Алексей и Ольга Ракитины

Бриллиантовый маятник

Пролог

Наконец — то девочка была мертва. Ее глаза, прежде такие жгучие, потеряли прежнее непримиримое выражение, а алые губы на побуревшем от прилива крови лице сделались похожими на кровоточивый разрез. Изо рта убитой выглядывал край носового платка; вот бы увидеть какими глазами на этакое зрелище будут таращиться те, кто первыми отыщут тело! Платок, если все делать по уму, следовало бы изо рта убитой вытащить, да и самому телу придать более пристойное положение, но к трупу уже не хотелось прикасаться.

Девочка, конечно же, ни в чем не виновата. Ее можно считать жертвой обстоятельств никак с ней не связанных. Жертва безумных страстей, о каковых сама жертва даже не подозревала. В такой смерти есть нечто вергилиевское, об этом непременно надо будет подумать как следует, но попозже, не теперь… Просто есть такие минуты, когда тело поет и кровь ликует — и вот сейчас именно такая минута. И размышления способны лишь разрушить тот короткий интимный восторг, что так греет душу. Душу убийцы, ведь теперь я — убийца!

Нельзя останавливаться. Надо затушить свет, надо идти дальше, пусть убийство совершено, но остальную работу еще только предстоит сделать.

Ведь всякую работу надо делать хорошо, даже если эта работа — убийство.

1

Утро 28 августа 1883 года в Петербурге выдалось ветренным и хмурым. В половине девятого во двор — колодец дома номер 57 по Невскому проспекту суетливой семенящей походкой вошел неказистый на вид мужичонка средних лет, живой, юркий, из тех, кого принято называть пронырой. Он был знаком, почитай, со всеми обитателями этого большого двора, потому как был по натуре говорлив и боек и почти всегда пребывал в бодром настроении. Его тоже знал всякий — это был Петр Лихачев, скорняк. Поздоровавшись с дворником Анисимом, который занимался обычным своим утренним делом — выметал двор, мужичонка прошел к угловому подъезду.

Лихачев направлялся в ссудную кассу Мироновича, располагавшуюся бельэтаже, дабы получить обещанную давеча хозяином кассы работу. Частенько клиенты ростовщика не выкупали свои вещички — шубы, муфточки, манто, меховые шапки, — и Лихачев в таких случаях нанимался, чтобы сделать мелкий ремонт или перешивку. В дверях подъезда он столкнулся с портнихой Авдотьей Пальцевой. Это была толстая рябая девушка, очень добрая и очень некрасивая, обречённая весь свой век просидетьв девках. Жила она по соседству, в следующем дворе. Оказалось, Пальцева тоже направлялась к Мироновичу, и тоже за работой, только по портняжной части.

Они вместе поднялись по широкой гранитной лестнице к двери в помещение ссудной кассы. Шустрый Лихачев по обыкновению своему забежал вперед, а Авдотья сосредоточенно и неспешно несла свое неуклюжее тело позади. Подойдя к двери, Петр решительно пару раз крутнул вращающуюся ручку звонка. Где — то за дверью тренькнул звонок. Не дожидаясь появления хозяина Лихачёв потянул дверную ручку. Дверь неожиданно отворилась.

— Странно — не заперто… обычно Иван Иваныч завсегда дверь запирает, — удивился скорняк.

— Что ты дергаешь — то? Подожди, пока тебе откроют, — меланхолично отозвалась Авдотья.

— Молчи, женщина, — осадил ее скорняк, — Я говорю: странно, что дверь отперта.

Он стоял на пороге, не решаясь войти в темную прихожую. Из помещения кассы не доносилось ни звука, казалось, там вовсе никого нет. И это было очень подозрительно, поскольку богатую ссудную кассу невозможно было представить без ее работников и притом с открытой входной дверью.

— Пошли уж, что ли, — предложила Авдотья, — Чего стоять — то на лестнице?

Лихачев вместе с Пальцевой осторожно вошёл в темную прихожую и снова остановился. Иван Иванович Миронович, хозяин кассы, был человек крутого нрава, самоуправства не терпел, во всем любил порядок и распорядительность. А стало быть, ему бы вряд ли понравилось, если бы в его кассу вот так запросто вошли посторонние люди.

Ссудная касса представляла собой переделанную под контору большую квартиру. Темная передняя, лишенная окон и какого — либо другого естественного освещения, вела в просторную комнату, перегороженную надвое громоздким письменным столом. В этой комнате, вдоль самой длинной её стены тянулась большая стеклянная витрина со стеклянной крышкой, похожая на те, что можно видеть в музее. Витрина эта была наполнена всякого рода мелкими драгоценными предметами — шкатулками, часами, запонками, булавками для галстуков, браслетами и прочими приятными вещицами — сданными в заклад и невыкупленными хозяевами. Теперь они предлагались к продаже как в обычном магазине. Вдоль других стен стояли видавшие виды шкафы — гардеробы с сободранным по углам лаком, которым очень подошло бы название «рухлядь», если бы не их добротность и основательность. Все их ножки, дверцы, потайные отделения были в исправности, все они запирались на замки, как, впрочем, и всё в этой комнате, включая стеклянную витрину. Пара мягких кресел — таких же обшарпанных, с почти до дыр протертой обивкой, дополняла неказистый интерьер.

Другая дверь из прихожей вела в кухню, из которой налево был вход в дальнюю маленькую полутемную комнатку, обычно заставленную всяким хламом. Направо от входной двери в прихожей были еще три смежные комнаты, которые использовались как жилое помещение и склад.

Лихачев, нарочито громко переминаясь на скрипучих деревянных полах, позвал хозина, но в ответ не услышал ни звука. Это было невиданно! — обычно Иван Иванович Миронович никогда не оставлял дверь в кассу незапертой. Даже когда приходил посетитель, первое, что делал хозяин кассы — запирал внушительных размеров засов на входной двери. Мало ли что! Контора ростовщика — сладкая приманка для всяких проходимцев. Но теперь в кассе, как казалось, не было никого, а это было в высшей степени подозрительно.

— Пойдем — ка, милая, отседова подобру, поздорову. Вишь — дверь открыта, а хазяина — то и нет. Позовем — ка дворника — пусть сам посмотрит…

С этими словами парочка быстренько скатилась по лестнице, выскочила во двор и призвала на помощь Анисима. Анисим стукнул в приоткрытую форточку дворницкой и, дождавшись, когда в окне появится всклокоченная после сна голова его напарника, Варфоломея, сказал тому:

— Слышь — ка, надо посмотреть на кассу Мироновича. Вот, — он указал на портняжек, — говорят, открыто там. Выйди, подсоби мне.

Так, вчетвером, они и вошли в помещение кассы. Было пугающе тихо. Анисим громко позвал:

— Иван Иваныч! Эй, кто — нибудь…! Кто есть, голос подай!

Компания постояла неподвижно, прислушиваясь. Тихо. Тогда Анисим решительно шагнул в большую комнату — никого. Стеклянная витрина была цела, на полу оказались разбросаны какие — то бумажки, но в целом ничего подозрительного в глаза не бросалось.

За Анисимом ниточкой потянулись Варфоломей и Петр. Даже Авдотья не утерпела, заглянула. Пусто.

Тем же маневром они осмотрели кухню и, наконец, отворили дверь в маленькую темной комнатушку за нею.

Там — то они и увидели труп.

Зрелище было ужасным даже для Анисима, которому на своем веку немало довелось повидать покойников. Одно время он был санитаром в анатомическом институте при Медико — хирургической академии на Нижегородской улице, что на Выборгской стороне, и там насмотрелся на тела с колотыми, резаными, огнестрельными ранами, расчлененные поездом и расплющенные паровым молотом. Но сейчас даже Анисим присел на ставших вдруг ватными ногах и мелко перекрестился: «Ух ты, Господи, свят, свят…». Поперек кресла, с перекинутыми через подлокотник широко раздвинутыми ногами, уткнувшись неестественно выгнутой головой в другой подлокотник, лежала девочка, Сарра Беккер, дочка приказчика кассы Мироновича. То, что она была мертва, сомнений не было никаких — отечное лицо, побуревшее от прилива крови, стало совершенно неузнаваемо, полуприкрытые остановившиеся глаза имели дикое бессмысленное выражение, а на лбу, над левой бровью зияла огромная отвратительная рана, вокруг которой на кресле образовалось большое кровавое пятно. Ужасную картину дополнял торчавший изо рта девочки уголок носового платка, который, видимо, был засунут ей в рот почти целиком. В комнате висел специфический запах смерти — нет, еще не запах трупного разложения, а то особое зловоние человеческой утробы, которое вырывается наружу при глубоком посмертном расслаблении кишечника.

Анисим недаром носил звание старшего дворника, он был мужик смышленый, крепкий и грамотный. Не давая приблизиться к трупу своим спутникам, заглядывавшим через его плечо, он резко сдал назад, оттеснив своей спиной всех за дверь. Быстро повернувшись к Варфоломею, он приказал тому, как отрезал:

— Быстро в полицию. У нас тут убийство. Одна нога здесь — другая там. Давай, колченогий!

— Может, посвистеть квартальному? — предложил Варфоломей. Он чувствовал себя не очень хорошо после вчерашнего возлияния, а потому не хотел совершать длительные пешие переходы.

— Угу, тебе квартальный посвистит, когда узнает, что у тебя в ссудной кассе покойник с пробитой головой лежит, а тыт тут разговоры разговариваешь! Быстро, я сказал! — рявкнул Анисим, — А вы, — он обратился ск скорняку и портнихе, — тута при мне будете, никуда не уходить! Ждать на лестнице. Полиция явится — расспрашивать начнёт. Тут вы и понадобитесь.

Петр Лихачев пытался выглянуть из — за плеча рослого дворника, чтобы получше рассмотреть девичий труп с разбросанными в разные стороны ногами, и никакого внимания на слова дворника не обратил; Авдотья же только громко ойкнула. Спорить с Анисимом никто не решился, да это, пожалуй, было и ненужно. Вся группа в молчании попятилась к выходу. Очутившись на лестнице, Анисим прикрыл входную дверь в кассу и вытер вспотевший лоб: «Скажи на милость, начался день!»

Первыми прибыли на место преступления квартальный надзиратель и его старший помощник, а буквально через пять минут появился прикомандированный к 1–му участку Московской части сотрудник городского Управления сыскной полиции коллежский секретарь Черняк. Произошло это не в силу некоей особой оперативности сыскной полиции, а единственно благодаря стечению обстоятельств, которые утром 28 августа привели Викентия Александровича в местный околоток по совершенно постороннему вопросу. Узнав, что квартальный отправился на место убийства, Черняк немедленно отправился туда же, благо район Невского проспекта от Николаевского вокзала до Фонтанки находился в зоне ответственности Московской части и расследование любого совершенного здесь серьезного преступления не обошлось бы без его участия.

Черняк застал квартального надзирателя, стоявшего у дверей ссудной кассы и инструктировавшего дворников: «Свет зажгите весь, какой есть, окна отворите, мы подъезд тоже будем осматривать».

— Сколько у нас трупов? — взял быка за рога Черняк.

— Я бегло осмотрел кассу. Труп видел только один, в комнатке за кухней.

— А хозяин где?

— Пока не установлено.

— Ясно. А это кто? — кивнул Черняк в сторону Лихачева и Пальцевой.

— Мы — с свидетели, — важно объявил скорняк.

— Свидетели чего?

— Того, как нашли тело безвинно убиенной девочки.

Черняк на секунду задумался над заковыристым ответом:

— А кто нашел — то?

Лихачев молча ткнул пальцем в старшего дворника, который площадкой выше прилаживал лестницу к высоко расположенному окну.

— Эй, братец, оставь свою лестницу, поди сюда, — позвал его Черняк, — Ты кто таков будешь?

— Анисим Щеткин, старший дворник дома 57, — стал навытяжку Анисим, — По распоряжению господина квартального надзирателя окрываю окна в подъезде.

— Не трогай окна, — махнул рукой Черняк, — Рассказывай как было дело.

Разобравшись в обстоятельствах обнаружения трупа, сыщик кратко проинструктировал всех троих:

— Раз уж вляпались в это дело, то будете нашими свидетелями. Сейчас проходите вместе со мною внутрь, смотрите за моими действиями, сами ничего не трогаете, никуда не ходите, не трындите, стоите молча. Потом будет составлен протокол осмотра места преступления и вы в нем будете поименно названы.

Они вошли в помещение кассы. Анисим указал сыскному агенту на дверь в кухню, через которую можно было попасть в дальнюю комнату.

— Там, — коротко сказал он.

Черняк первым прошел в кухню, встал в центре и цепко оглядел её. Ни к чему не притронувшись, он двинулся дальше, в неказистую дверь, за которой виднелось кресло с трупом. За Черняком следовал младший урядник, квартальный же надзиратель остался стоять на лестничной площадке.

Черняк, войдя в комнатку, оглядел кресло с трупом и присел перед ним на корточки. Втянув ноздрями сладковатый противный запах крови и человеческих испражнений, он распорядился открыть окно. В комнатке было небольшое грязное оконце, выходившее во второй от Невского проспекта двор, но Черняк решил его сейчас не трогать. Комната была вся заставлена мебелью: тут были диван, 3 стула с мягкими сиденьями, два кресла — все это было по виду новёхонькое и стояло как попало: диван у окна, к нему, как бы образуя просторное ложе, были приставлены стулья. Одно из кресел, с телом девочки, было придвинуто к дивану, другое же загораживало дверь в маленький чулан, где помещался ватерклозет.

— А что, мебель новая, недавно привезли? — поинтересовался сыщик, неспеша протискиваясь между креслом и стеной и заглядывая во все углы.

— Так точно — с, ваше благородие, третьего дня, 26 августа, — ответил Анисим Щеткин, — Я же сам и помогал носить. Только мы ее не так поставили: хозяин приказал всю её в эту комнату доставить и стулья поставить прямо на диван, говорит, дескать, подожду пока по комнатам расставлять, пусть так похранится.

— А кто же тогда так ее расставил?

— Не могу знать, ваше благородие.

— Скажи, Анисим, а с убитой ты знаком?

— Конечно — с, г — н офицер. («Я не офицер», — заметил мимоходом Черняк) У нас ее тут всякий знает. Это Сарра, дочка Ильи Беккера, приказчика у хозяина кассы. Девчонка совсем, только 13 годков. Эх — хе — хе… — невесело крякнул он. — Вообще — то она со своим отцом жила в кассе постоянно. Раньше их вся семья тут жила — и жёнка беккерова с детями, дак только на лето Беккер семью отвез в Сестрорецк, осталась здесь с ним только Сарра. По ночам с папашей кассу сторожили, а днем она в конторе помогала хозяину. А в эту ночь, вишь, одна осталась — сам Беккер — то в Сестрорецк уехал.

— Хорош сторож, нечего сказать. И часто она здесь ночью в одиночку… сторожила? — продолжал свои расспросы Черняк.

— Да, почитай, постоянно… Иван Иваныч не любил, чтоб касса была без присмотру. Сами — то хозяин, хоть и был здесь, почитай, целыми днями, с утра и до вечера, а на ночь уезжал к себе на квартиру, на Болотную. Когда и Беккер стал отлучаться, хозяин просил и нас, дворников то есть, с Саррой подежурить, а потом… — Анисим опустил глаза, — девочка пожаловалась, что, дескать, шалим — с, и стала ночевать одна.

— Шалите, стало быть, да? — уточнил сыщик, — А как шалите: подол задираете, или магарыч пьете?

— Эх — к — хм… — неопределенно вздохнул Анисим.

Он избегал смотреть на труп. Помимо обычного для нормального человека неприятия смерти его раздражал высоко задранный подол праздничного платья девочки, обнажавший выше колен ее неестественно раздвинуты ноги, свешивавшиеся через подлокотник кресла и придававшие ему непристойно — похотливый вид. Светлая полоска молочно — белой кожи притягивала взгляд и одновременно пугала. Девочка лежала так неестественно, что трудно было вообразить, будто человек может по своей воле принять столь неудобную позу. Скорее всего, это убийца положил ее так и поднял юбку. А нарядные чулочки и высокие лаковые сапожки со шнуровкой, никак не вязались с кирпично — красным страшным лицом и тем безумным ужасом, что застыл в полуоткрытых глазах девочки.

Офицер подошел к креслу и осторожно обыскал карманы шерстяной накидки, наброшенной на плечи девочки. В одном отыскался недоеденный огрызок яблока, в другом — большой ключ. Выудив его, офицер показал Анисиму:

— Что за ключ, знаешь?

— Так точно — с, от входной двери кассы.

Черняк не поленился сходить в прихожую и проверить. Ключ действительно подошел к замку входной двери.

— Что же получается: убили, по всей видимости, еще вечером — тело практически уже остыло и кровь заметно подсохла. А на это требуется около 12 часов, — рассуждал Черняк, то ли обращаясь к уряднику, не отстававшему от него ни на шаг, то ли разговаривая с самим собой, — И преступник ключа не нашел. Как думаешь, почему?

— Не догадался обыскать тело, — бодро ответил урядник, — А может, ему что — то помешало.

— А может, ему этот ключ вовсе и не был нужен, — добавил Черняк, — И всю ночь касса стояла незапертой. Хм…

Сыщик наклонился и, взяв в ладони мертвую руку девочки, медленно разжал ее крепко стиснутый кулачок. В нем оказался зажат клок волос. То, что это были не её, Саррины, волосы, было очевидно сразу — волосы покойницы были длинные черные, вьющиеся, а эти — короткие, едва ли полтора дюйма длиной. Впрочем, Черняк понимал, что сейчас всё равно рассматривать их было недосуг, вот явится полицейский врач, все упакует и представит для экспертизы… С такими мыслями Черняк осторожно вытащил волосины из цепких пальцев девочки, поместил их на лист белой бумаги и положил на подоконник, ибо другого ровного и твердого места в комнате просто не оказалось.

Между тем к 57–у дому по Невскому проспекту постепенно стекался чиновный люд, призванный обеспечивать правопорядок в столице и потому вынужденный посещать места совершения преступлений в силу служебной необходимости. Прибыли старший помощник пристава 1–го участка Московской части Дронов, а потом сам пристав этого участка Рейзин — немолодой, сосредоточенный и малоразговорчивый субъект. Появился представитель прокуратуры, призванный своими глазами удостовериться в происшедшем. Это был еще не следователь — следователя только предстояло назначить после возбуждения уголовного дела. Явившиеся в эту минуту не интересовались конкретными результатами осмотра места преступления, они занимались решением куда более брутальных проблем: назначением сменной охраны ссудной кассы, розыском и оповещением хозяина, организацией вывоза тела погибшей девочки. Тело было решено отправить в морг детской больницы принца Ольденбургского, расположенной сравнительно недалеко — на Лиговском проспекте, в доме N8, но сделать это не представлялось возможным без предварительного осмотра трупа полицейским врачом. Подобный осмотр на месте совершения преступления (в «интерьере убийства») был совершенно необходим, но откладывался из — за задержки медика.

Неожиданно подъехал штаб — ротмистр из канцелярии градоначальника и всем сразу стало ясно, что сообщение о случившемся в кассе Мироновича попадет в ежедневный полуденный доклад Государю Императору о происшествиях в столице. Впрочем, ничего особенно удивительного в этом не было: жесткое убийство девочки в самом сердце города, в его так сказать, деловой части и впрямь было событием экстраординарным.

Больше из любопытства, нежели из служебной необходимости все приезжавшие лица ходили разглядывать тело погибшей, все еще лежавшее с широко раздвинутыми ногамив кресле. Общее мнение было однозначным — либо девочку изнасиловали, либо пытались это с нею сделать. Поднятое выше колен платье и раздвинутые ноги по единодушному мнению зрителей свидетельствовали о том, что похоть была одним из мотивов (либо вообще единственным мотивом) свершившегося преступления.

Сколь — нибудь осмысленные и последовательные следственные действия начались с появлением двух сотрудников Управления сыскной полиции — Гаевского и Иванова. Тандем этот был примечателен несхожестью своих членов: первый был поляком, рафинированным и экспансивным, второй — разночинцем из скобарей, коренных жителей псковской губернии, казался человеком простым и даже простоватым. Они постоянно спорили друг с другом, порой весьма едко и иронично, и казались полны непримиримого антагонизма, но это было всего лишь невинное развлечение, игра на публику; на самом же деле Гаевский и Иванов были очень дружны и каждый не раз с риском для жизни спасал другого из опасных передряг.

Разумеется, полицейскими были тщательно осмотрены остальные помещения кассы. В кухне, на плите, почитай, на самом видном месте, лежал обломок газовой трубы, напоминавший палку с неровными, острыми краями. Назначение этого странного в таком месте предмета и время его появления здесь требовали, очевидно, уточнения. Обратила на себя внимание и стоявшая подле керосиновая лампа, почти полностью заправленная керосином и должным образом затушеная. Казалось очевидным, что ею пользовалась накануне погибшая девочка, поскольку в темной квартире она не могла передвигаться на ощупь. Но керосин в лампе не выгорел, а значит, лампа была кем — то затушена. Но кем и в какой момент? И главное — с какой целью? Из трех смежных комнат по правую сторону от прихожей открыта была только первая. Дверь, ведущая в две другие, оказалась заперта на ключ. В этой первой незапертой комнате царил порядок, не было найдено никаких следов постороннего присутствия, во всяком случае таковые следы не обратили на себя внимание полицейских.

Затем полицейские перешли в главную комнату кассы. Шкафы и стеклянная витрина были заперты, замки на них нетронуты. На полу валялись разбросанные в беспорядке десять просроченных квитанций на заложенные в ссудной кассе И. И. Мироновича вещи.

Во время осмотра помещения кассы в полутемной прихожей раздались голоса — один взволнованный, требовательный, другой — примирительно — официальный. Потом дверь в комнату приотворилась и в щель просунулась голова полицейского:

— Ваше благородие, тут хозяин кассы пришел. Прикажите пустить?

Непонятно было к кому он обращался, но поскольку пристав был единственным человеком в полицейской форме, то он и ответил:

— Давай его сюда. Пусть заходит.

В комнату буквально ворвался крепкий, лет 50–ти мужчина, с седеющей курчавой шевелюрой, с нафабренными седыми усами. Невысокого роста, с прекрасным персиковым цветом лица и полными красными губами, он был одет в добротную брючную пару из качественной темно — серой шотландки. Черный велюровый жилет выражал претензию хозяина на элегантность, а толстая золотая цепь от часов недвусмысленно свидетельствовала о его зажиточности. Он производил впечатление человека, который своего не упустит. Отличная осанка и уверенная манера держаться выдавали в нем отставного военного, впрочем, как и усы, которые согласно традициям того времени могли иметь лица, обладающие правом ношения мундира. Иван Иванович Миронович выглядел взволнованным и возмущенным. Ему еще во дворе рассказали о случившемся и он прямиком, не делая попыток взглянуть на труп девочки, бросился к своим шкафам.

— Взгляните, все ли ключи и вещи на месте, не пропало ли чего, — после взаимного представления обратился к нему Черняк.

Миронович подошел к отгораживающему угол шкафу, запустил руку глубоко в щель и выудил связку ключей, которая, по всей видимости, висела на гвозде, вбитом в заднюю стенку шкафа. Взяв связку в руки, он внимательно осмотрел ее, убеждаясь, что все на месте. Потом проверил замки на шкафах и витрине — все было заперто. Двигался Миронович быстро, резко, шумно дыша и не переставая рассказывать, как ему только что внизу, во дворе, рассказали и про убийство, и про дверь, стоявшую всю ночь открытой, и про полицию… Выглядел он по — настоящему взволнованным, если не сказать, напуганным.

Пристав Рейзин, наблюдавший за ним безмолвно, вдруг произнес:

— Не желаете ли взглянуть на труп, господин Миронович? Там, в маленькой комнате…

Хозяин кассы не ответил. Он подошел к витрине и внимательно всматривался в предметы, помещенные за стеклом.

— Так и есть! — воскликнул он, — Я же чувствую, что меньше стало! Не хватает! Не все вещи на месте! Пропали часы, да не одни, медальон… еще брошка, портсигар, портмоне для серебряных монет… — принялся он перечислять.

— Это были самые ценные вещи в витрине? — спросил Гаевский.

— Да нет же, нет!! То — то и странно, сам не пойму! Вот же, почти рядом — очень дорогая табакерка, финифть, белое золото, посмотрите, ее почему — то не взяли… Странно как — то.

— А замок — то нетронут, — многозначительно проговорил Черняк. Он, вооружившись лупой, рассматривал замочную скважину на крышке витрины. На ней не было ни царапинки, ни щелочки вокруг, замок плотно сидел в своем гнезде.

— Может, вынуть и разобрать? — предложил Гаевский.

— Ну — ка, Викентий Александрович, дайте — ка я попробую, — сказал сыщик Иванов, опускаясь перед витриной на корточки и извлекая из кармана собственную 10–кратную складную лупу.

Пока сыскари — каждый со своей лупой — рассматривали крышку витрины, пристав обратился к хозяину кассы:

— Вам, полагаю, следует составить список пропавших вещей и бумаг. Но с этим можно повременить… Не хотите ли, все — таки, посмотреть на девочку? Как — никак, она была вашей помощницей.

— Да, она была… смышленая, — рассеянно кивнул Миронович, — Да что уж теперь… Нет, на труп смотреть не хочу, увольте… потом…

— Какое страшное преступление — убийство с изнасилованием! — с нажимом произнес Рейзин, глядя на хозяина кассы неприязненно и цепко.

— То есть как?! — взвился при этих словах Миронович, — Какое тут изнасилование, тут изнасилования нет, тут не может быть изнасилования! — громко и неожиданно возбужденно заговорил он.

Крайне озадаченный такой реакцией, Рейзин ответил ему:

— Почему же вы можете знать, что тут нет изнасилования, когда отказываетесь даже взглянуть на убитую?

Миронович, выдвигавший в это время попеременно один за другим ящики стола, отвлекся от своего занятия, строго глянул на пристава и весомо проговорил:

— Полноте, господин пристав, не ловите меня на слове. Оставьте свои детские приемы для голытьбы с Сенной. Я отработал в полиции 12 лет и толк в полицейской работе знаю. Какое тут может быть изнасилование, скажите мне? Зачем грабителям девочку изнасиловать — то?

— Известно зачем: удовольствия ради! — парировал пристав.

— Бандит идет на убийство, рискует угодить в каторгу и на всю оставшуюся жизнь остаться прикованным к пятипудовой тачке! Зачем ему терять время на девчонку? Да он за одни золотые часы, взятые из этой витрины, возьмет лучшую шлюху с Лиговки. А тут — возня, шум, гам. Вы посмотрите какой двор — колодец: здесь в окно крикнешь и весь дом услышит, что на первом этаже насилуют. Да, вот и векселей недостает! Хорошие векселя были, на предъявителя, на большие суммы, просроченные, хоть сейчас к взысканию предъявляй. Да их с руками и ногами оторвут в любой закладной кассе!

Черняк, внимательно выслушавший речь Мироновича, протянул ему несколько бумажек, найденных на полу, попросил посмотреть. Хозяин кассы стал их перебирать, тихо бормоча фамилии закладчиков.

— А векселя Грязнова нет ни в столе, ни здесь. На 50 рублей был вексель. А других вы не нашли?

— Нет, это все, — ответил Черняк.

— Скажите, Иван Иванович, а как вы провели вчерашний вечер? — спросил хозяина кассы Гаевский.

— Да очень просто провел, обыкновенно. Часов до девяти вечера был в кассе, потом поехал домой, на Болотную, дом 4 — там у меня квартира. Да, еще по пути, на Невском, попалась мне старинная знакомая, с ней перекинулся двумя словцами.

— Кто такая? — тут же поинтересовался Черняк, извлекая из жилета маленький блокнотик и такой же маленький остро отточенный карандаш. Он приготовился записать ответ Мироновича.

— Анна Филиппова, мещанка, живет рядом, на Невском, дом 51.

— А позже? — продолжал расспрашивать Гаевский.

— Да как всегда — дома переоделся к ужину. Сели поужинать с семьей. Потом все разошлись, а я еще остался за столом, пил чай. Потом лег спать.

— Прекрасно, — кивнул Гаевский, — И в котором часу вы приехали к себе на квартиру?

— Да я на часы и не смотрел. Наверное, в 11–м. Вы что же, алиби мое выясняете? Так все мои домочадцы могут подтвердить, что вечером я был дома.

Он держался уверенно, абсолютно спокойно, глаз не прятал, но только все равно было в нем что — то подозрительное — уж больно многословен и активен он был в такой неподобающий момент. Ведь совсем рядом еще лежал труп хорошо знакомой ему девочки. И особенно подозрительным казалось то, с какой аккуратностью и самообладанием преступник действовал в кассе — он не разбил витрину, не сломал замки, лампу керосиновую затушил. Уж не для того ли, чтобы ненароком не устроить пожар? Неужели преступник — жестокосердный убийца! — заботился о сохранности имущества ростовщика — мироеда? Странно это было как — то…

Присутствовавшие в комнате обратили внимание на то, что неожиданно за окном все потемнело. Налетел порыв ветра, сквозняком где — то грохнуло оконную раму — собирался дождь.

— Скажите, Иван Иванович, а как получилось, что Сарра оказалась в кассе одна ночью? — снова задал вопрос Гаевский, — Ведь имущество у вас здесь немалое. На какую сумму, кстати?

— Да уж, на 50 тысяч потянет, — важно ответил Миронович, — место бойкое, проходное, самый центр города, почитай. Что касается Сарры, то обычно здесь с дочкой всегда был Беккер, но 25–го приказчик уехал к жене и детям в Сестрорецк. Так что Сарра осталась в городе одна. Она, видите ли, дочка Беккера от первого брака, ну, и ему сподручнее было, чтобы она была здесь. Уж не знаю из каких видов… Вообще — то она расторопная девчонка была, и в конторе мне помогала — я ей 5 рублей платил! А если на ночь оставалась, то была очень осторожна, всегда дверь запирала. Вы видели, что на входной двери кроме замка есть еще большой железный крюк? Так что запрешься изнутри — и как в крепости, даже если домушник отворит замок, внутрь все равно не попадет.

— Говорят, иногда дворники с ней здесь дежурили?

— Да, я просил их пару раз, но Сарра пожаловалась на них, говорит, выпьют водки и тянет их на подвиги. Вот я и не стал их больше звать — в конце концов приказчик отвечает за сохранность вещей, вот пусть у него и болит голова, как он будет ночью охранять хозяйское добро.

— Что ж, удобная позиция, — кивнул Гаевский, — Скажите, а кто мог знать, что в этот раз Сарра будет ночью в кассе одна?

— Да кто угодно! Ее тут все знали, да и тайны никакой не было в том, что папаша ее уехал…

— А вот мебель в дальней комнате… — неожиданно вклинился Черняк, — не помните, как стулья стояли — на диване или рядом?

Гаевский осуждающе покосился на коллегу, очевидно, вопрос о мебели был задан некстати.

— На диване. Я решил, что мебелью пока пользоваться не буду, так что пусть стулья пока и стоят на диване, как обычно на складе — так места меньше занимают.

— А сегодня их нашли расставленными на полу, рядом с диваном. Кто же это мог сделать? — спросил Черняк.

— Ну, уж не знаю. Ищите! Да — с.

Гаевский при этих словах Мироновича улыбнулся и оборотился к Черняку:

— Вот тебе, Викентий, золотое правило допроса!

— Какое правило?

— На дурацкий вопрос всегда следует дурацкий ответ, — сказав это, Гаевский повернулся к Мироновичу, — Иван Иванович, вы составили список похищенного?

— Пока нет.

— Сядьте, спокойно подсчитайте, своей рукой напишите на листе бумаги. Во сколько, кстати, оцениваете ущерб?

— В общей сложности рублей на 400. Да еще вексель Грязнова на 50 рублей. Но это номинал, так — то поменьше он будет стоить, продается — то с дисконтом. Но тем не менее, пара десяток точно. Ну, и наличными 50 рублей, в ассигнациях.

— А вообще — то на какую сумму потянет содержимое всей витрины?

— Ну, как минимум на 1000 рублей, — не без самодовольства ответил Миронович, — Я вообще работаю только с дорогими вещами, барахло всякое не принимаю.

Хозяин кассы сел к столу составлять опись пропавших вещей, а полицейские прошли в кухню.

— Какой же ты дурак, Викентий! — рявкнул Гаевский, плотно притворив кухонную дверь, — Кто тебя тянет за язык? Что ты начинаешь про мебель молоть?

— Но — но, с выражениями аккуратнее! — огрызнулся Черняк.

— Гаевский прав, — мрачно отозвался Иванов, обычно сдержанный и немногословный, — Вам, Викентий Александрович, не следовало упоминать о перестановке мебели. Очевидно, что о перестановке мебели не могли знать многие, скорее всего, только сам преступник. И если бы на официальном допросе Миронович проговорился, что ему известно как именно стоит мебель на месте преступления, то тут бы следователь и притянул его за язык…

— Теперь не притянет, — раздраженно закончил мысль своего коллеги Гаевский, — Теперь Миронович отопрется, сказав, будто о перестановке услышал от господина Черняка!

Черняк негодующе буравил глазами Гаевского, но ни слова в свое оправдание не промолвил. Да, собственно, что тут можно было возразить? Иванов был прав во всем.

— Кстати, раз уж заговорили о расстановке мебели на месте преступления, — продолжил Гаевский, — Настоятельно рекомендую обратить внимание на то, как поставлено второе кресло.

— А как оно поставлено? — спросил вслух сам себя Иванов, — Перед дверью в ватерклозет.

— Вот именно. Не без умысла.

— Брось, Владислав, — махнул рукой Иванов, — в этом умысла нет никакого. Комната маленькая, кресло поставлено так, как удобнее.

— Ничего подобного, Агафон, — возразил коллеге Гаевский, — ватерклозет мог оказаться для девочки убежищем. Убийца, переставляя мебель, отсекал ей путь отхода.

— Я тебя умоляю, Владислав, замолчи, — замахал на него руками Иванов, — Ты сейчас тут наговоришь и только собъешь всех с толку, как это уже не раз бывало. Они же ждут от тебя истины в последней инстанции, — последовал кивок в сторону Черняка и пристава Рейзина, — а между тем, следствие еще толком не начато! Подожди со своими умозаключениями. Еще даже неизвестно, будешь ли ты сам привлечен к расследованию.

Трудно сказать, что возразил бы на это поляк, но Гаевскому не дал ответить громкий голос Мироновича, послышавшийся из — за двери:

— Эй, господа сыщики, вы видели это, в передней?..

Через секунду он приоткрыл дверь в кухню и просунул голову:

— Там пятна воска от свечки на полу. Но вчера, когда я из кассы уходил, их там не было, это точно!

Разумеется, все тут же отправились в прихожую. При взгляде на многочисленные потеки воска на полу прихожей становилось ясно, что действительно кто — то жег здесь свечу возле самой входной двери.

— А вы в кассе обычно свечами пользуетесь или лампой? — спросил хозяина Гаевский.

— Да лампой, конечно. Свечи имеются, но так, на всякий случай. Там, в кухне, в шкафу.

— Пойдемте, посмотрим!

Гаевский с Мироновичем сходили на кухню и там хозяин кассы показал где именно хранил свечи. Полдюжина толстых восковых свечей, схваченная толстой суроой ниткой, оказалась на своем месте.

— Ну что ж, очень хорошо, — бормотал Гаевский, — очень даже хорошо — с. А скажите, Иван Иванович, откуда на кухне взялся кусок трубы?

— Какой? — Миронович обвел взглядом кухню, — Ах, этот… Он тут давным — давно, уж годик — то точно. В подъезде меняли трубы газового освещения, так он валялся ненужный. Не помню уж, кто и принес его. А только я выкидывать его не стал — мало ли, какой недобрый человек зайдет. А труба эта есть не просит — притулилась себе в уголке и стоит тихонечко.

— А сейчас она лежит на плите. Почему, не знаете?

— Да может, это Сарра пол мела, да и переложила?

— Конечно, может, — согласился Гаевский, — А где этот обломок находился обычно?

— Да вот тут, за плитой в уголке, — Миронович подошел к плите и показал рукой.

Дверь из кухни в маленькую комнату была приоткрыта, но Миронович избегал смотреть туда. Он так и не пошел посмотреть на убитую девочку.

2

Полицейские все еще продолжали осмотр комнат, когда приехал Илья Беккер. Его появление никак не было связано с ночными событиями, он вернулся из Сестрорецка с утренним поездом сообразуясь с какими — то своими семейными планами и вплоть до появления на пороге ссудной кассы ничего не знал о гибели дочери.

Это был пожилой тщедушный еврей с впалой грудью, весь какой — то заморенный, озабоченный и суетливый. Картуз с треснувшим лаковым козырьком сидел на его плешивой голове кривобоко, каблуки сапог были стоптаны, а остатки волос с заметной сединой торчали во все стороны нечёсанными космами. Когда его подвели к телу Сарры он, увидя убитую дочь, заплакал, жалко затряс головой и, размазывая по морщинистому, усыпанному мелкими пигментными пятнами лицу, слезы, неожиданно завыл. Спина его еще больше ссутулилась, руки задрожали. Урядник, придерживавший Илью Беккер за локоть, смотрел на него с налитыми слезами глазами и, казалось, готов расплакаться сам.

Отцу дали выпить воды, усадили в кресло. Когда он немного успокоился, сыщик Агафон Порфирьевич Иванов в своей скобарской неспешной манере принялся его расспрашивать: кто знал о том, что Сарра оставалась на ночь одна? как могло получиться, что она, обычно такая осторожная, впустила убийцу?

— Да откуда же я могу знать, кто знал? Да любой! Здесь же невозможно скрыть отъезд — соседи, дворники — все видят. Посмотрите какой двор! А вот впустить постороннего, да еще ночью она не могла. Строга была еще почище меня. Нельзя — значит нельзя, — говорил каким — то пришибленным голосом Беккер.

— Скажите, Беккер, а как насчет ключа от витрины — его легко было отыскать среди других? Может, Сарра его при себе носила?

— Нет, нет, он был в общей связке, висел на задней стнке шкафа. Да чужой и не открыл бы витрину.

— Это почему же?

— Да там замок с изъяном, не зная хитрости, его открыть нельзя. Только три человека и могли с ним справиться — я, Сарра и хозяин.

— А что за хитрость можете объяснить?

— Язычок полностью не утапливался если ключ поворачивать обычным макаром. Поэтому если просто сделать четыре оборота ключом. витрина останется запертой. Чтобы открыть замок последний оборот ключа надлежало сделать как бы с ударом, с определенным усилием. Наблавтыкаться надо, так просто не получится.

Иванов и стоявший подле Гаевский обменялись быстрыми взглядами; оба подумали об одном и том же — Миронович, рассказывая об исчезнувших из витрины вещах, ни словом не обмолвился о секрете замка. Ничего хорошего для Мироновича в этом не было.

— Скажите, а вы ничего странного не замечали в последнее время за хозяином?

— Странного? — озадаченно посмотрел на полицейских приказчик. Слезы его высохли, лицо приняло привычное искательное выражение, — Да. Он подарил Сарре золотые сережки.

