руководство советских вооружённых сил полагало, что возможным условием нападения Германии на СССР является окончание войны между Германией и Англией. Так же полагал тогда, судя по всему, и Сталин.

В работе «Зачем Сталину была нужна власть?» рассматривалась уже обычная практика принятия Сталиным решений. Поэтому о старой, но тщательно и заботливо культивируемой до сих пор догме, что уверен в этом был один Сталин, а военные руководители при этом послушно соглашались с ним, чтобы сберечь свою жизнь, придётся отказаться.

Генерал Жуков несколько позднее, публично, не стесняясь подчинённых, резко возразит Сталину по сравнительно менее важному, всего лишь десятикилометровому, поводу. В этом же документе речь идёт о значительно более масштабных вещах. О судьбе государства, если угодно. В таких вопросах ни Тимошенко, ни Жуков, ни Василевский обычно не виляли. Да и чем они могли рисковать в данном случае, если бы высказали иное мнение? Что такого антисоветского или антисталинского содержало мнение, что немцы могут напасть и до окончания войны с Англией? Иные мнения Сталин как раз внимательно выслушивал. С терпением, которого никогда не будет ни у кого из его позднейших критиков.

И чем это мнение, кстати, так уж было неправдоподобно, если вдуматься?

Знаменитые слова о гибельности для Германии войны на два фронта были известны, конечно, не только соотечественникам Бисмарка. К тому же абсолютно доказательным подтверждением правильности этих слов был пример Первой мировой войны. Что было очевидно, опять же, не только для немцев.

Да и обычная логика подсказывала, — вторжение в СССР до окончания войны с Англией положение Германии не улучшало. Оно его резко ухудшало. А потому нападение при таких условиях было маловероятно.

Таким образом, перед войной в советском военно-политическом руководстве существовало единое мнение о том, что самым вероятным условием нападения Германии на СССР может быть только предварительное заключение Германией мира с Англией. Этой точки зрения совершенно искренне придерживались как Сталин с Молотовым, так и Тимошенко с Жуковым. Впрочем, иных мнений в тогдашнем руководстве не было ни у кого. Даже нарком ВМФ адмирал Кузнецов, чьи подчинённые встретили войну наиболее организованно, даже он почти до самого последнего момента в возможность нападения не верил. Помните, в мемуарах он признался, что поставил сообщения Воронцова «под сомнение»?

Именно эти соображения, а вовсе не дезинформации германской стороны заставили советское военно-политическое руководство относиться к переброске на Восток немецких войск несколько спокойнее, чем это было допустимо. Потому что происходило это на фоне понимания того, что начинать что-то серьёзное при наличии всё того же неустранённого фактора немцы не будут. Потому что это путь к гибели Германии. При этих условиях концентрацию войск можно было объяснить просто. Немцы пытаются блефовать. Обозначая угрозу нападения, будут стараться запугать. А запугав, потребовать себе каких-то значительных уступок со стороны СССР. Кстати, об этом или примерно об этом говорили и некоторые донесения советской разведки. Подтверждая и подкрепляя таким образом эту позицию советского руководства.

Здесь же дополнительную тревожную ноту добавляла эскапада с полётом в Англию Рудольфа Гесса. Полёт этот говорил только об одном — Гитлер лихорадочно ищет возможности для заключения мира с Англией. Зачем, это понятно. Но вот почему так отчаянно? Вплоть до того, что пожертвовал для этого третьим (или даже вторым) человеком в Рейхе. Вывод здесь получался такой. Если Гитлер и принял решение о нападении на СССР, то ему обязательно нужен мир с Англией. Однако, как известно, мира не получилось, Гесс был арестован. Отсюда следовал вывод. Значит, Гитлер будет вынужден нападение своё отложить. До другого случая возможного заключения мира на Западе.

Иными словами, в представлении советского руководства, со стороны Германии речь с большой долей вероятности могла идти о какой-то масштабной политической игре. Да ещё, памятуя о Гессе, с примесью явной авантюры.

Помните? В суде над руководством Западного фронта было озвучено мнение генерала Климовских о том, что «…все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная…»

Или многозначительные строки из дневника Георгия Димитрова.

N 599. ИЗ ДНЕВНИКА ГЕНЕРАЛЬНОГО СЕКРЕТАРЯ ИСПОЛКОМА КОМИНТЕРНА Г. М.ДИМИТРОВА

21 июня 1941 г.

… — В телеграмме Джоу Эн-лая из Чунцина в Янань (Мао Цзе-Дуну) между прочим указывается на то, что Чан Кайши упорно заявляет, что Германия нападет на СССР, и намечает даже дату — 21.06.41!

— Слухи о предстоящем нападении множатся со всех сторон.

— Надо быть начеку…

— Звонил утром Молотову. Просил, чтобы переговорили с Иос. Виссарионовичем о положении и необходимых указаниях для Компартий.

— Мол.: «Положение неясно. Ведется большая игра. Не все зависит от нас. Я переговорю с И.В. Если будет что-то особое, позвоню!»

РЦХИДНИ. Коллекция документов. Машинопись, отпуски. \417\[27]

И знаменитое «Заявление ТАСС», многократно позднее разруганное, было инструментом такой игры. Политический зондаж. Стремление понять, чего же на самом деле хочет, чего добивается Гитлер. Думаю, что на самом деле это заявление, а точнее реакция на него немецкой стороны, и было тем рубежом, когда единство мнений в советском руководстве было нарушено.

На военных эта чисто дипломатическая акция произвела впечатление скорее эмоциональное. И мнения их явно не поколебала. Не их это была область деятельности, да и не привыкли они изощряться в политике.

А вот для Сталина реакция немцев на это заявление явилась, судя по всему, неожиданной. Он мог ожидать чего угодно. Лицемерных уверений в дружбе. Грубого окрика. Обвинений. Оскорбительных требований. Но не того, что произошло на самом деле. Молчания. Полного и абсолютного молчания по официальным каналам. И сообщений по линии разведки, что в среднем звене германских функционеров заявление ТАСС встречено с насмешкой, как что-то, совсем уже не существенное.

Что здесь сработало? Знаменитая сталинская недоверчивость? Подозрительность? Интуиция? Может быть, тактическая гибкость политически изощрённого ума? Не знаю. Не хочу гадать. Но именно в эти последние дни перед войной Сталин делает ряд шагов (речь о них шла уже выше), которые свидетельствуют об осознании им реальной военной угрозы.

Для меня очевидно, что и упомянутые указания Генштаба накануне войны были направлены в войска именно по инициативе Сталина. Потому и ограничился генерал Жуков отправкой этих указаний, не озаботившись проверкой их исполнения. Потому и промолчал о них в своих мемуарах. Не с его самолюбием было рассказывать о чём-то, подтверждающем не его собственные таланты. Ну, и, наряду с самолюбием, работала, конечно (я имею в виду мемуары), установка на сталинскую вину. Это само собой.

А вот позиция высших военных в эту последнюю перед войной неделю, повторю, осталась прежней. Для них ничего не изменилось. Нет, конечно, указания Сталина выполнялись ими по-прежнему беспрекословно. И встревоженности его, они, судя по всему, не противоречили. Но, думаю, повторю опять же, не из страха перед ним. Причина здесь была другой. Почему так думаю?

Военному человеку самим характером его службы не положено быть менее боевым, чем человек гражданский. Если его гражданский руководитель говорит, что страна в опасности, он что, будет прекословить? Мямлить что-то сугубо штатское, что всё ещё, может, обойдётся? Как вы это себе представляете? Сказать такое вслух, это потерять уважение окружающих. Поэтому, что бы ни думал о происходящем такой вот генерал, он всегда, скорее всего, поддержит любые воинственные действия. И уж, во всяком случае, возражать по их поводу не будет.

Кроме того, представьте себе настоящего военного. Не чиновника в погонах. Или завхоза. А человека, которого принято именовать «военной косточкой». Разве может такой человек отказаться от соблазнительной возможности лишний раз потренировать свои войска? Объявить очередную учебную тревогу? Тем более соблазнительно согласиться объявить тревогу боевую, но в полной внутренней уверенности, что лишний это повод для тренировки, для выявления огрехов.

А ведь и Тимошенко, и Жуков были, безусловно, выдающимися военными. Так что, обеспокоенность Сталина они вполне дисциплинированно и точно претворили в указания, направленные в войска.

Но вот в частном порядке… Ну, они же люди. Не сверхсущества. Люди. Как могли они оценить всплеск этой сталинской подозрительности? Что бы ни говорил или не писал потом Жуков о своём былом преклонении перед сталинским авторитетом, не мог он к нему относиться иначе, чем военный человек к человеку штатскому. Встревожился Сталин? Ну, это обычное дело. В сложной и опасной обстановке только военный сохраняет спокойствие и хладнокровие. А «шпаку» вроде бы как даже и положено.

Единственно, «шпак» был такого калибра, что нельзя было ему сказать так же, как сказал он генералу Захарову: «Что вы паникуете!»

* * *

Был ли генерал Павлов в курсе такой позиции военно-политического руководства страны? Конечно. Уровень командующего войсками военного округа, да ещё одного из самых важных, подразумевает необходимость ориентироваться в основных оперативно-стратегических вопросах обороны страны. Прогнозы вероятных военных действий относятся сюда самым непосредственным образом.

Кроме того.

Генерал Павлов, судя по его стремительному взлёту накануне войны, в чести был не только у Сталина, но и, конечно, у своего военного начальства — Тимошенко и Жукова. Был ли он к ним ближе других командующих округами? Трудно сказать. Но вот только он один из командующих западными округами получил «генерала армии» в феврале 41-го. Кирпонос, Кузнецов, Черевиченко стали тогда генерал-полковниками. Так что о близости говорить не буду, но в фаворе он был несомненном.

Часто ли он общался с ними? Вернее так. Насколько часто помимо минимума, вызванного служебной необходимостью? Здесь можно только предполагать, но вспомним, с какой лёгкостью он снимает трубку и набирает номер самого Сталина. По ерундовому, в общем-то поводу. Чувствуется в этом жесте некоторая театральность, конечно. Но и несомненное упоение властью и могуществом. Так какие могут быть сомнения, что не стеснялся он названивать по поводу и без повода и своему военному начальству?

А частые разговоры располагают, конечно, к некоторым личным ноткам в общении. Особенно это касается людей примерно равного служебного положения, какими были тогда Жуков и Павлов. С безусловным учётом субординации, конечно. Эти личные отношения ощущаются, кстати, и в воспоминаниях Жукова, там, где он пишет о Павлове.

Поэтому, естественно, что в телефонных разговорах в последние дни и часы перед началом войны личное отношение это к мерам по повышению боевой готовности войск так или иначе проявлялось. Не напрямую, конечно. Никто не рискнул бы обсуждать по телефону меры, предписанные самим Сталиным. Но многое можно понять и просто из акцентов, расставляемых в приоритетах диктуемых действий. Человек опытный чувствует такие намёки с полуслова. Ведь появилась же у Павлова откуда-то такая уверенность, что самым опасным развитием событий утром 22 июня может быть какая-то активность неких «фашистских банд». Из чего-то он такой вывод сделал?

Почему-то он, посмотрев на сопредельную польскую территорию и не увидев там немецких солдат, просто убедился в том, в чём и без того был уверен.

В результате до самых трёх часов утра он не сделал ничего, чтобы хоть как-то подготовиться к отражению германского удара. Просто потому, что в удар этот не верил.

И вот здесь начинается вопрос вины.

Был Павлов уверен в ненападении или не был, он был обязан предпринять меры, чтобы обеспечить боеспособность своих войск в ЛЮБОМ случае. Это его обязанность. Это его работа. Это его долг, в конце-концов.

А он этого не сделал. Многие другие тоже не верили, но тем не менее готовность своих войск обеспечили. Как другие командующие округами. Или как адмирал Кузнецов, например. А генерал Павлов посчитал такие действия излишними.