Беккер сказал это и замолчал, выжидательно глядя на сыщиков. Видя, что те встрепенулись и явно заинтересовались, приказчик уже смелее продолжил:

— Это было примерно с неделю назад. А еще до этого я как — то раз зашел в помещение кассы и вижу: хозяин сидит в кресле, а Саррочка у него на коленях и он ее взасос целует в губы…

— И как он среагировал на то, что вы так некстати появились?

— А никак, — Беккер смешался, затеребил пальцами край своего сюртука, — Я тихонько вышел и прикрыл за собой дверь. Но тогда клиентов было — ни души, — как бы оправдался он, хотя было непонятно как присутствие или отсутствие клиентов могло повлиять на проявление естественной отцовской реакции на увиденную сцену.

— А какие отношения были у Мироновича с Саррой?

— Ну, знаете, Иван Иваныч — большой охотник до женского полу, особенно до молоденьких. У него, знаете ли, уж третья жена, вернее сожительница. С первой прожил 20 лет, детей нажил, оставил ее, нашел помоложе себя на 16 лет, с ней тоже пятерых родил, теперь вот живет с третьей, еще моложе прежней, значит. Да и помимо этого он еще успевал на стороне поамурничать. Вот. А Саррочка — девочка красивая… у меня… была…, — он опять начал шумно дышать, словно был готов заплакать. — Он с ней вольности всякие, разговорчики да поцелуйчики… иногда позволял.

— Какие такие разговорчики?

— Ну, так я не упомню… Такие… заманчивые. А после того случая я стал ее бранить, дескать, ты уже не маленькая, тебе уже 13 лет, а она мне ответила: «Что я стану делать, когда он вяжется ко мне, призвал меня к себе, обнял и стал целовать». При этом добавила: «Ну его к черту, он мне надоел, отправь меня лучше в Сестрорецк».

— Пристав, подайте, пожалуйста, трубу с кухни, — обратился Иванов к Рейзину и когда тот принес обрезок газовой трубы, показал его приказчику, — Скажите, Беккер, а вам знакома эта труба?

Приказчик мельком взглянул на неё:

— Да, обрезок валялся на кухне, за плитой. Вы думаете, это им её?… Скажите, — вдруг спохватился он, а вы нашли саррочкино портмоне?

— Что за портмоне? — тут же уточнил Иванов.

— Ну, такое, детское, из плюша с вышивкой. Она его всегда с собой носила, там и денежки свои держала.

— И много денег?

— Да нет, что вы, — замахал руками приказчик, — сущая ерунда, на леденцы … копеек 50, не больше.

Но никакого портмоне ни рядом с трупом, ни в карманах одежды погибшей, ни вообще где — либо в квартире найдено не было.

Илья Беккер еще долго причитал, шумно сморкался, но ничего существенного больше сообщить не смог.

— Итак, что мы имеем, — решил подытожить начало расследования прибывший на место преступления следователь прокуратуры.

Александр Францевич Сакс был крупным, холёным, в меру ретивым блондином, с тем своеобразным апломбом, что так был присущ известной части остзейских баронов. Он был еще молод — 31 год — не так давно закончил юридический факультет столичного университета и весь горел служебным рвением, возможно, показным. С первого взгляда на этого помощника прокурора чувствовалось, что он имеет хороший жизненный план, от исполнения которого не отойдёт ни на йоту и никаким жизненным обстоятельствам, случаям и препонам не позволит себе помешать.

Сейчас Сакс закончил составление протокола осмотра места преступления и собрал сыщиков в штатском, пристава, приехавшего полицейского врача Горского в одной из задних комнат кассы, чтобы провести по его собственному выражению «летучее совещание». Поскольку комната была нежилой и стульев там оказалось всего два, присутствующие разместились кто где смог: на подоконнике, на тумбочке, а пристав вообще опустил свой крепкий зад на хрупкий ломберный столик.

— Уголовное дело возбуждено, я назначен следователем, — буднично начал Александр Францевич, — Работать будем много, но быстро и в хорошем контакте, — Сакс стрельнул глазами в сторону пристава и Рейзин понимающе кивнул в ответ, — Господин пристав, начнём, пожалуй, с Вас: что там у нас относительно паспортного режима семьи погибшей? Как — никак, семья из иудеев…

Рейзин живо привстал, одёрнул обшлаги своего синего полицейского кителя. Он, видимо, чувствовал себя чрезвычайно польщенным тем обстоятельством, что следователь начал именно с него.

— Погибшая — Сарра, дочь Ильи Беккера — учтена в нашем участке по паспорту отца 8 июля минувшего года, — бодро отрапортовал пристав, — Паспорт трёхлетний, выдан лодзинским полицейским управлением. Сарра, дочь Ильи от первого брака. Крещена в православие, как и отец, как и все члены второй семьи Ильи Беккера. Так что никаких нарушений, в смысле самовольного оставления черты оседлости, касающейся иудейского населения, нет.

— Прекрасно, — кивнул Сакс, — Можно считать, что одной проблемой у нас меньше. Не хватало нам только на Невском проспекте непрописанных иудеев, правда? Теперь давайте послушаем нашего доктора…

— Пока я могу говорить только в сослагательном наклонении, — начал Горский, — Определеннее выскажусь после анатомирования. Погибшая хорошо развита телесно, никаких признаков недоедания или побоев на, так сказать, бытовой почве. О возможной половой жизни ничего пока сказать не могу. Что касается обстоятельств смерти, то налицо душение, доведенное как minimum до второй степени и, открытая черепно — мозговая травма. Что ж тут сказать, повреждения тяжелые, говорящие сами за себя.

— Что можно сказать об орудии преступления? — спросил Сакс.

— Это не тот обрезок газовой трубы, что был найден на кухне. На нём нет следов крови, а кроме того, круглый отпечаток, хорошо различимый на лице жертвы, не соответствует размеру трубы.

— Тогда чем же ее ударили?

— Чем — то круглым, либо округлым, весьма тяжелым, с диаметром закругления от полутора до двух дюймов. А что именно это за предмет вы сами должны мне сказать, — доктор пожал плечами. — Я лично теряюсь в догадках.

— Может, бутылка? — предположил Гаевский.

— Может, гантеля? — тут же спросил Иванов, — Что это за бутылка с диаметром донышка два дюйма?

— Узкая бутылка из — под венгерского за два рубля с полтиной, — мгновенно отреагировал Гаевский, — И не делай вид, Агафон, будто не знаешь.

— Из — под венгерского за два с полтиной имеет диаметр донышка два дюйма с четвертью, — уверенно парировал Иванов, — Сия бутылка явно не подходит. А вот гимнастическая гантеля подходит.

— О какой гантеле ты говоришь? — не без ехидства уточнил Гаевский, — Каучуковой, что ли?

Иванов не успел ответить.

— А может, это какая — то техническая деталь, — с умным видом высказался Черняк, — Какая — нибудь шаровая опора?

Все замолчали, ожидая, что Черняк продолжит, но тот тоже молчал.

— Вопрос в том, какая? — спросил его Горский.

— Ну… не знаю, — пожал плечами Черняк.

— Викентий, я тебя умоляю, ты только молчи, — не сдержался Гаевский, — не говори ни слова, не путай!

— Господа, тише, — примирительно поднял руку Сакс, — для нас важно то, что на месте преступления не найдено предмета, которым был нанесен фатальный удар. Очевидно, убийца его унес. И мы не можем пока даже предположить, что это был за предмет. Все согласны? Очень хорошо. Господин доктор, что вы можете сказать о душении жертвы?

— Как я сказал, душение доведено до второй стадии, на что указывают следы фекалий, найденные на белье…

— Умоляю, избавьте нас от физиологических подробностей, — перебил говорившего Сакс.

— Отчего же, — подскочил с подоконника Гаевский, — В них — то самая соль! Это означает, что убийца душил жертву не менее минуты, а скорее всего гораздо больше, ибо он не смог сразу перекрыть ей воздух и для этого ему пришлось засовывать девочке в горло платок. Все это время — минуту — две — три — она отчаянно боролась, возможно, травмировала нападавшего, поскольку погибшая была сильной девочкой. У неё обломаны ногти! Доктор, Вы скажете нам о том, что у погибшей обломаны ногти?! Вот что для нас важно, господин Сакс! А вы говорите «избавьте нас от деталей»!

Помощник прокурора открыл было рот, но не найдя аргументов, молча его закрыл. Тирада Гаевского произвела на всех присутствующих сильное впечатление как своей неожиданностью, так и содержанием. Лишь один флегматичный Иванов, видимо, давно привыкший к эмоциональным всплескам своего коллеги, остался равнодушен к услышанному.

— Господин Гаевский иногда бывает слишком горяч и даже страстен, но это не мешает ему говорить порой дельные вещи, — пробормотал Иванов, — Насчет ранения нападавшего я, пожалуй, соглашусь. Это мог быть укус.

— И если мы осмотрим подозреваемого… — Гаевский замолчал, не окончив мысли.

— В том случае, разумеется, если у нас будет таковой, — отозвался Иванов, — Но не будем перебивать доктора!

Горский несколько секунд молчал, видимо, потеряв нить рассуждений.

— М — да, так вот, — наконец, заговорил он, — Я извлек платок из трахеи девочки, он передан господину следователю, и, насколько я понимаю, оказалось, что платок принадлежал жертве…

— Да, на нем вышивка «Сарра Б.», — кивнул Сакс, — Кроме того, платок опознал отец погибшей.

— Полагаю, убийца осуществлял душение руками, во всяком случае выраженной странгуляционной борозды я не увидел. Определеннее выскажусь после осмотра при лучшем освещении. Сам характер душения — при помощи платка и руками — мне представляется несколько необычным. Но это, полагаю, уже поле сыщиков, а не медиков. Ну, а насчёт обломанных ногтей, то… да, ногти девочки обломаны. Но не факт, что убийца оцарапан. Вы же понимаете, что покойная могла обломать ногти о грубое сукно платья преступника, об обивку кресла, наконец…

Никто не стал возражать доктору. Тот говорил здравые вещи.

— Что можно сказать о часе смерти? — спросил доктора следователь.

— Девочку убили поздним вечером, об этом говорит тот факт, что тело уже остыло, а кровь успела подсохнуть. Как вы все знаете на это требуется примерно 12 часов, с поправкой на температуру воздуха, конечно. Полагаю, смерть наступила до двух часов ночи. Определеннее я скажу, понаблюдав за развитием и последующим снятием трупного окоченения. Ну, кроме того, надо посмотреть на содержимое желудка.

— Прекрасно, сегодня же я назначу комиссию, которая будет проводить вскрытие. Тело повезут в детский морг в больнице принца Ольденбургского, будете работать там. Если назначить вскрытие назавтра, на 10 часов утра, вам будет удобно? — спросил Сакс.

— Да, вполне.

— Прекрасно, я тоже подъеду к этому часу на Лиговку, хочу поприсутствовать.

— Еще один момент, — сказал врач.

— Внимательно слушаем.

— Поскольку рана головы серьезна, обширна и имеет принципальное значение для понимания причины смерти, то, полагаю, потребуется декапитация, — сказал Горский.

— То есть, Вы отрежете голову? — уточнил Сакс.

— Думаю, без этого не обойтись. Конечно, решение будет коллегиальным, но думаю, мнение остальных судебных медиков будет таким же.

— Хорошо, действуйте, — кивнул Сакс.

— Но… — Горский запнулся, — тут есть нюанс. Захоронение тела без головы потребует закрытого гроба. Не будет ли эксцессов на этой почве?

— А, это, — Сакс равнодушно махнул рукой, — Эксцессов не будет, работайте спокойно. Что ж, полагаю, мы услышали достаточно. Не будем задерживать господина Горского.

Доктор, раскланявшись с присутствующими, покинул комнату. Следователь продолжил:

— Создается впечатление, что убийство совершил некто, кого погибшая сама впустила в помещение кассы. Ничто не указывает на попытку взлома входной двери, либо работу отмычкой. Сарра вряд ли пустила бы незнакомого человека! Можно предположить, что смелость убийцы объяснялась тем, что он знал, что в эту ночь девочка останется ночевать одна — и без отца, и без дворников. Далее. Убийца запачкался в крови убитой, ибо не запачкаться не мог, когда душил жертву. Господин Гаевский совершенно справедливо заметил, что процесс душения был растянут во времени. Но запачкавшийся кровью убийца, судя по тому, что он не оставил следов крови ни на витрине, ни на столе, ни на каких других предметах в квартире, вымыл руки. Сие указывает на то, что он действовал спокойно и хладнокровно. Замечу: касса все это время стояла незапертая и теоретически в нее в любой момент мог кто — нибудь войти. Далее: убийца сумел отыскать ключи, которые отнюдь не были на видном месте, а были спрятаны. Он стал рыться в столе и доставать вещи из витрины, причем справился с замком, секрет которого знали только двое, кроме самой жертвы, к тому времени убитой! Далее: преступник аккуратно загасил керосиновую лампу, сделав это, вероятно, во избежание пожара. Возражения есть?

Присутствовавшие переглянулись. Никто ничего следователю не возразил.

— Хорошо, — кивнул Сакс, — Тогда пойдем далее. Все вышеизложенное указывает нам на человека: а) хорошо знакомого жертве, б) знающего, что девочка остаётся на ночь одна, в) сумевшего отыскать спрятанные ключи и открыть хитрый замок витрины, г) не боящегося появления на месте преступления постороннего лица и, наконец, д) заботящегося о сохранности вещей в кассе более, чем о сокрытии улик, коему прекрасно мог бы послужить пожар от лампы. Странный набор качеств для обычного грабителя, не так ли?

— Убийца — дилетант, — веско подитожил Иванов, — Кроме того, он не очень силен физически.

— Опытный в таких делах человек, даже слабый телесно, действовал бы иначе, — кивнул молчавший до того пристав, — Стал бы бить головой об стену… А так, гантелей по голове, да притом еще и душить. Дилетант однозначно!

— Да уж, наш убийца оказался человек страстный, — усмехнулся Гаевский, — Осталось только назвать его по имени.

— Так у нас же еще есть клок волос преступника, — вдруг вспомнил Черняк, — они были зажаты в руке убитой! По волосам мы живо его отыщем. Я сейчас, — с этими словами Черняк бросился вон из комнаты.

Вернулся он через минуту с виноватым видом, держа в руке слегка помятый лист бумаги.

— Вот, положил на подоконник, чтоб на него случаем никто не уселся, а его ветром сдуло. Наверно, когда форточку открывали, — пролепетал он. В эту минуту сыщик был похож на побитую собаку.

— Чта — а — а?! — следователь задохнулся от гнева. В течение, наверное, полуминуты он молча поедал глазами Черняка и наливался багровым румянцем, казалось, его сейчас хватит кондрашка, — Вы хотите сказать, что извлекли из руки погибшей улику и оставили ее без присмотра, в результате чего оная оказалась утеряна?!

— Ну да… Я представлю рапорт… Я проводил осмотр, дабы подготовиться и приступить к составлению протокола…

— На каком таком основании вы вообще полезли проводить осмотр без протокола и без участия назначенного следователя?! — казалось Сакс сейчас ударит вызвавшего его негодование сыщика, — Вы искали ценные вещи? Вы спешили их обнаружить до того, как они будут описаны протоколом?

— Помилуй Бог, — Черняк испуганно перекрестился, — В чем Вы меня подозреваете… И в мыслях не держал… Я руководствовался статьей… статьей 258 Устава…

Гаевский, до того молчавший, с шумом выдохнул воздух и пробормотал себе под нос досадливо: «молчал бы ты, Викентий!», до такой степени ответ Чернякя был неудачен. 258–я статья Устава уголовного судопроизводства допускала составление протокола осмотра места преступления и некоторые иные следственные действия чинами полиции только в порядке исключения, когда скорое прибытие назначенных для следствия работников прокуратуры было невозможно, а промедление грозило утерей улик. Эта статья могла быть применима в отдаленной местности, либо в случае производства следственных действий под открытым воздухом, когда непогода могла уничтожить важные следы. Очевидно, что обстоятельства убийства в ссудной кассе в самом центре столицы ни в коей мере не подпадали под действие 258–й статьи. Именно поэтому следователь и заподозрил, что Черняк затеял осмотр с единственной целью: поживиться чем — нибудь ценным до того, как начнется формальная работа по описи имущества и фиксированию следов на месте преступления.

Сакс развел в сторону руки, словно намеревался обнять Черняка, и воззрился на него немигающим взглядом:

— Это не лезет ни в какие ворота. Я официально доложу о происшедшем. И этот факт найдет отражение в протоколе осмотра. Вас, господин коллежский секретарь, после этого инциндента просто — напросто надо увольнять из сыскной части.

Александр Францевич уселся на стул и замолчал, видимо, потеряв нить рассуждений. Выглядел он очень подавленным, было видно, что следователь расстроился ничуть не меньше виновника происшествия.

— Какими хоть были эти волосы: отдельные волосинки или прядь? длинные — короткие? темные? светлые? крашеные? — спросил Иванов.

— Нет, такие короткие, меньше двух дюймов. Ну и цвет такой… темный, — пролепетал Черняк, — Ну, как бы темный… Определенно сказать не могу, не рассматривал, думал, все равно эксперт будет работать. Но точно помню, что волосы были, не как у убитой.

— Да это и ежу понятно, что они были не как у убитой. Не из своей же собственной головы она их надёргала! Но смысла кипятиться нет, — спокойно рассудил Иванов, — В конце — концов, впервой, что ли? Раньше не теряли, можно подумать. Отыщем и без волос… Хотя, конечно, казус.

После продолжительной паузы, собравшись с мыслями, следователь продолжил свои рассуждения:

— Итак, возвращаясь к нашей высокой ноте. Все изложенные мною выше соображения указывают на человека, близкого к кассе ссуд, хорошо знающего обстановку и знакомого девочке. Таковых не могло быть много по определению. Но это только одна версия, исходящая из того, что ограбление действительно имело место. А если все не так? Возможно, никакого ограбления и не было, ведь о пропаже вещей мы знаем только со слов хозяина. Возможна иная версия: девочку убил Миронович после попытки изнасилования, а про пропажу вещей сказал, чтоб от себя отвести. Ведь зачем — то же были приставлены стулья к дивану? В общем так, господа сыскари: надо опросить всех соседей, выяснить поминутно, чем занимались Миронович и Сарра весь остаток вчерашнего дня и вечера. Проверить alibi хозяина, просчитать все возможные маршруты от кассы до его квартиры на Болотной. Ну и само собой, обратить внимание на дворников, вы без меня знаете, что порой именно дворники грешат грабежом с убийством.

Прошло еще не меньше 2–х часов, пока приехал большой крытый черный возок, называемый в просторечии труповозка. Трое пахнущих сивухой санитара — богатыря поднялись в квартиру и забрали тело девочки. Илья Беккер, до той минуты гладивший мраморные руки дочери, порывался поехать вместе с санитарами в морг, но его довольно грубо оттеснили и объяснили, что к телу допуска он более не получит. Несчастный отец понял сказанное так, будто ему даже не позволят похоронить любимое чадо. Он едва не подрался со старшим из санитаров; пришлось вмешаться приставу Рейзину, который разъяснил Беккеру порядок его дальнейших действий. Предстояла процедура медицинского освидетельствования трупа, до проведения которой никто к телу доступа иметь не будет, кроме, разумеется, назначенных прокуратурой анатомов. Только после этого Илье Беккер разрешат похоронить дочь.

Пристав благоразумно ничего не сказал о том, что полицейский врач планировал отделить голову трупа, что соответственно, предполагало похороны в закрытом гробу. Для отца подобное сообщение было бы слишком жестоким ударом и тогда бы рукопашной схватки точно избежать не удалось бы.

Последний неприятный момент произошел тогда, когда санитары, погрузив тело в возок, вернулись в помещение кассы и, представ перед Ильей Беккером этакими мутноокими богатырями, горестно попросили: «Отец, шкалик бы за работу, а — а?» При этом один из санитаров, тяжко вздохнув и бодро шмыгнув носом, добавил от себя: «Мы оченно скорбим».

Пристав снова вмешался в происходящее, взял старшего санитара за локоток и зашипел: «Ты с кого шкалик требуешь, обормот? Ты не видишь, что дело казенное? Может, ты ещё мне скажешь, чтоб я вам налил? П — т — с, брысь отсюда, казна российская на шкалик не даёт!»

После того, как тело убрали с кресла, где оно пролежало всю ночь, полицейские внимательно осмотрели кровяной подтёк на парусиновом чехле. Затем чехол с кресла был снят и взглядам сыщиков предстало кровавое пятно на обивке сиденья, повторявшее очертаниями пятно на чехле.

— Поглядите — ка, кровь прошла через чехол и запачкала обивку. И, что интересно, контуры обоих пятен в точности совпадают, — многозначительно сказал Черняк.

Он изо всех сил пытался быть полезным и, стремясь загладить свой досадный промах, к месту и не к месту комментировал происходившее.

— Ну да, — ответил задумчиво Рейзин, вглядываясь в очертания почти почти сухого и ставшего кирпично — бурым пятна, — Действительно совпадают. А что это может означать? — Он перевел взгляд в окно. Было видно, что он не ждет ответа, а потому что задал вопрос самому себе, и сам же на него ответил:

— А это значит, что с того момента, как кровь стала вытекать из раны на кресло, обивка под телом не смещалась.

— И что это нам дает? — тихо спросил его помощник Дронов.

— Ничего, — ответил ему помощник прокурора, осматривавший кресло, — Либо, наоборот, очень многое.

— Например то, что кресло не было местом убийства, — быстро закончил мысль Гаевский.

— Посмотрим, там видно будет, — уклончиво пробормотал помощник прокурора и, обратившись к писарю, добавил, — А пока что, голубчик, занеси в протокол: при рассмотрении кровяных пятен на льняном чехле и обивке кресла отмечена их идентичность по месту расположения, размеру и форме.

Опрос свидетелей полиция начала с дворников. Петербургские дворники — это особая когорта людей, совершенно необходимых большому и сложному городскому хозяйству. Дворники не только следили за чистотой вверенных им домов и дворов, но и обеспечиваали порядок и покой горожан. Каждый двор закрывался воротами, которые запирались на ночь. Чтобы ночью войти во двор, необходимо было разбудить дворника. Парадный подъезд, как впрочем и все прочие выходы на улицу, тоже запирался на ночь. В каждом доме устанавливалось дежурство дворников по парадной лестнице, чтобы впускать опоздавших жильцов. От внимания дворника не могли укрыться перемещения жильцов, и именно дворники следили за соблюдением паспортного режима — в течение суток с момента появления нового жильца они должны были забрать у вновь прибывшего паспорт и отнести его в околоток для регистрации. Если с жильцами или их имуществом происходила какая — либо непритяность — первым делом на место происшествия вызывался дворник. Обыкновенно в эту категорию работников домохозяева набирали крепких мужчин из отставных солдат. Это были глаза и уши полиции, ее первейшие и самые надежные помощники.

В день, когда стало известно о гибели Сарры Беккер, опрашивать местных дворников отправился помощник пристава Дронов.

В доме № 57 по Невскому проспекту дворников было аж трое — Анисим Щеткин, Варфоломей Мейкулло и Иван Прокофьев. Расположившись в дворницкой вокруг помощника пристава на табуретах, они охотно принялись вспоминать вечер накануне убийства, 27 августа. Но… мало что смогли рассказать. Беда заключалась в том, что работники метлы и совка отмечали в тот день именины Варфорломея и «запраздновались» до двух часов ночи. И по этой весьма понятной причине к своим прямым обязанностям отнеслись без надлежащего усердия.

По правилам, в 22 часа Иван Прокофьев должен был запереть ворота во двор. Если же кто — то из своих приходил после означенного часа и желал либо попасть во двор, либо выехать из двора то такому запоздалому путнику надлежало позвонить в дворницкую, благо ручки механических звонков были выведены как на Невский проспект, так и во двор. Иван Прокофьев, убедившись, что звонит знакомый ему человек, должен был выйти и отворить ворота. Таким образом, дворник должен был бы видеть всех, кто входил во двор или выходил из двора после 10 часов вечера. Однако, то, что было гладко в теории, на практике выглядело несколько иначе. Иван Прокофьев, как и полагается на праздниках, так напробовался «горькой», «полынной», «табуретовой» и «семихинской», что при всём напряжении памяти не смог даже вспомнить, запирал ли он вообще ворота на ночь.

Его напарник, именинник Варфоломей Мейкулло в ночь с 27 на 28 августа должен был дежурить в парадном подъезде. В отличие от простодушного Ивана Прокофьева, он твёрдо заявил помощнику пристава, что «отчетливо помнит как запер подъезд». Разумеется, такая твёрдость памяти показалась Дронову подозрительной и он заявил о своём недоверии словам Варфоломея. Дворник, почесав задумчиво колтун в волосах на макушке, после некоторой паузы уточнил, что подъезд он запер с некоторым опозданием, а именно, в 23 часа.

Поскольку помощник пристава продолжал сомневаться в точности сказанного, полагая, что дворник просто «порет отсебятину» из страха получить от полиции нагоняй, Мейкулло добавил к своим словам примечательное уточнение: во время дежурства в подъезде он видел, как несколько позже 21 часа Сарра вышла на Невский проспект. Девочка перешла проезжую часть и явно намеревалась войти в мелочную лавку, но тут рядом с нею остановилась коляска, из которой вышла молодая женщина в шляпке с вуалью и желтым шелковым зонтиком. Эта женщина подозвала Сарру, поговорила с ней минут 5, после чего опять села в коляску и уехала. Сарра же спустилась в мелочную лавку, расположенную в цокольном этаже, потом вышла и вернулась во двор.

— Как же ты мог пить в дворницкой и при этом сидеть в подъезде? — не унимался Дронов, не поверивший рассказу Варфоломея.

— А так: забегал, рюмашку хлоп! и обратно в «скворешник», — объяснил Мейкулло, — В дворницкой храпел Иван, а он когда спит, воздух портит неимоверно, рядом находиться невозможно. Вот я и убегал от него.

— То есть, вот так и метался туда — сюда?

— Ну да, так и метался, — кивнул Мейкулло.

— И сколько раз за вечер ты так бегал?

— Ну, раза три — четыре…

— Пять, — добавил Дронов.

— Может и пять. Но не больше.

— И спать не ложился? И как твой дружок Прокофьев без задних ног не дрых до утра? — с нескрываемым скепсисом продолжал уточнять Дронов.

— Говорю же, не дрых, — стоял на своём Мейкулло, — Во — первых, я пью только «полынную». Во — вторых, заедаю ее перчиком. Рюмашку «полынной» и перчик красненький, о — па — а! — ноги пьяные, а голова тверёзая, глаз видит четко, ухи слышат ясно.

— Ну — ну, ясноухий ты наш, пойдем, посмотрим на «скворешник», — предложил Дронов, — Покажешь мне, где Сарра стояла, где пролетка остановилась.

Мейкулло в сопровождении двух других дворников отвел помощника пристава в небольшую комнатенку, два окна которой выходили на Невский проспект. Комнатка, в которую можно было попасть через дверь под парадной лестницей, находилась в цокольном этаже здания, ниже самого низкого из жилых этажей. Как такового подвала дом не имел: сказывалась близость Фонтанки и малая глубина горизонта грунтовых вод. В отличие от просторной дворницкой, выходившей окнами во двор, это узкое, как школьный пенал, помещение именовалось «скворешником». Мейкулло показал на столик возле окна, стул подле него и поклялся, что сидел вчера вечером на этом самом месте.

Дронов уселся на стул, поглядел в окошко и вынужден был согласиться, что место на углу Невского проспекта и Троицкой улицы, где по словам дворника Мейкулло погибшая и стояла, было хорошо видно.

— Ну, ладно, — кивнул помощник пристава, — считай, что убедил меня. Ты раньше видел эту женщину?

— Из пролетки, что ли? — не понял Варфоломей, — Откель? Нет, никогда…

— А лицо разглядел?

— Да ну — у, какое лицо, — махнул рукой дворник, — Я же говорю — в шляпке она была, с вуалью. Зонтик такой дурацкий, жёлтый, шелковый, от солнца. А какое тут солнце, сплошные дожди! Еще юбка у нее была такая… в крупную клетку. По — моему, называется «шотландка».

— А цвет какой юбки? — не унимался Дронов.

— Зелёная с черным, вроде.

Никаких больше ценных сведений из него выудить не удалось.

После этого Дронов подступился с расспросам к старшему из дворников. Анисим Щеткин накануне вечером ушел в гости к своей знакомой — благо был его выходной день — и вернулся только рано утром. Благодаря этому обстоятельству он находился в лучшем положении, чем его напившиеся коллеги. Кроме того, Анисим был в прекрасных личных отношениях с Дроновым, которому несколько лет назад помог в задержании очень опасного преступника. А такие вещи, как известно, полицейскими не забываются: готовность рискнуть головой ради долга во все времена дорого стоила.

— Анисим, когда ты вернулся, гаврики эти спали? — спросил Дронов.

— Спали, Филофей Кузьмич, — со вздохом согласился Щёткин, — Прости их, Филофей Кузьмич, а — а? Ужо я им ухи ободру, а ты прости всё же дураков, а — а?

— Ворота стояли открытые? — Дронов словно не слышал Щёткина.

— Точно так — с, но их и должно открывать в 6 часов.

— А ты, Анисим, когда вернулся?

— Думаю, позже. Шесть на вокзале часы били, когда я Знаменку пересекал. Ну, и здесь еще минут с десяток ходу.

Дронов принялся дотошно выяснять, когда уходил из кассы Миронович. И Щеткин, и Прокофьев вспомнили, как Миронович почти сразу после 21 часа прошёл в ворота на Невский проспект — домой направлялся. Мейкулло, дежуривший тем вечером в парадном подъезде, тоже видел Мироновича, выходящим из подворотни на Невский проспект и направлявшимся прогулочной вальяжной походкой в сторону Знаменья, площади перед Николаевским вокзалом. Больше они его не видели до сегодняшнего утра.

Выслушавший все эти рассказы дворников помощник пристава Дронов поднял указающий перст на Щёткина и со сдержанной яростью в голосе проговорил:

— Ворота ваши оставались открытыми всю ночь. Хоть лбы свои разбейте, а в обратном меня не убедите! Вас, оболдуев таких, поставили дворниками в доме на главной улице Империи; в вашем доме убили ребёнка, а вы пьяные валялись и дело своё не блюли! Если б Государь Император Александр Второй — Царство Ему небесное! — не отменил телесные наказания, я бы самолично вызвался зады ваши отстегать! Прощения вам быть не может, — подитожил Дронов, — Обо всём доложу следователю, ждите, паразиты, взыскания!

Никто из дворников не сказал в оправдание ни слова. Да и что тут можно было сказать, всем было ясно, что будь ворота надлежащим образом закрыты, убийцу Сарры Беккер отыскать было бы куда как проще.

А длинный августовский день шёл между тем своим обычным чередом: во двор высыпала привезённая с загородных дач детвора, въезжали и выезжали повозки то с мебелью, то с какой — то деревенской снедью, то с дровами для каминов дорогих бельэтажных квартир. Постоянно появлялись то торговцы мелочью, то точильщик ножей, сновал по квартирам лоточник — зеленщик. Двор пятьдесят седьмого дома был хоть и небольшой, но в него выходило множество окон — преимущественно кухонь и задних комнат. В этих комнатах могла спать многочисленная прислуга владельцев богатых апартаментов, расположенных в двух нижних этажах пятиэтажного дома. Кроме того, во двор выходили окна спален дешёвых квартир верхних этажей, поскольку двор по определению был местом более тихим, чем Невский проспект. Все те, кто мог находиться ночью в этих комнатах являлись для следствия потенциальными свидетелями и с каждым из полицейским следовало поговорить.

Черняк ходил по квартирам, опрашивал жильцов: вдруг кто — то что — то видел вечером или ночью. Вместе с Черняком ходили и двое полицейских в форме, хотя их интересовало совсем не то, что сыщика. Полицейские, забрав у домоправителя домовую книгу, сличали внесённый в неё списочный состав проживающих с фактически пребывающими в квартирах лицами. Делалось это для того, чтобы исключить возможность проживания в доме (и участия в убийстве Сарры Беккер) разного рода беспаспортных лиц: деревенской родни, бродяг и т. п. Дело это было муторное, долгое, требовавшее многословных объяснений, однако, для розыска совершенно необходимое.

Скорняк Петр Лихачев, стоявший в это время перед дверью в дворницкую, дожидался вызова на допрос. Строго говоря, формальный допрос его следователем должен был состояться на следующий день, сейчас же его намеревался опросить помощник пристава, но для Лихачёва сие обстоятельство было совсем неважно. Всем входящим в подъезд, даже тем, кто его вовсе ни о чём не спрашивал, скорняк загадочно пояснял: «Велено находиться здесь. Да — с… ожидаю приглашения к допросу». Лихачёв весь измаялся от любопытства и ожидания, для его непоседливого характера это было настоящей пыткой. Он очень обрадовался, когда наконец в дворницкую вернулся помощник пристава Дронов.

— Заходи! — приглашающе махнул он скорняку, — Скажи мне, Пётр, зачем ты явился в кассу Мироновича в такой час?

Преисполненный важности от сознания того, что он, быть может, является главным свидетелем по делу (потому как кто же, как не он, Петр Лихачев, обнаружил труп!?), гордый тем, что ему есть о чем порассказать, Лихачёв принялся отвечал на вопросы Дронова старательно и многословно.

— Так за работой же и пришел. Я у него вообще — то частенько шью в кассе, знаете, как бывает? — подлатать что — то из меха. Скорняки мы… Люди шапки, шубы сдают, иногда вещи починки требуют, вот меня, значит, Иван Иваныч тогда и зовет. Но правда, я еще вчерась к нему приходил. Он меня сам позвал давеча, а вчера когда я к нему пришел в семь часов вечера, он меня быстренько выпроводил, говорит недосуг мне сейчас, уходить должен срочно и кассу запру. Так что, говорит, завтра поутру придешь.

— Тпру — у, подожди! Говоришь, вчера в семь вечера Миронович тебя выпроводил? Сказал, что кассу запирает? — уточнил помощник пристава.

— Так точно — с.

— Так во сколько это было?

— В семь часов пополудни.

— А ты ничего не путаешь? Точно в семь?

— Да точно так — с, не вру. Я когда к дому подходил, в аккурат колокола на церкви били, а я звон их знаю.

— И что же, Миронович действительно ушел?

— Дак я ж не видел, другой работы у меня здесь не было, вот я и не задержался, домой отчалил.

Дронов помолчал какое — то время, обдумывая услышанное.

— Скажи, Пётр, — доверительно наклонившись к свидетелю заговорил, наконец, он, — а каков был Миронович с покойной девочкой, с Саррой, то бишь: ласков ли, строг ли?

— Ласков был, даже оченно! Тут недели две назад такой случай вышел, — скорняк тоже понизил голос и украдкой оглянулся по сторонам, — Сижу я, значит, в кассе, на кухоньке, работаю. Так, хурду — мурду всякую тачаю… горностаевую пелеринку, — уточнил на всякий случай он, — Иван Иваныч Миронович тут же сидит, чай пьет. Заходит Сарра и говорит хозяину, что леденцов для его деток купила — и подает ему коробочку плоскую и сдачу в кулачке. А он ее так ласково — ласково по головушке погладил и в проборчик поцеловал.

— А как она на это отреагировала?

— Глазки потупила, а более ничего. Потом, когда она ушла, я спрашиваю у хозяина, у Мироновича то есть, зачем это Вы, дескать, делаете, она же еще дитё совсем. А он так засмеялся и говорит: «Может быть, потом пригодится».

Ещё минут пять Дронов расспрашивал Лихачёва, но больше ничего существенного скорняк сообщить не мог. Помощник пристава предупредил скорняка, чтоб из города тот не отлучался и не позабыл явиться завтра к назначенному часу к следователю Саксу для официального допроса. Впрочем, последнее напоминание было лишним, сомнений в том, что скорняк примчится на допрос не было; Лихачева буквально распирала гордость от собственной причастности к такому невиданному приключению.

Между тем Черняк нашел интересную свидетельницу. Её была кухарка Рахиль Чеснова, готовившая для Беккеров. Она жила в этом же дворе, правда, по другой леснице, арендуя маленькую тёмную комнатёнку на последнем этаже. Это была молодая ещё женщина, черноволосая и востроглазая, быстря в движениях и острая на язык. Отвечая на вопросы Черняка, она металась по просторной кухне, где у нее в чугунках и кастюлях что — то булькало, шкворчало, дымило. То и дело забегал на кухню кто — нибудь из детей, которых у нее оказалось трое, дергал мамашу за подол и получал то кусочек французской булочки, то яблоко, то чернослив.

— Да, я знала Саррочку, она была хорошая девочка, рассудительная, скромная, никогда ничего дурного за ней не замечалось. И при том совершенное дитя! — рассказывала сыщику Чеснова, — Тут соседский Колька канарейку на блошином рынке купил, так она эту канарейку из ложки поила. А как семейство их в Сестрорецк перебралось, она каждый день за кушаньями приходила. Я, знаете, живу тем, что людей кормлю: сейчас вот большой ремонт в бельэтаже рязанская артель ведёт, я всех и обслуживаю, девять душ. Так что и десятого человека накормить для меня не проблема. Саррочка как зайдет, бывало, так и примется рассказывать мне про свое житьё — бытьё. Да и то сказать — без родной матери растёт… росла, то есть… а с мачехой — то не ахти как сладко. Сам — то Беккер, хоть и добрый человек, а одно слово — рохля, подхалим, все лакейничал перед хозяином. Саррочка мне жаловалась, что Миронович ей всё рассказывал о своих любовницах, да о том, что он со своей женой не живет и что у него несколько любовниц. Разбойник, говорит, ненавижу его.

— За что она его ненавидела? — поинтересовался Черняк.

— Про то не сказывала, врать не буду. Он хотел, чтоб Саррочка в кассе жила, а она говорит… говорила, то есть… что ей даже жалованья не надо — лишь бы не оставаться в кассе. Только из — за старика — отца и работала. Лучше бы, говорит, в Сестрорецк уехать или даже целый день сидеть и работать, скажем, швеёй, чем жить в кассе ссуд.

— А в день убийства Сарра тоже сюда заходила?

— Да, ненадолго. Нарядная такая была! Платьице на ней праздничное, сапожки. Только грустная что — то очень была, говорит, тоска заела.

— А отчего тоска, не объяснила?

— Нет, не объяснила. Мне сказала, что и сама не понимает. Может, просто чувствовала свою близкую кончину? Ох — хо — хо… Сказала, накануне просила отца, когда он в Сестрорецк собирался, чтоб отвез ее туда, а он ей так ответил, что она и повторить не решилась.

— А потом?

— А что потом — ничего. Простилась и ушла.

— А о предстоящем вечере ничего не говорила?

— Нет, не говорила.

— А Мироновича вы вчера видели?

— Нет, во дворе с ним не сталкивалась, а в окно мне смотреть недосуг — видите же, какая у меня круговерть!

— Вот что, Рахиль, всё, что Вы говорите весьма важно. Вас пригласит к себе господин прокурорский следователь и Вы ему всё расскажите, вот как мне сейчас.

— Когда же это будет? — поинтересовалась Чеснова.