Почему?

Ответ здесь может быть только один. Спесь. Гордыня человека, приобщённого к «сокровенным тайнам» оперативного, стратегического значения. Человека, который стал вхож в самые верхние эшелоны военного командования государства. И который считал мнения руководства Наркомата Обороны и Генерального Штаба непогрешимыми.

Уверовав в свою собственную безнаказанность, он позволил себе рассуждать не о том, как выполнить приказ, а о том, как этот приказ проигнорировать. Здесь много ещё было, к сожалению, связанного с личными чертами человека, вознесённого столь стремительно к вершинам власти, избалованного славой и почестями. О чертах этих умолчу, но понятно, что сыграли они в случившемся не последнюю роль. Всё это и вылилось в деяние, называемое обычно казённо и сухо. Преступная безответственность.

* * *

В военном деле Сталин был, повторю, дилетантом. Ему надо было многому учиться. Он этого не мог не понимать, поскольку никогда ранее этими вопросами углублённо не занимался. Понимал, думаю, и то, что это «обучение» будет стоить лишней крови нашим солдатам.

Но с началом войны ярко обозначилась и другая истина.

Она заключалась в том, что фактически учиться надо было и всему командованию Красной Армии.

Часто кивают на некий «кавалеризм» её предвоенного руководства. Противопоставляя ему молодых, энергичных и образованных «некавалеристов». Но ведь и наиболее яркие полководцы Отечественной войны, маршалы Жуков и Рокоссовский почти всю свою жизнь и почти до начала войны служили исключительно и только в кавалерии. Тимошенко, кстати, тоже. Иными словами, имели они опыт войны и службы в том роде войск, который никакой особой роли в современной войне не играл. А они этому опыту отдали всю свою сознательную жизнь почти до самого начала войны. И потому опыта и знаний для войны современной имели на тот момент, конечно же, недостаточно.

Вот один из самых ярких примеров.

В конце июля 1941 года, в боях под Смоленском, одному из них пришла в голову здравая мысль.

Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. «Солдатский долг».

…Еще в начале боев меня обеспокоило, почему наша пехота, находясь в обороне, почти не ведет ружейного огня по наступающему противнику. Врага отражали обычно хорошо организованным артиллерийским огнем. Ну а пехота? Дал задание группе товарищей изучить обстоятельства дела и в то же время решил лично проверить систему обороны переднего края на одном из наиболее оживленных участков.

Наши уставы, существовавшие до войны, учили строить оборону по так называемой ячеечной системе. Утверждалось, что пехота в ячейках будет нести меньше потерь от вражеского огня. Возможно, по теории это так и получалось, а главное, рубеж выглядел очень красиво, все восторгались. Но увы! Война показала другое…

Итак, добравшись до одной из ячеек, я сменил сидевшего там солдата и остался один.

Сознание, что где-то справа и слева тоже сидят красноармейцы, у меня сохранялось, но я их не видел и не слышал. Командир отделения не видел меня, как и всех своих подчиненных. А бой продолжался. Рвались снаряды и мины, свистели пули и осколки. Иногда сбрасывали бомбы самолеты.

Я, старый солдат, участвовавший во многих боях, и то, сознаюсь откровенно, чувствовал себя в этом гнезде очень плохо. Меня все время не покидало желание выбежать и заглянуть, сидят ли мои товарищи в своих гнездах или уже покинули их, а я остался один. Уж если ощущение тревоги не покидало меня, то каким же оно было у человека, который, может быть, впервые в бою!..

Человек всегда остается человеком, и, естественно, особенно в минуты опасности ему хочется видеть рядом с собой товарища и, конечно, командира. Отчего-то народ сказал: на миру и смерть красна. И командиру отделения обязательно нужно видеть подчиненных: кого подбодрить, кого похвалить, словом, влиять на людей и держать их в руках.

Система ячеечной обороны оказалась для войны непригодной. Мы обсудили в своем коллективе и мои наблюдения и соображения офицеров, которым было поручено приглядеться к пехоте на передовой. Все пришли к выводу, что надо немедленно ликвидировать систему ячеек и переходить на траншеи. В тот же день всем частям группы были даны соответствующие указания. Послали донесение командующему Западным фронтом. Маршал Тимошенко с присущей ему решительностью согласился с нами. Дело пошло на лад проще и легче. И оборона стала прочнее. Были у нас старые солдаты, младший комсостав времен первой мировой войны, офицеры, призванные по мобилизации. Они траншеи помнили и помогли всем быстро усвоить эту несложную систему…

Иными словами, эта здравая мысль, до которой нашим генералам пришлось додумываться, для какого-нибудь старшины, служившего унтером ещё в ТУ войну, была мыслью самой собой разумеющейся. Разумеющейся, азбучной была эта мысль и для каждого из германских командиров. Сверху и до самого низу. А вот для наших великих полководцев явилась она тогда откровением. И заметим, не в первые дни войны, а уже под Смоленском. Почему же до этого додумались не сразу? Причём, светлые головы, подчеркну, и не сразу? Да просто потому что не было соответствующего опыта даже у лучших из них.

А ведь опыт на войне зарабатывается только кровью. Другой цены там нет.

И учёба там не имеет иных отметок, кроме чьих-то жизней.

Константин Константинович Рокоссовский одним этим поступком показал не только личное мужество и глубокое понимание самой сущности профессии командира. Он показал этим поступком, что желание учиться имеет. Что было (да и является сейчас) достаточно редким явлением в среде нашего генералитета.

А ведь одним из главных качеств будущего Верховного Главнокомандующего и должно было быть это самое желание и воля постоянно учиться самым разнообразным вещам, потребным на войне.

Конечно, о том же Рокоссовском Сталин, скорее всего, тогда и не слышал. Обычный генерал-майор из тысячи генералов Красной Армии.

Жуков?

Оставить Тимошенко?

Но если назначить Верховным любого из них, крови будет ничуть не меньше. Всё по той же простой причине.