— К Вам явится квартальный, либо его помощник и сообщит о дне и часе допроса, скажет куда явиться и кого найти — одним словом, всё объяснит. Ваша задача всё правильно выполнить и повторить этот рассказа.

— Мы люди маленькие, закону не перечим, коли надо, так явимся и повторим.

Спускаясь по черной, пропахшей кислыми щами лестнице, Черняк представил себе, как вот точно так же вчера шла по этой лестнице Сарра Беккер — маленькая еврейская девочка, у которой сердце сжималось от необъяснимой тоски. Может, и в самом деле человеку дано почувствовать свою близкую смерть? А может, она всем нутром чувствовала угрозу, исходящую от хозяина? Черняк был очень рад тому обстоятельству, что появился важный свидетель и что именно ему, Викентию Черняку, довелось его отыскать.

3

Между тем важнейшим моментом расследования была проверка alibi хозяина ссудной кассы. Следователь Сакс отрядил на это дело Гаевского с Ивановым. Те взяли извозчика, на котором и проехали весь путь из кассы на Невском до дома номер 4 по Болотной улице, где кваритровал Миронович. Вообще в Петербурге Болотных улиц было пять, а кроме них также два Болотных переулка и даже Болотный проток; Миронович жил на Болотной, расположенной в Московский части, в тихом питерском районе, известном под названием Коломна. Чистое время езды до его дома составило 23 минуты, правда, как рассказывал Миронович, он не сразу поехал домой, а какое — то время провёл на Невском проспекте, разговаривая со знакомыми. Стало быть на эти 23 минуты следовало накинуть еще сколько — то.

— Надо будет знакомцев Мироновича отыскать и порасспросить, долго ли они языки на Невском чесали, — заметил Гаевский, отпустив извозчика.

— А я о другом подумал, — ответил Иванов, — Видишь, подъезд к дому очень неудобен. Надо бы на конке проехать.

— Извозчик всегда быстрее конки.

— Ну да, ну да, — покивал Иванов, — только русские не зря говорят: прямо короче, а в обход быстрее. Так что обратную дорогу проделаем на конке.

На Болотной Миронович жил в большом доходном доме, занимая просторную квартиру во втором этаже по парадной лестнице. Осмотрев дом снаружи, сыщики отправились за квартальным надзирателем и сначала порасспросили его о Мироновиче. Квартальный ничего толком сказать о ростовщике не смог, что само по себе было и неплохо; с его слов стало ясно, что Миронович не напивался, не буянил, никогда не шумел, столкновений с полицейской властью не имел.

Затем, в сопровождении квартального сыщики направились в квартиру ростовщика.

Как оказалось, вместе с ним проживала мещанка Мария Фадеевна Федорова и двое их детей. По всему было видно, что в доме царит достаток и жизнь в нём течет сытая и упорядоченная. Мария Фадеевна была ещё молодой и притом весьма привлекательной женщиной, о таких говорят — «бабенка в соку» — она была пышнотела, румяна, имела прекрасную кожу. По — видимому, её нисколько не тяготило положение неофициальной жены, она выглядела и вела себя как настоящая купеческая жена. Пригласив визитёров из полиции к столу в большой зале, она кликнула прислугу, девочку Машу:

— Сбегай в дворницкую за самоваром. И Надежде скажи, пусть сладости несёт: пастилу, зефир, пряники, господа чай будут пить!

Маша, нескладный подросток с лицом сплошь усеянном канапушками, со всех ног помчалась исполнять приказание, и через пару минут самовар уже дымил на столе, уставленном раной снедью.

— Угощайстесь, господа, у нас чай особенный, с липовым цветом. А вот и варенья накладывайте: брусничное, малиновой, вишня, — хозяйка услужливо подвигала к гостям узорные стеклянные вазочки, — Хотя, что же это я? Сейчас по рюмашечке коньяку сделаем.

— Нет — нет, мы коньяку не будем, — моментально отозвался Гаевский, — у господина Иванова изъязвления желудка, а у меня полипы на гортани… но вот господину квартальному надзирателю, пожалуй, рюмашечку можно.

Квартальный, явно смущенный тем обстоятельством, что сыщики отказались выпить, тоже принялся отнекиваться, но Гаевский его остановил:

— Ты не артачься, выпей. Мы с господином Ивановым в окно будем смотреть, скажем, что ничего не видели.

Квартальный явно не понимал манеры Гаевского шутить с серьезным лицом и потому терялся.

— Да я уж знаю — знаю вашу службу полицейскую. — с улыбкой отозвалась Фёдорова, — Мой Иван Иваныч тоже в полиции послужил изрядно. Неплохое место. Впрочем, человеку с головой везде будет тепло, правда ведь? А коньяк, кстати, очень хорош, Иван Иванович в нём толк знает…

На столе появился хрустальный графин с полуштофом жидкости чайного цвета.

— А в каком чине ваш муж вышел в отставку? — поинтересовался Иванов.

— Ой, этого я вам точно не скажу. Но форма ему оченно даже шла к лицу. Вы его видали? Он собой мужчина представительный. — женщина говорила охотно, как человек, нашедший, наконец, благодарного слушателя.

— Хороша у вас квартира, Мария Фадеевна, — начал издалека Гаевский, — А сколько платите?

— Пятьдесят пять рублёв и за полгода вперёд, тогда домовладелец даёт хорошую скидку, — отозвалась Фёдорова, — Мы с Иван Иванычем живём на этой квартире всего — то год с небольшим, а до этого жили на Невском, там сейчас касса ссуд. Это вообще — то было моё помещение, батюшкино наследство, но Иван Иваныч говорит, давай откроем ссудную кассу, место проходное, Невский проспект, вокзал неподалёку, публика богатая ходит… Что ж, вот и открыл. А и то сказать — предприятие доходное, надежное! Не прогадали!

— Хороший доход даёт касса? — подкинул новый вопрос Гаевский.

— Да, хороший. Нам на жизнь хватает. Не бедствуем.

Сказанное было правдой. Во всем облике этой квартиры, с ее парчовыми гардинами, хрусталём в полированной горке, зеркалах в оконных проёмах, столовом серебре, с которого хозяйка потчивала гостей, ощущались сытость и полное довольство жизнью.

— А что, касса требовала много сил? — не унимался Гаевский.

— Как и всякое серьёзное дело. Сначала сами вертелись, потом Иван Иваныч нанял приказчика, и стало полегче. Но все равно он целыми днями там пропадал. Уедет, бывало часов в полдевятого утра, а приедет — уж ночь на дворе, часов в 10, а то и 11 вечера.

— А вчера он во сколько вернулся?

— Да так же, в 10 с хвостиком. Мы уже отужинали. Я Машку за самоваром в дворницкую послала. Он переоделся в халат, обувь переменил и вышел к столу. Я еще чуток с ним посидела, да и спать пошла, а он тут еще оставался, чай пил, с Машкой разговаривал.

— Вы уж меня извините, Мария Фадеевна, что в душу лезу, — с улыбкой проговорил Гаевский, — но раз уж заговорили об Иване Ивановиче, так скажите: он с прислугой добрый человек? не обижает домашних — то?

— Не — ет, не обижает. Не та у него натура. Строг, конечно, требует чтоб лишних свечек не жгли, да хозяйство чтоб разумно велось — так на то ж он и хозяин дома! А детям и гостинцев всегда привезет, и меня не забудет. Слова плохого о нём никто не скажет.

— А вы знали Сарру, дочку приказчика?

— А на что она мне? Я в кассу не езжу, в дела мужа не суюсь. Слышала, что убили ее. Жалко, конечно, девочка ещё совсем была.

Гаевский стрельнул глазами на Иванова. Последний, сидевший до того с отсутствующим видом, мгновенно оживился.

— А от кого Вы это слышали? — спросил Иванов.

— Так Иван Иваныч заезжал домой пообедать и рассказал, как кассу ограбили. И про дочку Беккера тоже. Дело — то такое… как смолчать!

Сыщики мгновенно переглянулись.

— А когда же это он приезжал? — поинтересовался Иванов.

— Да недавно, часу ещё не прошло. Похлебал зелёного супа без хлеба и даже не прилёг после обеда, умчался куда — то. Сказал, что дело, видно, на месяц — другой придётся прикрыть, пока касса будет опечатанной стоять. Поехал в газету объявление давать о досрочном возврате залогов. Видимо, это необходимо.

— Да, таков порядок. Касса не сможет какое — то время работать и залоги следует предложить клиентам досрочно выкупить, — кивнул Иванов, а потом неожиданно перескочил на другое, — Скажите, а как Вы время определяете?

— Так вот же ходики, на стене висят.

— И Вы пришли в эту комнату и на них посмотрели, когда Иван Иваныч вчера вернулся?

— Да нет, — смущенно отвела глаза Мария Фадеевна, — я вчера на них и не смотрела вовсе. Просто знаю, что все было, как обычно, как каждый вечер бывает. Вот и все.

— Мария Фадеевна, а отчего вы живете невенчанные? Уж простите меня за такой вопрос, но наверное, многие интересуются… — продолжал расспрашивать Иванов.

Нить разговора перешла к нему. Его манера вести беседу резко отличалась от манеры Гаевского: сухо, без улыбки он выстреливал мало связанные между собой вопросы и как будто даже не слушал ответы. Подобное впечатление, разумеется, было неверным; просто выработанный многими годами опыт научил его скрывать от собеседника конечную цель своих расспросов.

— Да что уж… Кому б другому не простила. Но вы — то я знаю, не из пустого любопытства интересуетесь — работа у вас такая. А невенчанные потому, что он уже венчался, да только с женой уже давно не живет. Но вы не подумайте ничего такого — он ей дает на содержание, и детям тоже. Чай, не чужие, своя кровь. А мне и не жалко. У него до меня еще одна жена была, уже после той, первой. И её с детями он тоже не пустил по миру. А иначе и не по — христиански вовсе!

— Что ж вы, такая молодая, красивая женщина, сошлись с таким… в годах уже…

Мария Фадеевна хитро и довольно глянула на сыскного агента и, сложив губы тробочкой, подула на поднесенный в болюдце чай. Выдержав паузу, она проговорила кокетливо:

— Да разве в мужчине важна молодость? Я вот раньше чего хорошего в жизни видала? В няньках у чужих людей служила. А теперь вот у меня и дом, и детки, и муж. Ну, разве что невенчанный… А вообще Иван Иваныч — мужчина хоть куда, даром что усы седые. — она мелко засмеялась, показав ровные белые зубы.

— А как он был вчера одет?

— В то же, что и сегодня. Одежду не сменил.

Предупредив сожительницу Мироновича о возможном вызове на допрос к следователю, полицейские откланялись и вышли во двор. Отослав квартального на розыск местных дворников, Гаевский повернулся к Иванову:

— Что — то много у нас проколов, Агафон. Как же это может быть, что Миронович спокойно ушёл с места преступления и предупредил домашних, а — а? Куда пристав смотрел?

— Пристав сидел на ломберном столике, — усмехнулся Иванов, вспомнив «летучее совещание», устроенное Саксом, — Но это, конечно, бардак какой — то. Главное состоит в том, что Миронович обернулся туда — сюда и никто из полицейских в кассе не заметил его отсутствия. А ведь он должен был отсутствовать не менее часа!

— Хороший у него тыл, правда? — спросил Гаевский, имея в виду поведение Фёдоровой.

— Я в этом даже не сомневался. К этой женщине через сожителя пришло богатство. Она его не сдаст.

Дворницкая располагалась в самом углу двора в полуподвальной комнате, изгибавшейся буквой «Г». Одна дверь в нее вела из — под лестницы первого этажа подъезда, а другая — со двора. Несмотря на настежь открытые форточки, в ней было душно от трех закипавших самоваров, установленных в ряд на длинной печи. Солнце совсем не проникало в тёмные оконца, выходившие в тесный двор, застроенный дровяным и каретным сараями.

Дворников оказалось двое, оба лет 50–ти, рослые, немногословные.

Старший из них, Егор Шишкин, смуглый мужчина с насупленными черными бровями, придававшими ему хмурый вид, возился с печкой, и отвечал на вопросы полицейских словно по принуждению, вяло. Младший, вызванный квартальным с улицы, примостился на колченогом табурете, смотрел на визитёров выжидающе.

— Да, г — н Миронович вернулись вчера в 22.30. Это точно, — уверенно сказал Шишкин.

— Вы на часы посмотрели? — Иванов демонстративно оглядел помещение. Никаких часов не было в помине. — Откуда время — то могли знать?

— Напротив нас, через дорогу — гостиница «Александрия», так ее как раз на ночь запирали. А они всегда закрываются в полодиннадцатого.

— Ну, хорошо, а сам Миронович в каком расположении духа был? разговорчив?

— Да я его только через окошко и видел, — подал голос сидевший на табурете дворники, — У него от парадной свой ключ, он сам вошел. Я еще и говорю Егору — счас за самоваром пришлют. И точно!

— А он что, пешком был, не на извозчике?

— На извозчике он не часто приезжает. К нам подъезд неудобный. Чаще всего Миронович пешком от остановки конки ходит, — продолжал отвечать младший дворник, — Иногда, правда, на своем шарабане ездит. Он тут у нас, во дворе в каретном сарае обычно стоит. Но вчерась господин Миронович был пешком — это точно.

— Ты его хорошенько разглядел? — Иванов повернулся к дворнику всем телом.

— Да как сказать «хорошенько»? Темно уж было, а у нас фонарь перед подъездом когда зажигается, светит входящиму в спину, лица не особенно видно.

— Так что, ты не уверен? Может и не он был?

— Почему не уверен? Уверен. Вроде он. По всему, по фигуре, по одежде…

— А ворота на ночь закрываете? — неожиданно спросил Гаевский.

— Конечно — с, как же без этого? Никто не войдет с улицы, пока мы засов не отопрем.

— А выйти со двора можно?

— Вообще — то да. И выйти, и даже выехать. Потому что изнутри и в воротах и в калитке есть крюк, который любой выходящий может открыть.

— Ну — ка, пошли, покажешь где шарабан Мироновича стоит! — скомандовал сыскной агент.

В сопровождении обоих дворников полицейские вышли во двор, подошли к большому квадратному каретному сараю. Из четырёх больших двустворчатых дверей лишь одна закрывалась новым навесным замком; перед ней — то дворники и остановились. Иванов подошел, неизвестно зачем подёргал его за дужку, хотя и так было ясно, что замок исправен.

— Открывай! — коротко скомандовал он.

— Никак нельзя — с, — с достоинством ответил Шишкин, — Без ведома хозяина открыть не имею права. Вот кабы разрешение…

Иванов только плечом повёл:

— Открывай, говорю!

Дворники стояли не шелохнувшись.

— Шишкин, ты откуда родом? — поинтересовался Иванов.

— Люберецкие мы, из Подмосковья.

— Я тебе обещаю, что отселю тебя из Питера в двадцать четыре часа в административную ссылку, — спокойно проговорил Иванов, — И не в Люберцы, и даже не в Олонец, а… знаешь куда?

Дворники молчали. Иванов, казавшийся до того расслабленным и похожим на ленивого толстого кота, вдруг стремительно и с неожиданной силой ударил старшего дворника ладонью в ухо, да так, что опрокинул здоровенного мужика на четвереньки. Шишкин только охнул да схватился обеими руками за повреждённое ухо.

— Ты, Шишкин, кому чинишь помеху? Агенту сыскной полиции при исполнении им служебных обязанностей… Я ж тебя, дурака, в порошок сотру.

Обернувшись ко второму дворнику, немо наблюдавшему за происходившим, Иванов негромко скомандовал:

— Эй, ты, живо тащи ключи!

Повторять более не пришлось. Через минуту дверь была открыта. Гаевский и Иванов внимательно осмотрели лёгкую одноосную коляску, стоявшую внутри, развешенные в разных местах элементы упряжи, разложенный на большом столе слесарный инструмент. В принципе, ничего подозрительного сыщики не нашли, по — настоящему их заинтересовали только двери. Недавно смазанные петли позволяли массивным створкам двигаться абсолютно беззвучно. Гаевский до такой степени заинтересовался этим открытием, что несколько раз их полностью открыл и закрыл. В конце — концов он поцокал языком и пробормотал:

— Честное слово, восемь лет живу в Петербурге, а первый раз вижу в каретном сарае такие двери!

Покончив с осмотром оба сыщика вышли из сарая.

— А где содержится лошадь, которую Миронович в шарабан запрягает? — спросил Гаевский у младшего дворника.

— Да вот тут же и стоит, — дворник указал рукой на соседнюю постройку, — Трое наших жильцов имеют свои экипажи, все кобылы тут. У Мироновича каурая двухлетка, справная лошадка!

Дворник Шишкин уже стоял на ногах, придерживаясь за ушибленное ухо рукой. Он с ненавистью посмотрел на полицейских. Гаевский, перехвативший его взгляд, не без издёвки заметил:

— Считай, что легко отделался, Шишкин. Сыскной агент Агафон Иванов был лучшим кулачным бойцом во Пскове, через этот свой талант и в Питере устроился. Глаз у него верный, а кулак — пудовый. Когда убийца с погонялом Петька Кирпатый напрыгнул по дурости на Агафона с кулаками, тот ему одним ударом пять зубов выбил и челюсть в двух местах сломал. Так что считай, что Агафон тебя просто погладил.

Выйдя за ворота, открытые в этот дневной час, сыщики отпустили квартального и остановились, решая куда направиться далее: в Управление сыскной полиции на Гороховую улицу, назад в ссудную кассу, в полицейскую часть или к следователю в прокуратуру. Уже первые шаги по расследованию принесли неожиданные открытия, о которых надлежало сообщить Саксу.

— Что же это получается, — рассудил Иванов, — Миронович вышел из кассы в 21 час с минутами, а домой приехал только в 22.30. Езды тут всего минут 20, ну, от силы — 30. Где же он болтался все время после выхода из кассы?

— Кроме того, в его распоряжении оказалась пролётка, — отозвался Гаевский, — Ума не могу приложить, зачем она нужна при его работе.

— М — да, и шарабан — то на ходу, в прекрасном состоянии, оси в солоде, запрячь кобылу — дело двух минут.

— И ворота какие ладные.

— Мироновичу, чтобы метнуться ночью на Невский и конка не нужна была.

Поговорив ещё немного, сыщики разделились: Гаевский отправился на Гороховую, доложить об обстоятельствах дела по убийству Сарры Модебадзе, а Иванов поехал конкой на Невский проспект, в надежде отыскать помощника прокурора в ссудной кассе.

Интуиция не подвела сыскного агента. Александр Францевич Сакс действительно оказался в ссудной кассе, которая во второй половине дня сделалась своеобразным штабом розыска «по горячим следам». Иванов появился как раз в ту минуту, когда вернувшийся с обеда следователь принимал первые доклады полицейских, обходивших жильцов дома.

— Александр Францевич, есть свидетельница, которая утверждает, будто Миронович «вязался», как она говорит, к убитой, — бодро рапортовал Черняк, — Это кухарка Рахиль Чеснова, с ней Сарра каждый день общалась.

— На какой почве они общались? — уточнил Сакс.

— Мачеха Сарры была в отъезде, в Сестрорецке, и Сарра столовалась у Чесновой.

— У меня та же картина, — присовокупил помощник пристава Дронов, — Скорняк Лихачев подтверждает, что Миронович обхаживал девочку, оказывал ей особые знаки внимания.

— Ай да Миронович, — следователь покачал головой, — Бес в ребро, так что ли?

— Есть ещё интересные показания: две соседки, — Черняк заглянул в свой небольшой блокнот, сверяясь с записями, — некие Любовь Михайлова, белошвейка, и Наталья Бочкова, шляпница, у них своя мастерская в этом же дворе, но по другой лестнице, рассказали, что Миронович очень большой любитель женского полу — ни одной юбки не пропустит. И к ним тоже цеплялся — а они дамочки видные — проходу им не давал — то в мастерскую заявится — и не выставить его, — то в помощники набивается. Только они его отшили.

— И давно это было? Я имею ввиду — когда отшили? — уточнил Сакс. Он что — то быстро записывал карандашом в толстую линованную тетрать в переплёте из кожи с каким — то замысловатым тиснением.

— Говорят, по весне. Так вот, — продолжал Черняк, — особенно Миронович падок до молоденьких, над ним так даже за глаза все посмеивались, что такой даже на сноху готов залезть.

— У Вас что — то есть? — следователь обратился к ещё одном помощнику пристава, по фамилии Чернавин, который тоже принимал участие в обходе квартир.

— Да, Ваше превосходительство, есть интересные показания одного соседа, у него еще фамилия такая… чухонская… — казалось, Чернавин с трудом разбирает собственные записи в блокноте, — … а — а, вот, Казимир Лацис, он тоже из отставных, но только не полицейский, а военный, штабс — капитан, проживает по парадной лестнице в бельэтаже. Так вот, он хороший знакомец Мироновича. И тот вчера днем к нему заходил. Они разговорились, то да сё, слово за слово… Лацис спросил Мироновича: где, дескать, ночуешь сегодня? в кассе? А тот ответил: «Да нет, дворника посылаю». А сегодня днём, уже после того, как девочку нашли, Лацис опять с Мироновичем столкнулся на проспекте, случайно, и спросил: «Как же так? Девочку убили, а где же дворник был?» И Миронович простодушно так отвечает, что дворника он, оказывается, не посылал. Лацис этому крайне поразился и стал дальше спрашивать — как же, дескать, ты мог оставить ребенка одного в кассе на ночь? На что Миронович и ответил: «Да она сама сказала, что никого присылать не нужно». Но Лацис считает такой ответ совершенно неубедительным.

— Очень хорошо, очень хорошо, — следователь что — то быстро писал в свою тетрадь, — Всех этих людей обязательно будем допрашивать. Так… а кто у нас ходил к бывшей сожительнице Мироновича?

Черняк поднял вверх зажатый в руке карандаш:

— Я ходил. Анна Яковлевна Филиппова, бывшая ремесленница, живет в доме 51 по Невскому проспекту. С Мироновичем прожила лет 15 или 16, их связь началась, когда он еще жил с женой. От Филипповой у него пятеро детей. Филиппова подтверждает показания Мироновича относительно некоторых обстоятельств вчерашнего вечера. Она действительно встретила его 27 августа после 9–ти часов вечера на Невском. Он шел не торопясь, как бы прогуливаясь, в сторону Знаменской площади, а она ему навстречу, в сторону Аничкова моста. Остановились, поговорили.

— Они договаривались о встрече? — уточнил Сакс.

— Нет, совершенно случайно встретились. Они вообще, как я понял, часто виделись, поскольку соседи, почитай, через 2 дома живут.

— И о чем говорили?

— Она сказала — «потрындели за жизнь». Что — то там по поводу старшего сына, его в ремесленное учение определили, так она денег попросила на форму — занятия, говорит, через 3 дня начинаются, а китель и пальто форменные мальчишке не пошиты.

— И что, Миронович дал денег?

— Дал. Она вообще характеризовала его как человека нескупого и даже щедрого, особенно по первости, покуда жил с ними. Потом, уже уйдя к новой сожительнице, меньше стал давать на детей, но голодные и разутые они никогда не ходили. И за учение троих старших платит. М — да, так вот, сначала они просто постояли на тротуаре, а потом он пошел её до дому проводить. Так, за разговорами, и дошли. Он ей показался веселым, довольным.

— А дальше?

— А дальше она вошла в свой двор, ворота были еще не заперты. Она видела, как её бывший сожитель заговорил с неким портным по фамилии Гершович, тот как раз проходил по тротуару Невского. Миронович знает Гершовича много лет, свою одежду обыкновенно заказывал у него. И вроде бы Миронович повернул назад, но в этом Филиппова не уверена. Что происходило после этого, она не знает. Ах, да, еще говорила, ревнив был очень. Как порох загорался, если кого из мужчин рядом с ней видел.

— Ревнив, стало быть? — протянул Сакс задумчиво, — Так далеко можно зайти. Может и Сарру к дворникам ревновал, оттого и перестал их звать? Нафантазировал там себе насчёт девочки. Ревность, она ведь, знаете ли, не лечится…

В комнате повисла тишина. Слышно было, как о стекло бьётся муха, а за окном кто — то нудно рассказывал, как его пытались обсчитать в трактире.

— Как Вы, господин Иванов, съездили на Болотную? — обратился следователь к молчавшему до той поры сыскному агенту.

— Результат двойственный, — ответил сыщик, — Во — первых, оказалось, что Миронович вернулся сегодня домой до нашего появления, — он сделал паузу, давая присутствующим время проникнуться важностью этого известия, — Поэтому сожительницу его, Фёдорову Марию Фадеевну, мы врасплох не застали. Хотел бы я знать, почему Мироновичу позволили покинуть место преступления? Впрочем, теперь это сугубо риторический вопрос. Фёдорова утверждает, будто Миронович появился на Болотной вчера чуть позже 22 часов, а примерно в 22.30 лёг спать. Во — вторых, мы установили, что в каретном сарае во дворе дома на Болотной стоит лёгкий одноосный шарабан, на котором Миронович частенько разъезжает. Двери каретного сарая хорошо смазаны, думаю, запрячь в него ночью лошадь и незаметно выехать со двора не составит труда. При известной сноровке, разумеется.

— Ай да Иванов! — Сакс откинулся на спинку стула и, не удержавшись, прихлопнул от удовольствия в ладоши, — Молодцы сыскари, хорошо отработали! Считай, вы Мироновича нам на блюдечке поднесли.

— Ну, покуда не поднесли. Его еще «колоть» надо.

— Ещё что — то интересное нашли?

— Можете отметить в своих записях, что по нашему хронометражу дорога от ссудной кассы до дома на Болотной улице, в котором проживает Миронович, занимает 23 минуты, если ехать на извозчике и 27 минут, если воспользоваться «конкой» со Знаменской площади.

— Прекрасно — прекрасно, — пробормотал Сакс, делая записи в своей тетради, — Давайте теперь подведём первые итоги. Дело нам попалось, господа, неординарное. Совершено жестокое… даже больше того: беспрецендентно жестокое убийство 13–летней девочки и есть все основания подозревать похоть в качестве основного мотива этого убийства. Случилось это не где — нибудь на выселках, а в престижной части столицы Империи. О произошедшем поставлен в известность Государь Император, выразивший пожелание видеть это убийство раскрытым в кратчайшие сроки!

Сакс торжественно выдержал паузу и обвёл присутствовавших внимательным взглядом. Следователь в эту минуту упивался происходящим. Даже самому тупому, самому ограниченному полицейскому сейчас должно было стать ясно, что тот шанс карьерного прыжка, который появился теперь, выпадает всего раз в жизни, да и то далеко не каждому. Самые высокие чины министерств юстиции и внутренних дел будут пристрастно и взыскательно следить за расследованием убийства Сарры Беккер; за результаты его будет серьезный спрос, но будет и большая награда.

— Для каждого должностного лица, прикосновенного к расследованию, благоприятный исход оного будет иметь самое немаловажное значение, — добавил Сакс и опять замолчал. Что подразумевалось под «благоприятным исходом» каждый мог судить как ему заблагорассудится.

— Определённо можно заключить, что к убийству Сарры Беккер прикосновенно лицо неслучайное. — внушительно продолжил следователь, — Мы уверены в том, что в доме не проживали незарегистрированные лица. Сие ограничивает круг подозреваемых сравнительно небольшим количеством мужчин, знакомых как с организацией работы кассы, так и с жертвой преступления. Напомню, что Сарра самочинно запустила убийцу внутрь помещения. Очевидно, в круг подозреваемых попадают дворники дома номер 57, а также сам хозяин кассы. Некоторые вопросы вызывает поведение отца покойной, но покуда Илья Беккер имеет в наших глазах надёжное alibi, связанное с его отсутствием в городе в момент убийства дочери. Возможно, уже завтра, по получении ответа от полиции Сестрорецка, мы будем знать точно, подтверждается ли это alibi фактически.

Сакс выдержал новую внушительную паузу. В этом человеке явно умер большой трагик. Может быть, помощник прокурора не очень хорошо умел выражать свои мысли, но вот молчал он на редкость выразительно.

— Начало расследования было омрачено весьма неприятными… м — м… казусами. Я имею в виду и утерю волос, зажатых в руке жертвы, и бесконтрольное оставление Мироновичем кассы, что позволило ему предупредить свою сожительницу о скором визите полиции… Но дело имеет все шансы быть раскрытым. Выражаю надежду на то, что слаженная работа всех, прикосновенных к расследованию должностных лиц, позволит впредь избежать повторения подобных инцидентов.

Всё сказанное произнесено было подчёркнуто многозначительно. Сполна насладившись произведённым эффектом, следователь самым будничным голосом отдал распоряжения, касавшиеся планов назавтра.

День клонился к вечеру. Из открытой форточки потянуло сыростью. Лето уже кончилось. И хотя днем еще иногда проглядывало солнце, оно было уже обманчивым — не таким высоким, не таким горячим. А вечерами становилось уже совсем прохладно. Начиналась самая печальная, самая гнусная питерская пора — промозглая осень. Впрочем, для тех людей, кто занимался расследованиями убийств в силу своей профессиональной обязанности, любой сезон года был одинаково печален.

4

Насколько давеча Александр Францевич Сакс излучал всем своим видом многозначительность и важность, столь же растерянным он выглядел к полудню следующего дня, когда явился в Московскую полицейскую часть для снятия официальных допросов с вызванных к этому часу жильцов дома N 57. По пути в полицию он заехал на Лиговский проспект, 8, в детскую больницу принца Ольденбургского, где ему пришлось присутствовать при весьма тягостной процедуре анатомирования тела Сарры Беккер. Служебный долг требовал от следователя своими глазами проследить за всеми манипуляциями прозектора и убедиться в наличии всех тех повреждений, которые врачу — анатому впоследствии надлежало указать в протоколе вскрытия. Сакс честно пытался свой долг исполнить, но когда дело дошло до декапитации (отделения головы), Александр Францевич извинился перед присутствющими и покинул морг, чтобы назад уже не вернуться.

Впрочем, не только эта мучительная процедура испортила настроение брезгливого следователя. Куда неприятнее оказалась содержательная часть анатомирования, его результат. Хотя протокол осмотра трупа к полудню 29 августа, разумеется, еще не был оформлен, основные результаты вскрытия доктора изложили Саксу устно. Они — то и повергли Александра Францевича в тягостное недоумение.

Пройдя прямиком в кабинет Рейзина, следователь поинтересовался, явились ли приглашенные к полудню Анна Филипова, Рахиль Чеснова, Любовь Михайлова и Наталья Бочкова. Услышав положительный ответ, Сакс распорядился:

— Приглашённые пусть ждут, а Вы пригласите пока сюда сыскных агентов.

Когда в кабинете расселись Гаевский, Иванов, Черняк и Рейзин, Сакс заговорил тихо и задумчиво:

— Я, господа, приехал прямо с анатомирования. Новости, признаюсь, несколько неожиданные. Вкратце, результат сводится к следующему: Сарру Беекр не насиловали, причиной смерти явилось удушение рвотной массой. Убийца, проталкивая в горло жертве носовой платок, спровоцировал рвоту. Она — то и привела к тому, что девочка задохнулась. Вместе с тем, рана на голове признана несомненно смертельной. Собственно, как таковых ран, причинённых округлым тяжёлым предметом с затупленными краями, аж даже три. Убийца трижды ударил девочку этим тяжёлым предметом. И непременно убил бы, если бы она не задохнулась раньше. Далее: за левым ухом рваная рана, если точнее — надрыв кожи. Доктора предположили, что убийца держал жертву за уши. Вы все были на месте преступления и видели обстановку там. Думаю, согласитесь, что убийство было процессом нескорым. Повторюсь, никаких следов изнасилования не обнаружено.

Сакс задумался, намереваясь, очевидно, что — то добавить, но вместо этого лишь пробормотал:

— Будут какие — то мысли по этому поводу?

— Может быть, на половых частях девочки найдены потёртости? — тут же отозвался Гаевский, как всегда быстрый на язык и чрезвычайно сообразительный, — Может быть, убийца осуществил не классический половой акт, а какие — то иные манипуляции?

— Нет, ничего такого, — ответил Сакс.

— Вы уверены, что нет никаких повреждений, скажем, заднепроходного отверсия? Может быть, есть какие — то следы спермы на лице, шее или руках девочки? — не унимался Гаевский.

— Я же говорю: ничего такого. Анатомов было четыре человека, плюс прозектор. Один контролировал другого. С лупами осмотрели всё тело, работали досконально, никто не полагался на соседа. Дело на контроле и градоначальника, и полицейместера столицы, я об этом предупредил врачей. Так что, на их заключение можно полагаться. Более того, упреждая возможные в будущем обвинения в недостаточной точности осмотра, я потребовал консервации в формалине половых частей погибшей: у тела вырезали и анус, и вагину, так что любой медицинский эксперт может убедиться в точности заключения.

Сакс замолчал, нервно постукивая пальцами по крышке стола.

— Я не знаю, что и думать. Вы все видели позу трупа: изнасилование — это очевидное предположение! — наконец, воскликнул он.

— Труп имел ту позу, которую ему придал убица, — здраво заметил Иванов, — Давайте зайдём с другой стороны: изнасилования нет, но отменяет ли это похоть, как мотив нападения?

— Если преступник сделал жертве непристойные предложения и она… — вдруг заговорил Гаевский, перебивая Иванова, но последний неожиданно резко осадил его:

— Владислав! Не трынди, дай сказать!

Гаевский моментально умолк. А его друг и напаник продолжил свои рассуждения спокойным, негромким голосом:

— Можем ли мы предположить, что преступник руководствовался побуждениями похоти, но сопротивление жертвы изменило его планы? Очевидно, да. В процессе борьбы жертва нанесла насильнику удар в пах и сие обстоятельство делает изнасилование невозможным в принципе… Владислав, поправь меня, если я неправ.

— Ты прав, — коротко ответил Гаевский.

— Спасибо, я это знаю. Есть и другое обстоятельство: возраст преступника.

— Объяснитесь, — попросил Сакс.

— Господин следователь, давайте называть вещи своими именами: у нас есть хороший подозреваемый. Я бы даже сказал: отличный подозреваемый. Это Миронович. Мужчина в возрасте за пятьдесят. Половая функция слабеет. Да, когда — то он был ретив и горяч и не одну юбку не пропускал мимо, но теперь… теперь — то инструмент сточился. Похоть Мироновича нуждается в искусственной стимуляции: Мироновичу нужна настоящая опытная шлюха, дабы привести его плоть в боевое состояние. Вместо этого он видит испуганную, отчаянно сопротивляющуюся девочку. Куда уж тут до постельных подвигов!

— Всё складно, Агафон, — заметил Гаевский, — Только мы ничего не знаем о половой слабости Мироновича. Зато мы уже достаточно слышали о его половой силе.

— А — а, — отмахнулся Иванов, — Это всё творимые легенды. Миронович не может смириться со своей половой слабостью и потому продолжает по инерции волочиться за всеми и сразу. Но я уверен, он сам уже боится того, что получит согласие на свои предложения.

— Ну да, — подхватил Сакс мысль сыскного агента, — Есть даже такая, знаете ли, гламурная шутка: делая непристойное предложение даме будьте готовы к тому, что она согласится! Да — да — да, господин Иванов, Ваша мысль мне показалась очень разумной!

Сакс выглядел странно возбуждённым и при том, чрезвычайно довольным. Он откинулся на спинку стула и поднял обе руки вверх, призывая всех к молчанию. Впрочем, присутствовавшие и так молчали:

— Господа, давайте остановимся на следующем: мы не отказываемся от версии, согласно которой похоть убийцы явилась мотивом убийства. Полностью согласен с высказанной здесь мыслью о том, что у нас фактически уже есть хороший подозреваемый. Хотя предложу покамест воздержаться от высказываний на сей счёт при посторонних. Соответственно, наши задачи я вижу в следующем: во — первых, г — н Черняк при помощи полицейских в форме заканчивает в кратчайшие сроки опрос всех обитателей дома 57. Я подчеркиваю — ВСЕХ, — Сакс произнес это с нажимом, обведя присутствующих немигающим взглядом, — что означает не только тех, кто живет там постоянно, но и тех, кто приходит в этот дом на работу или был в гостях в тот злополучный вечер 27 августа. Во втором этаже, я видел, идёт большой ремонт: обратите внимание на артельщиков, меня интересует где ночуют, что едят, как обстоят дела с их паспортами, учтены ли? где учтены? Далее, г — н Черняк, по — прежнему в Ваш огород камень: необходимо опросить швейцаров, дворников, уличных торговцев и вообще обитателей домов в округе по Невскому проспекту. Наверняка, кто — то видел Мироновича тем вечером, как он шел по Невскому. Сожительница Мироновича сообщила о том, что он после разговора с нею вроде бы вступил в беседу с неким портным… кажется, Гершовичем, — следователь сверился со своими записями, — Да, именно так. Этого Гершовича надо непременно найти, пусть подтвердит или опровергнет слова Филипповой. Надо в точности восстановить маршрут Мироновича и затраченное им на дорогу домой время. Г — н пристав, поручение Вам: во всём оказывать всестороннюю помощь агенту Черняку. Людьми и так далее. Чтобы жалоб на несогласованность действий или обоюдное недопонимание не поступало. Третье: железная дорога на конной тяге. Дворник дома на Болотной заявил, будто Миронович вернулся на конке. Прекрасно, будем проверять. Г — н Гаевский, Вам надо взять расписание и проехать этим маршрутом, засечь время, опросить кондукторов, установить, во сколько именно ехал Миронович.

В дверь постучали и тут же бодро вошёл вошел младший чин, с явным намерением что — то сказать приставу Рейзину. Тот зашипел на подчинённого:

— П — т — с…! Ну — ка, за дверь!

Полицейский тут же шмыгнул обратно.

— Далее, — Сакс задумался, — очень бы хотелось кое — что прознать о прошлой жизни Ивана Ивановича Мироновича. Это уже к Вам, Агафон, — следователь посмотрел на Иванова, — Вы у нас человек очень дотошный, недоверчивый, при всём том, собеседника к себе расположить умеете. Вам, как говорится, и туз в манжете. Поищите… Служебный формуляр, конечно, документ интересный, но мне трубется нечто… м — м… выходящее за рамки формуляра. Понимаете меня?

— Так точно — с, г — н следователь, — отозвался Иванов, — Постараюсь сделать всё в лучшем виде.

— От помощников пристава я хотел бы сегодня, чтобы они доставили мне Мироновича. Скажем, к шестнадцати часам. Мы устроим ему маленькое освидетельствование, для чего пригласим и полицейского врача. Так что Мироновича доставьте в полицейскую часть, но о цели посещения, разумеется, ничего не говорите.

Дронов и Чернавин синхронно кивнули. Получилось это несколько комично, так что следователю пришлось пожевать губы, дабы не улыбнуться:

— И напоследок: нам противостоит умный преступник. Если это действительно Миронович, то нельзя забывать, что он служил в полиции, стало быть, является тёртым калачом. Он знает методы работы следствия уже в пореформенное время. Это ведь до 1864 г. разоблачение убийцы базировалось в основном на поличном и сознании, а после реформы 64–го года теория уголовного процесса получила заметное развитие. Миронович имеет представление о доказательной базе — уликах, alibi и прочих важных моментах. Свои знания он будет использовать для запутывания следствия, направления всех нас на ложный след. Поэтому, господа, настройтесь на тщательную работу, чтоб ничего не упустить, чтоб комар носа за нами не подточил. Приступайте!