Потому что учиться современной войне придётся и любому из этих командующих. Да и захотят ли ещё учиться эти увешанные орденами и звёздами военачальники, достигшие в военной профессии самых больших высот?

Теперь ещё вопрос.

А если этот новый Верховный не справится? И его придется менять на другого?

А потом этот другой тоже будет входить в курс дела. Срабатываться со своими заместителями, работниками штаба. Тем же самым будет занята и новая команда, которую возможно тоже придётся менять.

Больше, много больше было бы пролито солдатской крови напрасно.

Вот что, мне кажется, пришлось обдумывать Сталину, уединившись ото всех в тот самый момент, когда возникла необходимость взвесить ответственнейший шаг, от которого во многом зависела судьба войны.

Здесь ведь никуда не уйдёшь и от упоминания ещё одного обстоятельства.

Роль личности в истории. Не всё здесь так просто и однозначно. И уж совсем бросается в глаза эта неоднозначность, если сузить вопрос до роли полководца в войне.

Почему два совершенно одинаковых (по численности, вооружению и прочему) соединения, находясь плечом к плечу, и попав под один и тот же удар противника, ведут себя по-разному? Одно держит удар, а другое бежит?

Почему?

Любой военный вам подтвердит: первая и главная причина — качество командования.

Вот как считал человек, знавший о войне всё.

Наполеон Бонапарт:

«Главнокомандующий является главой; он для армии — всё; не римская армия завоевала Галлию, но Цезарь… Не прусская армия защищала Пруссию семь лет от трех наиболее сильных государств Европы, но Фридрих».

А вот что говорил о самом Наполеоне герцог Веллингтон:

«Я всегда говорил о нем, что его присутствие на поле боя было равнозначно добавлению еще 40 000 людей».

А Сталин понимал (не мог не понимать, поскольку был он, повторю, трезвым прагматиком), что он — не Цезарь и не Фридрих. Он — просто НЕ полководец.

Так что решение возглавить армию было одним из важнейших решений в его жизни.

Шаг, на который он долго (по меркам того накалённого времени) не решался.

Но на который все же решиться ему пришлось.

Потому что быть Фридрихом или Наполеоном хорошо. Только им не надо было спасать подвластные народы от физического уничтожения.

А вот если речь пошла именно об этом, и нет у тебя блеска их полководческих талантов, а есть только осознание своей личной ответственности за людей… И есть ещё осознание того, что ни за кем иным эти люди не пойдут так, как пойдут за тобой… И что только с этой верой смогут они совершить невозможное… А именно невозможное и необходимо совершить, чтобы устоять в этих условиях…

Ну что же. Восемнадцатичасовой рабочий день без выходных и отпусков в течение нескольких лет на седьмом десятке — это не самая большая плата за эту веру.

О вещах простых и непонятных

Сталинский режим виновен во многих преступлениях. Здесь в первую очередь приходит на ум 1937 год. И здесь же, конечно, помнятся те, что сопровождали коллективизацию и индустриализацию.

Я, правда, заметил одну странность. До сих пор никто из обвинителей никак не может объяснить даже одну из множества причин всех этих событий. Более того, никто из них никогда даже не изъявил желания как-то попытаться разобраться в этих причинах. Всерьёз, во всяком случае. Не считать же серьёзным объяснение исключительно с точки зрения психотипа личности Сталина.

По странному стечению обстоятельств пытаются найти истоки и глубинные причины этих явлений почему-то только те, кто не склонен в своих рассуждениях к обвинительным красивостям.

И все же, даже глядя на это, я безоговорочно осудил бы сталинские преступления, если бы не одно но…

Война.

Если бы это была «обычная» война… Ну, выиграли… Ну, проиграли… Стоит ли победа таких жертв?

Только ведь речь пошла не о победе или поражении. Не о потере или приобретении каких-то территорий. И даже не о существовании государства. Речь пошла о физическом существовании целых народов.

Именно Гитлер поставил целью оставить для обслуживания расы господ 20 — 30 миллионов человек из покоренных народов. Остальные? Гиммлер сказал о них: «Судьба покоренных народов волнует меня постольку, поскольку они нужны нам как рабочая сила. Живут ли остальные или подыхают с голоду — меня не интересует…»

Это было государственной политикой Германии. Это было государственной практикой Германии. Это был приговор. Всем нам.

Тем более, что воевать пришлось, повторю, не с одной только Германией, а со всей Европой. Упомяну, в связи с этим, одно обстоятельство. Черчилль писал о том, что, когда в 1938–1939 годах Гитлер захватил Австрию и Чехословакию, он вместе с ними захватил и промышленный потенциал, равный почти всей военной промышленности Британии. А это ведь ещё не вся Европа. Это только лишь две страны этого континента.

СССР в этой войне победил. За счет запредельного напряжения всех мыслимых сил, за счёт неисчислимых жертв. И первоклассной военной техники, которую в изобилии, невиданном для Гитлера, получала Красная Армия. Сталинская промышленность успешно выдержала единоборство с европейской.

А не было бы индустриализации? И связанной с ней коллективизации?

Да легли бы тогда в землю сотни миллионов наших будущих родителей: русских, украинцев, поляков, татар, евреев, белорусов и еще десятков народов.

Не было бы сейчас никого из нас, понимаете?

А в цену того, что такое все-таки не случилось, заложена, в том числе, и коллективизация, со всеми ее преступлениями.

Как к этому относиться?

Много и особенно охотно исполняется проклятий тирану из-за невиданной цены, которую заплатил народ за Победу. О чрезмерности этой цены рассуждается тем охотнее, чем туманнее у людей представление об исторической действительности того времени.

О том, что Победа вовсе не была нам дарована свыше, как неизбежная историческая закономерность. О том, что могло и не быть никакой Победы. Что вместо неё вполне могла состояться тотальная погибель российского мира. И говорилось бы тогда сегодня не о цене Победы, а о катастрофических жертвах, принесённых напрасно. О цене поражения, если угодно. И цена её была бы многократно масштабнее, чем цена Победы.