Войдя во двор дома N57 по Невскому проспекту, Викентий Александрович Черняк поймал себя на странном ощущении — будто знает этот двор давным — давно, прожил тут полжизни, сроднился с ним, и двор надоел ему до отвращения, до желудочного спазма. Смешанный запах тушеной брюквы, щей, черных лестниц, кошек, мочи раздражал чувствительное обаняние молодого полицейского. Вообще, петербургские дворы — колодцы — совершенно уникальное явление столичной архитектуры, да и не только архитектуры — а и столичного быта в целом. Такой двор образовывался как бы внутри большого дома, вытянутого не только и не столько вдоль фешенебельного фасада, сколько вглубь квартала. Но если фасадная часть дома была изыскано украшена — там можно было видеть и высокие окна с узорчатыми наличниками, и вычурные пилястры на фальшивых колоннах, и изысканную лепнину, и парадный подъезд (а то и не один) с этаким необыкновенным узорчатым крыльцом и богатыми массивными дверями, то вид, открывавшийся внутри тесного двора — колодца отнюдь не радовал глаз. Стены без всяческих украшений, хорошо, если оштукатурены и штукатурка не осыпалась, а иной раз просто кирпичные; оконца небольшие, лестницы гораздо скромнее, а некоторые и просто «черные» — исключительно для прислуги богатых квартир. По этим черным лестницам выносились помои и сливали их прямо под дом в устроенный под такой лестницей колодец. В болотистом грунте, в условиях неглубокого залегания в дельте Невы горизонта почвенных вод эти нечистоты подвергались быстрому естественному рассасыванию, но запахи, витавшие на этих черных лестницах и волей — неволей проникавшие во двор — колодец, были таким же обязательным атрибутом этих дворов, как и постоянное отсутствие солнца на его дне, как золотушные дети, как невольное выставление обитателями своей жизни напоказ перед соседями. А куда скроешься от взыскательного глаза доброго соседа, если в твои окна глядят такие же окна и справа, и слева, и спереди, и сверху? Теснота позволяла разглядеть, что готовится у соседа на обед и какого цвета у соседской жены пеньюар под халатом.

Войдя во двор, Черняк попал в атмосферу ссоры, что происходила у самых ворот — дворник Иван Прокофьев выяснял с посторонним возницей, куда сгружать привезенную мебель — новёхонький комод красного дерева и железную кровать с шишечками. Вокруг столпились несколько человек «болельщиков», поддерживающих ту или другую сторону. Дело явно шло к доброй рукопашной: возница намеревался разгрузиться и уехать, оставив мебель под окнами заказчика, а Прокофьев запрещал оставлять имущество во дворе и желал видеть грузчиков, которых, разумеется, почему — то не было. Черняк из чисто мужского любопытства тоже остановился, но позади остальных — решил понаблюдать кто же кому и как даст в лоб. Можно сказать, что в эту минуту обычный обыватель победил в нём полицейского. Тут к нему сзади неслышно подошел старший дворник, Анисим Щеткин и тихо произнес: «Ваше благородие, Вы спрашивали жильца из 8–й квартиры, которого давеча днём не застали — так вот он стоит, Семен Константинов» — Анисим кивком указал на рослого дюжего мужика в косоворотке с деревянным ящиком с ручкой в руке, в каких обычно мастеровые носят свой инструмент.

Черняк подошел к указанному мужчине, сказал, что, дескать, надо поговорить, и они поднялись в квартиру N8. Про себя Черняк отметил, что ссора во дворе с появлением Анисима как — то сразу свернулась и пошла на убыль.

С этим свидетелем, Константиновым, Черняку опять повезло. Это был плотник, мастер по остеклению фасадов, работал по соседству, а ночевал всегда дома. Семён провел полицейского на кухню, выходящую единственным окном во двор, и на вопрос «не видел ли он Мироновича вечером в субботу, 27–го, или в ночь с субботы на воскресенье?», рассказал следующее:

— Ночью я проснулся (вообще — то я обычно крепко сплю) оттого, что меня разбудил кот, поганец. У меня в кухне мыши водятся, так он их ловит по ночам, что сказать? дело обычное… А в ночь с субботы на воскресенье, мерзавец, свалил ушат. Ну, тот и загремел. Звук был такой, словно весь мой железный инструмент вместе с коробом на кусочки разлетелся. И это ночью — то, в тишине! Я проснулся, конечно, подскочил, пошёл на кухню посмотреть. Глянул в окно (а у меня как раз за окном ледник), смотрю, а возле ледника шарабан стоит.

Черняк, стараясь не показать внезапно накатившего волнения, неспеша подошёл к окну, выглянул во двор. Действительно, прямо под окошком выглядывал скат крыши ледника — холодного подвала, где обычно хранят продукты.

— Какой шарабан? — спросил Черняк внезапно осипшим голосом.

— Обычный, одноосный. Запряженный в одну лошадь.

— Понятно… Как думаешь, Семён, чей это был шарабан?

— На этом месте всегда только Миронович свой возок оставляет, — ответил плотник. — Как — то раз, помню, скандал вышел из — за того, что уголь привезли и телегу сюда поставили, а Миронович приехал — место его занято. И ну, давай шуметь!..

— А в котором часу это было?

— Не знаю. Часов у меня нетути.

— А этот шарабан, тот, что ночью стоял, именно мироновичёв был?

— Вот уж не знаю. Не ловите меня на слове, Ваше благородие. Но скажу, что очень похож. Я когда увидел, подумал — надо же, и какая нелегкая принесла Мироновича ночью?

— А кто и когда уехал на этом шарабане, видел?

— Нет. Я воды попил, кота сапогом шваркнул и спать пошел. Это все, уж извиняйте.

Но и этого было немало. Черняк, по — настоящему возликовавший от всего услышанного, не стал продолжать обход дома и помчался с докладом прямиком в полицейскую часть.

Между тем помощник пристава Филофей Кузьмич Дронов отыскал портного Гершовича. Портной с такой фамилией проживал в доме N61 по Невскому проспекту, разумеется, не в парадном подъезде, а по лестнице, ведущей из двора — колодца, похожего на двор дома N57. Только двор этот был еще более тесный, стены еще более закопченые, а в дальнем углу возвышалась куча слежавшейся, утрамбованной детскими ногами золы. Зимой дети устраивали на этой куче импровизированную горку, а сейчас она бесхозным мусором занимала часть и без того тесного пространства двора. Окна квартиры Гершовича выходили как раз на эту непривлекательную «горку».

Собственно, это была одновременно и квартира, в которой обитало многочисленное шумное семейство портного, и мастерская, где он шил и принимал клиентов. Приход полицейского нарушил процедуру примерки пиджачной пары для молодого приказчика. Гершович, пожилого вида еврей, с всклокоченными волосами, давно позабывшими расчёску, в фартуке и нарукавнике, утыканном булавками, выглянул из — за ширмы с недовольным лицом, но, увидев синий полицейский мундир, тут же осклабился: «Сей минут, сей минут, господин полицейский!..» Действительно, не прошло и минуты, как Гершович стоял навытяжку перед Дроновым и со всевозможным почтением отвечал на вопросы помощника пристава. Это почтение выглядело неискренним, раздражающе — нарочитым; Дронову были хорошо понятны и эта слащавость, и искательность во взгляде, и услужливая суетливость. «Не иначе, как промышляет чем — то незаконным, наверное, из безакцизного сукна шьет», — подумал полицейский.

— Да, действительно, господин полицейский, вечером в субботу я встретил случайно Мироновича на Невском у Аничкова моста, — признал Гершович.

— Во сколько это было и куда Вы направлялись?

— Это было….м — м — м… — портной задумался, — примерно в полдесятого, то есть в 21.30, значит. Шёл я к себе, по левой стороне Невского, то есть по нечетной, да, от Аничкова моста. Гляжу — Иван Иваныч стоит на тротуаре. Он меня увидел и говорит: «Вы, Сруль Маркович, домой? Нам по пути.» И мы с ним пошли.

— А у какого дома вы с ним встретились?

— Должно быть, это был 51–й дом, там магазина открыток.

— Ясно, — кивнул Дронов, — О чём разговаривали с Мироновичем?

— Ну дак он шьет у меня, — Гершович запнулся, — пиджак. Говорит — поторопись, Сруль Маркович, мне надо скорее. А я что? — я еврей — закройщик и портной, а не волшебник! Я говорю Ивану Ивановичу: Иван Иванович, примерить надо, а вам все недосуг заскочить ко мне. А мне недосуг дошить… Разве можно сшить без примерки? А господин Миронович мне говорит: завтра сам зайди ко мне до обеда… А мне что? Я зайду, Сруль Маркович не гордый. Просто накину пятьдесят копеек за работу и зайду.

— А Миронович ничего не говорил о своих планах на вечер? — прервал словесный поток Дронов.

— Нет, ничего.

— А в каком настроении был Миронович?

— Да в обычном.

— А где Вы с ним расстались?

— Да у его же дома. Мне — то дальше идти до 61–го нумера! Миронович в подворотню к себе направился, а я ещё зашёл на другую сторону проспекта в мелочную лавку — мела купить.

— А после Вы его не видели?

— Нет, не видал — с. А что, Вы думаете, это он беккерову дочку… того…? — глаза Сруля Марковича округлились и стали еще больше за стеклами очков.

— Не болтайте лишнего, г — н портной! — осадил его Дронов, — Что думает по этому поводу полиция Вас в настоящую минуту волновать не должно. Вот ещё что: город не покидайте, в ближайшие дни Вас вызовут для снятия официальных показаний помощником прокурора. Вы ему повторите слово в слово всё, что говорили сейчас мне.

Дронов вышел на Невский проспект, вдохнул полной грудью прохладный воздух. Свежий ветер задувал с Невы. Помощник пристава поймал себя на мысли, что очень хорошо иметь чистую совесть и не бояться завтрашнего дня. А вот убийца Сарры Беккер должен сейчас испытывать большие волнения. Хотя Дронов не занимался сыском и о состоянии расследования мог судить только по обрывочным разговорам коллег, он прекрасно понял важность полученной от Гершовича информации. Миронович утверждал, будто покинул судную кассу около девяти часов вечера, но теперь — то оказалось, что он в кассу вернулся! «Похоже, Вы здорово влипли, господин Миронович!» — с неожиданным глубоким удовлетворением подумал Дронов.

Как и планировал Александр Францевич Сакс в 16 часов в помещении Московской полицейской части была проведена процедура медицинского освидетельствования Ивана Ивановича Мироновича. Проводил её полицейский врач Штейкель в присутствии как самого следователя Сакса, так и пристава Рейзина и помощника последнего Чернавина; помимо полицейских в кабинет были приглашены двое понятых. Миронович к этому часу приехал в часть, а вместе с ним из его квартиры был доставлен тюк с носильными вещами. Помощник пристава Чернавин съездил на квартиру Мироновича и в ворохе грязного белья, отложенном для прачки, отобрал вещи, которые могли принадлежать подозреваемому.

Привезённый в полицейскую часть Миронович был мрачнее тучи, но когда он вошёл в кабинет и увидел ожидавших его людей, помрачнел ещё больше, на щеке задергался мускул.

После проведения необходимой процедуры подтверждения личности доставленного, следователь приступили к главному:

— Господин Миронович, разъясняю Вам цель Вашего доставления в полицейскую часть…

— Мне уже сказали: врачебный осмотр, — отозвался Миронович, — Я уже официальный подозреваемый?

— Не перебивайте! Норма закона требует чтобы о цели своего появления Вы услышали от меня. Итак, Вам предстоит пройти процедуру медицинского освидетельствования на предмет обнаружения следов полового контакта, а также следов борьбы на теле и одежде, — официальным голосом объявил Сакс, — Помимо визуального осмотра Вашего тела и одежды, в которую Вы облачены сейчас, подвергнется осмотру и Ваша же одежда, изъятая по месту жительства. Осмотр проведёт полицейский врач Штейкель.

— Валяйте! — с кривой ухмылкой отозвался Миронович, — В конце — концов, это Ваша работа: доведение до абсурда любого разумного дела.

Видно было, что ему не по себе.

— Пройдите за ширму, пожалуйста, и там разденьтесь, — скомандовал доктор устало — равнодушным голосом. Его только что привезли из тюремной больницы после дневного обхода. Вообще — то, он не был тюремным врачом, но в последние дни ему приходилось замещать внезапно заболевшего коллегу. Штейкель был голоден, чрезвычайно раздосадован неприятным разговором с тюремным начальством и этим неожиданным вызовом в полицейскую часть.

Миронович угрюмо обвел взглядом присутствовавших, мрачно крякнул «эх — м — ма — а!», но спорить не стал. Сам бывший полицейский, он прекрасно знал, как проходят подобные процедуры. Пройдя за ширму, он разделся догола. Доктор, нацепив пенсне, отправился следом.

Штейкель внимательно осмотрел все кожные покровы Мироновича, даже на самых интимных местах. От взора эскулапа не укрылись ни родинки, ни прыщики на теле Мироновича; обнаружил он и большой звездообразный шрам на боку, похожий на след пули.

— А это у Вас что? — поинтересовался доктор.

— Это в 56–м, в Крыму меня англичане подстрелили. Я ведь до того, как стать полицейским, успел послужить царю и Отечеству на воинской службе. — в голосе Мироновича сквозил едкий сарказм; он поглядел на следователя поверх ширмы, — Это в меня летела английская шрапнель! В меня, не в Вас!

— Да — да, я слышу, — сухо кивнул Сакс.

— Но в недавней Балканской войне я поучаствовать не сумел, стал уже стар, — продолжал рассуждать Миронович, — Может быть Вы, господин следователь, записались в добровольцы и поехали на Балканы освобождать наших православных братьев от турецкого ига?

Сакс молчал.

— Что Вы молчите, господин следователь, я же к Вам обращаюсь, — не унимался Миронович, — Я такой же подданный Российской Империи, как и Вы, так отчего Вы не отвечаете на мои вопросы?

— Нет, я не поехал на Балканы… — отозвался Сакс.

— Понимаю, Вы должно быть, как раз закончили университет и готовились к поступлению в прокуратуру… Вы не возражаете мне?

— Нет. Вы всё правильно понимаете.

— Хотя знаете, многие лучшие молодые люди бросили всё и поехали в действующую армию. Вместе с армией был и Наследник престола… Вместе с армией был писатель Гаршин. Все честные и достойные молодые люди, лучшие люди столичного общества, бросив всё, устремились…

— Довольно! — рявкнул Сакс, — Замолчите! Ваши инсинуации неуместны и никого здесь не интересуют.

— Я всё понял, господин Сакс, — усмехнулся Миронович, — Вы лютеранин, поэтому мучения православных народов не трогали Ваше нордическое немецкое сердце!

Сакс негодующе смотрел на Мироновича и, казалось, был готов разорвать его на кусочки. То, с каким азартом Миронович дразнил следователя выдавало в нём человека бесстрашного, не робеющего перед начальством и умеющего постоять за себя. Каким бы мерзавцем Миронович не был, трусом никто бы из присутствующих назвать его теперь не осмелился.

Осмотр не занял много времени. Врач не обнаружил на теле Мироновича никаких ссадин, царапин, синяков — ничего такого, что можно было бы расценивать как следы борьбы.

— Занесите в протокол: на теле осматриваемого не обнаружено синяков, царапин, ушибов, каких — либо иных повреждений, могущих произойти в результате борьбы, — будничным равнодушным голосом заключил доктор.

— Так и запишите это в протокол, — невозмутимо подтвердил следователь, обратившись к секретарю, примостившемуся за канцелярским бюро в углу, — Господин Миронович, когда в Вашем доме банный день?

— По пятницам.

— Стало быть, на Вас сейчас должно быть то же исподнее бельё, что и в ночь гибели Сарры Беккер, — подитожил Сакс.

Миронович ничего не ответил. Усевшись нагим за ширмой на стул, он терпеливо дожидался, пока врач осмотрит его бельё. Штейкель неспеша, сантиметр за сантиметром, исследовал всю одежду подозреваемого, как ту, что он снял с себя, так и ту, что Чернавин привёз из квартиры на Болотной улице. По мере окончания осмотра доктор откладывал осмотренную вещь в сторону, благодаря чему Миронович постепенно облачался в свой прежний вид. На его исподних штанах внимание Штейкеля привлекло маленькое круглое бурое пятнышко, по виду кровавое.

— Что это за пятно? — спросил он у Мироновича.

Тот посмотрел сумрачно, буркнул:

— Должно быть, клопа раздавил или комара. Докажите обратное! Тоже мне, след борьбы отыскали!

Доктор и сам видел, что это пятно никак «не тянет» на «след борьбы». Однако больше ничего примечательного на одежде Мироновича обнаружить ему не удалось — никаких пятен крови, никакой спермы. Ничего не было порвано, все пуговицы были на месте, даже потайные на внутренних карманах. Самая обычная одежда допропорядочного гражданина.

— После окончания осмотра все вышеназванные вещи возращены господину Мироновичу в целости, — спокойно диктовал Сакс секретарю текст протокола, — Далее: вещи по списку получены, подпись «Миронович», и затем подписи должностных лиц и понятых.

Александр Францевич Сакс сохранил полное самообладание. В его голосе не было слышно ни разочарования, ни сожаления, ни смущения.

Миронович же, облачившись в свой костюм, обрёл рисущую ему уверенность. Никогда ранее ему не доводилось быть в подобной весьма унизительной роли — сидеть голым, пусть даже за ширмой! — в комнате, полной другими, одетыми, людьми, подвергаться унизительной процедуре осмотра, отдавать незнакомому мужчине свои исподние штрипки, ожидая каких — то комментариев и разоблачений. Отвратительное состояние, полное стыда и дискомфорта. Внешне Миронович старался ничем не выдать своих переживаний, но внутри он весь клокотал от гнева и нервы его натянулись, как готовые лопнуть струны.

— Ну, что, господин судебный следователь, — с невеселой усмешкой спросил Миронович своего мучителя, — Вам помогли Ваши пинкертоновские изыскания? Вы нашли, что искали?

Сакс посмотрел на него в упор, откровенно неприязненно, даже не пытаясь придать взгляду приличествующую дозу вежливости:

— Еще не вечер, господин Миронович! Если что было — найдем, не сомневайтесь. Дайте срок.

Он сказал это до такой степени враждебно, что сердце Мироновича ёкнуло. Однако, не подавая вида, он снова улыбнулся:

— Ну — ну, Бог, как говорится, в помощь. Да только вы не там ищите.

— В самом деле? А где же, по — вашему, нам надо искать? Может научите? — не без ехидства и с показной заинтересованностью спросил Сакс.

— Уж кабы я был судебным следователем, так исподние штрипки человека с железным alibi не осматривал бы… С соседей надо начинать, с дворников, искать свидетелей… Концы сводить: почему воск на полу? Ведь все мои свечи на месте! Почему мебель переставлена? Ведь накануне она стояла иначе. А Вы… Что это за пятнышко крови на кальсонах, а — а?! Тьфу, противно смотреть, взрослые люди, казалось бы, а чем занимаетесь…

— Вот — вот, — Сакс с усмешкой переглянулся с полицейским приставом, — Спасибо Вам за ценный и добрый совет. Я Вам очень скоро всё объясню: и про воск, и про переставленную мебель. Дайте только срок. А что касается Вас: чтоб из города ни ногой, г — н Миронович. Иначе статья 419 Устава уголовного судопроизводства применена будет немедленно! Сразу же отправитесь в тюремный замок и не говорите потом, что я Вас не предупреждал!

5

После доклада следователю о результатах опроса Семёна Константинова, сыскной агент Викентий Черняк вернулся на Невский проспект и весь остаток дня занимался обходом квартир дома N57.

Подходили к концу вторые сутки с момента гибели Сарры Беккер. Хотя ещё рано было говорить о выдвижении конкретных обвинений в адрес Мироновича, тем не менее, следствие уже существенно продвинулось в понимании той обстановки, что окружала погибшую девочку в последние дни и недели её жизни. Как оказалось, не все жильцы большого дома знали Сарру Беккер, но даже те, кто не был с ней знаком, отвечали на вопросы полиции с готовностью — весть об убийстве ребенка разнеслась по округе мгновенно и никого не оставила равнодушным.

Следовало признать, что сведения, полученные от жильцов дома касательно взаимоотношений Мироновича с Саррой, оказались противоречивы. Так, ремесленица Потапова, женщина солидного возраста и столь же солидной комплекции, жившая «окна в окна» с кассой ссуд, рассказала, что ей нередко приходилось наблюдать (в основном через окно, которое она в летнее время чаще всего держала открытым), как хозяин ссудной кассы ласкал девочку. По словам свидетельницы Миронович то гладил Сарру по голове, то обнимал за плечи. А уж как в шарабан свой подсаживал, так по её словам, «то была целая картинка!» И хотя никаких прямо развратных действий в отношении девочки Потапова не видела, сделанный ею вывод был однозначен: «Я, молодой человек, не вчера родилась, уж вы мне поверьте. А только он на нее облизывался, как кот на сметану!»

Однако другой сосед, живший за стенкой кассы ссуд, по соседней лестнице, старичок — краснодеревщик Лопатников, рассказывал нечто совсем иное. Он частенько общался с Мироновичем, который приглашал мастера то шкатулку лаковую починить, то проконсультировать о какой — нибудь вещице по своему профилю. Благодаря этому краснодеревщик имел возможность наблюдать общение Мироновича и Сарры Беккер в естественной обстановке. Лопатников рассказал, что Иван Иванович относился к Сарре действительно ласково, но по — отечески и абсолютно нормально. «Да как иначе — то? Ведь она была его правой рукой, первой помощницей по кассе. Смышленая, исполнительная. Она помогала ему ковать деньги. Не надо делать Ивана Ивановича глупее, чем он есть. У него касса — золотое дно! — работай тихо, не гневай Бога. Мироновичу только скандала с евреями не хватало. Справных женщин в округе полно, зачем ему ребенок — то? Не поверю никогда, что он чегой — то этакого от Сарры добивался».

По той же лестнице, где располагалась касса ссуд только этажом выше, жил старший приказчик магазина скобяных товаров Игнат Ипатов. Он был как раз из тех немногих жильцов, которые не были знакомы с Саррой Беккер. Ипатов только неделю назад въехал в эту квартиру и не успел свести знакомство со всеми обитателями дома N57 и двора — колодца. Это был внушительного вида мужчина с окладистой черной бородой, широкий в кости; глаза его смотрели неулыбчиво, а в голосе проскальзывали повелительные интонации. По всему было видно, что это человек основательный, строгий, ответственный за большое и дорогое хозяйство. Подчиненные Игната ходили, наверное, все по струнке и говорили только шёпотом. «Наверное, его любимое выражение — «у меня не забалуешь!» — решил про себя Черняк на второй минуте общения с Ипатовым.

Свидетель дал довольно любопытные показания, которые сводились к тому, что вечером 27 августа он видел на лестнице девочку, по — видимому, Сарру Беккер, да притом и не одну.

— Я возвращался из бани домой, было уже поздно, часов около 11 вечера, — рассказал Ипатов, — Поднимаюсь по лестнице, вижу — сидят прямо на ступеньках две женщины еврейского вида, только одна молоденькая совсем, девочка, а вторая постарше, но тоже молодая. Ну, я и прошел выше, к себе. А дома спохватился, что остался без папирос, и спустился вниз, в мелочную лавку. Опять, значит, прошел мимо этой парочки. Купил папиросы, через 5 минут поднимаюсь, гляжу — опять сидят. Ну, тут я и не выдержал, говорю — нечего тут сидеть на проходе, шли бы вы куда — нибудь в другое место сидеть. Замечание, значит, сделал. А девчонка мне ответила так непочтительно, знаете ли, с раздражением: «А Вам что за дело, где я сижу, я Вам отчётом не обязана». Я ей спокойно, без сканадала отвечаю: «Я не требую от Вас отчета, да Вы не на месте сидите, на дороге, мешаете ходить, и потом, я не знаю, кто вы такие». Как Вы считаете, г — н сыскной агент, я здраво рассудил?

— Разумеется, г — н Ипатов, — кивнул Черняк, — Непорядок налицо. Я бы тоже не смолчал.

Приободренный поощрительной репликой полицейского, старший приказчик продолжил свой рассказ:

— И вот тогда девочка показала рукой на дверь ссудной кассы и заявила: «Я вообще — то здесь живу». Честно скажу, меня это возмутило. Так ведь можно на любую дверь ткнуть пальцем и сказать, что там живёшь. Я девочке заметил, что, дескать, шли бы Вы в свою квартиру, да там бы и рассуждали. И с этими словами я ушёл к себе наверх. А давеча мне дворник рассказал про убитую, и я сообразил, что, наверное, это она — то мне и встретилась.

— А как выглядела эта парочка?

— Девочка черноволосая, с косой. Одета была в какую — то накидку без рукавов, у нее еще руки высовывались из прорезей. А женщина… сравнительно молодая, не старше 30. Да нет, впрочем, что ж это я говорю? — ещё моложе, лет 25. Одета была в черное платье и черный платок, росту среднего, сама такая худая, на подростка похожа.

— А как вам показалось, они были хорошо знакомы?

— Да уж и не знаю. Как тут сказать? Разговаривали оживленно, когда я вниз по лестнице спускался. А о большем судить, право, не могу.

— Скажите, а Мироновича, хозяина ссудной кассы вы в субботу вечером видели? — задал Черняк вопрос, казавшийся ему самым важным.

— Да я ж вам русским языком объясняю — въехал только недавно, еще не успел знакомство свести. Я даже не знаю кто это такой, — резонно заметил Ипатов, — Может и видел, только откуда мне знать, что это был Миронович?

Зато двое других свидетелей были точно уверены, что субботним вечером 27 августа видели именно Мироновича. Один из них, некий Егор Тарасов, малый лет 30–ти, был служащим в конторе домовладельца, располагавшейся как раз рядом с ссудной кассой Мироновича, что называется дверь в дверь. Был он неказаст, его и без того некрасивое лицо ещё больше портили крупные оспинки. Под стать лицу был и голос — резкий, каркающий. Тарасов рассказал, что столкнулся с Мироновичем у подъезда:

— Мы перекинулись с г — ном Мироновичем парой слов. Я сказал: " А вы уже домой? Что — то рановато сегодня.» Было это ровно в 21 час.

— А откуда такая точность? — тут же уточнил Черняк.

— Напротив нас на Невском магазин Дателя, так он аккурат в 9 вечера закрывается. Я прошёл по тротуару Невского проспекта, повернул в наш двор и тут повстречался с Мироновичем. Надо сказать, что он обычно уходил получасом позже.

— И что же Миронович? — направил разговор в нужное русло Черняк.

— Он ответил, дескать, не рано, а поздно.

— Вы же говорите, что он нобычно уходил получасом позже. Почему он в этот раз так сказал?

— Ну уж, не знаю. Может, потому, что день был субботний, многие кассы вообще по субботам закрыты. А так он почти всегда уходил позже.

— То есть, Вы повстречались с Мироновичем, перекинулись парой фразой и разошлись. А как он вышел на Невский Вы видели?

— Видел, — Тарасов задумался, — Да, видел. Но только он потом вернулся, — свидетель хитро посмотрел на сыскного агента.

Черняк чуть было не подпрыгнул от неожиданности. В тот момент он ещё не знал, что Дронов уже получил от портного Гершовича информацию о том, что Миронович возвращался назад.

— Как «вернулся»? Вы видели, как он входил в кассу? — спросил Черняк.

— Про кассу не скажу — не видел, — самодовольно продолжал Егор, — а то, что в подворотню входил — точно. Я с ним там опять столкнулся. Мне нужно было в парадный подъезд зайти, хозяин с поручением послал в бельэтажную квартиру, а вход туда через Невский, значит, гляжу, а мне навстречу опять Миронович. «Мы с вами неразлучны, Иван Иваныч, куда Вы — туда и я, как иголка с ниткой!» Н — да, посмеялся, значит.

— А он что?

— Да только поморщился и что — то буркнул в ответ — я и не разобрал. Иной раз ласков и приветлив, а иной — черт чертом, честное слово.

— А куда он потом пошел, видели?

— А зачем мне? — ответил Тарасов вопросом на вопрос, — Я по своей надобности, он по своей. Да только к кому ему ещё и идти — то в нашем дворе, кроме своей кассы? Сами подумайте, г — н полицейский!

— А как после Миронович выходил из подворотни, видели?

— Не — а, больше он мне на глаза не попадался.

— А вы потом где были и чем занимались?

— Как поручение хозяйской справил, в домовую контору вернулся — я ведь там и живу. Вскорости и спать пошел.

— Показания Ваши представляют для следствия ценность, — заверил свидетеля Черняк, — Поэтому в ближайшие дни Вы будете вызваны на допрос к следователю, где сообщённое Вами будет официально зафиксировано. Не покидайте город. Если возникнет потребность уехать — обязательно поставьте в известность пристава Рейзина, надеюсь, где находится полицейская часть, Вам известно?

Агафон Иванов при всём желании не смог бы получить из полицейского архива именной формуляр Ивана Мироновича до тех самых пор пока последний не стал бы обвиняемым по уголовному делу. Лишь после официального выдвижения обвинения и ареста Мироновича следователь мог бы запросить выписку из формуляра. Разумеется, на исполнение подобного запроса ушло немало времени, да и полученный документ, скорее всего, оказался бы малоинформативен. Сакс желал получить такую информацию о Мироновиче, для которой в официальном документе места, скорее всего, не нашлось бы.

Что же можно было сделать?

Иванов знал, что Иван Иванович Миронович долгое время служил в Нарвской полицейской части. Агафон был в прекрасных отношениях с чиновником, также изрядно проработавшим там же причём примерно в то же самое время. Звали этого пожилого уже человека Виктор Афанасьевич Новицкий. Года два тому назад он вышел в отставку в весьма невысоком для его лет чине титулярного советника (9–й класс по «Табели о рангах») и неожиданно сделался домовладельцем. Официально считалось, будто Виктор Афанасьевич получил недвижимость в наследство после скончавшегося дядюшки, но Агафон Иванов подозревал, что на самом деле в этом приобретении немалую роль сыграла заначка, отложенная за годы полицейской службы.

Свои розыски относительно прошлого Мироновича сыскной агент решил начать именно с разговора с Новицким. Доходный дом последнего в Столярном переулке — довольно большой, в 3 этажа, недавно отремонтированный — по всей видимости, приносил своему хозяину неплохую прибыль. Квартира Виктора Афанасьевича оказалась просторной, светлой, с алебастровой лепниной на потолке, внушительным камином и окном — фонариком в гостиной. Вероятно, это была лучшая квартира в доме. «Не жмот», — отметил про себя Иванов, дожидаясь, пока лакей позовёт хозяина, — «Иные домовладельцы все приличные квартиры сдают, а сами жмутся в тесных и холодных чуланах, и все ради лишней копейки. А этот — эвон как обустроился!».

Хотя Новицкий был на тридцать с лишком лет старше Иванова, встретились они словно старые друзья и даже обнялись. Виктор Афанасьевич с момента их последней встречи четыре года назад заметно располнел, сделался совсем лыс и как — то сдал, хотя, кого из нас годы красят? Он засуетился, извлёк из горки полуштоф перцовой водки, не поленился лично сходить на кухню, откуда вернулся с большим блюдом нарезанной копчёной рыбы: «Вот, Агафон, сёмгочка, вот — стерлядка со слезой….»

— Большим барином зажили, Виктор Афанасьевич. Всей душою за Вас рад… — заметил Иванов после первой рюмки.

— Вот что мне в тебе искренне нравится, Агафон, так это твоя учтивость. Я ведь сам провинциал и по большому счёту нигде не учился. И столичную нахрапистость на дух не переношу. А в тебе есть вот это чувство… как бы это сказать… ты видишь в человеке человека. Это большой дар для полицейского. И большая редкость. Ты мне сына напоминаешь, — в глазах Новицкого блеснули слёзы и он умолк.

— Да, Виктор Афанасьевич, я знаю, — отозвался сыскной агент и наполнил рюмки, — Давайте вторую за него.

Сын Новицкого погиб во время Балканской войны на Шипкинском перевале. И отец, видимо, до сих пор не мог перебороть боль утраты. Но тост Иванова он переиначил:

— Давай, Агафон, за всех русских героев! Их на каждой войне многие тысячи головы свои кладут, всех поимённо и не перечислить…

Выпили по второй рюмке, на этот раз не чокаясь. Помолчали.

— Я ведь к Вам по делу, Виктор Афанасьевич.

— Да я понял, — усмехнулся Новицкий, — Давай уж, выкладывай!

— Миронович… — кратко уронил Иванов.

— Значит, думаешь, всё — таки Миронович? — спросил Новицкий и задумался, — Читал я про убийство девочки в сегодняшней «Северной пчеле». Неужели так всё на нём и сходится?

— Сходится, Виктор Афанасьевич. Прям мозаика какая — то получается: всё одно к одному ложится, один кусочек дополняет другой.

— Ну — ну, — Новицкий помолчал, раздумывая, как лучше начать, — Я служил вместе с ним в Нарвской части три с половиной года. У него был поднадзорный участок, а у меня свой. Но мы все равно довольно часто сталкивались, ведь, почитай, соседями были. Знаешь, в России есть два типа полицейских: одни — это те, кто делают карьеру и готовы ради чина идти по головам людей, другие же — никогда не хотят расти и предпочитают оставаться на своём месте. Вот ты, Агафон, к какому типу относишься?

— Никогда об этом не думал. Полагаю, к первому. Только по головам людей, уверен, я ради чина не пойду.

— Я тоже думаю, что ты относишься к полицейскому первого типа. А насчёт того, пойдёшь ли ты по головам или нет, я так скажу: тебе сейчас это знать не дано, ты об этом узнаешь позже, когда большое искушение появится. А без искушения говорить об этом — пустое дело.

— А вот Вы, Виктор Афанасьевич, к какому роду полицейских себя относите?

— Ко второму, Агафон, ко второму. Как и Мироновича. Мы на «земле» работали, нас «земля» кормила. И вверх расти мы не хотели. Нам внизу было лучше, вкуснее.

— У вас с ним были хорошие отношения?

— Не совсем чтобы дружеские, но и нельзя сказать, чтоб плохие. Он умел держать дистанцию, в друзья не набивался, но всегда был рад помочь, если от него зависело оказать услугу сослуживцу.

— Что Вы имеете ввиду?

— Да был один случай… Сейчас уже дело прошлое, рассказать можно. А тогда я, знаешь ли, так разволновался — хоть в петлю. У меня однажды казус пренеприятный случился — куда — то запропастился один важный вещдок, портфельчик свиной кожи — его только пару часов назад воришка попытался тиснуть в трактире, хозяин заметил, схватил его, а воришка, значит, хозина ножом пырнул. То есть дело уже выходило вроде как не воровское, а разбойное, а такие дела, сам знаешь, всегда на особом счету… Урядник бандита с этим портфельчиком и сцапал — с поличным, получается. Всё вроде бы просто. Оформили задержание, изъятие вещей, дело возбудили, оно, как ты понимаешь, в городскую сводку попало, одним словом — всё, часики закрутились, пути назад нет. И вот надо оформлять передачу портфеля как вещдока, а я не могу его найти — обыскался весь. Может кто в кабинет мой заходил из посторонних, может кто — то из своих умыкнул… народ — то разный слоняется… но только нет чемоданчика. Без него — то и «дела», почитай, нет, а «дело» уже не остановить! Думаю — ну, всё, с позором выгонят, без выходного пособия! А тут рядом Иван Иваныч оказался — как Бог мне его послал. Спрашивает — что да как? Я ему всё, как на духу выложил. Он говорит: «Погоди печалиться, потяни время до вечера, не оформляй передачу». Я набрался наглости, сбежал из части сославшись на то, что должен в секрете сидеть, в засаде, то бишь. А на следующее утро Миронович приносит мне точно такой же портфельчик. Только другой, новый. Я — к нему: как, откуда?! А он, оказывается, поднял на ноги всех торговцев на своём участке, всех старьевщиков, лавочников, всех скупщиков краденого и они снесли ему на показ всё, что было похожего. Он и выбрал. Вот так — то! Очень мне тот случай в память врезался.

— Этот случай о многом говорит, — согласился Иванов.

— Да уж, — усмехнулся Новицкий, — Я так полагаю, Миронович знал подноготную каждого на своем участке. А людей безгрешных ведь не бывает, почти у каждого грешок какой — нибудь за душой водится, за что его можно прижать — кто — то налог не доплачивает, кто — то постояльцев неучтенных пускает, кто — то брагу «коньячную» бодяжит тайком. Можно прижать сильно, можно — не особенно сильно, а можно ведь и вообще не прижимать… тем более, если это никому особенно не вредит. С этой работы многие дуреют, теряют всякий разум, жадничают. Перестают уважать чужой интерес. Поэтому таких полицейских местные обитатели не уважают и прямо презирают. Так вот Миронович был не из таких. Он свои дела обделывал, при этом понимал, что и другие жить должны и про долг службы не забывал. Участок у него был, почитай, самим тихим. Ничего не происходило.

— А может, просто наружу не выходило? — уточнил Иванов.

— А в полицейском деле это ведь одно и то же. Дела не возбуждаются, жалоб населения нет, трупов безхозных никто не находит и — тишина. Только такую тишину ещё устроить надо! Тут особый полицейский талант нужен.

— Да уж, — согласился Иванов, — Интересно получается.

Конечно, рассуждения Новицкого были циничны, но своя правда в них была. И спорить тут было не о чем.

— И что же, он закрывал на многое глаза? Небескорыстно, разумеется… — сказал после паузы Иванов. Слова его прозвучали скорее утверждающе, нежели вопрошающе.

— Это грубо, Агафон. Если на многое тупо закрывать глаза, то долго на своём месте не протянешь. Пойдут доносы, случится «подстава» и вмиг слетишь. Ты же знаешь, как это делается в нашем ведомстве. У Мироновича, как я понимаю, всё иначе было организовано. Ты вот что, обратись — ка к человеку, который поработал под Мироновичем уже когда тот в силе был… Я тебе напишу сейчас к нему записку — это мой большой должник и через меня он попал в полицию. Он будет с тобой откровенен, но только с одним условием… — Новицкий примолк, дабы его собеседник проникся сознанием важности момента, — Никаких официальных ссылок на него или меня. Ты можешь мне это обещать?

— Обещаю, Виктор Афанасьевич, истинный крест, — Иванов осенил себя знамением, — Нигде в деле фамилии ваши упомянуты не будут.

Новицкий вышел из комнаты, отправился строчить записку. Иванов прекрасно понял манёвр старого полицейского: привычка всё делать чужими руками была неискоренима. Безусловно, Новицкий знал что — то такое о Мироновиче, что считал важным для следствия, но прямо сообщить об этом не захотел. Решил донести информацию, так сказать окольным путём, через своего доверенного человека. Наверное, это было не очень хорошо, поскольку отнимало время, требовало лишних разъездов, да и вообще, выглядело как проявление недоверия Иванову. Вместе с тем, в подобном поведении была своя логика, его оправдывающая: Новицкий побоялся быть неточным и дабы не вводить в заблуждение сыскного агента дал выход на человека, который знает больше него. Что ж, тут грех было жаловаться, на самом деле, и такой результат был совсем неплох.