Сильнейший враг, не знавший себе равных на полях сражений до самого вторжения в СССР. Одна из сильнейших экономик мира сама по себе, да к тому же вобравшая в себя совокупную мощь почти всей Европы. Победа над таким врагом и не могла быть бескровной или даже пресловутой «малой кровью». Миллионные армии при совершенных средствах уничтожения. Миллионы людей, убивающие друг друга четыре года подряд, в невиданном ожесточении, без отдыха и перемирий. Какая уж здесь «малая кровь».

Часто злорадно предъявляют цену, которую заплатили союзники. Потому что забыли, или не знают, или не хотят знать и помнить, что накал противостояния с Гитлером союзников или нашего противостояния был совершенно разным. Для союзников это была обычная война, такая же, как и все предыдущие. Для них эта война всё равно должна была закончиться каким-нибудь очередным мирным договором, какими-то уступками или приобретениями. Всё как обычно. А для нас это была война на уничтожение. И где, простите, будут потери большие, а где меньшие?

И кто конкретно, какой полководец или какой политический деятель сделал бы эту цену меньше? Где они, эти полководцы и политические деятели?

При этом ни один из вопрошающих о цене никогда не ответил на моей памяти и на совсем простой вопрос. А какую цену считает приемлемой он сам?

Причём, обратите внимание. Вопрос о цене поднимается очень часто, практически каждым, кто пытается «бороться» со Сталиным. Учитывая же, что подвижников этой борьбы неизмеримое количество, можно считать, что вопрос этот висит в воздухе постоянно. И вот странное свойство имеет эта взвесь. Задавая вопрос о цене, чаще всего не уточняется обычно, о цене чего именно идёт речь.

Причина этого понятна. Поскольку, если прояснить этот вопрос, то получается, что морализм этих самых «ценителей» является, по сути, глубоко аморальным.

Речь-то, повторю, шла о выживании целых народов. Даже не государства. Даже не страны такой — России, пусть и называлась она тогда СССР. На самом деле речь шла о цене существования подавляющего числа населения этой самой страны, обречённой Гитлером на полное уничтожение.

Ясно же, что спасение этноса при попытке его реального уничтожения не может не иметь своей цены. Это должно быть понятно даже ребёнку.

И, если кто-то говорит о том, что цена эта чрезмерна, значит, он имеет представление о том, какая цена является справедливой. Ведь если что-то больше, то больше оно по отношению к чему-то.

И вот вопрос. Какую цену спасения этих двухсот миллионов человек «борцы» со Сталиным считают приемлемой? Назовите, наконец. Хоть кто-то…

Нет, не назовут. Ответят, что цена была чрезмерной, а ты, раз спрашиваешь про эту цену, значит сам убийца и кровопивец.

Или вот ещё любят они порассуждать о том, что победы и достижения были достигнуты не благодаря, а вопреки Сталину. Что это был инстинкт самосохранения народа, который Сталин использовал в своих интересах — прежде всего для укрепления личной власти. Что не Сталин воевал, ходил в атаки, стрелял по танкам и самолётам. Не Сталин строил заводы, а инженеры и рабочие, ежедневно ожидающие ареста.

Что народом все построено и отвоевано. И любые упоминания в этой связи Сталина являются надругательством, глумлением над замученными.

Вот оцените. Красиво сказано? По-моему, очень красиво. А главное, ярко высвечивает необыкновенно глубокое нравственное чувство авторов этих слов. Их гуманизм, так сказать. Но вот, что касается ума, здесь как-то не всё ладно.

Потому что даже и самое небольшое умственное усилие вызывает здесь искреннее недоумение. Следуя элементарной логике, легко прийти к выводу, что при абсолютной власти этого человека, все значительное в стране в то время зависело от его воли. А что это означает?

Это значит, что с его именем связаны как преступления, так и подвиги. Не только поражения, но и победы.

Ну не может быть иначе.

Иначе, получается логический сбой в обосновании того, что он являлся диктатором.

Начнем с начала.

Сталин — тиран? Да.

Единоличный властитель? Да.

Если так, то отвечает за все беззакония своего правления? Да.

Были преступления?

Да.

Вина — его?

Да.

Хорошо.

Была война? Были избавлены от уничтожения миллионы людей?

СССР победил в войне? Победил.

Сталин — единоличный властитель? Да.

Возглавлял (по должности, хотя бы) страну и армию? Да.

Значит, в победе СССР и спасении миллионов людей, есть и его заслуга?

И тут начинаются кувырки и шпагаты в логике.

Мне отвечают: нет. Победа была достигнута не благодаря ему, а вопреки.

Вот так.

Но тогда, по этой логике, раз что-то, настолько большое, было сделано вопреки ему, значит, он не был единоличным властителем. А раз не был единоличным властителем, значит, не был и тираном.

А раз не был тираном, значит, не отвечает за преступления. За них отвечает кто-то другой.

Заметьте, это не я говорю. Это прямо следует из предъявленной антисталинской позиции.

И странно ещё другое. Заявления такие опровергают мнение, которое никто и не отстаивал. Никто и никогда не утверждал, что все построил Сталин.

Никто не утверждал, что Сталин вколачивал каждый гвоздь, выточил каждую деталь, перевез по дорогам каждый килограмм груза.

Все это, конечно же, построено народом.

Сталин этим строительством лишь руководил.

Только что же это получается? Почему отделяется труд людей от труда руководителя, возглавлявшего этих людей? Или руководство — это не труд?

Между тем любая осмысленная коллективная деятельность предполагает руководство ею кем-то конкретным. При этом качество руководства напрямую влияет на конечный результат. Оно может, как полностью обесценить этот труд, так и, наоборот, придать ему какую-то ценность.

Ведь если бы усилия народа никто не координировал, или координировал плохо, итоги труда этого народа могли бы представлять собой совершенно иную картину. Не верите? Ну так взгляните тогда на эту картину сами. Она у вас прямо перед глазами.

Народ строит и сейчас. При других правителях.