Когда хозяин вернулся в комнату, в его руках был небольшой синий конверт, который использовался для официальной полицейской переписки. Иванов не сдержал улыбку:

— Виктор Афанасьевич, Вы уж сколько на пенсии, а конверты у Вас всё ещё казенные.

— Это, Агафон, заначка. Со времён службы. Как говорится, идя со службы возьми хоть гвоздь… Вот я и натаскал.

Собеседники сели к столу, Новицкий протянул своему vis — a — vis конверт с надписью: «Его превосходительству полковнику Фоме Фердинандовичу Дубисса — Крачаку в собственные руки». Иванов так и крякнул: послание было адресовано полицмейстеру 3–го отделения, большому начальнику, о котором Агафон Иванов был немало наслышан.

— Вы б меня, Виктор Афанасьевич, ещё бы к градоначальнику прямиком направили, — не без сарказма пробормотал Иванов.

— Нечего ехидничать, — буркнул в ответ Новицкий, — Придёшь к Фоме Фердинандовичу, отдашь конверт, скажешь, что от Новицкого и посмотришь, как он ласково с тобой заговорит.

— Это отчего ж так?

— Он в полицию через меня попал. Было это в 1870 году. До того Фома Фердинандович 12 лет тянул лямку в Кронштадском крепостном полку, был гол как сокол. Когда пришла команда переезжать в Питер у него даже чемодана не было, куда исподнее бельё сложить. А теперь он уже полковник. Человек он умный, дельный, добро помнит. От тебя он не отмахнётся, не боИсь!

Иванов спрятал конверт во внутренний карман сюртука и заговорил о другом:

— По женской части Миронович знатно гулял?

— Ну, а как же! Я полагаю, ты и сам уже об этом наслышан. Надо же, при такой любви к женским прелестям Бог его еще и такой плодовитостью наградил! У него от первой жены трое, от второй пятеро…

— Он с ней невенчанным жил, стало быть, и не жена она, а сожительница, — поправил Иванов словоохотливого домовладельца.

— Да, говорят, сейчас уже новая, и тоже детьми Бог одарил… Ну, да это ведь и не важно — венчанный, невенчанный. Важно то, что их много — детей, женщин. Их всех надо кормить, одевать, учить, платить за квартиру. Опять же побрякушки всякие, цацки золотые, солитёры — что бабы, что барышни — все до них охочи. А у Ивана Иваныча этого добра в карманах почти всегда было.

— А что, он действительно так любил женщин, что об этом все в части это знали? — подвинул разговор ближе к интересующей его теме следователь.

— Да уж, не мог пройти мимо. Если уж глаз положил, то непременно начинал добиваться. И, надо признать, у него это получалось.

— Всегда?

— Ну, насчет «всегда» точно сказать не могу, но одно знаю наверное — женщины его любили. То ли секрет он знал какой, то ли слово волшебное, — Виктор Афанасьевич добродушно засмеялся в седые усы, — а только стоило на него посмотреть, когда он обхаживал какую — нибудь очередную цыпу. Это, я тебе скажу, — чистая оперетта!

— То есть верность своим постоянным… женам, сожительницам он не хранил?

— Какое там! — замахал руками Новицкий, — Он как тот пострел, который везде поспел. Да — с, успевал «налево» сбегать, и, надо сказать, бегал постоянно.

— А скажите, Виктор Афанасьевич, не помните ли случаев, чтобы он женщин наказывал, бил или грозил побить? Если, скажем, ему отказывали?

Новицкий задумался на минуту.

— Я понимаю к чему ты, Агафон, это спрашиваешь. Но признаюсь честно: мы не были настолько близки, чтоб говорить о таких вещах. А наговаривать на человека не хочу.

— Хорошо, я спрошу в предположительной форме: как Вы думаете, мог бы Миронович изнасиловать понравившуюся женщину?

— Думаю, что нет. Снасиловать — это совсем уж паскудство какое — то. У него была другая метода. Мы с ним как — то раз в ресторацию завалились, он за штофом беленькой размяк и пустился в откровения: я, говорит, руку дам на отсечение, что женщину легче, а главное, быстрее раздеть лаской, чем силой. И смеется. Я думаю, что все эти побрякушки — колечки там, сережки, — очень ему помогали в таком деле, — Новицкий мелко засмеялся, и розовая кожа на его щеках собралась в множество морщинок вокруг веселых глаз, — И потом, Агафон, запомни: Миронович никогда не пытался брать неприступные крепости, никаких дворянок, даже бедненьких, ювелирш, актрис и прочих избалованных особ у него отродясь не было. У него все женщины были простого сословия, так с чего бы им так уж артачиться?

— Так я про другое спрашиваю, — сказал Иванов, — Про гнев, про аффект…

— Так полиция — это ведь не институт благородных девиц! Конечно, мог и в ухо залепить какому — нибудь ханурику, по которому каторга плачет. Тут ничего необычного нет. А как иначе на участке? А приличной женщине — нет! Думаю, нет. А той, что по желтому билету — так они почище иного гопника оказываются. С ними, наверное, он не особенно церемонился. Так ведь и ты, я думаю, тоже.

И отставной полицейский опять зашёлся своим мелким дребезжащим смехом.

Утро следующего дня выдалось на удивление теплым. Солнце припекало совсем по — летнему, словно не конец августа стоял на дворе, а самая макушка лета; ветерок ласково трепал шторы в моментально открывшихся окнах верхних этажей, а дамы отправились на прогулки со зонтами от солнца. Жители северного города наслаждались последними вздохами уходящего лета, пытаясь продлить очарование столь краткой тёплой поры.

Под стать разыгравшейся погоде было этим утром и настроение Александра Францевича Сакса. Он пребывал в трогательно — возвышенном состоянии духа, в котором даже воробьи и синицы, гомонившие в кроне тополей перед окнами кабинета пристава, вызывали восторг. Утро 30 августа следователь начал с очередного «летучего совещания» в полицейской части; пристав Рейзин был изгнан с места за собственным столом, за которым теперь восседал Сакс, а все, прикосновенные к расследованию должностные лица, расположились на стульях вдоль стены.

— Ну, что ж. Вот всё и сошлось, — проговрил следователь, выслушав сообщения Черняка, Дронова и Чернавина, — Я вижу происшедшее в ссудной кассе таким образом, прошу меня поправить и высказать критические замечания в случае несогласия: Миронович собирался сделать Сарру Беккерв своей очередной любовницей. Он не опасался негативной реакции родителей девочки, потому что старый Беккер был во всем зависим от хозяина и, вероятно, был не прочь просто — напросто продать дочь старому ловеласу. А мачехе происходившее с Саррой было безразлично. Практически, девочку некому было защитить.

Следователь сделал паузу и обвёл присутствовавших взглядом, как бы приглашая к полемике. Но никто не возразил ни слова и Сакс продолжил свои рассуждения:

— Миронович только ждал удобного случая, чтобы осуществить свое намерение. И такой случай представился, когда 25–го августа Илья Беккер на 3 дня отправился в Сестрорецк. В силу этого девочка оставась на 2 ночи одна в кассе. Миронович не стал приглашать дворников под тем предлогом, что, дескать, Сарра сама не хотела их видеть. Наш сатир всё тщательно спланировал. В 21 час 27 августа он вышел из кассы, отправившись, якобы, домой. На Невском встретил свою бывшую любовницу Филиппову, проводил её до Аничкова моста, потом встретил портного и пошёл в обратную сторону. Таким образом, уйдя из кассы он потом туда вернулся! Заметим, что девочка в этот момент вышла в мелочную лавку. И тут он, возможно, Миронович решил подготовиться к задуманной им интимной встрече с Саррой, а именно: расставил мебель в маленькой комнате, приставил к дивану стулья, в результате чего получилось большое спальное место. Но не только! Он ещё поставил кресло таким образом, что загородил дверь в ватерклозет. Получилось что — то типа мышеловки. Оттесняемая от входной двери жертва уже никуда не могда бы выскочить. Входя в эту комнату, она попадала в западню.

Гаевский поднял вверх указательный палец, привлекая внимание говорившего.

— Слушаю Вас, Владислав Стефанович, — кивнул Сакс, разрешая задать вопрос.

— А почему ему нужно было устраивать встречу именно в этой комнате? Не проще ли было бы воспользоваться двумя жилыми комнатами, где до того обитало семейство Беккера? Ведь там тоже были кровати. — сказал Гаевский.

— Э — э — э, не скажите, думаю, там Мироновичу было неудобно, — покачал головой Александр Францевич, — Почему? Поясняю: уезжая в Сестрорецк, Беккер запер дальнюю комнату, в которых обитал сам с женой и младшими детьми до отъезда, оставив Сарре для ночлега только первую проходную комнату с кушеткой вместо кровати. Вы все видели эту комнату — она довольно просторна и если бы Сарра оказала сопротивление у неё был шанс вырваться. Всё — таки, это не маленькая комнатка с узким проходом, который Миронович мог перегородить своим корпусом. Итак, переставив мебель, Миронович уходит из кассы и едет на конке домой. У нас теперь есть расписание движения конки от Знаменской площади по Лиговке в Коломну — всё прекрасно получается. В 21.20 или 21.30 он заканчивает перестановку мебели и вторично покидает ссудную кассу, затрачивает на путь до Знаменской площади примерно 7 или 8 минут, садится в вагон конки в 21.38 или 21.45, проводит в дороге 27 минут и ещё 6 минут тратит на то, чтобы дойти до дома N4 по Болотной улице. Таким образом, он появляется у себя на квартире около 22.20. Там его видят дворники и домочадцы. Таким образом наш стареющий ловелас обеспечил себе alibi.

Следователь встал из — за стола и повернулся лицом к окну. Александр Францевич умел, а главное — любил рассуждать на людях, неосознанно подражая отцу, ординарному профессору Горного института. Служба в Следственной части прокуратуры лишила его возможности выступать в суде, поэтому Александр Францевич как никто из его коллег — прокуроров любил разного рода совещания, на которых был готов вещать сколь угодно долго.

— То есть, Миронович, полагаю, вовсе не собирался убивать Сарру, — продолжал неспешно излагать извивы своей мысли Сакс, — Но сам факт, что его видели на Болотной вечером, составляет, по его рассчётам, прекрасное alibi. Поужинав дома, он берет свой шарабан, выезжает незамеченным из своего двора на Болотной. Это было примерно в 23 часа. Заметьте, для того, чтобы выехать, ему не нужно было будить дворников. Он сам мог без затруднений открыть ворота, причем бесшумно, ведь петли были хорошо смазаны и не скрипели. Он приезжает на Невский довольно быстро, думаю, примерно в 23. 20, заезжает во двор дома 57. Ворота оказались не заперты — это упущение дворников он вполне мог предвидеть, потому как знал об именинах одного из них — дворники не делали из этого секрета и обсуждали планы на вечер в присутствии многих обитателей двора. Миронович оставляет шарабан на обычном месте, где его видят ночью случайные свидетели. Сейчас у нас есть уже два таких свидетеля — это кухарка Егорова и плотник Константинов. Миронович идет в кассу. Сарра уже там, но она впускает хозяина. Помните крюк на двери, которым касса запирается изнутри, плюс, засов, плюс замок? Без сомнения, Сарра уже заперлась на ночь, но хозяину не открыть не посмела. Он заходит и запирается изнутри. Вот поэтому он и орудовал спокойно в кассе, ведь прекрасно знал, что никто непрошенный не войдет, дверь — то заперта! Потом Миронович заманивает девочку в маленькую комнату, пытается овладеть ею. Она сопротивляется, возможно, в запальчивости даже угрожает ему оглаской. Он в ярости, происходит борьба, и он ударяет ее по голове либо куском газовой трубы, либо каким — то другим тяжёлым предметом. Но пока ещё остаётся в сознании, и тогда Миронович её душит. Половой акт мог и не состояться при таких обстоятельствах, поэтому на теле жертвы не нашли спермы. А дальше он спохватывается. Что делать?! Избавиться от тела? Как? Расчленить? Чем? Где? Нужны навык и самообладание… Просто вывезти и бросить его где — нибудь подальше? Слишком рисковано — могут увидеть соседи, да и повозка ночью может привлечь внимание ночной стражи. Проще всего имитировать ограбление кассы. Миронович идет в комнату, где лежат закладные, создает видимость постороннего присутствия — разбрасывает бумаги по полу. Но его подвела жадность — он не стал разбивать витрину, как сделал бы настоящий грабитель, в случае невозможности открыть её ключом (а мы помним, что открыть ее постороннему человеку не удалось бы из — за дефекта замка).

— А может быть, он просто побоялся, что шум разбитого стекла привлечет внимание соседей? — предположил Дронов.

— Возможно и это. Но так или иначе — а витрину Миронович не трогает. Убить девчонку — это одно, рассуждает он, а собственное имущество портить не следует! Миронович боится, что свет в окнах кассы в неурочный час будет замечен соседями, и потому гасит лампу. Но ему надо выйти из тёмной квартиры. Он зажигает свечу. Пока возится с замком и крюком в прихожей, от свечки накапало воску на пол у входной двери — вот откуда эти якобы «загадочные» пятна. Так же незаметно, как и приехал, он покидает двор на шарабане. То же самое и на Болотной: ворота после его отъезда всё время оставались незапертыми, он спокойно их отворяет, въезжает, ставит шарабан на место и через чёрную дверь проходит со двора в свой парадный подъезд.

— А как же дворники? Дежурный по парадному подъезду должен был услышать появление человека со двора! — с сомнением в голосе заметил Гаевский.

— Должен был, да не услышал. Допускаю, что у Мироновича в его каретном сарае и чуни войлочные есть, и валенки обрезанные… Не в лаковых же туфлях он возок закладывает! Вставил ноги в чуни, даже не снимая туфлей, и шмыгнул мышкой. Подгадал, когда ломовой извозчик с кирпичами мимо дома проезжает, колёса по булыжнику гремят, и прошёл спокойно наверх мимо дворницкой. Имейте в виду, что была уже глубокая ночь, часа 2–3. Так вот. А утром Миронович пришел, как ни в чём не бывало, и целый спектакль перед вами разыграл — дескать, вещи из витрины пропали, векселя пропали, деньги — тоже пропали! Я, признаюсь, даже удивлён тем обстоятельством, что он такой маленький ущерб назвал. Вполне мог бы сказать и 300 рублей наличных, и 500… Тут же сам указал нам на следы от свечки на полу. Думал, что запутает этим нас. Шельмец!

— И что же теперь с ним, Александр Францевич? — поинтересовался Рейзин, — Будем брать?

Как и большинство полицейских территориальных частей пристав тяготел к немедленным конкретным действиям и тяготился длинными разговорами.

— С этим успеется. Я думаю его немного помучить, пусть почувствует, как петля затягивается. Для начала предъявим ему свидетелей, которые опровергают его показания. Что — то он скажет? Как будет выкручиваться? Но сначала надо выяснить всю его подноготную — что за человек, круг его связей… моральный облик, одним словом. Я вижу, Иванова здесь нет, стало быть, Агафон Иванович работает. Надеюсь, порадует. Поговорить с теми, кто знал Мироновича по службе в армии, — следователь примолк ненадолго, а затем неожиданно заговорил совсем о другом, — Так вы говорите — ни в какую не хотел пойти взглянуть на труп? Занятно… Что ж это за полицейский, что боится смотреть на труп! Возможно, это и есть его ахиллесова пята. Мы на этом можем сыграть. Не сомневаюсь, мы Мироновича дожмём, — с невокрушимой уверенностью подитожил Сакс.

6

Агафон Иванов на разговор с полковником Крачаком отправился не без некоторого внутреннего трепета. Сыщик не очень — то полагался на рекомендательное письмо отставного полицейского Новицкого. Старик, говоря о своих особых отношениях с полковником, скорее всего, ничего не выдумывал (такими — то вещами не шутят). Вопрос был в другом: захочет ли Фома Фердинандович Крачак быть вполне откровенен с неизвестным ему сыскным агентом? Управление Сыскной полиции стояло совершеннейшим особняком в системе правоохранительных органов столицы, вызывая ревность и зависть коллег по полицейскому цеху. Сыскные агенты всегда получали несравнимо бОльшие денежные награды, нежели сотрудники территориальных частей, речной полиции или пожарной охраны. Сыскным агентам за расследование крупных дел жаловались ордена, а кавалер ордена Св. Станислава автоматически получал дворянское достоинство; ничего подобного в отношении обычных полицейских не практиковалось. Когда городовой Алексей Тяпкин в 1868 г. при исполнении служебного долга лишился ноги, ему выписали премию всего лишь в 50 рублей. Через несколько месяцев героический городовой скончался от заражения крови и его большая семья получила лишь символически повышенную пенсию. Если б на месте городового оказался сотрудник сыскной полиции — в любом чине, пусть даже самом маленьком — награда оказалась бы куда весомее, в этом можно было бы не сомневаться: и дети были бы пристроены в кадетские корпуса, и вдова получила бы пенсию в три четверти оклада мужа… Подобное несоответствие в оценке заслуг рождало со стороны рядовых полицейских скрытую недоброжелательность в отношении сыскных агентов, хотя сами сыскари в этом нисколько не были повинны.

Родившийся в 1842 г. Фома Фердинандович Дубисса — Крачак, дослужившись к 40 годам до полковничьих эполет, давно овдовел и последние годы продолжал жить совершеннейшим бобылём. В занимаемой им 4–комнатной квартире 2 комнаты стояли закрытыми без мебели, поскольку в холостяцком хозяйстве эта жилая площадь была совершенно лишней. Это был истовый служака, много лет отработавший на низовых полицейских должностях. Сие означало, что его рабочий день длился с 9 часов утра до 2 часов пополудни и с 8 вечера до полуночи без праздников и выходных. Такой ритм жизни выковал из Фомы Фердинандовича человека строгого к себе, взыскательного к подчинённым и в известной степени формалиста. Последняя черта, впрочем, на полицейской службе того времени была скорее достоинством, нежели недостатком. В целом же, отзывы о полковнике, были скорее положительные, нежели отрицательные, но сие вовсе не означало, что разговор с ним должен был пойти как по маслу.

Сыщик явился в полицейскую часть к 9 часам утра и записался у делопроизводителя на приём к начальнику. Иванов отрекомендовался своими настоящими именем и фамилией, назвал род службы, но предупредил чиновника, что разговор его с полковником Крачаком имеет частный характер и потому он готов подождать в общей очереди. Ожидание растянулось минут на 40, принимая во внимание, что Иванов был в очереди седьмым, получалось, что полковник с посетителями разбирается шустро, без лишней волокиты.

Очутившись, наконец, в кабинете начальника части, Агафон отрекомендовался по всей форме и протянул полковнику конверт, полученный накануне от Новицкого. Фома Фердинандович, не выразив удивления, вскрыл послание и пробежал текст глазами. На его лице не шевельнулся ни один мускул, так что Иванов даже засомневался, понял ли полковник прочитанное. Но первый же вопрос показал, что тот всё правильно понял.

— Виктор Афанасьевич написал, что многим Вам обязан. Чем же это? — спросил Крачак.

— Я ему спас жизнь. Лет восемь назад мы с ним зашли в притон, ожидая застать там одного хозяина, а оказалось, что сидела шайка из пяти грабителей. Один из них бросился на Виктора Афанасьевича с ножом, а другой — с кистенём… — спокойно объяснил Иванов.

— И что же?

— Я сломал обоим руки… У меня правило такое: если кто берёт в руки нож, я тому руку ломаю… и пальцы. В целях, так сказать, педагогических, воспитываю почтительное отношение к полиции.

Полковник с сомнением посмотрел на Иванова:

— И как? Помогает?

— Очень помогает, никто никогда ещё не жаловался.

— Ясно. А что же остальные трое?

— Они, увидав такое дело, бросили всё и попрыгали в окна.

Фома Фердинандович испытыюще разглядывал Иванова. Агафон был крепким мужчиной, кряжистым, чувствовалось, что сила в его руках есть, но среди русских простолюдинов таких в дюжине двенадцать. Ничего такого особенного могучего в его облике заметно не было, поэтому полковник, видимо, был неколько удивлён рассказом о былинных подвигах сыскного агента.

— Хорошо, — наконец, решил Крачак, — Ко мне — то Виктор Афанасьевич для чего Вас направил?

— Я по делу Мироновича. Виктор Афанасьевич сказал, что Вы многое можете об этом человеке порассказать, — Иванов примолк, подбирая слова, которые необходимо было сказать именно здесь и сейчас, — Я хочу Вас уверить, Ваше превосходительство, что всё, сообщённое Вами в этом кабинете, не будет иметь документального оформления и сохранит… приватный характер.

Полковник Крачак сложил письмо Новицкого, убрал его во внутренний карман кителя, затем потянулся к стоявшему на столе звонку. На его резкий раздражающий звон в дверях кабинета полицмейстера появился делопроизводитель из приёмной.

— Василий, отпусти господ из очереди, пригласи их на вечерний приём. Скажи, что их очередь сохранится и я обязательно приму каждого, — спокойно проговорил Крачак, — Принеси подобающие извинения.

Оставшись один на один, полковник помолчал, потом откинулся на спинку кресла и, развернувшись всем телом, вытянул ноги вдоль стола. Обстановка в кабинете сразу сделалась полуофициальной.

— Я принял от Мироновича 2–й участок Литейной части. Моё назначение состоялось тем же приказом, что увольнение Мироновича. Было это в декабре 1872 года, почитай 11 лет прошло… Управление участком помещалось в деревянном флигеле во дворе дома Шипулинского, того, что напротив Греческой церкви на Лиговке. Сам дом находился в аренде у г — на Мироновича. Улавливаете, да?

— Ну — у… — Иванов задумался над услышанным; он не совсем понимал, что именно в сказанном должен был уловить.

— Сам Шипулинский к этому времени умер, а Миронович у наследника взял в аренду целый дом, — пояснил полковник, — К слову сказать, из помещений участка к тому моменту была вывезена практически вся мебель, она оказазалась личной собственностью Мироновича. Да — да, это не шутка и не преувеличение! Вы не поверите, у меня на первых порах даже стола не было. Господин Миронович очень ловкий и очень умный человек, хотя поначалу таковым не кажется. Он умудрялся руководить участком практически не оставляя следов в бумагах; он не писал и практически не подписывал никаких документов. На самом деле это большой дар, так поставить работу! Разумеется одарённость эта имеет в моих устах самый негативный оттенок, полагаю, Вы это понимаете.

Иванов кивнул. Не совсем было ясно к чему клонил полковник, но рассказчиком он был неплохим, слушать его было интересно.

— Вот типичный образчик действий Мироновича, дабы Вы лучше составили представление о том, каков этот человек в деле. Градоначальнику Фёдору Фёдоровичу Трепову подали жалобу на одного из хозяев домов в участке Мироновича. Трепов — очень взыскательный чиновник, радеющий за дело по существу, а не по форме. Было даже такое выражение «треповская весна» — это когда в феврале начиналась деятельная очистка улиц от снега, сбивались сосульки с крыш и тому подобное. Это ведь при Трепове началась в Петербурге замена убогих брусчаток из крупного камня на нормальные мостовые с гранитными тротуарами. Вообще, Фёдор Фёдорович очень много хорошего сделал для города, реформу полиции провёл в свою бытность обер — полицеймейстером. Это потом, после выстрела Засулич на него стали наговаривать все, кому не лень… Н — да, ну да я отвлёкся, — остановил свои рассуждения полковник, — Поступает жалоба, значит, на домовладельца. Трепов ходу ей не даёт, желает сначала сам подъехать, ознакомиться с ситуацией. Миронович по каким — то своим каналам узнаёт, что в Канцелярии градоначальника лежит бумага, способная вызвать нарекания и в его, Мироновича, адрес. Он моментально организует инспекцию дома, актирует все недостатки — а их действительно была масса! — и со своей бумагой мчится к Трепову: вот, дескать, у нас тут нелады, но мы добъёмся порядка, как раз работаем над этим. И разумеется, отводит от себя угрозу.

— Что ж, ловкий ход, — усмехнулся Иванов, — Сноровистый, видать, начальник был г — н Миронович!

— Уж конечно, — согласился Фома Фердинандович, — Миронович очень не любил, когда на его участке работали чины Сыскной полиции. Оно и понятно почему: ему было чего бояться. По сыскной части он имел одного делопроизводителя, некоего Катарского. Это был опытный полицейский, более 20 лет он отработал в Москве, кого — то там ловил, говорят, неплохо ловил. И были на участке Мироновича два дома, в которых давали убежище «бегунам»…

Полковник замолчал, наблюдая за реакцией сыскного агента. А Иванов сразу напрягся. И было отчего. Секта «бегунов», наряду с хлыстами и скопцами, принадлежала к трём самым опасным течениям русского Раскола. Бегуны принципиально не получали паспортов, не служили в армии, не платили налогов и вообще не вступали ни в какие отношения с государством. В случае задержания полицией они называли себя людьми «не помнящими родства». Государство, на протяжении многих десятилетий пытавшееся оградить себя от бродяг (рассматривая «перехожих людей» как потенциальных преступников), ссылало таковых в каторгу, изгоняло из городов. Со времён Петра Первого одно только отсутствие паспорта уже образовывало состав уголовного преступления. Но помимо этого «бегунов» подозревали — и не без оснований — в том, что они для пополнения своих рядов похищают из христианских семей детей для последующего воспитания в духе сектантского вероучения. Кроме того, было известно, что «бегуны» нередко дают убежище уголовным преступникам, особенно, если последние хорошо знают Священное Писание и объясняют свои столкновения с законом несовпадением с официальным собственных взглядов на религию. «Бегуны» доставляли властям очень много хлопот; никто в точности не знал численности секты и масштабов её распространения. Известно только было то, что подпольные молельни секты есть во всех крупных городах России и человек, связнный с сектой, может скрытно пройти всю страну от Владивостока до Варшавы буквально в каждом населённом пункте получая кров в тайных сектантских убежищах.

— И что же…? — осторожно спросил Агафон Иванов, стараясь не показывать особенной заинтересованности в услышанном.

— Миронович с Катарским завели очень любопытный порядок: они не трогали притоносодержателей, хотя, разумеется, прекрасно их знали. Более того, они не трогали и тех беспаспортных сектантов, что находили пристанище по упомянутым адресам. Как нетрудно догадаться, Миронович вовсе не был филантропом, просто за каждого нового «бегуна», появлявшегося на его участке, он получал 50 рублей серебром, так сказать, «откупных». И после этого беспаспортному сектанту во 2–й Литейной части ничего не грозило. Даже если в силу какой — то нечаянной ошибки такой «откупленный» попадал в участок, то благополучно покидал его и никаких документальных следов такого задержания не оставалось.

— Ну, примеров такого рода нерадения мы знаем немало, — кратко прокомментировал услышанное Иванов.

— Э — э, нет, всё не так просто, как Вы решили, — усмехнулся полковник, — Тут были отношения несколько иные, нежели просто «дал» — «взял»… У Мироновича с «бегунами» установились своего рода отеческие отношения. Они иногда «сдавали» ему крупных преступников, из тех, что искали у них убежища. Так Мироновичу удалось арестовать известного убийцу Веретенникова, который за годы своей преступной карьеры погубил более двух десятков невинных людей. Вам, наверное, сейчас эта фамилия уже и не скажет ничего. А когда Веретенников убежал с Нерчинской каторги, его ловила полиция всей Империи. Он хотел скрыться у чухонцев, в княжестве Финляднском, то есть, и для этого пришёл в Петербург. Так вот на Афанасия Веретенникова наш драгоценный Иван Иванович Миронович «вышел» именно через своих «бегунов». Разумеется, всё было оформлено чисто, легенда была придумана такая, чтобы фамилия наводчика нигде не «засветилась», да чтобы и сам Веретенников не понял, как же ему на «хвост наступили»… Н — да, так вот, были и другие примеры такого же рода. Так что у Мироновича с сектантами были отношения самые что ни на есть тёплые, я бы даже сказал: душевные. Он на них оч — ч — чень большие деньги зарабатывал, а они свои делишки обделывали и ни — ко — го… слышите, никого! не боялись.

— Интересно.

— Да, интересно, — согласился Фома Фердинандович Крачак, — Только дальше будет интереснее. Вся эта идиллия закончилась весьма неожиданно и совсем не так, как надеялся завершить её сам Миронович. Нашёлся некий недоброжелатель, который оплатил какому — то журналисту написание очерка о проделках Мироновича и в особенности о специфических отношениях оного с сектантами. Такой очерк был написан и недоброжелатель оплатил его издание. И сигнальный образец брошюры прислал самому Мироновичу.

— Секундочку — секундочку, Вы хотите сказать, что Цензурный комитет пропустил противополицейскую брошюру? — засомневался Иванов.

— Я хочу Вам сказать, что брошюру против Мироновича держал в своих руках. И даже кое — что прочёл. А вот как было осуществлено издание этой брошюры — тут уж вопрос не ко мне. Чернышевский ведь свою галиматью тоже вполне официально издал, а крамолы там было куда поболее!

— И что же было дальше?

— Миронович, получив брошюрку, моментально всё понял. Скандал был бы неизбежен и сухим выйти из воды ему бы не удалось ни при каком раскладе. В принципе, его, конечно, надо было за все эти проделки с «бегунами» отправлять в каторжные работы. И Миронович это ясно сознавал… Разумеется, в каторгу ему идти никак не хотелось. Что бы в такой ситации предприняли Вы, господин Иванов? — неожиданно спросил полковник.

Сыщик на секунду задумался, вопрос застал его врасплох:

— При попытке меня шантажировать я бы… пожалуй, постарался избавиться от шантажиста.

— М — м… — кивнул Крачак, — не очень — то оригинально. Сразу скажу, Миронович не мог избавиться от шантажиста: ни убить его, ни посадить в тюрьму. Шантажист в силу ряда обстоятельств был для него недосягаем.

— Что же он предпринял?

— Наш дражайший Иван Иванович пошёл ва — банк. Он отправился к Трепову и вручил градоначальнику памфлет на самого себя. Для такого шага требовались и большая смелость, и верный расчёт. Миронович продемонстрировал и то, и другое. Он упал в ноги градоначальнику, повинился во всём, разумеется, не обошлось без некоторого цинического лицедейства… сказал Трепову примерно следующее: меня утянут под суд, а вместо со мною и всю столичную полицию… и это возымело свой эффект.

— Градоначальник покрыл Мироновича, — предположил Иванов.

— Зачем же рассуждать такими ветеринарными терминами, — полковник как будто бы даже обиделся на сыщика, — Фёдор Фёдорович Трепов был вынужден принимать во внимание массу… массу привходящих соображений, о которых Вы сейчас даже и догадываться не можете. У него была масса недоброжелателей, Трепов пользовался большим и притом вполне заслуженным авторитетом у Государя Императора, а это рождает огромное число завистников. Когда вышла вся эта история с выстрелом Засулич, можете мне поверить, оч — ч — чень большое число высокопоставленных чиновников испытало гаденькое чувство удовлетворения. Трепов не мог допустить скандала в полиции, тем более, что речь шла о таком всеобъемлющем… м — м… разоблачении. Поэтому Трепов арестовал весь тираж, добился отзыва разрешения на издание, рассыпал типографский набор, а Мироновича отправил в отставку. В течение суток. Я Вас уверяю — это был пинок!

— Ну да, ну да… С правом ношения мундира, — с сарказмом в голосе заметил Иванов.

— Так было объявлено в приказе. На самом деле — нет! Трепов запретил Мироновичу когда — либо одевать мундир, пообещал прилюдно плюнуть тому в лицо, если тот хоть раз нарушит запрет. Вот так. Кстати, если Трепов пообещал такое, ему верить можно. Нюанс ведь в чём состоял: Миронович через своих «бегунов» дал несколько серьёзных арестов. За них люди получили не только отметки в приказах по городу, но и денежные премии, и ордена. И что же, через несколько лет вдруг затевать всеобщие разоблачения: отзывать представления? признавать подлог рапортов? Как Вы это себе представляете, батенька?

Иванов махнул рукой:

— Да Бог с ними, с «бегунами». А чтой — то было дальше с загадочным мстителем? Кстати, а какова была его фамилия?

— Фамилии я Вам не назову, не помню. — прочитав в мимолётном взгляде сыскного агента недоверие, полковник поспешил добавить, — Действительно не помню. Трепову она была известна, как впрочем, и самому Мироновичу, так что всегда можно справиться у кого — то из них. Ничего особенного с этим человеком не случилось, он добился своего, я имею в виду увольнение Мироновича из полиции. Более того, Мироновичу пришлось надолго уехать из столицы. Он ведь из Гродненской губернии, там и спрятался почти на год…

— Из — под Гродно, Вы говорите?

— Да, у него там большое имение. То есть, сначала оно было маленьким, а потом он подкупил земельки. Миронович хотя и русский человек, однако по вероисповеданию католик, он вырос с поляками и евреями, знает их национальные особенности, прекрасно умеет ладить с ними.

— Что Вы говорите… Я этого не знал, — признался Иванов, — Паспорт — то у него в столице выписан.

— Разумеется, он уже четверть века столичный житель.

— И что же было далее? — Иванов вернул разговор в прежнее русло, — Миронович удалился из Петербурга и…

— Миронович — то удалился, да только сестрица его младшая тут осталась. Она продолжала вести его хозяйство. Я ведь уже упоминал, у Мироновича целый доходный дом был в аренде. Кроме того, он ещё в бытность свою начальником участка начал промышлять учётом векселей. К нему ежедневно как на работу приходил молоденький армянчик, Миронович с ним запирался на час — другой и там они свои делишки обделывали. Так что примерно месяцев через 10–11 после отставки Иван Иванович возвратился в Санкт — Петербург и занялся своим излюбенным ремеслом: ссуды, залоги, векселя, дёшево купить — дорого продать…

— Понятно. — Иванов помолчал немного, — А что же стало с «бегунами» — держателями квартир?

— Это были не квартиры, а дома, — поправил его полковник, — С подвалами, тайными схронами в подполах и стенах. «Бегунов» прихлопнули, — Фома Фомич выразительно ударил ладонью по столу, — лично я и пришлопнул. Я с этого начал, едва заступил в должность. Действовал по прямому предписанию Трепова. Как сейчас помню, взяли 6 человек безпаспортных, не пожелавших открыть имени.

— И чем же история закончилась?

— Все пошли в каторгу. По — моему, по четыре года получил каждый.

Полковник поднялся, давая понять, что время разговора исчерпано. Иванов, впрочем, и сам понимал, что потребовал слишком большого внимания к своей персоне. Фома Фомич протянул Агафону руку, что служило подтверждением доверительности установившихся в ходе разговора отношений.

— Напоследок я Вас спрошу, — проговорил полковник, — Понимаю, что это против правил сыска, но всё же… Я в курсе событий в кассе Мионовича, не далее как вчера большую статью прочёл об этом. Как полагаете, девочку убил Миронович?

— Впечатление такое, что «да», — кивнул Иванов, — Вроде бы всё сходится на нём, как в пасьянсе. В свою очередь спрошу и я напоследок: Вы допускаете, что Миронович мог пойти на такое?

— Не знаю, что и сказать. Убить ребёнка в собственной кассе и оставить труп… Даже не постараться его скрыть… Не знаю… Надо быть либо глупцом, либо очень самонадеянным человеком. Миронович же ни то, ни другое. Я не знаю деталей розыска, но как — то всё это очень подозрительно.

Агафон Иванов, покинув кабинет полковника Дубисса — Крачака, испытал растущее чувство неудовлетворённости. Всё, что давеча казалось таким простым и очевидным, теперь вдруг сделалось неопределённым и подозрительным. Единственное, в чём нисколько не сомневался сыскной агент, так это в том, что осуждённые в 1872 г. безпаспортные «бегуны» уже давно на свободе.

Дабы доставить Мироновича для допроса в прокуратуру, Александр Францевич Сакс отрядил на Болотную наряд полиции. Конечно, вполне можно было бы обойтись и без такого театрального жеста, но в подобном решении судебного следователя крылись и элемент устрашения подозреваемого, и толика мщения за его строптивость. Пусть Миронович поймёт, что дела его идут всё хуже и хуже. Большой дом — это множество любопытных глаз, чутких ушей и длинных языков; это кумушки, для которых перемыть косточки соседям — самое большое удовольствие в жизни; это дворники, которые всё знают, всё видят и непременно всё кому — нибудь перескажут. Подкинуть жителям большого дома такую новость значит дать пищу для сплетен на год вперёд! Александр Францевич, разумеется, всё это учёл.

Об убийстве Сарры Беккер на следующий же день после обнаружения тела напечатали небольшие заметки «Вечерние ведомости» и «Петербургская газета». В последующие дни практически все столичные газеты более или менее подробно осветили обстоятельства случившегося. Дело обещало быть скандальным: тут были и похоть, и кровь, а что же ещё требовалось для того, чтобы возбудить любопытство обывателя? В первые дни никаких прямых обвинений в газетных заметках не содержалось, но Миронович уже тогда предстал перед читателями как ростовщик — мироед, сделавший (и продолжавший делать) своё состояние на людском несчастье.

Принимая это во внимание, можно было быть уверенным в том, что и привод на допрос под полицейским конвоем найдёт весьма живописное отражение в столичной прессе. Сакс был уверен, что с формальным выдвижением обвинения в адрес Мироновича можно не спешить: газетчики, узнав о приводе его под конвоем, без особых к тому понуканий уничтожат репутацию ростовщика. А после этого — можно не сомневаться — все, кому не лень, пустятся в рассуждения о похотливом старике — растлителе, который, к тому же, вероятнее всего убил свою невинную жертву

Миронович, доставленный в кабинет помощника прокурора, выглядел спокойным. Он, видимо, старался держать себя в руках и никак не проявлял гнева, обычного в такой ситуации признака слабости. Но Сакс не сомневался, что Мироновичу, не понаслышке знавшему методы работы полиции, это внешнее спокойствие давалось нелегко. Миронович должен был понимать, что сам способ подобного приовда на допрос — в сопровождении урядника с помощником — был плохим предзнаменованием.

После необходимых формальностей, связанных с заполнением анкетной части протокола допроса, Александр Францевич приступил к содержательной его части, а именно к выяснению того, что подрывало доверие следствия к прежним показаниям Мироновича. По мнению следователя, такой возврат к уже, казалось бы, выяснинным моментам, должен был привести подозреваемого в состояние если не паники, то, по крайней мере, беспокойству.

— Скажите, г — н Миронович, что вы делали вечером в день убийства. Подробно, пожалуйста, опишите все ваши действия.

— Сие делалось мною неоднократно и притом в разной форме. Добавить или изменить сказанное прежде не нахожу возможным, — спокойно ответил Миронович.

— Потрудитесь ещё раз повторить, — следователь также старался выглядеть невозмутимым.

— Был в кассе до 9–ти часов вечера, как обычно. Потом конкой от Знаменской площади поехал домой, на Болотную.

— Опишите, пожалуйста, подробнее проделанный путь. Как Вы добирались? Может, кого встретили по пути?

— Ну, я вышел из кассы на Невский, пошел к остановке конки в сторону Знаменской церкви. Мне навстречу попалась моя знакомая, Анна Филиппова…

— Я уточняю, — помощник прокурора повернулся в сторону секретаря, давая понять, что реплика нуждается в занесении в протокол, — Речь идёт о вашей бывшей сожительнице, от которой вы прижили пятерых детей, — интонация Сакса была чрезвычайно едкой, — Не так ли? Или Вы подразумеваете встречу с некоей другой Анной Филипповой?

— Ту самую, — коротко кивнул Миронович и досадливо поморщился, — Только какое имеет отношение к делу сделанное Вами уточнение? Ну, хоть бы и прижила она от меня детей, так что с того? Вы, чай, не синодальная комиссия! А я, чай, не монах! Так кому какое дело до моей частной жизни?!

— Продолжайте, — не стал углубляться в спор Александр Францевич, — Итак, встретили бывшую сожительницу…

— Мы с ней поговорили о том, о сём, я её проводил до её дома. Она живет по Невскому проспекту через 3 дома от кассы. Потом поехал домой.

— Прямо так и домой, — ехидно пробормотал помощник следователя, — Похоже, вы запамятовали, Иван Иваныч. Может, напряжете свою память? Вспомните: для того, чтобы её проводить, вы повернули назад, прошли опять мимо своего двора, потом ещё дальше в сторону Аничкова моста, дошли до дома под нумером 51… Припоминаете? А что же было дальше?

Миронович озадаченно и настороженно посмотрел на следователя:

— Ну, там я ещё портного встретил, Гершовича, он мне шьет. И мы с ним вместе пошли по Невскому. Так и что?

— Это я Вас спрашиваю: так и что, г — н Миронович? Что было потом?!

— Да ничего… Потом расстались. Он домой пошел, а я на станцию конки.

— Странная у вас память, однако, Иван Иваныч, прошло — то всего ничего с той субботы, а вы уже столько запамятовали! — рявкнул Сакс.

Но Миронович оказался не промах и тоже возвысил голос:

— Что это я запамятовал?! На что это Вы намекаете?!

— Ну, как же — с, как же — с!.. Память, стало быть не возвращается? Вы хотите знать, насколько я осведомлён о событиях того вечера? Я осведомлён достаточно! Я знаю, что Вы вернулись в кассу после встречи с портным, но нам про это — ни гу — гу. Как Вы думаете, какой вывод из всего этого я делаю?

— Чушь! Бред! — Миронович пренебрежительно махнул рукой, — Я в кассу не возвращался!

Он, видимо, решил, что помощник прокурора пытается его запутать и потому не воспринял услышанное всерьёз.

— Я Вам напоминаю, если Вы забыли, что Вы находитесь в здании окружной прокуратуры под официальным допросом уполномоченным на это должностным лицом. Здесь нет никого, кто говорил бы чушь и бред!

— Извините, в моих словах не было ничего личного, — поправился Миронович, сообразив, что сказанное им может быть истолковано как оскорбление должностного лица, — Я лишь хочу сказать, что покинув кассу, я более туда не возвращался.

— Ну, как же — с, Иван Иваныч, — с ласковой, издевательской укоризной в голосе произнес следователь. — А у нас есть двое свидетелей, которые видели, как Вы возвращались в кассу. Вошли в свой двор…

Повисла пауза. Миронович остолбенело смотрел на Сакса, видимо, не зная, что сказать. Наконец, он ответил медленно и раздельно:

— Я в кассу не возвращался. В подворотню действительно завернул, но постоял там и пошёл опять на станцию конки. Что утверждают Ваши свидетели не знаю, но в кассе моей ноги не было.

— Ну да, завернули в подворотню, постояли, потом опять пошли прежней дорогой… Плохой ответ, Иван Иванович, очень плохой! А зачем Вы заворачивали, часом не скажете? — усмехнулся Сакс, — Чтобы просто постоять? — чувствовалось, что помощник прокурора не поверит ни единому слову подозреваемого, и какое бы объяснение тот не выдвинул, оно все равно в глазах следствия прозвучит простой отговоркой, призванной замаскировать истинные намерения.

Миронович тяжело вздохнул, видимо, он уже понял, что последует далее:

— Ну отчего же, я могу объяснить. Ещё днем собирался захватить из кассы домой серебряный брегет. А когда шёл по проспекту, спохватился, что, кажется, так его и не положил в карман. Решил вернуться в кассу. Но в подворотне нащупал его у себя во внутреннем кармане сюртука, и потому в кассу возвращаться не стал. А что, это преступление, остановиться на минуту под аркой?! — с вызовом спросил Миронович.

— Само по себе, конечно же нет, — в голосе следователя по — прежнему звучала ласковая издёвка, — Каждый честный человек может это делать хоть ежедневно, но только не там и не тогда, где и когда убивается 13–летняя девочка… Учитывая, что вы рассказали о факте возврата только под моим сильным нажимом…

— Я ничего не рассказывал Вам о «факте возврата»! — перебил следователя Миронович, — Я еще раз говорю: я НЕ возвращался в кассу!!

— …и учитывая, что никто не видел, как вы выходили из кассы и из подворотни уже после того как вы в неё завернули, якобы, нащупывая во внутреннем кармане брегет, — гнул свое Сакс, — я делаю вывод, что была некая серьезная причина, по которой Вы постарались скрыть от следствия этот немаловажный факт. Я даже готов назвать эту причину — Ваша виновность в смерти Сарры Беккер.

— Вы хотите сказать, что это я ее убил?! Бред какой — то! — лицо Мироновича побагровело, шея пошла малиновыми пятнами.

— Я утверждаю, что именно Вы убили Сарру. Нет, Вы ничего такого загодя не готовили, Вы планировали просто соблазнить её, для чего вернулись и расставили мебель в маленькой комнате, приготовив ложе любви — так ведь пишут в бульварных романах? А убийство вышло совсем неожиданно. Вы ведь просто очень расстроились, правда? Эта девчонка вас огорчила, — в голосе следователя слышалось сочувствие. — Сначала она Вас провоцировала, разжигая Вашу страсть на протяжении долгих месяцев, а в тот вечер сделалась страшно упрямой и буквально превратилась в дикую кошку. А ведь Вы и хотели — то всего ничего — немного внимания, ласки, поцеловать, обнять.

— Что Вы несёте! Остановитесь! Ничего такого не было и в помине!

— Ну, почему же так сразу — «несёте»! — Александр Францевич как будто даже обиделся. — Ведь она вам нравилась, правда? красивая была, молоденькая, не то, что эти кумушки с отвислым задом, у которых ведро со свистом пролетает. Правда? А тут: дырочка тугая, нерожавшая покуда, самое то, что надо.

— Бог мой! — Миронович закинул нога на ногу и не без удивления оглядел следователя, — Да Вы, как я погляжу, ценитель. Это не меня надо на этот стуле держать, а Вас.

— Да будет уж вам, Иван Иваныч, изображать — то! Это ж как сказать, как посмотреть! Вы же сами ее и в губы целовали, и на коленках нянчили при свидетелях. Или запамятовали?

— У — у, шакалы затявкали, — процедил сквозь зубы Миронович. Он резко мотнул как — то вниз седой головой, стиснул костяшки пальцев, — им только дай волю — всех грязью обольют. Понарасскажут всякого, а чего не видели — придумают. Я Вас уверяю, были бы Вы на моём месте — и про Вас бы нагородили огород!

— В самом деле? А Вы, вообще — то, на кого это сетуете? — притворно участливо спросил следователь.

— Да, ладно, это уже не важно, — устало и почти беззвучно пробормотал Миронович. Потом, словно сделав над собой усилие, проговорил внятно и громко, — Занесите в протокол: покинув кассу около 9 часов пополудни, я более туда не возвращался. Что касается моих отношений с Саррой Беккер, то никаких любовных и тем более…. душевно — интимных отношений я с нею не имел.

— Эко Вы всё переворачиваете, г — н Миронович, — усмехнулся помощнико прокурора, — А мы ведь и не утверждаем, что у Вас были интимные отношения с покойной. Нет, вы только собирались их установить той ночью. Но не получилось. И вы её убили в приступе ярости. Она пригрозила, что донесёт на вас, ведь так? Или расскажет папеньке, что в общем — то, одно и то же.

— Вы фатально ошибаетесь! — взвился Минронович. — Я ночевал той ночью дома! Меня не было на месте преступления! Меня видел вагоновожатый конки и кондуктор! Меня видели дворники на Болотной! И моя семья, наконец, хотя я понимаю, что для Вас последнее — не довод!

— Ну, положим, дворники и члены семьи видели Вас между 22.30 и 23.00. Но вот что вы делали потом, где были и чем занимались — никто достоверно сказать не может. Ну, кроме Вашей сожительницы, разумеется, а к её словам сами знаете какое у нас отношение… У Вас была возможность покинуть квартиру незамеченным. Что, по моему мнению, Вы и сделали. Вы взяли свой шарабан из каретного сарая, тихо выехали со двора, прикрыв за собой ворота. У нас, кстати, есть свидетели, видевшие вашу повозку во дворе ссудной кассы около часу — двух ночи. — перехватив недоумённый взгляд Мироновича, следователь усмехнулся, — А Вы и не знали, да? Что Вы на это скажете?

— Я Вам не верю, — убеждённо проговорил Миронович, — нет у Вас такого свидетеля. Не может его у Вас быть, поскольку повозки моей во дворе не было. «На пушку» Вы меня берёте, ан не выйдет — с!

— Нет, Иван Иванович, — вздохнул помощник прокурора, — Я «на пушку», как Вы выразились, и не думал Вас брать. Свидетель у нас такой есть. И с его показаниями Вы ознакомитесь, когда придёт тому свой черёд… Теперь — то Вы понимаете, как глубоко Вы влипли?

— Повторяю Вам, моей повозки во дворе не было! Если и стоял какой — то возок, то не мой! Ваш свидетель или ошибается, или намеренно лжет! Я не вчера родился и знаю, как полиция умеет уговаривать.

— А вот это уже называется клеветой в адрес государственной инстанции, исполняющей долг по защите закона. Содержание статьи 131 Устава уголовного судопроизводства напомнить? Нет? Так что поаккуратнее со своими эмоциональными оценками во время допроса, а то, неровён час, и к ответу призовём…

— Да будет уж меня пугать! Пуганный…, — затравленно огрызнулся Миронович.

— Ну, что ж, Иван Иваныч, я вижу Вы пошли в несознанку. Напрасно! Душу облегчить в таком страшном деле, как убийство ребенка — это ведь не пустые слова, уж Вы мне поверьте. А Саррочка ночью вам не снится? Вы ведь прекрасно помните эту картину — как она лежала на кресле — такая нарядная в своем праздничном платье, сапожки красные, косы длинные, в них ленточки алые. А на голове зияет рана, Вами причинённая, и кровью всё кресло залито. А скажите, когда кровь потекла, она была такая же алая, как ленты, или темнее? А, может, почти черная? Вы помните? Вы ведь всё прекрасно помните! — следователь все ускорял и ускорял темп речи. Он задавал вопросы и, не дожидаясь ответов, сыпал все новоые и новые. — А платок, а — а? Что Вы делали, вообще? Вы отдавали себе отчёт? Вы платок засунули девочке почти до привратника желудка! А когда душили, она ведь вырывалась, верно? Но вы не могли смотреть ей в глаза, и потому прижимали голову вниз, к сиденью кресла, и пытались отвернуть ее лицо в сторону. Был в Вас какой — то стыд, правда? Возможно, Вы даже по — своему страдали. Но она оказалась сильнее, чем можно было предполагать по ее комплекции, и она умудрилась схватить вас за волосы. А скажите, в какое место головы она вам вцепилась?

Миронович сидел, ссутулив широкую спину, на скулах ходили желваки, взгляд остановился. Он молчал и немигающе смотрел в глаза помощнику прокурора.

— Вы ведь сами бывший полицейский, — продолжал следователь, — И ведь опытный полицейский, карьеру известную сделали! Могли бы сообразить, что мы все равно докопаемся. Эх, Иван Иваныч, как опрометчиво с вашей стороны! Как опрометчиво!

— Довольно, Александр Францевич, дешёвых театральных декламаций, — веско обронил Миронович, — Я не убивал Сарру и потому все Ваши изыски… про цвет крови и прочее… лишены всякого смысла. Найдите настоящего убийцу и повторите всё это ему. Это первое…

— Ну, а второе? — с ухмылкой поинтересовался Сакс.

— Все ваши улики — косвенные, — угрюмо и глухо продолжал Миронович, — И Вы на самом деле совсем не там ищете. Вам следует искать грабителя, который похитил вещи. Да, именно вещи могут где — то всплыть…

— Ах, грабителя, мифического грабителя, который сумел, не разбив, открыть витрину с замком, с которым ни один посторонний не справился бы! Вот головоломка — то! Это Вы весьма наивно придумали! — Федор Карлович хохотнул. — Вы изобрели уникального грабителя, такого, который должен быть настолько туп, что сначала затевает убийство, а потом принимается обчищать кассу. И то, и другое совершает при незапертых дверях. В то же время Ваш грабитель настолько умён и осторожен, что озаботился тем, чтобы аккуратно погасить лампу уходя — а то ведь, не дай Бог, пожар может приключиться и тогда Вы, Иван Иваныч, понесёте невосполнимую утрату имущества. И опять же, этот грабитель оказывается этаким дурнем непроходимым, что берёт из витрины сущую ерунду, а наиболее ценные вещи не трогает, видимо, для того, чтобы не ввести Вас в излишние траты. Вам не кажется, что какой — то очень странный получается Ваш мифический грабитель? А, Иван Иваныч? Таких и в природе — то не бывает! По крайней мере, я таких не встречал, да думаю, никто не встречал! Мой вам совет, Иван…

— Оставьте свои советы при себе, — совсем уже грубо оборвал следователя Миронович, — Ещё не хватало мне Ваши советы выслушивать…

— Ну, что ж, как хотите! Ввиду того, что виновным Вы себя не признаёте, в запирательстве упорствуете, а также принимая во внимание тяжесть вменяемого Вам в вину преступления, я постановляю подвергнуть Вас аресту. С этого момента Вы из свидетеля становитесь обвиняемым и будете помещены в следственную тюрьму. где останетесь до суда. Советую озаботиться поисками адвоката.

— Позвольте ознакомиться с ордером… — уронил негромко Миронович.

— Разумеется! Это Ваше право, — Сакс опустил руку в ящик стола и извлёк оттуда заранее составленный документ.

— Я так и знал, что он у Вас был заготовлен загодя. И знал, чем закончится этот допрос, — невесело усмехнулся обвиняемый.

— А я в свою очередь могу сказать, что я знал о том, что Вы это знали, — с этими словами следователь протянул документ Мироновичу. На губах помощника прокурора блуждала едва заметная улыбка, он явно пребывал в приподнятом настроении.

Тут и спору быть не могло — это был его день.

7

Сентябрь 1883 года выдался на редкость солнечным и теплым. О белых ночах Петербург уже не вспоминал, но дни были напоены ласковыми лучами, щебетом птиц, ясными утренниками с холодной росой и удивительной грустью, которая проскальзывала в желтеющих травах и пестром ковре опадающей листвы. Уже с неделю стояло бабье лето, неожиданно рано посетившее в том году столицу, и это был настоящий подарок обычно неприветливого, не склонного к сантиментам петербургского климата. Такая щедрость природы на шестидесятой параллели случалась ох, как нечасто, отнюдь не каждый год. Обычно уже в сентябре начиналась полоса беспросветных унылых дождей, которая тянулась месяца полтора — два, начисто выветривая у всякого петербуржца само воспоминание о лете, солнце и тепле… Вот и сегодня, 12 сентября, день выдался тихим и каким — то на редкость умиротворенным. Алексей Иванович Шумилов, бывший сотрудник окружной прокуратуры столицы, уволенный оттуда 5 лет назад после шумного дела Мариэтты Жюжеван, проводил вечер в компании своей домовладелицы г — жи Раухвельд и ее сына Александра — молодого полицейского врача. И г — жа домовладелица — немолодая чопорная немка, вдова жандармского офицера, и ее 25–летний сын относились к Шумилову с большой симпатией, прочем, взаимной. Вдова была очарована своим квартирантом, чьи пересказы разного рода криминальных историй находила чрезвычайно занимательными. Надо сказать, что г — жа Раухвельд более криминальных загадок любила только тайны альковные. Сын её, хоть и был ненамного моложе Шумилова, видел в Алексее Ивановиче умного и умудрённого жизненным опытом товарища, у которого не грех было спросить совета. Александр видел в Шумилове незаурядного человека, сумевшего вполне заслуженно добиться определённой известности и репутации неподкупного человека. Даже изгнание из прокуратуры не выбило Шумилова из его жизненной колеи — теперь он работал юридическим консультантом в обществе поземельного кредита — и это обстоятельство, вызывало в Александре Раухвельде особенное восхищение. Шумилов не без оснований подозревал, что молодой врач иногда даже позволяет себе похвастаться тем, что у его матушки «квартирует тот самый Шумилов, ну, вы помните, из дела Жюжеван».

Молодые люди после вкусного ужина уселись за партию в шахматы, отложенную накануне. Шумилов рассказывал о том, как в прошлую пятницу к нему в кабинет явился клиент, пожелавший дать взятку и без околичностей об этом заявивший.

— И вот этот гоголевский персонаж заявляет: «Мне сказали, в столице надо ДАТЬ и тогда можно будет получить ссуду много больше реальной стоимости закладываемой земли», — продолжал начатый за ужином рассказ Шумилов, — Я молчу, а посетитель продолжает: «Я готов ДАТЬ Вам и всем кому надо, назовите сколько». Мне его как — то жалко стало, видно, что неумный человек, наломает дров по простоте своей провинциальной. И останется в конце — концов обворованным, ведь шустрых — то дельцов у нас много… если даже арку Главного штаба наши аферисты умудряются миллионерам из провинции продавать…

Раухвельды при этих словах Шумилова синхронно улыбнулись, поскольку рассказчик напомнил о реальном случае мошенничества, сделавшимся своего рода столичным анекдотом.

— Мой посетитель продолжает меж тем открытым текстом: «Ваш оценщик может написать, что у меня луга заливные?» Я киваю, дескать, может. А он может написать, что у меня запруды и в них рыба разводится, карп зеркальный, осётр? Я опять киваю, может! Хоть сады Семирамиды на Вашей херсонщине напишем… Гоголевский персонаж, приободренный моими ответами, спрашивает: кому следует ДАВАТЬ? И вот тут я начинаю загибать пальцы: дать надо оценщику нашему, чтобы оценил подороже; дать надо делопроизводителю, который будет вести Вашу сделку; дать надо юрисконсульту, т. е. мне; дать надо архивариусу из Вашего межевого комитета, который будет готовить кадастровую выписку для нас… — тут мать и сын Раухвельды уже начали смеяться, а Шумилов невозмутимо продолжал, — Ну и конечно, нашему распорядительному директору, поскольку без его подписи выплата не пройдёт. Мой гоголевский персонаж задумался, видимо, что — то его в моих словах смутило. Спрашивает у меня, могу ли я всё это организовать? Конечно, отвечаю, могу, вопрос в том, сможет ли он всё это оплатить.

— Это жестоко, Алексей Иванович, — со смехом проговорила г — жа Раухвельд, — Так издеваться над безобидным провинциалом.

— Вы знаете, я ведь сам провинциал, по большому счёту… и я над ним не издевался, я спасал этого бедного глупого Апполона Эвхаристовича от пройдохи, который непременно обобрал бы его на моём месте. М — да, ну так вот. Этот гоголевский персонаж почесав во лбе — Вы не поверите, у него на месте чуба во — о — о — т такой колтун из нечёсанных волос — уточняет: «А сколько надо дать — то?» Я спокойно отвечаю: «Да в пятнадцать уложиться можно».

— А в пятнадцать чего он не уточнил? — со смехом спросил Александр.

— Именно таков был его следующий вопрос: «А в пятнадцать чего именно, неужели тысяч?»-«Да уж представьте себе, не целковых», с достоинством отвечаю я. Апполон Эвхаристович ещё почесал колтун, видно мои слова заставили его о многом задуматься. Затем задаёт главный вопрос: а насколько подорожает сумма полученного на руки кредита в результате всей этой «махинации»? Причём, так и сказал «махинации»! Я не моргнув глазом, отвечаю: ну, тысяч на пять… Он даже и не понял поначалу; уточнил, я, дескать, заплачу лишних пятнадцать тысяч, а получу за это пять? Я покивал: да, именно так!

— Он сказал, что Вы мошенник, — предположил Александр.

— Примерно, да. Он сказал, что я каналья, мироед и хочу пустить по миру его и его детей. Я же объяснил посетителю, что с его стороны было большой ошибкой ходить по этажам самого богатого в России Дворянского общества поземельного кредита и расспрашивать у всякого встречного — поперечного, кому тут дают взятки? Посоветовал поехать домой и никогда более не пытаться обмануть казну.

— Да — а, интересные люди к Вам приходят… — заметил с улыбкой Александр.

— Люди — то самые что ни на есть обычные, — не согласился Шумилов, — Это я просто так про них рассказываю.

— А у меня всё больше колото — резаные раны, странгуляционные следы, такое, о чём в приличном обществе и рассказать неловко!

— Это всего лишь специфика Вашего восприятия. Пройдёт несколько лет и с высоты своего жизненного опыта Вы поймёте, что Ваш труд полезен, важен для общества и все разумные честные люди по справедливости способны его ценить! Вы могли бы сидеть на маменькиной шее, благо она — вполне состоятельная домовладелица, но ведь Вы не пошли этим путём. Вы выбрали путь общественного служения и эа это Вам честь и хвала…

Это были приятные для обоих вечера: обстановка напоминала Алексею Ивановичу его семью, которая была далеко, и которой ему в иные минуты очень недоставало. Разговор порой касался самых разнообразных предметов — новостей уголовной хроники (поскольку все участники вечерних поседелок имели к ней профессиональный интерес), литературы, политической жизни, ещё недавно сотрясаемой студенческими волнениями и народовольческими терактами, а также новостей, касавшихся круга общих знакомых и пр., пр. Но 12 сентября отложенная накануне партия в шахматы так и не была закончена: в девятом часу вечера она внезапно была прервана приходом молодого человека, почти мальчика, поднявшегося в квартиру Раухвельд в сопровождении дворника.

Молодой человек под пристальными взглядами эскортировавшего его дворника и г — жи Раухвельд назвался «посыльным от лица присяжного поверенного Николая Платоновича Карабчевского» и попросил две минуты для разговора наедине. Очутившись в кабинете Шумилова он заговорщически протянул ему запечатанный конверт, попросил прочесть и немедленно дать ответ. В конверте содержалось короткая записка, буквально в три строчки, приглашавшая Шумилова завтра прибыть по указанному адресу в любое удобное для него время для обсуждения вопроса «исключительной важности».

За годы, миновавшие после окончания «дела Жюжеван» Алексей Иванович сделался довольно известным в определенных кругах «специалистом по разрешению приватных дел». Случилось это как — то само собой, Шумилов даже не прикладывал к поддержанию подобной репутации особых усилий. Его начали приглашать для проведения расследования в интересах защиты в спорных уголовных делах, в тех случаях, когда требовалось собрать доказательства в невиновности несправедливо обвиненного человека. Нередко бывало так, что полиция не умела или не хотела прикладывать усилия в этом направлении, и тогда адвокат сам брался за расследование. Подобные несвойственные им функции могли хорошо выполнить могли далеко не все присяжные поверенные, даже признанные светилами столичной адвокатуры. Поэтому как — то сама собой установилась традиция при изучении особенно запутанных дел приглашать Шумилова, который оказывался то ли в роли юридического консультанта, то ли частного сыщика, то ли переговорщика с противной стороною. Алексею Ивановичу не раз удавалось не только доказать alibi обвиняемого, казалось бы безнадёжно запутанного в деле, но и назвать настоящего преступника. Это снискало ему репутацию отличного сыщика и человека, всегда имеющего непредвзятый взгляд на вещи. В то же время, он был весьма щепетилен в вопросах чести и всем было хорошо известно: если его розыски приводили к выводам, подкреплявшим версию обвинения, он никогда не подтасывывал результатов в угоду своим клиентам. Шумилов полагал, что совершивший переступление должен понести справедливую кару — на этом простом и незыблемом постулате должен держаться весь миропорядок.

Шумилов спрятал письмо во внутренний карман пиджака и ответил на немой вопрос, читавшийся во взгляде посыльного:

— Передайте Николаю Платоновичу, что я буду по указанному адресу завтра в половине одиннадцатого утра.

Проводив визитёра, Шумилов вернулся в гостиную к Раухвельдам.

— Вы меня извините, Алексей Иванович, — начал издалека Александр, — но я сделался невольным свидетелем Вашего разговора… неужели это тот самый Карабчевский?

— Эко Вы, Александр, рака за камень заводите, — усмехнулся Шумилов, — Можно было без извинений поинтересоваться. Вы не ошиблись, это тот самый присяжный поверенный. Это ему наш «король смеха» Константин Варламов прямо со сцены Мариинки в «Севильском цирюльнике» посреди акта сказал: «Николаша, приходи ко мне на пирог во вторник»!

— Да Вы всё шутите, Алексей Иванович! — засмеялась г — жа Раухвельд, — Саша, скажи мне, Алексей Иванович шутит со мною? Он постоянно меня подначивает!

— Нет, маменька, казус такой действительно имел место быть, — подтвердил Александр, — Варламов с Карабчевским большие друзья!

— Варламов, конечно, талантище, ему всё простят! — вздохнула женщина, — Но вот чтобы так, посреди «Севильского цирюльника» сказать «приходи ко мне, Николаша» — это, конечно, анекдот!

— Можно вопрос, Алексей Иванович? — поинтересовался Александр.

— Разумеется. После ужина можно даже два вопроса, — кивнул Шумилов, — Вы, наверное, хотите узнать моё мнение о Карабчевском?

— Как Вы угадали? — изумился молодой человек.

— Услышав из моих уст какую — нибудь новую фамилию Вы непременно спрашиваете моё мнение об этом человеке. Так что ошибиться в догадке весьма сложно.

— В самом деле? Никогда не замечал… — Александр на секунду задумался, — Я хотел спросить, считаете ли Вы Карабчевского нравственным человеком?

— Ну… — Шумилов качнул головой, озадаченный постановкой вопроса, — Я не Господь Бог, и у меня нет весов, чтобы взвешивать нравственность незнакомого мне человека.

— Ну почему же «незнакомого»? Очень даже знакомого! Разве Вы не знаете, что Карабчевского после университета не взяли в министерство юстиции по причине неблагонадёжности?

— Знаю.

— Он истово защищал народовольцев на процессе 193–х.

— Вообще — то, это был его долг как помощника присяжного поверенного.

— Разве Вы не знаете, что он женат на сестре народовольца, сосланного в каторгу?

— Знаю. Я даже знаю, что он одно время работал помощником присяжного поверенного Евгения Исааковича Утина, брата того самого Николая Утина, что был основателем Русской секции Интернационала.

— Да он социалист, народоволец, бомбист! — всплеснула руками г — жа Лейхвельд.

— И при всём том Карабчевский берёт колоссальные гонорары за свою защиту и сейчас считатеся чуть ли не самым дорогим адвокатом столицы, — продолжал между тем Александр, — По — моему, это безнравственно: провозглашать социалистические идеи и при этом быть плоть от плоти ненавистного ему строя, быть жировиком монархии и капитализма.

— Эко Вы загнули, — улыбнулся Алексей Иванович, — Карабчевский не провозглашает социалистических идей, разве что в спальне и под одеялом, чтобы охранка не услышала. Что же касается жадности до денег, то — это слабость, которой грешат многие.

— Но ведь то, что я говорю по существу правильно! — не унимался Александр.

— Да, по существу правильно. Но как говорил мой духовный отец: лучше милостыню не подавай, да только людей не осуждай!

— Я не осуждаю — я выставляю нравственную оценку, — поправил Шумилова молодой оппонент.

— Вы делаете это со страстью, с пылом горячего молодого сердца. А надобно — с холодной головою, — возразил ему Шумилов, — Легко судить других, да только кто мы такие, чтобы судить? Карабчевский толковый, думающий юрист, понимающий толк в сыскной работе. Это, видимо, наследственное. Вы знаете, что его дед был полицеймейстером Крыма?

— Тем более, — воскликнул Александр, — Вы посмотрите, что получается: дед обласкан властью, выпестован ею, а внук, подобно жуку — короеду, эту власть ничтожит.

— Оттого, что Карабчевский защищал некоторых одиозных деятелей он, как человек, хуже не становится. В конце — концов, даже закоренелый преступник имеет право на компетентного защитника. Вы не возражаете?

— Против этого нет.

— А Карабчевский как раз и есть тот самый защитник, о котором я говорю. Он нивелирует закон, делает его равноприменимым как к преступнику, так и к преследователю. Хорошо, что он таков, каков есть. Было бы много хуже, если б он оказался другим: лояльным к власти и расшаркивающимся перед окружным прокурором. Не нужны России такие адвокаты, видит Бог, не нужны!

На следующее утро Алексей Иванович специально вышел пораньше, дабы перед встречей с Карабчевским успеть отпроситься у своего начальника. Главным достоинством его работы в «Обществе взаимного поземельного кредита» была вовсе не заработная плата, весьма, кстати, умеренная и не зависящая от суммы заключаемого ссудного договора, а возможность располагать рабочим временем по собственному усмотрению. Одновременно в работе у штатного юрисконсульта было не более дюжины сделок, причём их прохождение было чётко увязано по времени, что напрочь исключало какие — либо авралы. Работа была спокойна и достаточно проста, а потому для организованного человека всегда была возможность выкроить для собственных нужд не только денёк — другой, но и целую неделю без содержания без какого — либо ущерба для основной работы. Шумилов частенько пользовался этой возможностью, которой чрезвычайно дорожил.

Без проволочек закончив свои дела в «Обществе», он уже в начале одиннадцатого шагал к Малой Садовой, где в своей конторе Карабчевский назначил ему встречу. Отыскав нужный адрес, Шумилов понял, что явился слишком рано; не желая показаться человеком дурного тона, он с десяток минут простоял на углу Итальянской улицы, наслаждаясь благодатью тёплого осеннего дня.

Наконец, ровно в половине одиннадцатого, Алексей Шумилов переступил порог пятикомнатной квартиры в бельэтаже, которая служила конторой присяжного поверенного Карабчевского. Визитёра встретил тот самый юноша, что давеча доставил Шумилову конверт; не мешкая молодой человек проводил его в кабинет адвоката.

Карабчевский, смуглокожий, в копной вьющихся чёрных волос, доставшихся ему в наследство от турецких предков, усадил гостя в объемистое кожаное кресло в углу кабинета, устроился в таком же кресле напротив, подчеркнув тем самым доверительность предстоящей беседы. Шумилов и Карабчевский были людьми одного поколения, обоим было чуть за 30, они были одного воспитания, одного круга общения, каждый из них мог гордиться пройденным путём, хотя следовало признать, что у адвоката на этом пути денег и роз было всё же поболее. Они начали разговор как равные партнеры и единомышленники, только у Карабчевского голос был ласковее, а манеры вкрадчевее, видимо, в силу выработавшегося профессионального навыка.

— У нас, Алексей Иванович, много общих знакомых, от которых я слышал по Вашему адресу массу самых лестных похвал, — начал адвокат, — Много доводилось слышать об американском Нате Пинкертоне, а вот теперь передо мной сидит наш русский Пинкертон!

— Ну что Вы, Николай Платонович, — улыбнулся Шумилов, — это не про меня! Пинкертон с пистолетом бегает и убийц стреляет, а я всё более словом добрым на людей действую. У меня и пистолета — то нет!

На самом деле Шумилов имел дома не только шестизарядный револьвер, но и двухфунтовый свинцовый кастет, но одно из главных его жизненных правил заключалось в том, чтобы всегда, при любых обстоятельствах скрывать наличие оружия. Опыт подсказывал, что всегда лучше казаться безобиднее, чем есть на самом деле. Даже в кабинете присяжного поверенного.

— Алексей Иванович, не буду Вас мучить, сразу к делу, — продолжал адвокат, — Вы слышали что — нибудь об убийстве Сарры Беккер?

Шумилов на секунду задумался, перебирая в памяти имена и события последнего времени.

— Да, читал кое — что в газетах. Там, кажется, и изнасилование было? Полиция обвинила работодателя девочки, я ничего не путаю? Фамилия у него еще такая странная — как отчество… Мирович, кажется…

— Мирович — это тот офицер, который в середине 18–го столетия хотел Иоанна Антоновича из тюрьмы освободить, — поправил Карабчевский, — Наш же герой носит фамилию Миронович. Иван Иванович Миронович. Так вот, открою тайну, о которой газеты пока не знают: он мой клиент. Я имел с ним чуть ли не пятичасовое свидание, много говорил и пришёл к твёрдому убеждению, что Сарру Беккер он не убивал. Улики против него все косвенные. Хотя, признаюсь, одна к одной, так хорошо подогнаны, не знаешь, что и подумать. Газеты уже успели слепить такой образ ростовщика — кровопийцы, растлителя малолетних, да еще с полицейским прошлым, что для прокуратуры он стал идеальной мишенью для обвинения. Полагаю, что Мироновича уже презирает весь Петербург. Официальная версия исходит из того, что он убил Сарру, якобы, в пылу ярости за отказ девочки сделаться его любовницей. А другие версии, которые, возможно, изменили бы всю направленность следствия, остались вообще не отработанными. Вот я и хочу попросить вас подключиться к этому делу и помочь мне восполнить этот пробел.

Карабчевсий замолчал, словно предлагая Шумилову высказаться.

— Я понял суть Вашего предложения, — сказал Алексей Иванович, — Но в таких делах у меня есть принцип, от которого я не отступаю…

— У меня тоже, — улыбнулся Карабчевский, — В чём заключается Ваш принцип?

— Я не помогаю преступникам. Если я приду к убеждению, что меня пригласили работать в интересах преступника, я откажусь от работы и сообщу полиции всё, что мне станет известно по делу.

— Наверное, это правильно, — кивнул адвокат, — Обещаю, что не буду предлагать Вам сделаться пособником убийцы.

— Прекрасно, значит мы поняли друг друга правильно. Продолжайте, пожалуйста, — попросил Шумилов.

— Полиция вообще сработала весьма топорно: представляете, они потеряли важнейшую улику — клок волос с головы убийцы, который погибшая девочка зажала в кулаке. Это ж надо было умудриться! Глупейшая оплошность, если не того хуже — я говорю о прямом умысле. Хотя это вряд ли, просто головотяпство, — досадливо поморщился Карабчевский.

Далее Николай Платонович принялся максимально подробно — если не сказать дотошно — излагать известные ему обстоятельства преступления. Он привёл свидельства соседей, дворников, выводы полиции, содержание протокола аутопсии и прочие детали этого неоднозначного дела. При этом подчеркнул:

— Дела, разумеется, мне читать никто не давал. Всё что знаю — это разрозненные фрагменты, собранные буквально по крупицам. Как относится ко мне полиция, полагаю, объяснять не надо, так что на сколь — нибудь продуктивный обмен мнениями рассчитывать не приходится. Мне очень помогает один человек, штатный полицейский, хорошо знающий Мироновича ещё по тому времени, когда тот возглавлял 2–ю Литейную часть. В силу понятных причин я не могу открыть Вам фамилию этого человека. Он сообщает мне некоторые детали, которыми располагает следствие, но как Вы понимаете, делает это с чужих слов. К самому следственному производству он доступа не имеет, поэтому сам кормится слухами. Возможно, что — то из того, что я Вам сейчас сказал, в дальнейшем подвергнется уточнению, либо вообще будет отвергнуто, так что не судите меня строго. Пока что хочу спросить Ваше мнение: что Вы об этом деле скажете?

— На первый взгляд, версия полиции выглядит сильной, логичной и стройной: закрытая витрина, якобы, обворованная; переставленная расчехлённая мебель; возок — одноколка во дворе посреди ночи… От этого так просто не отмахнёшься. Опять же, стареющий извращенец, способный возбудиться только при виде совсем юной девочки, почти ребенка… Вам ли не знать, что такое в жизни встречается гораздо чаще, чем принято думать… Жадность Мироновича к деньгам… наличие мотива и возможности — всё это сошлось на одном человеке. Плохо дело Иван Иваныча. Но вы правы, Николай Платонович, полиция явно не доработала. Имело бы смысл отыскать женщину, которую сосед видел сидящей с Саррой на ступеньках лестницы в вечер убийства. Время — то было позднее, уже около 23 часов, Вы говорите. А смерть, вроде бы наступила в 23.15–23. 30? Ведь это же одна из аксиом сыска: ищи того, кто последним видел жертву, зачастую это и есть преступник. Далее… Вы упомянули о том, что один из дворников будто бы рассказывал, что видел Сарру, разговаривавшую с какой — то незнакомкой в пролётке… Та даже вышла к девочке. Вполне законный вопрос: идёт ли в обоих случаях речь об одной и той же особе или нет?

— Да, Алексей Иванович, согласен, это хороший вопрос. Его придётся обязательно отработать. Ещё что — нибудь Вам бросилось в глаза?

— Полицейское прошлое Вашего подзащитного.

— Вот — вот, — закивал Карабчевский, — старая вражда, ненависть. Миронович мне сказал, что сажал многих, у него были громкие задержания. Ещё признался, что бил задержанных преступников.

— Сильно бил?

— Сильно, ногами. Он уверен, что зуб на него с тех ещё времён наточили многие.

— А Миронович ничего подозрительного не замечал в последние недели: встречи, может, какие — то неожиданные происходили? предметы обстановки не на своих местах оказывались? — спросил Шумилов.

— Нет, ничего такого не было. Миронович, насколько я составил о нём представление, человек основательный, осторожный, внимательный; работа ростовщика, знаете ли, требует всех этих качеств. Опять же, опыт полицейской работы имеется. Если бы слежка за ним была кем — то установлена, он бы её почувствовал.

— Ну ладно, — Шумилов махнул рукой, — Думать можно о многом. От меня — то что Вы хотите?

— Пока один мой порученец опрашивает кондукторов конки, я хотел бы попросить Вас разыскать женщину, упомянутую дворником и одним из свидетелей. Или, по крайней мере, разобраться в вопросе, существовала ли вообще эта женщина. Сколько Вам надо на расходы?

— Двадцать пять рублей в сутки. И разумеется, под честное слово.

— Ну разумеется, расписки я не потребую, — усмехнулся Карабчевский. Он встал с кресла, взял с письменного стола ежедневник, между страниц которого наподобие закладок оказались заложены банковские билеты различного достоинства, — Вот пожалуйста. Поторопитесь, голубчик, пожалуйста. В расходах не скаредничайте, мой клиент — человек состоятельный.

— Прекрасно, — Шумилов принял деньги, — Я уже занялся этим. Вы говорите, она на извозчике ехала от Знаменской площади?