Так чего же проще. Давайте сравним результаты построенного за два одинаковых по времени периода. 1930 — 1950 и 1991 — 2011.

Думаю, что, глядя на это сравнение, вряд ли у кого-то может возникнуть желание спорить о значении руководства в трудовой деятельности. Или никому ещё не ясно, почему именно сейчас у российских правителей возникла острая необходимость в десталинизации российского общества? После двадцати-то лет огульной антисталинской пропаганды?

Существо разговора в данном случае можно свести к простому вопросу.

А именно. Возглавлял ли кто-нибудь деятельность народа? Или процесс шел сам по себе?

Нельзя ведь считать серьезным ответ, что были некие талантливые, честные, смелые (но безымянные) руководители, которые и возглавили народ, вопреки Сталину.

Естественно, Сталин руководил не один. Естественно, что на каждом уровне руководства работали талантливые (иногда не очень), честные (иногда не очень), смелые (иногда не очень) руководители.

Я уже не говорю о том, что кто-то всех их нашёл и кто-то назначил на свои посты. Это можно даже и опустить, как вещь саму собой разумеющуюся. Но ведь и деятельность этих руководителей должен был кто-то координировать. Так, чтобы работа одних не обесценивала бы работу других. Речь, не забудем, идет о сложнейшем механизме народного хозяйства. Разнохарактерном в своих составных частях. При необходимости централизованного планирования. Централизованного распределения ресурсов.

Армия, сельское хозяйство, энергетика, транспорт, строительство, финансы, промышленность во всех ее ипостасях и много чего еще.

Кто-то ведь делал эти составляющие единым механизмом?

Так кто же все-таки на самом верху возглавлял процесс, в результате которого народ построил «всё»? Ведь простой же вопрос.

На этот вопрос может быть три разных ответа.

1. Не возглавлял никто.

2. Возглавлял Сталин.

3. Возглавлял кто-то помимо Сталина.

Выбирайте любой.

«Противники» Сталина настаивают обычно на третьем ответе. Однако, все эти настаивания без исключния имеют всегда одну и ту же особенность. Никто из них никогда не уточняет конкретно, кем именно был этот «кто-то».

Может быть, хотя бы сейчас мы услышим от кого-то из них имя того, кто же все-таки возглавлял это строительство?

Только, давайте так.

Утверждая, что все это возглавлял определенный человек, вполне можно назвать конкретные фамилию, имя, отчество.

Так, например. Совсем просто.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович.

По-моему, корректным было бы считать, что полноценно опровергнуть это утверждение можно, только также назвав фамилию, имя, отчество человека, который и возглавлял народный труд втайне и вопреки Сталину. Или кто персонально втайне и вопреки Сталину привёл народ к Победе.

Кстати. Германские генералы после войны почти единогласно пришли к одинаковому выводу. О том, что окончательное поражение в войне постигло их из-за роковых решений, принятых Гитлером. Конечно, грешили они здесь против истины, сводя множество факторов к одной всего причине. Многие при этом попутно выгораживали себя. Тем не менее, можно согласиться с тем, что, чем выше занимаемый пост, тем крупнее цена ошибки.

Значит, что же получается? Оказывается, решения Верховного командования могут привести к поражению даже сильнейшую армию в мире. По-моему, после этих утверждений как-то неудобно отрицать такую несложную мысль, что уж победа армии не такой сильной тоже не обошлась, надо полагать, без решений уже своего Верховного командования. Или то, что армия не такая сильная стала армией более сильной не сама по себе, хаотически, так сказать. А в результате осмысленной деятельности. Чьей же? Ну чьей, как не того же самого Верховного командования.

Ведь просто же.

Впрочем, смехотворность утверждений о победе вопреки верховному командованию очевидна и без этой аналогии. Иначе придётся признавать очевидную глупость.

О том, что к победе под Аустерлицем Наполеон не имеет никакого отношения. Все сделали французские солдаты под руководством французских генералов. Вопреки Наполеону.

О том, что Александр Македонский не имеет никакого отношения к созданию империи Александра Македонского. Все сделали его гоплиты. А он только мешал.

О том, что Рузвельт с Черчиллем тоже примазались к славе победителей нацизма, подло отняв ее у солдат, офицеров и рабочих у станков, «подстегнутых инстинктом самосохранения народа».

Почему возникают такие непонятные глупости в вещах, вроде бы, простых и до предела очевидных? Думаю, дело вот в чём.

Разговор об эпохе Сталина очень часто упирается в личное неприятие этого человека. Жестокая и кровавая эпоха эта породила много жертв и много обид. И сегодня границей полярных часто мнений остаются отголоски личных потрясений того времени. В данном случае убеждать кого-то в чём-то рациональном и логичном бессмысленно, потому что противостоят тебе не доводы разума, а обида и ненависть.

Мне, в связи с этим, частенько приводят такой вот «убедительный» аргумент.

«А вот попали бы вы сами в руки НКВД, говорили бы по-другому».

Мне представляется, в связи с этим, давний уже сейчас матч «в далеком Багио». Сидят за шахматным столом Карпов с Корчным и пинают под столом друг друга ногами. Только, вне зависимости от того, кто из них кого больнее пнёт, ход ладьей на f7 предпочтительнее хода ферзь берет на e2. А слон b1 объективно все равно сильнее, как ни обвиняй своего противника в бесчеловечности.

Так ведь, Карпов и Корчной, кроме того, что пинали друг друга ногами, еще и делали ходы на шахматной доске. Именно это, кстати, было для них в конечном итоге главным. А у таких вот собеседников все их аргументы всегда живут за пределами шахматной доски. Для них оценка позиции на шахматной доске начинается и заканчивается на разборе того, как одеты шахматисты.

Такая вот удручающая разница.

«Если бы вы сами попали в мясорубку репрессий…»

Ну неужели никто из них так и не видит порочности таких аргументов? Им почему-то нужно, чтобы кто-то изменил свое мнение. Не под воздействием фактов. А в силу других причин. В силу той же личной обиды на Сталина.