— Да, один из дворников — не знаю, кто именно — вроде бы видел, как извозчик остановился напротив дома 57, из него вышла эта дама в шляпке и вуали, подозвала Сарру и о чём — то с ней минут 5 говорила. Потом неизвестная села обратно и уехала на том же извозчике.

На том и расстались.

Уже в дверях Алексей Иванович на секунду задержался и повернулся к Карабчевскому:

— Николай Платонович, я Вам сказал, что в своей работе я руководствуюсь принципом, на что Вы заметили, что у Вас тоже есть принцип. Интересно какой?

— Я не люблю, когда на один забор навешивают всех дохлых кошек с майдана… — не задумываясь ответил Карабчевский. Он словно ждал этого вопроса.

Шумилов был рад новому заданию. Ему уже давно хотелось встряхнуться, вновь почувствовать горячечный азарт идущей по следу гончей. С некоторых пор он начал ясно понимать, что больше всего на свете его влечёт именно такая работа, а вовсе не то бумагомарание, что наполняет будни судебного следователя. По прокуратуре он не скучал.

8

Поиск незнакомки, разговаривавшей с Саррой Беккер на Невском проспекте за два часа до убийства девочки, Шумилов решил не начинать без разговора с дворниками. Карабчевский в своём рассказе мог что — то напутать, в конце концов, он ведь питался слухами. Дабы не заняться поиском фантома, следовало отыскать первоисточник всех рассказов о встрече погибшей Сарры Беккер с незнакомой женщиной в пролётке.

По пути к дому N 57 Шумилов мысленно перебирал возможные варианты построения беседы с дворниками и в конце концов, решил, что разумнее всего будет представиться журналистом. Появление очередного писаки не должно было особенно насторожить дворников, поскольку за последние дни они немало перевидали пишущей братии.

Пройдя во двор, Шумилов быстро сориентировался в обстановке, поскольку Карабчевский довольно точно описал взаимное расположение объектов, так или иначе связанных с делом Мироновича. Прямо через двор был подъезд, в котором находилась ссудная касса (Шумилов обратил внимание на то, что окна высокого первого этажа были без занавесей); налево находился ледник, возле которого Миронович обычно ставил свой шарабан, направо, соответственно, дворницкая. Сейчас возле неё рядком были выставлены мётлы. Буквально в пяти шагах от двери в дворницкую разместился точильщик ножей со своим нехитрым приспособлением, подле него стояла стайка ребятишек, зачарованно наблюдавшая за сыпавшими из — под камня искрами.

— Запомните, гольцы: оружья нет страшнее вилки, один удар — четыре дырки! — улыбался детям из — под лохматых седых усов пожилой точильщик. Его светло — серые глаза светились кротким добродушием и казались в эту минуту молодыми и задорными.

— Дядя Никифор, а как же вам искры руки не обжигают? — недоумевал кто — то из мальчишек.

Шумилов быстро прошагал мимо и толкнул дверь дворницкой.

— Здорово, братцы! — поприветствовал он с порога двух весьма мрачного вида мужчин, о чём — то перед тем раздражённо говоривших. При появлении постороннего они моментально осеклись и немо вытаращились на Шумилина, — Чегой — то вы невеселы, как я погляжу! Кто старший?

— Анисим Щёткин, — представился один из них, встав навытяжку, — старший дворник.

— «Пчелу» читаете, братцы? Эразма Иноземцева знаете?

В ответ повисло мрачное молчание. Шумилов, не подавая вида, будто заметил недружелюбие дворников, бодро прошагал мимо Щёткина и выглянул в слепое окошко. Цели никакой он не преследовал и ничего особенного увидеть не собирался: просто создавал образ уверенного в себе пшюта. Шумилов не раз убеждался в том, что перед нахалами такого сорта простые люди совершенно терялись и переставали критично оценивать ситуацию.

— Писать буду о вас, — продолжал Шумилов, — Вы будете героями моего очерка. Тебя как звать, братец? — обратился он ко второму дворнику.

— Варфоломей Мейкулло, — мужичонка был тщедушен и имел весьма болезненный вид, являя собой полную противоположность бодряку Щёткину.

Шумилов ещё раз прошёлся по двороницкой, уселся на сундук подле стола, забросил нога на ногу, откинулся спиной к стене.

— Ну — с, и кто из Вас работал в ночь когда Сарру убили? — спросил он строго.

— Знаете что, барин, — Анисим почесал в голове, — Вы уж извините нас, но нам работать надобно — с. А разговоры разговаривать недосуг. Вы лучше б в часть обратились, к полиции, значит.

Он развернулся к двери, давая понять, что беседа окончена, но Шумилов не дал себя сбить с выбранной линии поведения и строго сказал:

— Не спеши, Анисим, пойдёшь, когда я скажу! Присядь — ка к столу!

Щёткин, должно быть, оторопел от такой наглости, но перечить не осмелился: Шумилов держался барином, да и выглядел как человек важный, в велюровом пиджаке, тонкой полотняной рубашке из французского магазина — одним словом, посылать такого человека куда подальше было оченно рисково. Поэтому он сел подле стола и исподлобья уставился на нежданного визитёра.

— Читать, небось, умеешь, Анисим? — продолжал между тем Шумилов, — Знаешь каких дураков из вас сделали? Во всех газетах написали: пьяные, дескать, дворники были, ворот не сторожили, убийцу не углядели. А от кого все эти разговоры пошли, как думаешь?

— Кто ж его знает, от кого… Не пойму я вас, барин, к чему вы клоните?

— Сейчас поймёшь, коль не дурак, а коль дурак, то не поймёшь никогда. Ты вот что мне лучше скажи, Анисим — душа — человек, а другие дворники пьют? ворота всегда закрывают?

— Про других не знаю, вы у них сами спросите, — буркнул Щёткин.

— Ой ли, Анисим! Прекрасно знаешь, что и пьют, и ворота порой не закрывают. А вот тебе другой вопрос: коли б не было пьянки у вас в тот день, как думаешь, убили бы Сарру?

— Я — то почём знать могу? — дворник даже отшатнулся, перепуганный вопросом, — Я не убийца, меня спрашивать не надо.

— Я не говорю, что ты убийца. Я тебе говорю, что сидели бы вы тут на насесте тверёзые, а убийца всё равно бы в кассу проник и дело своё сделал. В том, что Сарра погибла, вины вашей нет.

— Адназначна, нет! — подал голос молчавший до того Врафоломей; ему явно понравился ход мысли «репортёра».

— Вот коллега твой меня понимает. Но полиция всё на вас валит, будто по вашему недогляду дело такое случилось. И всё это газетчикам наговорила. Ведь все сплетни от полиции идут, скажешь нет? Я — то знаю, ты со мной не спорь! — напирал Шумилов, — Поэтому ты в полицию меня не посылай, я тамошнего брата знаю… Я хочу репортаж написать, чтоб все поняли, что с вашей стороны никакой вины нет, всякий человек имеет право именины собственные отпраздновать. Тем более, что праздновать вы сели уже под вечер, так?

— Адназначна — а — а, — протянул Варфоломей и сдела рукой такой жест, как будто что — то отрубил, — Всё правильна — а говорите, господин репотёр!

Шумилов запустил руку во внутренний карман и извлёк портмоне. Это была вещь, которую не стыдно было продемонстрировать и в высшем обществе: крокодиловой кожи, с изящными латунными уголками, множеством хитрых отделений, другими словами — это было достойное хранилище больших денег. Дворники зачарованно смотрели на это чудо в руках визитёра и на то, как в его руках появилась 5–рублёвая ассигнация. Зажав её между пальцами, Шумилов обратился к Щёткину:

— Ну что, Анисим, может пошлём Варфоломея за штофом и фунтом севрюжки?

— Тык я метнусь! — Врафоломей аж даже подскочил с места, демонстрируя готовность мчаться бегом.

— Хватит! — Щёткин досадливо хлопнул ладонью по столу, — Попили ужо! Не будет водки…

Варфоломей упал на свой стул и с такой болью в глазах посмотрел на старшего дворника, что без слов можно было прочитать крайнюю степень душевного страдания, пережитого им в эту минуту.

— Даже Господь — Бог на седьмой день… — начал было он, но Анисим резко его осадил: «Чего — о?!»

Варфоломей замолчал. Для Шумилова так и осталось загадкой, как именно младший дворник намеревался приплести библейскую историю о сотворении мира к собственному намерению попить водки за счёт «репортёра».

Отказ Щёткина от совместно возлияния несколько расстроил планы Шумилова, но у того был альтернативный вариант.

— Вот что, братцы, я спаивать никого не собираюсь. Работа есть работа, я же всё понимаю, чай сам на работе нахожусь! Газета наша солидная, уважаемая, выплачивает гонорары героям очерков, если вы поможете мне составить очерк, то получите гонорар как соавторы, — проговорил Шумилов, не убирая с глаз деньги и портмоне.

— Антерисуюсь я, а велик ли гонорар? — спросил Варфоломей.

— Да по десяти рублей каждому, кого я назову соавтором.

Мейкулло и Щёткин обменялись быстрыми взглядами.

— Мы на вопросы завсегда готовы ответить. Греха тут нет, — сказал старший дворник, — Только меня в ночь убийства не было. А так, что ж, спрашивайте.

Шумилов начал дотошно расспрашивать дворников о взаимоотношениях погибшей девочки с окружающими, о событиях последнего вечера её жизни. Внимательно наблюдая за поведением своих собеседников, он не почувствовал в их ответах натяжек или фальши и решил, что они не лукавят. Поэтому Шумилов перешёл к главным вопросам, ради которых и явился сюда.

— А что братцы, ведь признайтесь, мебель — то в задней комнате вы переставляли… — словно говоря о чём — то само собой разумеющемся сказал он.

— Нет, нет, что вы! — дворники замахали руками, но то, как скользнул под стол взгляд сидевшего напротив Варфоломея, заставило сердце Шумилова ёкнуть: «темнит, шельмец».

— Ну ладно, — легко согласился «репортёр», — А вот что там за история была с пролёткой с дамой, кто — то из вас что — то такое рассказывал?

— А вы откель знаете? — неожиданно насторожился Варфоломей, — Я никому, кроме помощника пристава об этом не говорил.

— От Александра Францевича Сакса, судебного следователя, — невозмутимо объяснил Шумилов, — Это мой хороший товарищ, мы с ним в университете вместе учились, я только старше курсом и на другом факультете.

Самое забавное в этой ситуации состояло в том, что Шумилов, хотя и не учился в университете (он закончил училище правоведения), действительно хорошо знал Сакса, впрочем, как и тот его. Так что войди судебный следователь в эту минуту в дворницкую — поприветствовал бы Шумилова как старого доброго приятеля.

— А — а, — покивал озадаченно головой Варфоломей, — Я это видел. Как раз стоял возле дверей подъезда и Сарра мимо меня прошла на Невский. Я через окно за ней наблюдал. Было это, чтоб не соврать, в четверть десятого, навряд ли позже. Саррочка немного прошла к углу и стала на панели, дожидаясь момента, чтоб перейти. ну, перешла… И направилась, значит, в мелочную лавку. А тут — раз! — пролётка перед ней останавливается и дама из пролётки о чём — то с Саррой начинает разговаривать. Ну, значит, поговорила, потом даже вышла из пролётки и стала подле девочки… Вот, значит, как.

— А потом?

— Ну, села обратно и уехала.

— Ничего Сарре эта женщина не передавала? не забирала из её рук? — уточнил Шумилов.

— Нет, ничего такого.

— Пойдем, покажешь, — предложил Шумилов и Варфоломей с готовностью соскочил со своего места.

Прямо со двора, через небольшую дверь они попали в парадный подъезд, имевший, как и большинство своих питерских собратьев два хода — на улицу и во двор. Пройдя через площадку, Шумилов и Мейкулло встали между двойными дубовыми дверями, через которые можно было выйти на Невский проспект. Сквозь большие, украшенные изящной гравировкой стёкла открывался прекрасный вид на центральную магистраль города.

— Вот тут я стоял, — объяснил дворник, сопровождая свой рассказ энергичной жестикуляцией, — Сарра, значит, мимо меня шмыгнула и прошла шагов пять — десять к углу. Вот тут, с угла она перешла Невский. Пролётка проезжала мимо, остановилась вон там.

— Значит, ехала от Знаменской площади к Дворцовой, — подытожил Шумилов, — И ты хорошо мог видеть извозчика.

— Ну да… Но только не видел. Истинный крест, не смотрел я на него. Выпимши, не чтобы очень, но… хорошо выпимши. Ну чё мне на возницу смотреть, правда?

— Ну что — то же ты заметил? Какой масти была лошадь запряжена? пролётка, может, была чем — то украшена? Извозчики любят ленты вплетать в гривы… что — нибудь такое запомнилось?

— У него, смешно сказать… — Варфоломей запнулся, — Сидушка под кучером была обита серебряным таким позументом с кистями. Вот это я запомнил.

— А чего тут смешного? — не понял Шумилов.

— Да чисто катафалк — это там всё черное обивают такой вот хренью с кистями.

— Ясно. — Шумилов подивился ассоциативному мышлению младшего дворника, — А что про женщину скажешь?

— Ну, не запомнил я её. Ну, вообще никак. Сам ужо пытался вспомнить — ничего не выходит. Просто пятно серое какое — то. Запомнил только, что на лице её вуалька была, а в руке дурацкий такой жёлтый зонтик от солнца. Вот только зонт и помню, честное слово. Сарру, покойницу, ясно помню, а вот эту женщину… ну, хоть убей!

— Ну, а возница какой был: пожилой или молодой?

— Да бес его знает. Не то чтобы молодой, не то чтобы старый, лет тридцать пять, может быть… Борода лопатой, дык она у всех у них лопатой. Зипун… да обычный зипун, тёмный такой, за лошадьми ходить — это ж только у господ слуги в белые ливреи обряжаются, правда? Говорю ж, совсем не запомнил.

Шумилов помолчал немного, оглянулся по сторонам, нет ли кого рядом. Убедившись, что они одни, сказал негромко:

— Ну, а с мебелью в кассе Мироновича, признавайся, Варфоломей, твоя работа? Ты переставил? Да ты не бойся, братец, никто от меня ничего не узнает!

Варфоломей вздохнул и с тоской в голосе пробормотал:

— Истинный крест, не я мебель двигал… Но знаю, кто.

— Другой дворник, — закончил его мысль Шумилов, — Правильно я говорю?

— Так точно — с, господин репортёр. Ванька Прокофьев это сделал, его сама Саррочка попросила. Я так думаю, она спать собиралась лечь на новом диванчике. Но только Ванька не сознается никогда.

Шумилов протянул Варфоломею две десятирублёвых банкноты, сказал коротко:

— Бери, заработал.

Дворник схватил бумажки, перегнул раз — другой и спрятал за отворот рукава своей шинели. Проделано это было с ловкостью настоящего фокусника.

— И, наконец, Варфоломей, самый последний вопрос: ты точильщика ножей, что у вас во дворе сегодня трётся, хорошо знаешь?

— Да не то, чтобы очень. Он всего — то дней десять как тут объявился. Я даже по имени его не знаю. А что, про него Вы, барин, тоже хотите рассказ писать?

— Про него я точно ничего писать не буду, — с этими словами Шумилов открыл дверь подъезда и шагнул на тротуар Невского проспекта.

В Петербурге было великое множество мест стоянок извозчиков — у вокзалов, гостиниц, рядом с рынками, театрами, церквами. Столичные извозчики образовывали целый мир, построенный по земляческому принципу, со своими деловыми традициями, этикой поведения и даже фольклором. Полиция выдавала извозчикам, прошедшим должную регистрацию в городской управе, номерные жетоны. Существовали официально установленные правила, регулировавшие все аспекты их трудовой деятельности. Но помимо этих правил были и неписанные законы, выработанные многими поколениями русских извозчиков. Как правило, извозщическая артель состояла из выходцев одной деревни, либо одной местности, зачастую объединённых узами кровного родства. Среди столичных извозчиков существовали многочисленные «костромские», " ярославские», «псковские» и прочие артели. Их члены строго соблюдали правило обслуживания конкретной территории, неофициально закреплённой за артелью. Чужакам возбранялось «перебивать клиента» у соседа на его территории, а также заниматься извозом за меньшую плату, чем это было принято в данном районе — сие грозило нешуточным конфликтом, улаживать который принимались выборные старосты артелей. Надо сказать, что все их члены беспрекословно подчинялись артельному старосте или просто «старшему» извозчику, как правило самому пожилому и опытному. Таковой уже не занимался непосредственно извозом, а становлися этаким «освобождённым» лицом, которое принимало на себя решение всех вопросов повседневной деятельности артели: получение и продление разрешений на извоз, заказ и ремонт инвентаря, приём новых членов и — самое главное! — защиту коммерческих интересов артели. Под последними следовало понимать перманентную борьбу за наиболее выгодные места стоянки экипажей и подавление разнообразных конкурентов, прежде всего тех, кто был склонен демпинговать, т. е. заниматься извозом по расценкам ниже общегородских. В извозщические артели подбирались мужики справные, непьющие, крепкие физически, при этом обходительные и разумные, умеющие как объясниться с благородной дамой, так и навесить в ухо обнаглевшей шпане при необходимости. Извозчики никого не боялись на этом свете, сама работа приучала их быть недоверчивыми и опираться лишь на собственные силы. Извозчик был, пожалуй, самой опасной профессией в России тех лет; даже ювелиров или ростовщиков убивали и грабили много реже, чем извозчиков. Но и последние нередко грешили разного рода преступными промыслами и криминальная история России знает великое множестов примеров, когда извозчик делался убийцей своих пассажиров.

Некоторые артели практиковали увеличение своей численности за счёт привлечения незарегистрированных, т. н. «безжетонных» извозчиков. Полиция прекрасно знала, что именно «бесжетонные» извозчики имеют склонность грабить пассажиров; кроме того, такие возницы обыкновенно жили в столице непрописанными. Понятно, что отсутствие жетона почиталось очень серьёзным нарушением и вело к административной высылке сроком до 4–х лет как самого провинившегося извозчика, так и «старшего» артели, решившегося на подобную махинацию. Но полностью побороть это явление власти не могли; разрешения на извоз дорожали с каждым годом и артель, выпускавшая «под одним номером» на улицы города нескольких возниц, получала весьма солидный дивиденд.

Шумилов, отправившийся к Николаевскому вокзалу, откуда, видимо, и ехала загадочная дама с жёлтым зонтиком, прикидывал, как удобнее завести разговор с артельным «старшиной». Получалось не очень складно: с одной стороны, пугать его было нельзя, поскольку разговор тогда мог не сложиться; с другой стороны, напугать всё — таки следовало, чтобы «старшой» понял, что от Шумилова отмахнуться не получится. Если даму с жёлтым зонтиком вёз «безжетонный» извозчик, то это обстоятельство вообще могло сделать ситуацию патовой: «старшой», боясь преследования полиции, мог пойти в полную несознанку, тупо отпереться от всего. И как тогда выводить его на откровенность? Получалось, что Шумилову в ходе разговора следовало выполнить одновременно несколько условий: о полиции упомянуть, но полицией не грозить, посулить денег, но урезонить, чтоб не наглел в своих требованиях и уж тем более не вздумал обманывать.

Выйдя на Знаменскую площадь, раскинувшуюся перед Николаевским вокзалом, Шумилов осмотрел выстроившихся по её периметру извозчиков. Их было дюжины две, не менее. Не зная, с чего начать, Алексей Иванович решил не заморачиваться долгими раздумьями и подошёл к крайнему, стоявшему ближе всех к Литейному проспекту.

Возница был хоть куда — молодой, краснощёкий, с одной гвоздикой в лацкане чёрного сюртука, подбитого баечкой, и второй — за лентой на фуражке. Он сидел на своём месте, подбоченясь, и улыбался белому свету всеми 32 зубами, видимо, чрезвычайно довольный собою. Шумилов похлопал бок каурой кобылки, впряженной в экипаж:

— Ну ты, братец, красивый! Из какой артели будешь?

— Рязанские мы! — отозвался извозчик, — Поедемте, барин…

— А ещё кто на Знаменке стоит? Неужели одни рязанские? — спросил Шумилов, пропустив мимо ушей предложение возницы.

— Есть ещё псковские. Но «скобарей» мало, нас больше…

— Мне бы вашего артельного «старшОго» повидать. Как это сделать?

— Это Сил Никифырыча, что ль? — краснощёкий привстал чуть со своего места, осматривая площадь, — Вон видите у начала Гончарной стоит экипаж, второй по счёту, там такая в яблоках кобылка впряжена… эх, люблю я в яблоках!.. вот там возницей младшОй брат Сил Никифырыча. Звать его Петром, к нему подойдите, он всё объяснит…

Шумилов положил на сидение рядом с извозчиком 10 копеек и со словами «в следующий раз прокатишь» отправился к указанному экипажу.

Его хозяин не скалился белому свету, как молодой рязанский мужичонка на противоположном конце площади. Он сосредоточенно смотрел куда — то под ноги, так что нельзя было понять, спит ли он или просто задумался.

— Пётр Никифорович? — негромко спросил Шумилин, подройдя к нему поближе, — Мне бы с братцем вашим, Силантием, поговорить.

— Да? А что такое? — встрепенулся возница, насторожённо оглядев Алексея Ивановича, — Нету его сейчас.

— Точно? Справочку надо небольшую навести, думаю, он помочь мне сможет. В полицию обращаться не хочу, дай, думаю, сначала с Силантием Никифоровичем потолкую.

— Его нет. Но можно найти. Вы, собственно, по какому поводу? У Вас жалоба иль как?…

Пётр выглядел не на шутку встревоженным, видимо, этому человеку было чего опасаться. Но Шумилов решил палку не перегибать и сменить тон. Он легко запрыгнул на широкие кОзлы и устроился рядом с извозчиком. Выглядели они, должно быть, странно — франтоватый барин в переливчатом велюровом пиджаке и извозчик в морской шинели с подрезанными полами.

— Подумайте — ка, Пётр Никифорович, знаете вы извозчика, из ваших же, из рязанских, что ездит на экипаже с серебрянным позументом с кистями, набитом вот тут, под сиденьем, — Шумилов показал рукой, где по описанию Варфоломея Мейкулло располагалось указанное украшение, — Подумайте, не спешите…

— Ну — и — и — а — а… — Пётр открыл было рот, да так и закрыл, ничего не сказав. Несколько секунд он молчал и по выражению его лица Шумилов понял, что такого извозчика и такой экипаж здесь хорошо знают.

— Так а что бы Вы хотели? — вымучил, наконец, из себя Пётр.

— Я помощник адвоката Николая Платоновича Карабчевского. Мне надо задать вашему извозчику несколько вопросов. Он ни в чём не виноват, просто он нужен нам как свидетель. Дело серьёзное, речь идёт об убийстве. Но если ваш извозчик согласится честно ответить на мои вопросы, то наш клиент заплатит ему приличную сумму: 50 рублей. Мы не будем ссылаться на вашего извозчика и нигде не упомянем, что разговаривали с ним, даю вам честное слово. Но найти нам его необходимо. Если вы не сможете помочь нам, то мне придётся обращаться в сыскную полицию, в Ивану Дмитриевичу Путилину. Это мой большой друг и это не шутка. Будете тогда говорить с ним…

— Ну почему же не можем помочь? — с шумом выдохнул извозчик, — Оченно даже сможем. Тем более, если вознаграждение такое… Пятьдесят рублёв, говорите?

— Да, пятьдесят.

— Понятно, — Пётр на минутку задумался, — Хорошо, обеспечим мы вам всё, что надо. Скажите, как Вас найти и прямо же сегодня этот возница к Вам явится собственной персоной.

— Прекрасно, — Шумилин назвал адрес и протянул извозчику свою визитку, — Покажете эту визитку швейцару, он скажет как пройти. Я его предупрежу.

— К какому часу прикажете подойти? — Пётр почтительно рассматривал вычурный герб «Общества поземельного взаимнаго кредита», изображённый на визитке Шумилова.

— Скажем, к десяти вечера, успеете дела свои закончить? (Пётр Никифорович молча кивнул) Ну, вот и давайте тогда в десять.

Соскочив с пролётки, Шумилов на секунду остановился и, обращаясь к извозчику на «ты», внушительно произнёс:

— Только вот что, Пётр Никифорович, сам запомни и брату скажи: упаси вас Бог привести мне «подставного». Я сразу пойму, что это не тот человек. Знаешь такую статью в Уставе уголовного судопроизводства «препятствие правосудию»? Так вот, либо вы по — честному мне поможете, либо полиция применит эту статью к вам обоим.

Было у Шумилова опасение, что артельный старшина, пожелав заработать по — лёгкому 50 рублей, направит к нему совсем не того человека, который в действительности возил неизвестную дамочку по Невскому. Однако, когда вечером 13 сентября на пороге его квартиры появились рослые лопатобородые мужики, Шумилов только крякнул: визитёров оказалось трое. Такого оборота Алексей Иванович никак не ожидал.

Впереди троицы стоял колоритнейший типаж сусанинского типа, в возрасте немного за 50 лет. Открытое широкое лицо, осанистая фигура, достоинство и многозначительность во взгляде… Выпустить бы такого на сцену Мариинки и он сорвал бы апплодисменты одним своим появлением. Хотя он и был одет чисто по — купечески — в драповое пальто, под которым виднелся пикейный жилет, бесформенные мятые штаны, да начищенные сапоги — впечатление былинности его облика это ничуть не умаляло. Несомненно это и был «Сил Никифырыч», вполне соответствовавший обликом своему сермяжному имени — отчеству. Стоявшие позади него двое мужчин были, как говорится, «породой помельче» — с мелкими чертами лица, светло — русыми волосами, давно не знавшими расчёски. Один из них, немного старше другого, лет под 35–40, имел лицо как будто повреждённое оспой. Шумилов затруднился бы сказать, действительно ли это следы страшной болезни или просто следствие какого — то кожного заболевания.

Вся троица стояла на лестничной площадке и не переступала порог квартиры. Госпожа Раухфельд, предупреждённая Шумиловым о возможном появлении важных «деловых гостей», была явно озадачена приходом простолюдинов. Открыв визитёрам входную дверь, она даже не пригласила их войти, что свидетельствовало о крайней степени её растерянности.

— Господин Шумилов..? — осторожно начал стоявший впереди.

— Силантий Никифорович, насколько понимаю? — в свою очередь поинтересовался Шумилов, — Прошу Вас, заходите.

Явившиеся были явно смущены обстановкой богатого жилища, в которой неожиданно для себя оказались, но отступать им было некуда. Разоблачившись до поддёвок и косовороток, они прошли в кабинет Шумилова, где все четверо расселись вокруг стола.

— Господа, сразу к делу, — начал Алексей Иванович, не желая терять времени на лишнюю в данный момент преамбулу, — Меня интересует человек, который управлял экипажем на котором сиденье возницы было оббито серебряным позументом с кистями. У Вас два таких экипажа, что ли?

— Никак нет, Алексей Иванович, — степенно объяснил Силантий, — Экипаж один, возницы два. Один уезжал в деревню, а вместо него ездил другой. Поскольку я не знал, какое число Вас интересует, я привёл обоих.

— Так, — Шумилов запнулся, — Тогда зайдём с другой стороны: у Вас под одним жетоном два человека ездят?

— Никак нет — с, — вежливо отозвался староста, — В этом смысле у нас всё чисто. Просто людей пересаживал по своим… так сказать, причинам. Мы закон не нарушаем — с, господин Шумилов.

— Хорошо. А с паспортами всё у Ваших людей в порядке? У обоих выправлены?

— У обоих паспорта зарегистрированы. Я же говорю, у нас всё чисто, не извольте беспокоиться.

— Ну ладно, тогда скажите мне, кто из Вас работал вечером 27 августа на этом экипаже?

Силантий Никифорович внимательно посмотрел на своих людей, те в свою очередь переглянулись, рябой негромко пробормотал «не — е, не я…». Второй поднял руку точно гимназист за партой:

— Я работал. Как раз накануне вернулся из деревни.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Шумилов.

— Андрей Копытов.

— Вот что, Андрей, скажи пожалуйста, ты можешь вспомнить кого и куда вёз, скажем, в шесть часов вечера?

— Да, — уверенно ответил извозчик, — С нижегородского поезда клиент был. Отвёз его в меблирашку на Лиговке, дом 82.

— Хорошо… — Шумилов задумался на секунду; было очевидно, что извозчики, работавшие у главного вокзала столицы, отмеряли время прибытиями и отходами поездов. В принципе, это могло бы здорово помочь в уточнении некоторых деталей и повышало доверие к словам извозчика, — А кого ты повёз через два часа?

— Через два часа — это в восемь, что ли? Без четверти восемь «Екатеринбургский скорый» подходит. С него я взял господина офицера, казачьего есаула.

— А почему ты уверен, что это было именно в тот день? Может, есаул сел к тебе 28 августа? — полюбопытствовал Шумилин.

— Никак нет, — подал голос Силантий Никифорович, — Екатеринбургские скорые по нечётным…

— И потом, — дополнил ответ старосты извозчик, — Это был мой первый рабочий день после возвращения в Питер. Я ж говорю, из деревни вернулся — ездил родителей проведать. Я этот день хорошо запомнил.

— Ладно, дальше пойдём, Андрей. Какой поезд был следующим и кого ты с него взял?

— Следующий — без четверти девять. Но там я никого не взял.

— А кого же и куда ты вёз сразу после девяти часов?

— Барыньку дурную. Но она была не с поезда. Не знаю, откуда она вышла, но не с вокзала точно. Сама ко мне запрыгнула… Хорошо её помню, как на грех в историю из — за неё вляпался.

— Как это? — насторожился Шумилин.

— Ну, я когда ее посадил, подбегает ко мне один из новгородцев — тоже, значит, извозчик, но они по Лиговке возят, Знаменка — не их место. Так вот, подбегает, кнут в руке и глаза такие… бешеные. Зачем, говорит, клиентку мою перебиваешь. Я ему — эка, хватил, охолодись — ка, милОй! у ней на лбу, чай не написано, что она — твой клиент! И вообсче, с какой это стати она твоя, коли здесь наше место! Поцапались, одним словом, — Андрей Копытин очень выразительно воспроизвёл интонацию, с какой отвечал конкуренту и это получилось у него неожиданно комично.

Шумилин не сдержал улыбки:

— Да ты просто артист! Ну, а барынька что?

— А она меня зонтиком в спину тычет — дескать, поехали. Слов же нету, чтобы по — человечески сказать! Ну, я её и повез. Да только с новгородцем тем история не кончилась. Через 2 дня зашел я в чайную позади вокзала, а он там с дружками. В общем, вспомнил он меня, и давай по ушам ездить, учить политесу! Слово за слово, он мне в ухо, а я — то терпеть не стану и — ему в сопатку. У меня это запросто. А там этих братишек новгородских с дюжину, честное слово, еле ноги унёс, — рассказчик повернулся в старосте, — Сил Никифырыч, Вы помните, я ж рассказывал!

— Да, было такое дело, — кратко отозвался староста, — ходил я к их «старшОму» по этому делу…

— А как этого героя звали, не припомнишь?

— Да вроде его дружки Дементием кликали, — не очень уверенно ответил Степан, — Здоровенный такой мужик, рябой, харя круглая, красная, хоть прикуривай!

— Ну — с, вернёмся к нашей барыньке. — решил Шумилин, — А куда ж ты её вёз?

— Она села здеся, ну, то есть, на Знаменской площади, а повёз я её по Невскому, она хотела добраться до театра на Итальянской.

— В дороге что — нибудь было интересное: может, где — то останавливались, о чём — то говорили?

— Да ну, куда там говорили! — Андрей махнул пренебрежительно рукой, — Зонтом меня в спину тыкала, давай, дескать, погоняй! Где — то на полпути между Надеждинской улицей* ((ныне — улица Маяковского — прим. автора))и Литейным она попросила остановиться. К девчонке обратилась, которая по тротуару шла. Потом вышла на минутку, о чём — то с ней поговорила, мне сказала стоять, ждать. Опять села и потом уже я ее высадил на Итальянской, напротив театра.

— О чём же она спросила девочку?

— Девочка — девочка, щеночка маленького не хочешь взять? Та ей, дескать, а что за щеночек? но мамзель выскочила из коляски и что там дальше говорила, не знаю…

— Понятно. А когда она на Итальянской вышла, куда направилась?

Андрей Копытин пожал плечами:

— Не — а, не знаю. Неохота мне было на нее смотреть. Противная мамзелька, глупая. Ко мне сразу же парочка подскочила, там ведь место бойкое, людное.

— Значит, ни лица её не запомнил, ни имени не знаешь?

— А на что мне ее имя? Я имени её вообсче не слышал. Чай, она мне ни кума, ни невеста. Лица не помню, это точно, да и не видно его было — шляпка на голове такая… черная, с вуалеткой. А вот юбка в клетку — это хорошо запомнил, сумка то ж… черная, с костяными ручками. И зонтик жёлтый такой, длинный. Ух, и больно же она им меня в спину тыкала, почитай, как штыком. Окаянная! — извзчик досадливо покачал головой.

— Что ж, Андрей Копытин, хорошая у тебя память, за то тебе и награда хорошая, — Шумилов поднялся со своего места и, подойдя к письменному столу, отсчитал пять «красненьких» ассигнаций, — Как и обещал, пятьдесят целковых.

Извозчик аж даже отшатнулся от протянутых ему денег:

— Это не мне, это Силу Нифырычу.

Шумилин отдал деньги старосте:

— Строго в Вашем департаменте, Силантий Никифорович!

— Ничего, мы поделимся, — без тени иронии отозвался староста.

9

Шумилов испытывал определённое удовлетворение результатами первого дня розысков. Теперь он твёрдо знал, что женщина в пролётке действительно существовала и она разговаривала с Саррой Беккер буквально за два часа до гибели последней. Сама тема начатого разговора представлялась Алексею Ивановичу весьма подозрительной: с чего это вдруг проезжавшая мимо в пролётке женщина решила поинтересоваться у незнакомой девочки, не желает ли она взять щенка? Ясно было, что никакого щенка у дамы с жёлтым зонтиком не было и в помине. Тогда для чего был задан этот бессодержательный вопрос? Женщина усыпляла бдительность? Вопрос только в том чью: извозчика или девочки?

Дама, вроде бы, торопилась: толкала возницу зонтом в спину. И тут такая потеря времени; стой! подожди пока она поговорит с незнакомой девчонкой. Что это, просто взбалмошность или нечто другое?

На следующее утро Алексей Иванович направил свои стопы в чайную у Николаевского вокзала. Когда Копытин упомянул о ней, Шумилов сразу понял о какой именно чайной идёт речь. Место это было довольно известно, но репутация его была самая скверная. Железнодорожные рабочие, извозчики, разного рода рабочий люд и только что приехавшая в столицу голь — все собирались в просторном подвале попить чаю с баранками и водки с сухарями. Это был мир грязных работяг, дешёвых проституток, уголовного сброда разного пошиба и, соответственно, полицейских в штатском. Куда ж тут без шпиков!

Поэтому когда Алексей Иванович оставил гостеприимную квартиру госпожи Раухвельд, в правом кармане его плаща — пыльника лежал короткоствольный револьвер, а под пиджаком на поясе висел мощный кастет, тянувший почти на килограмм, страшное, надёжное оружие беспощадного ближнего боя. Кастет этот, изготовленный по всем правилам русского искусства рукопашного боя имел тонкую пластину, позволявшую привешивать его к различным деталям одежды для скрытого ношения, как — то, помочи, пояса, внутренние карманы. В этом отношении его конструкция напоминала ручные осколочные бомбы, состоявшие на вооружении у гренадер и пластунов. Кастет никогда не выпадал сам собою при ходьбе, но в случае надобности моментально выхватывался из — под одежды. Надо сказать, что помимо таких, одеваемых на открытую руку, кастетов, в России того времени у публики известного сорта чрезвычайно популярны были кастеты, вкладываемые в зимние рукавицы (сказывалась специфика северной страны). Это были свинцовые пластины толщиной до полудюйма с помощью которых даже сравнительно слабосильные люди ударом кулака «выносили» запертые двери.

В чайной у Николаевского вокзала, как без труда выяснил Шумилов, Дементия хорошо знали, но пояснили, что здесь его искать нечего, поскольку «теперича он работате ниже по Лиговке». Видимо, после истории с дракой с Андреем Копытиным, «старшОй» нижегородской артели передвинул буяна подальше от вокзала. Шумилов отправился по указанному адресу, но и там Дементия отыскать не удалось. Ему назвали адрес третьей забегаловки — на углу Лиговского проспекта и Безымянного переулка — и сказали, что там — то «Дементий с братьями завсегла отирается». Так Шумилов узнал, что у Дементия есть братья.

Весьма неказистое заведение под названием «Блины у Маланьи» принадлежало, насколько было известно Шумилову, татарину, долгое время работавшему официантом при дворце князей Юсуповых. Здесь и кормили блинами, и торговали ими навынос. В обоих случаях качество блюд оставалось из рук вон. Главным достоинством блинной были вовсе не блины, а дешёвая водка, явно набодяженная где — то не далее Обводного канала.

Протиснувшись к прилавку, Шумилов дал прыщавому приказчику 10 копеек и поинтересовался, где он может «отыскать Дементия из новгородских извозчиков, рябого, с красной рожей»? Алексею показалось, что прыщавый молодчик ждал его появления, во всяком случае он не стал ничего уточнять и переспрашивать, а не задумываясь ответил: «сделайте заказ и подождите чуток, я дам знать, как он появится». Шумилов расстался ещё с пятнадцатью копейками и сделался обладателем бутылки весьма подозрительного шнапса, с которой и примостился за столиком в уголке напротив двери. Правда, к чести сего заведения стоило бы добавить, что стакан, вручённый приказчиком, был свежевымыт.

Ни к бутылке, ни к стакану Алексей не притронулся. Так и сидел перед ними за пустым столом…

Не прошло и пяти минут, как на стул перед Шумиловым грузно опустился крупный мужик с испитой красной рожей:

— Вы, барин, искали, что ли, Дементия? Я Дементий…

Гаденький прыщавый продавец, разумеется, о появлении мужика Шумилова не предупредил. Кроме того, Алексей был абсолютно уверен, что назвавшийся Дементием человек не входил в заведение после того, как Шумилов уселся напротив двери: это значило, что он был здесь ещё до его появления. Из этого простого умозаключения Шумилов моментально вывел два вполне два логичных следствия — во — первых, за ним откуда — то скрытно подглядывают, а во — вторых, явивший вовсе никакой не Дементий. Невозможно было сказать, что именно служило причиной этой дурацкой мистификации, но в любом случае она ничего хорошего не означала.

— Слышь, красивый, я знаю как выглядит Дементий, и знаю, что ты — вовсе не он, — ответил Шумилов, — Иди к нему и скажи, что с ним желает говорить помощник присяжного поверенного Карабчевского. У меня к Дементию есть коммерческое предложение, которое я открою только ему. Если же он полный дурак и очень меня боится, то пусть продолжает прятаться… Я жду ещё десять минут, после чего ухожу. Всё понял, красивый?

Краснорожий озадаченно кивнул.

— Ну, дуй тогда, — отправил его Алексей.