Ну, допустим, попал бы я в такую «мясорубку». Ну, допустим, мои взгляды изменились бы.

И что? Как это повлияло бы на объективную реальность?

Я уже упоминал как-то о том, что мое отношение к этой проблеме сильно менялось в моей жизни. От полного неприятия роли Сталина в истории до моей сегодняшней позиции.

И как, скажите, моё тогдашнее отношение, как, впрочем, и отношение нынешнее, каким-то образом влияет на объективную оценку этой роли? Она ведь зависит не от чьих-то эмоций или чьих-то отношений. А от логики. Фактов.

Если бы я сегодня проклинал изо всех сил Сталина, думаете, от этого объективная оценка происходивших тогда событий была бы иной?

Ведь можно пинать под столом своего противника сколько угодно. Все равно ладья а5 объективно сильнее, чем конь берет d2. Как они этого не поймут? То, что они выделывают за пределами шахматной доски, никак не влияет на оценку позиции на ней.

Не так давно довелось мне прочесть в журнальном варианте

фрагменты книги Карела Чапека «Беседы с Т.Г. Масариком».

Приведу оттуда понравившиеся мне слова Масарика, прямо относящиеся к существу дискуссий о Сталине:

Вы хотите сказать, что науку и познание иногда используют во зло, используют неправильно? Да. Конечно. И все-таки я сказал бы: прежде всего — истина, истина всегда и всюду. Она никогда не бывает в противоречии с нравственностью, никакая ложь или неправда долго не продержатся, даже так называемая ложь fraus pia (сноска — святая ложь, ложь во спасение (лат.). Нам даны жизнь, взгляды, убеждения, а наши общественные отношения опутаны ложью, к тому же — еще и ненужной. Ложь — труслива; она — оружие слабых, довольно часто, — и насильников, — не сильных людей. Истина, честная истина, истинное познание никогда не может никому повредить.

Но вот заметим, как старательно уводится обычно существо разговора об эпохе на какие-то там никому не нужные рекорды. Рекорды, величие нации, что там ещё? Мощь и сила государства. Кажется, ничего не забыл. Вот так всеми этими звонкими словами подменяется обычно существо вопроса. Между тем, существо это предельно просто. Выживание цивилизации. Выживание русского мира.

Ох, как же не любят некоторые об этом вспоминать.

Вот, пожалуйте. Типичные мнения моих оппонентов.

Такое, например.

«Я не хочу думать, о том, кто и чего добился, если эти рекорды были построены на костях народа и на изломанных судьбах».

Или такое.

«Вы взялись обсуждать сейчас то, что не подлежит обсуждению среди людей».

Очень показательные слова.

«Я не хочу думать».

Все существо базовых принципов проклинателей Сталина можно свести к следующему: «Думать именно так — преступно».

Думать преступно… преступно думать… лучше не думать… не думать…

И начинается сон Разума. Который, как известно, рождает чудовищ.

Это и есть главный «базовый принцип» этих вот проклинателей.

А ведь думать согласно догме, не отступая в сторону от одобренного сверху учения, это ведь не что иное, как обычная практика большевизма в его законченном выражении. Только в политических ли взглядах в данном случае дело?

Ведь откуда вообще появился большевизм как образ мысли?

Не в 20-м веке он родился. И не в 91-м году скончался.

Здесь дело, вообще-то говоря, не в политике, а в способе мышления.

Вот как звучит первый, не произносимый обычно вслух, постулат идеологии большевизма:

«Думать именно так — запрещается».

Сравним:

«Думать именно так — преступно».

Кто-то видит разницу?

Думаю, наиболее ярко история человечества иллюстрирует этот способ мышления во взаимоотношениях средневековых Церкви и Науки.

Галилей пытается доказать свою теорию гелиоцентричности Солнечной системы.

Он предлагает в качестве доказательств цифры, результаты физических опытов…

Думая, что ему возразят такими же категориями доказательств.

Наивный.

В противовес ему выдвигается убийственный (в прямом смысле этого слова) аргумент: «А веруешь ли ты в Господа, сын мой?»

Джордано Бруно пытается обосновать теорию множественности миров.

Ему возражают:

«Отрекаешься ли ты от Диавола?»

Здесь они, корни способа мышления, которое можно с полным правом назвать «большевистским».

И странно. Сегодня видны эти корни не где-то, а именно в исполнении нынешних подвижников и мучеников борьбы со Сталиным. Когда кто-то пытается доказать что-то путем документов, фактов и цифр, а его убеждают, что сначала необходимо «определиться с базовыми принципами» или «мировоззренческими позициями», чуткое ухо слышит все тот же самый рефрен:

«А веруешь ли ты в Создателя, сын мой?»

В связи с этим зеркально отражают большевизм некоторые воспроизведённые сталиноборцами проявления их собственного мировоззрения. Касаются они поразительной схожести с большевистской моралью. Ее сформулировал Ленин, сказав, что бесклассовой морали не бывает. Что нравственность может быть только классовой. И что нравственно все, что служит интересам пролетариата. Соответственно, все, что не служит его интересам — безнравственно.

Но как же это похоже на сущность обычных антисталинских восклицаний. «Гуманисты» подразумевают (и это лежит на поверхности), что нравственно все, что обличает Сталина. И безнравственно все, что оправдывает его.

Безотносительно к доказательствам. Они даже не рассматриваются. Демонстративно.

Сталин обидел моего дедушку. Значит, надо оболгать Сталина. Сочинить, придумать. Попадется на глаза что-то, уже сочиненное, сгодится и это. И чем грязнее, тем лучше. Кто-то пытается разобраться в исторических событиях. А они ему: «Не смей. Как ты можешь? Сталин обидел мою бабушку. Значит ты — такой же палач, как и он». И пусть будет загажен как можно грязнее. Человек, которого я ненавижу, не имеет права на правду.

Наблюдая нашу полемику, я не могу отделаться от одного, достаточно отвлеченного сравнения.

Мне представляется некая гипотетическая ситуация. Я и мои оппоненты стали свидетелями убийства. Мы знаем, кто убийца и можем это доказать. Но происходит нечто неожиданное. Этот убийца вдруг спасает жизнь нам самим. И не только нам, но и нашим родителям, и нашим детям.

Да, конечно. Он не рыцарь в сверкающих доспехах. Неказист и не очень привлекателен. Конечно, лучше бы спас нас кто-то другой, более правильный. Ещё лучше, кто-то возвышенный и романтичный. Без страха и упрёка. Тогда и благодарить его можно было бы с радостью и от души. Даже лестно, согласитесь, чувствовать себя обязанным человеку возвышенных качеств.

Только как-то так получилось, что, когда пришлые чужаки вырезали под корень наши семьи, никого из этих чистых и красивых рядом почему-то не оказалось. Оказался рядом рябой каторжанин и душегуб. И отмудохал этих самых пришлых так, что даже и дети их и внуки до сих пор вспоминают об этом с ужасом.

Но чувствовать себя обязанным этому кровавому чудовищу… как-то некомфортно, что ли. Ну, спас. Подумаешь.

И, брезгливо поморщившись, начинают они гуманно и высокоморально рассуждать о том, что те другие, красивые и привлекательные, спасли бы их ничуть не хуже. Или даже лучше. Или вообще спасли именно они.

Поэтому на суде мои оппоненты вдруг, сорвавшись с цепи, отталкивая друг друга, начинают дружно кричать, тыча в него пальцем: «Он! Он — убийца! Вот он, мерзавец!»

Я только успеваю вставить: «Да, он убил. Но он спас нам жизнь. Я прошу высокий суд учесть и это».

Тогда все они набрасываются уже на меня: «Как ты можешь защищать его? Ты — такой же убийца, как и он! Превыше всего — ценность человеческой жизни! И не спасал он нас! Не было этого! Не было! А если спасал, то мог бы спасти как-то иначе! Как-то по другому! Не так неумело и безграмотно! Не такой ценой! И вообще, мы бы и сами себя спасли! И не он нас спас, а кто-то другой!»

«Кто?», — интересуюсь я. — «Ну там, кто-то… Ну, в общем, неважно… Но не он. Он же — убийца!»

Я оторопело смотрю, как в интеллигентском раже летит в мою сторону слюна.

И понимаю.

Я понимаю, что человек — самое неблагодарное существо на Земле.

Животные могут быть благодарными. Собака — та вообще не может быть неблагодарной. Кошка — трется об ноги, радуясь нашему возвращению после недолгой даже разлуки.

Говорят: «Неблагодарная свинья». Но и это — неправда. Свинья — и та помнит, кто и где ее пригрел и накормил.

И только люди неблагодарны, как… люди.

Примечания

1

Примечание. Этот и все другие цитируемые здесь приказы Наркома обороны СССР находятся в свободном доступе. Вы легко их найдёте по адресу:

http://militera.lib.ru/docs/da/nko/index.html

Так что нет в моей статье никаких открытий. Читайте эти приказы сами и убедитесь, что ничего я здесь от себя не выдумал.

2

Ф.4, оп. 15, д. 19, л. 417–418. Типогр. экз.

3

Ф. 4, оп. 15, д. 30, л. 336–356, Типогр. экз.

4

Ф. 4, оп. 15, д. 31, л. 567–571. Типогр. экз.

5

Ф. 4, оп. 15, д. 27, л. 482–483. Типогр. экз.

6

В сети он выложен по адресу — http://militera.lib.ru/docs/da/nko/index.html

7

Г.К.Жуков. Воспоминания и размышления. М., 1971. С. 233–234

8

http://militera.lib.ru/docs/da/1941/index.html

9

Взято из книги: Корнюхин Г.Ф. Советские истребители в Великой Отечественной войне.

http://militera.lib.ru/research/kornyukhin/01.html

10

Адрес всё тот же — http://militera.lib.ru/docs/da/nko/index.html

11

Взято из сборника документов «1941 год», т.2. Документ N 630.

12

Печатается по сборнику документов «Пограничные войска СССР. 1939 — июнь 1941 г.», с.402.

Взято из сборника документов «1941 год», т.2. Документ N 591.

13

Взято из сборника документов «1941 год», т.1. Документ N 315.

14

http://militera.lib.ru/memo/russian/khruschev1/

15

Ф. 208, оп. 10169сс, д. 7, лл. 52–54

Взято из «Сборника боевых документов Великой Отечественной войны», выпуск 35. — М.: Воениздат, 1958.

Сборник подготовлен Архивом Министерства Обороны СССР.

http://militera.lib.ru/docs/da/sbd/index.html

16

Ф. 208, оп. 2454сс, д. 27, л. 69.

17

Ф. 208, оп. 2454сс, д. 27, лл. 79–82.

18

Ф. 208, оп. 10169с, д. 4, лл. 115, 116. Незаверенная машинописная копия.

19

Ф. 208, оп. 10169сс, д. 4, л. 70.

20

Ф. 208, оп. 3038сс, д. 21, лл. 23, 24

21

Ф. 208, оп. 3038сс, д. 5, лл. 36, 37.

22

Ф. 208, оп. 3038сс, л. 21, лл. 25, 26

23

Ф. 208, оп. 3038сс, л. 15, лл. 1–3. Машинописная копия.

24

Ф. 208, оп. 10169сс, д. 7, лл. 1–4.

25

Сборник документов «1941», т. 2, документ номер 596.

26

Сборник документов «1941», т.1, документ номер 315.

27

Сборник документов «1941», т.2, документ номер 599.3

Комментарии

1

* См. док. N 64.

Content

Чунихин Владимир Михайлович
ТАЙНА 21 ИЮНЯ 1941 ГОДА

1. Зачем Сталину была нужна власть?

2. «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин…»

3. Ложь, о которой не узнал Сталин

4. Запрещённые очевидцы

5. Тайна 21 июня 1941 года

6. Верховный

О вещах простых и непонятных

Примечания

Комментарии