Незнакомец без лишних слов вскочил со своего места и стремглав выскочил на улицу. Вот теперь Алексей был уверен, что этот человек действительно прошёл через входную дверь.

В голове Шумилова лихорадочно мельтешили разные мыслишки, а если точнее — их разрозненные обрывки. Скорее всего, Дементий имел какое — то весомое основание скрываться от неизвестного ему человека. Опасался ли он преследования полиции или тому были иные причины? Наверняка, либо Дементий, либо его дружки ещё до появления Шумилова в «Блинах у Маланьи» знали о том, что он разыскивает извозчика, возможно, они «вели» его с самой чайной у Николаевского вокзала. Для чего? Присматривались? Заманивали? Не знали на что решиться? Но по любому они первый раз видели Шумилова, так что их могло насторожить? Заподозрили в нём полицейского?

Весь этот мысленный водопад в голове Шумилова не успел ещё оформиться в какое — то окончательное решение как к его столу подсел здоровенный как медведь краснолицый мужчина в драной цигейке. Весом он был далеко за центнер, а ростом, пожалуй, на голову выше Алексея. Круглое лицо его, на котором терялись маленькие глазёнки и непропорциональный мелкий нос пуговкой, было изрыто следами давних фурункулов и производило на редкость отталкивающее впечатление. Шумилову хватило одного взгляда на этого человека, чтобы понять, кто перед ним.

— Дементий, ты чего тут комедию ломаешь? — раздосадованно проговорил Алексей Иванович, — Я вопросы серьёзные решаю, а ты меня заставляешь время терять.

— Я вас, ваше благородие, время терять не заставляю. Вы по своему почину меня искали, уж извиняйте, коли мои планы с вашими не совпадали… хех! — Дементий ухмыльнулся, чрезвычайно довольный своим ответом, — Я вижу вы шнапсиком брезговаете. Дык, может, я выпью, вы не станене возражать? Здеся шнапсик не самый худший, бывает и хужее…

— Ну, пей.

Мужик налил стакан, опрокинул его в пасть, полную гнилых зубов, сразу же налил второй.

— Уж извеняйте, ваше благородие, трубы горят… хех! — Дементий снова хохотнул. Впечатление он производил на редкость отталкивающее, — Дык что там за коммерЦиские вопросы у вас к Дементию?

— Хочу, чтоб ты мне назвал кого и куда ты подвозил в день, который я тебе назову. За это я дам тебе денег — «красненькую» — и обещаю, что никому не расскажу о том, от кого узнал то, что ты мне скажешь.

— Так вот, да? — Дементий оглянулся вокруг себя, — А что за день?

— Двадцать седьмое августа…

— Хех, вашбродь, ну Вы даёте! Откель я вспомню! Я не помню, что вчерась делал!

— Вот такой, значит, у тебя разговор… Десятка, значит, для такого богатыря — не деньги…

— Дык десятка! Што такое десятка? Кабы четвертной отвалился — я бы подумал…

— Ах ты… — Шумилову потребовалось сделать над собой усилие, чтобы не назвать собеседника так, как назвать следовало, — умница какой. Скажу тебе, Дементий, для справки, что речь идёт о деле с убийством. И там ты можешь засветиться как свидетель, со всеми вытекающими отсюда последствиями: приглашениями в полицию, к помощнику прокурора, потом в суд. А можешь не засветиться. Поэтому мы либо полюбовно с тобой решаем этот вопрос, либо мы его решаем в полиции. Вопросы по тексту имеются?

— Да ладно, ладно, — Дементий оглянулся по сторонам, — Давайте сие заведение оставим, мне не резон тут долго сидеть. Человечек может объявиться, с которым мне сталкиваться неохота.

— И куда пойдём? — с усмешкой поинтересовался Шумилов. Он понял всю игру краснорожего Дементия — благо она была на редкость топорна — и решил ему подыграть. Другого пути добиться от этого человека сотрудничества Шумилов сейчас не видел.

— Да тута во дворе по Безымянному есть тихий такой закуток: чайная Прокофьича зовётся. Пойдёмте туда, — предложил Дементий.

— Ну пойдём, — согласился Шумилов, — веди.

Все эти незатейливые бандитские приёмы с отходом за угол были известны со времён сотворения мира. Можно было бы дунуть в полицейский свисток, и через пару минут тут бы оказался квартальный надзиратель, но тогда бы Шумилов никогда не достиг цели, ради которой оказался в этой клоаке. Поэтому он решил сыграть в предложенную ему игру, благо знал её правила, о чём красномордый Дементий, конечно же, не догадывался. Шумилову не то чтобы нравилось драться или бить людей (вовсе нет, он был очень тихим и мирным человеком в обычной обстановке), но при известных обстоятельствах он впадал прямо — таки в неконтролируемую ярость. Сказывалась, видимо, горячая казачья кровь, тот самый темперамент, что толкал его отца чуть ли не до 45 лет выходить на масленницу биться «на кулачках» с соседскими мужиками. При этом ни дворянское достоинство, ни прежние воинские заслуги вовсе не препятствовало известному на весь Дон коннозаводчику разгонять кровь добрыми тумаками. Да и не он один баловался на Дону такими потехами. Во всяком случае, дворянские детки, с которыми Алексей Шумилов учился в ростовской гимназии, с удовольствием выходили «метелить» сынков купеческих из коммерческого училища через квартал. Те в долгу не оставались, поскольку были прямыми потомками точно таких же служивых казаков, а потому гимназистам тоже перепадало изрядно. Шумилов как никто другой знал, что человек может спать в шелку и читать французские журналы, играть в бильярд и курить кальян, но в известные моменты жизни, связанные с риском, вся эта воспитанная утотчённость может слетать даже с самого благородного дворянина и тогда в полной мере проявляет себя дремлющий темперамент. Если, конечно, есть чему проявляться, ибо надо иметь соответствующую природную закваску для того, чтобы сворачивать челюсти и крошить чужие зубы…

Шумилов с Дементием двинулись по Безымянному переулку прочь от Лиговского проспекта, миновали пару домов, прошли под арку и очутились в каком — то убогом дворе с полуразвалившимся нежилым флигелем, отгороженным забором и канавой поперёк. Дементий шёл впереди и дружелюбно о чём — то бубнил, Шумилов тащился сзади, не забывая оглядываться и озираться по сторонам. Ничего подозрительного он не замечал; если откуда и должны были подвалить дружки красномордого, то только не со спины.

Продвигаясь вдоль забора, Дементий оглянулся пару раз на Алексея и вдруг, подняв перед собой согнутую руку, сноровисто крутанулся вокруг своей оси. Своим локтём он явно метил в голову Шумилову и этот удар, сокрушительный сам по себе, непременно отбросил бы Алексея на забор, да только тот оказался готов к подобным телодвижениям. Он нырнул под руку — благо с его ростом это было несложно сделать — и упал на колено, левая рука рванула с пояса кастет и взлетела вверх, подобно поршню паровой машины. Кулак с зажатым двухфунтовым кастетом воткнулся в самые мудя Дементия и даже будь на том штаны из кровельного железа, они бы не спасли его от этого безжалостного удара. Здоровенный мужик взвыл нечеловеческим голосом и повалился на Шумилова точно подрубленное дерево, при этом пряжка его ремня задела лоб Шумилова и болезненно ожгла его. Всё описанное произошло чрезвычайно быстро и заняло меньше секунды. Алексей, придавленный неожиданно свалившейся сверху массой, не удержал равновесия и упал на четвереньки, уронив шляпу и угодив руками и полами плаща в грязь. Через секунду, однако, он уже вскочил на ноги и озирался по сторонам. Дементий, вытянувшийся в полный рост, хватал ртом воздух и был не в силах произнести даже слово. В это мгновение он был похож на рыбу, выброшенную из воды.

Алексей наклонился к нему и жестко, вложив всю силу, ударил извозчика кастетом вторично, на этот раз по рёбрам. Помедлив секунду, добавил и в третий раз, так чтобы наверняка лишить противника желания продолжать бой. Шумилов прекрасно знал, что зачастую у выпившего человека меняется восприятие боли, и даже получившие серьёзные травмы люди оказываются в силах продолжать сопротивление. Кроме того, Шумилова просто — напросто душил гнев, он был готов буквально затоптать в грязь своего обидчика. Сердце бухало в груди и висках и мгновенно выступивший на лице пот буквально капал с бровей Шумилова на глаза. Господи, да когда же он успел так вспотеть?

Шумилов выпрямился и, с глубоким внутренним удовлетворением наблюдая за конвульсиями человека подле своих ног, процедил:

— Ну что, падла краснорожая, наелся? Думал, самый умный в этом департаменте? Женщин ты уже любить не будешь никогда — это я тебе обещаю. Вопрос в другом, Дементий: останешься ли ты вообще жив. Я ведь имею полное право сейчас тебя убить. А что поделать: оправданная самозащита. Уж я оправдаюсь перед судом, верь мне…

Дементий корчился и немо ловил ртом воздух. Примерно через полминуты, кое — как восстановив дыхание, он просипел:

— Знаешь что, барин… Помяни слово, не уйти тебе отседа… Плакать будешь как…

Он не договорил, потому что Шумилин наклонился и снова ударил по рёбрам зажатым в кулаке кастетом.

— Ты не понял песни, Дементий! Ты сейчас сам будешь плакать и просить, чтобы я поскорее отсюда ушёл.

Шумилин испытывал огромное желание ударить лежавшего ногой, но он прекрасно знал, что его лакированные туфли, купленные в магазине Франсуа Пежье за тридцать пять рублей, порвутся от первого же доброго пинка. Он поймал себя на мысли, что ему жалко свою обувь, а не вовсе не живого человека. Наверное, это было очень плохо, совсем даже не по — христиански, но ничего поделать с собою в эту минуту он не мог.

— Слышь, Дементий, ответь на мои вопросы, и я не посажу тебя в тюрьму, — предложил Шумилин.

Дементий стоял на четвереньках, опустил голову вниз и промычал:

— М — м… м — м… слышь, адвокат, ну что я тебе сделал, а — а? Отвяжись, а — а…?

Шумилов не успел ответить, как вдруг из канавы, прорытой поперёк двора, стали быстро выскакивать мужички — один, второй, третий. Шумилин сразу же понял что это за люди — он отпрянул назад, потянул из кармана пыльника револьвер (который зацепился мушкой за подкладку) — и закричал:

— А ну, братишки, кому пулю? Подходить по одному в порядке живой очереди…

Времени нельзя было терять: секунда — другая и его могли посадить на «перья» друзья побитого извозчика. Так и не вытащив полностью револьвер из кармана, Шумилов взвёл курок и выстрели вверх через одежду:

— Всем блядям стоять по местам! Больше предупреждать не стану!

Грохот выстрела прокатился по тихому двору словно раскат грома. Ошарашенные мужики застыли на своих местах, боясь пошевелиться. Шумилин тут же взёл курок для нового выстрела и поворотился к Дементию:

— Слышь ты, хряк красномордый, будешь отвечать на мои вопросы, или мне коленку тебе отстрелить? Если б мы были не в Питере, а где — нибудь в лесу, я бы твои пятки в костёр сунул… ты б у меня севильским цирюльником бы запел, честное слово.

Дементий по — прежнему стоял на четвереньках. Было видно, что ему по — прежнему очень больно, и он при всём желании не мог подняться. Однако, обратив лицо к Шумилину, он процедил:

— Ну чё тебе надо, а? Ну — у чё ты ко мне прицепился, барин?

— Хорошо, Дементий, хорошо. Уже много лучше, чем раньше! — одобрил Шумилин, — Ну — ка, расскажи мне о дамочке, что ты возил двадцать седьмого августа… Только не ври, видит Бог, прострелю тебе коленку, ведь инвалидом станешь, ей Богу, станешь, Дементий! Подаяние просить станешь, а тебе ведь не дадут, скажут, мордатый, сука, здоровый, иди, падла, землю пахать, а не милостыней христовой побираться. Да я б тебе и сам не подал, видит Бог, я б тебя лучше пристрелил под забором. Ты ж, падла, душегубец, я тебя насквозь вижу…

— Да о какой дамочке ты толкуешь, барин?! — чуть не заплакал извозчик, — Скажи ясно, о какой? Их — этих дамочек — как грязи катается! Ты о какой спрашиваешь?!

— О той, Дементий, из — за которой ты поссорился с Андреем Копытовым, из рязанской артели извозчиком. Помнишь, сучий потрох, или тебе локоть прострелить?!

— Не надо стрелять, — взмолился Дементий; видимо, он был уже окончательно сломлен, — Да помню я эту дамочку, помню… Токмо не стреляй! Блять, как глупо всё получилось, я поцапался из — за неё с рязанцами! Странная бабёнка, с — сука, ты из — за неё, что ли, ко мне пристал?…

Происходящее, должно быть, выглядело совершенно ирреально: Шумилин с направленным в сторону вылезших из канавы мужиков револьвером и стоящим подле него на четвереньках Дементием был, наверное, очень импозантен, если б только не перепачканные грязью руки и плащ, да кровь, стекавшая со лба.

— Что ты имеешь ввиду? — не понял Шумилин, — Давай — ка по порядку!

— Ну, короче, села она ко мне около Свечного переулка, вези, говорит, на Гончарную. Повёз, бля — ять, лучше бы не связывался с дурой. Замочить надо было, замочить дуру! В самом начале Гончарной остановила и пошла в контору ростовщика. Фамилии не помню, ну еврей, короче, или поляк, одно и то же… Ну, я остался ждать чуть поодаль. И точно помню, что когда она заходила к нему была рыжая, такая… темно — рыжая, бля — ять… Волосы вверх подобраны, и на голове ничего… Ничего не было! Сижу, жду — пожду, как последний дурень на завалинке. Вдруг смотрю, эта падла прыгает к другому извозчику! А там как раз поблизости рязанцы стояли… Только рыжих волос уже не видать было — на голове у ней шляпка с вуалью, черная, и лицо закрыто. А я её — курву эту — признал по остальной одёжке — юбка на ней была приметная, такая, в клетку, а в руках зонтик длинный такой, дурацкий, жёлтый. От солнца, значит. А какое, на хрен, солнце, в Питере весь август шли дожди?! Ну, я подскочил к рязанцу — сука, мол, не дело чужих клиентов перехватывать, я евонную дамочку жду, да он, гад, только отмахнулся. Ну, они и уехали. Я потом этого возчика случайно встретил, навалял ему и с левой, и с правой, да жаль, мало навалял…

— А как эту даму зовут, ты случайно не знаешь? Может, кто — то её называл? — бесцеремонно перебил рассказчика Шумилов.

— Да откуда ж, господин хороший, знать — то? Мы люди маленькие… Отстань от меня, а — а, барин, ну чё ты ко мне пристал, а — а..?

Может быть, Шумилов и отстал бы от извозчика в другой ситуации, но тут из — под арки выскочил полицейский. Увидевши расстановку сил — один человек с пистолетом, а против него трое, плюс ещё один на четвереньках — он рванул из ножен свой палаш и заревел: «Всем оставаться на местах!»

Вот уж воистину явление…

Шумилов опустил пистолет и как можно спокойнее сказал:

— Господин полицейский, подойдите, пожалуйста, и выслушайте меня! Я, помощник присяжного поверенного Карабчевского, осуществил только что задержание лица, причастного, возможно, к ряду противозаконных деяний. Это лицо находится перед Вами, уж извините, на карачках. Фамилия моя Шумилин, вот моя визитная карточка, — Алексей опустил руку во внутренний карман и протянул визитку полицейскому, — Я Вас попрошу доставить этого человека в участок, — последовал кивок в сторону Дементия, — и подержать его там до утра. К Вам явится агент сыскной полиции, которому Вы его и сдадите.

Полицейский, вдвинув палаш обратно в ножны, живо нагнулся над Дементием и выдернул из его штанов пояс; не прошло и четверти минуты, как с помощью этого пояса он связал накрест его запястья. Затем полицейский, рванув за ворот цигейки, поставил Дементия на ноги; тот, однако, не смог стоять прямо и привалился, согнувшись, к забору. Полицейский, не разобравшись, дал ему крепкую затрещину:

— Стоять по стойке «смирна — а»!

— Он не может стоять по стойке «смирно», — пояснил Шумилин, — У него причинное место зело болит.

Полицейский сноровисто ощупал задержанного, быстро прошёлся по его карманам. Из правого бокового кармана меховой цигейки Дементия он извлёк большой кусок грязной ваты и хотел было положить его назад, но Шумилин прикрикнул:

— Но — но, квартальный, ну — ка разверните вату!

Она оказалась свёрнута наподобие рулона. Внутри оказались золотая заколка для галстука с бриллиантом, золотые запонки, две многократно свёрнутые «катеньки» — 100–рублёвые ассигнационные билеты с изображением Екатерины Второй. Полицейский покачал головой: «эвона! хорош гусь…» И он, снова вытащив из ножен свой палаш, толкнул задержанного в плечо: «Пш — шёл, давай, в участок, переставляй мослы живей!»

Как это ни покажется удивительным, но Шумилов смог сдать в полицейский участок Дементия даже без составления протокола. Фактически его участие в задержании извозчика никакого документального отражения не нашло. Это, безусловно, было одним из достоинств сословного общества: человек с хорошей стрижкой, с вензелем на визитке и в дорогой одежде apriori признавался лучше и порядочнее любого лохматого бродяги.

В первом же почтовом пункте, попавшемся Шумилову на Лиговском проспекте, он написал короткую записку на имя начальника столичной сыскной полиции Ивана Дмитриевича Путилина. Текст её гласил: «Ваше высокородие, Иван Дмитриевич! Мною — небезизвестным Вам Шумилиным Алексеем — только что произведено задержание одного из возчиков новгородской артели по имени Дементий. При нём найдены вещи ему заведомо не принадлежащие: золотые запонки, заколка для галстука, а также 200 руб. ассигнациями. Есть основания подозревать его в причастности к преступлениям, совершённым на территории Петербургского судебного округа. Направьте во 2–ю Литейную часть, куда доставлен задержанный, одного из своих агентов. Возможно, удастся устроить опознание. P.S.: Ваш агент в штатском, направленный для сбора сведений по делу Мироновича под видом точильщика ножей, намудрил с гримом. Подскажите ему, что в 25 лет не надо гримироваться в 50–летнего деда. Такие ошибки могут стоить жизни. С неизменнейшим уважением, Шумилов.» Заплатив за срочную доставку по городу 20 копеек — а послание должно было очутиться в канцелярии Сыскной полиции уже к 20 часам — Шумилин устремился дальше.

Он постепенно отходил от недавней драки, и мысли его начинали крутиться вокруг услышанного от Дементия рассказа. Получалось что — то совсем уж малопонятное: из пролётки вышла и зашла в ссудную кассу рыженькая женщина без головного убора, а вышла в шляпке с вуалью. Откуда же взялась на ней эта шляпка с вуалью? Она ее купила в конторе ростовщика? Маловероятно. Во — первых, в подобные места ездят совсем с другими целями. Во — вторых, надо знать женщин: купив обновку, они сто раз покрутятся перед зеркалом, перемеряют ее со всякой своей одеждой, приспособят к ней не только прическу, но даже походку и посадку головы. А представить, чтобы вот так просто купила, одела и пошла — это немыслимо для женщины. И тогда что же получается? А получается совсем уж ни на что не похожая история: дамочка эта шляпку не покупала, а привезла с собою и потом просто вытащила из сумочки… Никогда раньше Шумилин не сталкивался с тем, чтобы обычная женщина ехала с непокрытой головой в то время, как в ее сумке лежит шляпка с вуалью. Но изменять подобным образом свою внешность могла женщина, преследующая некие особые цели. Например, любовница, направляющаяся на свидание… Проститутка, скрывающая свой род занятий… И, разумеется, воровка.

Разумеется, нельзя было исключать и ещё один вариант: возможно, эта женщина бывала прежде в конторе ростовщика и тогда — то ею была там оставлена шляпка. Неважно по какой причине это случилось — по любой. Может быть, именно в этот раз она её забрала? В одном только можно было быть уверенным: шляпка не служила залогом, под дамские шляпки ростовщик деньги не ссужает. И потом, это всё никак не объясняет причину, по которой она сменила извозчика.

На Николаевском вокзале Шумилов зашёл в мужской туалет и как мог постарался вернуть себе человеческий вид. Взглянув на себя в зеркало, он увидел добрую царапину поперёк лба длиной никак не менее вершка; запёкшаяся кровь придавал ей весьма зловещий вид. Умывшись и расчесавшись, Шумилов как будто бы вновь почувствовал себя в своей тарелке. Гнев и мандраж, охватившие его во время драки, теперь прошли, он вновь стал сосредоточен и деловит. Конечно, ему бы следовало что — то сделать со своим плащом — пыльником, перепачканным в жирной грязи и притом с дырой от пули на кармане, но попытка очистить его успехом не увенчалась. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, Шумилову пришлось снять плащ и перебросить его через руку a — la денди. Впрочем, на денди он всё равно нисколько не был похож, поскольку лишился своего головного убора.

Покинув уборную на вокзале, он направился на Гончарную улицу. Дементий сказал, что незнакомка направилась в ссудную кассу в «самом начале Гончарной», причём фамилии владельца он не помнил, то ли это был еврей, то ли поляк. Стало быть, эта касса имела вывеску, которую извозчик мог видеть с улицы. Момент сей представлялся немаловажным, поскольку далеко не все ростовщики афишировали свои услуги подобным образом. Многие из них работали только с хорошо знакомой клиентурой; попасть в контору такого ростовщика можно было только по слову — паролю или указав лицо, сообщившее адрес. Такие дельцы, понятное дело, вывесок не вешали никогда… Итак, ростовщическая контора в начале Гончарной. Нумерация домов по этой улице начиналась от Знаменской площади. Это означало, что нужная Шумилину касса находилась где — то совсем недалеко.

Среди владельцев ссудных касс и ломбардов было немало людей с криминальным прошлым или крепкими криминальными связями; многие из них не брезговали скупать краденое, хотя это запрещалось правилами и преследовалось законом. Но дух стяжания, который витал над этими заведениями, зачастую оказывался сильнее любых запретов. Понятно, что лишние встречи с полицией не входили в планы ростовщиков и всегда несли с собою потенциальную угрозу бизнесу. Но если ростовщику от полицейского невозможно было отмахнуться, то от человека «со стороны», который суётся с разными лишними вопросами — запросто. Поэтому Шумилову в предстоящем разговоре следовало соблюсти определённый баланс: с одной стороны, не позволить владельцу кассы уклониться от ответов, а с другой, не нарваться на категорический отказ от разговора. Помощь ростовщика могла оказаться весьма существенной, ведь на закладных квитанциях указывалось имя закладчика. А зто был реальный шанс разыскать меняющую внешность женщину.

Шумилову довольно быстро удалось найти нужную ссудную кассу. Она действительно располагалась в самом начале Гончарной, буквально во втором от Знаменской площади доме. Рука на вывеске с вытянутым указательным пальцем показывала во внутренний двор, а текст гласил, что у «Б. Березовского всегда отличный процент». Шумилов зашёл туда, куда вёл его указательный палец. Двор оказался тесен, грязен и к тому же заставлен штабелями ящиков из — под винных бутылок. Высокое крыльцо с коваными железными перилами и таким же козырьком над ним свидетельствовали о том, что именно здесь находится вход в контору ростовщика. Шумилов позвонил в колокольчик. В двери распахнулось небольшое, в вершок, окошко, забранное для пущей безопасности железными прутьями. Через него на Шумилова глянули два угольно — чёрных глаза под такими же угольно — чёрными бровями.

— Что у вас? — спросил глухой голос.

— У меня разговор к господину владельцу кассы, — как можно миролюбивее ответил Шумилов, — Я работаю помощником присяжного поверенного Карабчевского. Вот моя визитка.

— Подайте в окошко, — обладатель чёрных глаз и бровей несколько секунд изучал полученную карточку, — Тут написано, что Вы — юрист «Общества поземельного взаимнаго кредита»… И ничего не сказано о том, что Вы — помощник Карабчевского.

— Совершенно верно, — согласился Шумилов, — Кроме того, там ничего не сказано о том, что в настоящее время Карабчевский работает по делу об убийстве ребёнка и я, соответственно, тоже и при попытке препятствия нашей деятельности мы обратимся в полицию с требованием официального допроса хозяина этой кассы. Так вот, хотя об этом на визитке ничего не написано, я сейчас заявляю Вам это устно.

— Вы меня, милостивый государь, никак пугать вздумали, — изрёк голос после мгновенного замешательства.

— Ни в коем случае. Я лишь сообщаю Вам, что хотел бы поговорить с господином владельцем кассы.

— Подождите, не уходите.

Окошко захлопнулось. Примерно с минуту Шумилов стоял на крыльце в полном одиночестве. Затем дверь распахнулась, и здоровенный детина за порогом, ткнув пальцем куда — то себе за спину, проговорил:

— Пройдите прямо по коридору, никуда не сворачивая, там комната… Господин Березовский поговорит с Вами.

— Благодарю, — Шумилов кивнул охраннику.

Он миновал прихожую, оттуда попал в душный, пропахший пылью и мышами, коридор, прошёл мимо трёх закрытых дверей и, наконец, очутился в помещении, бывшем собственно ссудной кассой. Посреди комнаты стоял письменный стол, на котором красовалась одна — единственная амбарная книга, а вдоль стен располагались две стеклянные витрины и два закрытых шкафа. В витринах лежали какие — то безделушки. Навстречу Шумилову из — за стола поднялся Березовский, одетый неожиданно прилично для такого места и времени. Ростовщик был немолод, в чёрном сюртуке и бабочке он походил на государственного служащего, нежели торговца долгами.

— Вы из полиции? — был его первый вопрос.

— Нет. Я уже объяснил человеку на дверях, что работаю по особым поручениям присяжного поверенного Карабчевского, — уклончиво ответил Алексей Иванович, — Мне необходима ваша помощь. Надо ли говорить, что в Ваших же интересах снять с себя все подозрения в сотрудничестве с неблагонадёжным лицом.

— Анзор мне сказал, будто Вы упомянули об убийстве ребёнка… Речь на самом деле идёт об убийстве или это только предлог, чтобы попасть сюда? — уточнил ростовщик.

— Да, на самом деле Карабчевский сейчас занят делом об убийстве ребёнка.

— Простите за нескромный вопрос, возможно, я вторгаюсь в запретную область, но… не идёт ли, часом, речь о гибели девочки в кассе Мироновича?

Шумилов заколебался с ответом, но решил вести разговор начистоту:

— Да, господин Березовский, присяжный поверенный Карабчевский работает как раз по этому делу.

— Понятно. Что бы Вы хотели знать?

— Вы помните, две недели назад, это был субботний вечер 27 августа, к вам приходила женщина лет 25–30, в клетчатой юбке, с зонтиком?

Хозяин кассы озадаченно посмотрел на Шумилова, жестом пригласил его сесть на стул возле стола и сам расположился на другом стуле.

— Да, была такая, прекрасно её помню. Приехала она поздно, я уж закрываться хотел.

— Скажите, а Вы лицо её рассмотрели?

— Да не особенно, на ней была маленькая черная шляпка с густой вуалью. По голосу и по фигуре было понятно, что молода, но и только. Многие дамы, посещая ростовщика, стремятся остаться неузнанными…

— А волосы? Какого цвета были волосы?

— Не могу сказать, уж не обессудьте. Уже вечерело, лампа у меня коптит, Вы сами видите, да я и не особенно разглядывал.

— И что эта дамочка закладывала?

— Хотела заложить часы и золотой лом — сережки сплющенные. Я часы был готов принять, а от лома отказался. У нас здесь, знаете, место неспокойное — вокзал рядом, малин по Лиговке хватает. Карманники часто ворованные вещи расплющивают, чтоб не опознать было, и в таком виде предлагают. Но это, уж извините, не мой профиль. Да и зачем мне неприятностей на свою голову наживать? Хотя эта дамочка и не похожа была на карманницу, да только кто ж это может доподлинно знать? Мастеров такого профиля в столице выше крыши! Я ей и говорю: «Часы возьму под 6 рублей и 15 % в месяц, а золотишко — нет». Она ни в какую, говорит, хочу непременно вместе сдать. Тогда я ей и говорю, дескать, езжайте на Итальянскую, там живет дантист один, он лом принимает, дал ей адрес. Только, говорю, для визитов уже поздновато.

— Адрес дантиста можете мне сообщить?

— Да, конечно, — ростовщик извлёк из стола четвертинку белой бумаги, чиркнул на ней несколько слов и подал Шумилову.

— И эта дамочка не назвалась? — уточнил Шумилов, — Адрес проживания нигде не указала?

— Да говорю же: у нас до закладной дело не дошло. Она взяла адрес протезиста и ушла.

— Скажите, а как она вам показалась? в каком настроении была?

— Решительная барышня, быстрая. Худые, они как правило шебутные и бойкие. Я ей когда адрес протягивал, говорю: «Сегодня уже поздно, должно быть, лучше завтра к нему», а она бумагу из руки выдернула и говорит уже на ходу: «Мне очень надо». И ушла.

— Скажите, а сумка у неё была?

— Дайте припомнить… Да, конечно, она же свои вещички как раз из сумки доставала. Черная такая, с костяными ручками. У нее еще замок заело, и она его дернула в сердцах.

— А вы наблюдательны! — похвалил Алексей Иванович.

— А как же иначе? Смотришь, как человек с вещичками своими обращается, как иной раз руки дрожат, и сразу понимаешь, что его привело и чем он живет.

— А ту дамочку что, по — вашему, привело?

— Не очень понятно. С одной стороны видно, что особых средств у неё действительно нет, но с другой стороны, при крайней нужде человек должен был бы заложить часы. А ей, вишь ли, непременно надо было сдать в паре с ломом. Хотя по — любому, лом этот на много не потянет. Ему красная цена рубль. Непонятно, почему она отказалась.

«Действительно, непонятно ведёт себя дамочка," — размышлял Шумилов, — «Внешность изменяет, извозчиков, приезжает заклад сделать- и не делает. Может, и нужды такой у неё не было? Может, какой иной мотив ею двигал?»

На Знаменской площади Шумилов взял извозчика и решил повторить путь, каким ехала в тот субботний вечер незнакомка. Когда коляска выехала на Невский, Алексей Иванович приказал остановиться напротив дома N 57. Прямо над входом в подворотню красовалась большая яркая вывеска золотом по малиновому фону «Касса ссуд. Миронович И.И» и ниже помельче — «Выгодно. Надежно.». Шумилов покрутил головой в разные стороны: вот мелочная лавка, куда направлялась в тот вечер Сарра, вот тут, видимо, незнакомка выскочила ей навстречу из экипажа. «Возможно, по пути к протезисту, она увидела вывеску кассы Мироновича. Заинтересовалась, остановилась, подозвала первого попавшегося прохожего. Им случайно оказалась Сарра. Простодушный ребёнок всегда источник исчерпывающей информации… Воры прекрасно знают, что справки надо наводить именно у детей — они местные, всегда всё знают, по своей наивности на контакт идут легко. Женщина, видимо, желала замаскировать объект своего любопытства, поэтому начала разговор со щенка. И лишь потом, наклонившись к Сарре, спросила про кассу. Если на самом деле всё было именно так, то это…то это поведение опытной воровки! Ну, и что же могло быть потом? Сарра ответила, что касса уже закрылась. Возможно, девочка с присущей ей непосредственностью добавила, что сама там служит и сторожит, и предложила приходить завтра. Так — так, вроде бы это логично… И что же было потом? Дамочка поехала к дантисту…»

Занятый такими мыслями, Шумилов доехал до театра на Итальянской и там отпустил извозчика. Сверившись с полученным у Березовского адресом, он посмотрел напротив и на той стороне улицы увидел дом с медной табличкой у парадного подъезда — «Доктор Фогель К. К. Безболезненное лечение зубов.» Солидно, достойно, ни прибавить, не отнять… «Он — то мне и нужен», — подумал Шумилов и, перейдя улицу, толкнул тяжелую застекленную дверь. В вестибюле швейцара не оказалось, но вход в приемную доктора был совсем рядом, на первом этаже.

В просторной приемной, богато декорированной лепниной по потолку и стенам, находились полная дама со страдальческим выражением лица и мужчина, её сопровождавший. Дама нервно теребила носовой платок и бросала по сторонам горестные взгляды, её спутник тем временем поглаживал холёные дамские пальчики. Увидев Алексея Ивановича, она интуитивно угадала в нем соперника, претендующего на внимание доктора, и поспешила вздохнуть: «Ну когда же? Как же долго всё это тянется…». Едва Шумилов опустился в кресло, как из — за белой двери появился благообразный молодой человек в белом халате, с зализанным пробором, очевидно, ассистент доктора. Он тихим голосом заверил madam, что доктор примет её при первой же возможности и тут же передвинулся к Шумилову.

— Здравствуйте. На что жалуетесь? Господин…э… — спросил он таким же вкрадчивым голосом.

— До жалоб дело пока не дошло. Мне угодно, — ответил Шумилов холодно, не понижая голоса, — безотлагательно переговорить с господином Фогелем по делу, не терпящему промедления. Речь идет о соблюдении господином Фогелем закона… — он замялся, потому что убедился, что сказанного оказалось достаточно — с ассистента моментально слетела напускная важность. Молодой человек пулей влетел в белые двери, из — за которых только что вышел; не прошло и полминуты как он так же стремительно вернулся и пригласил Шумилова пройти в смежную комнату.

Доктор показался из смежной комнаты почти сразу же, даже не дав Шумилову оглядеться. Это был типичный немец — аккуратный, подтянутый, в отутюженном крахмальном халате без единой морщинки. Глаза смотрели насторожённо.

— Чем могу служить, господин агент?

Алексей Иванович уже многократно убеждался, что редкий человек не испытает внутреннего трепета при намёке на какие — то его потаённые грешки и нарушения, особенно, если намёки эти сделаны лицом «при исполнении». Было совершенно очевидно, что ассистент принял Шумилова за агента сыскной полиции и именно так отрекомендовал визитёра патрону. В том, что ассистент не разобрался толком кто же именно был перед ним была только его собственная вина; у Шумилова были свидетели, которые всегда смогут подтвердить, что он не называл себя полицейским и не заявлял о своей принадлежности к Сыскной полиции. В этом отношении совесть его была чиста; никто бы не смог доказать, что он нарушил закон, который строжайше запрещал «называться не принадлежащими именами и званиями». Но вот использовать ошибку ассистента в своих интересах можно было и даже нужно. На Шумилове не было мундира, но главное в этом деле вовсе не мундир, а внешняя убедительность, повадка, манера разговора. А уж этого Шумилову было не занимать.

— Позвольте отрекомендоваться: моя фамилия Шумилов; я прибыл к Вам с особым поручением.

— Да, чем могу?.. С удовольствием, — залепетал доктор.

— Представьтесь, пожалуйста…

— Да — да, конечно, что ж это я… Конрад Карлович Фогель.

— Дело меня весьма щепетильное: по поводу ваших сделок с золотом. Сразу хочу предостеречь от запирательства: мы полностью владеем ситуацией, знаем когда, от кого и на чём прибыло к Вам разыскиваемое лицо. Также нам известна сущность сделанного Вам предложения. Так что запирательство бессмысленно; речь идёт о Вашем добром намерении помочь разобраться нам в серьёзном деле, связанном с убийством ребёнка, — самое забавное в этой ситуации заключалось в том, что Шумилов не солгал ни единым словом. При этом доктор Фогель явно слышал в словах Шумиловым совсем не то, что он говорил на самом деле.

— Господи, что Вы говорите… Как же это меня угораздило, — доктор закрыл руками лицо, — Спрашивайте, я скажу всё, что мне известно.

— Так вот, Конрад Карлович, нам стало известно, что две недели назад, а именно 27 августа, вечером, к вам приехала молодая женщина и предложила купить у нее золотой лом — сплющенные серьги — и часы. — Голос Шумилова звучал строго и официально. — Вы это подтверждаете?

— Д — да, действительно приезжала. И именно вечером. Это её Березовский прислал. Борис — это сущий бес во плоти. Попутал, вот попутал…

— Отвечайте только на вопросы, а эмоции оставьте на потом, — остановил врача Шумилов, — Свидетели встречи были?

— У меня был последний посетитель. Я уже и ассистента отпустил, и наружную дверь закрыл, а эта дамочка всё не уходила, трезвонила и трезвонила в колокольчик.

— Далее… Вы что — то у неё купили?

— Да, купил, но только лом, в смысле расплющенные серёжки. А часов никаких не было. Но сделка оформлена с соблюдением всех правил, я Вас уверяю, она занесена в книгу учета, могу продемонстрировать, — поспешно добавил Фогель.

— Да уж, будьте любезны, давайте посмотрим на запись. — кивнул Алексей Иванович.

— Сей момент. — доктор подошел к конторке и вытащил из нее большую «амбарную книгу», полистал и показал выведенные аккуратным почерком строки: «Принято: августа 27 числа. Золото (лом) 7,25 г. От кого: гр. Варварина Г.Я., мещанка. Адрес: дом Лабазникова в Мучном пер. Уплачено: 4 рубля 15 коп. Деньги мною получены полностью: (подпись) Варварина.»

— Вы можете мне сказать, что случилось? — нервно поинтересовался доктор.

— Конрад Карлович, боюсь, я зря вас побеспокоил. Похоже, это не совсем то, что мы ищем, — сказанное, конечно, звучало не совсем логично, ибо минутой ранее Шумилин утверждал, что ему всё известно и не выражал в этом никаких сомнений, но доктор был так взволнован, что не заметил этой логической нестыковки, — Но на всякий случай опишите, пожалуйста, эту женщину.

Доктор недоуменно пожал плечами:

— Да обычная женщина, молодая, лет под 30. Худенькая, как девочка.

— Как была одета?

— Не помню. Впрочем, зонтик у нее был длинный, жёлтый, с загнутой ручкой, он ей мешал всё время, она его на руку вешала, а он даже упал с руки.

— Была на ней шляпка?

— Да нет же, не было никакой шляпки. Волосы рыжие неаккуратно так торчали, я ещё отметил про себя, что негоже вот так ходить с непокрытой головой — неприлично и вид неряшливый.

— А платье на ней какое было? Или жакет?

— Юбка в крупную клетку. Я ещё подумал тогда — и зачем при такой субтильной фигуре носить ткани с таким крупным рисунком, это же ей не подходит!

— Скажите, а золото она из сумочки доставала?

Доктор на секунду задумался, припоминая:

— Нет, Вы знаете, сумочку она вовсе не раскрывала, она у нее на руке висела и все время с зонтиком путалась. А золото дама в кулаке зажала. Я ещё удивился — обычно так вещи не носят. Ну, уж по крайней мере в носовой платок заворачивают, а лучше прячут куда подальше, чтоб не потерять ненароком. А тут вдруг — в кулаке…

— Доктор, вспомните, пожалуйста, как можно точнее, когда она пришла к вам и когда ушла, — попросил Шумилов.

— Да и вспоминать особенно нечего. Пришла примерно в 21.20. Но я не смог сразу с ней заняться, потому что у меня в кресле сидел пациент. Я ей предложил либо ждать, либо отправляться. Она осталась ждать. Я освободился около 22.00, может быть, в 22.10. Потом с ней поговорил, принял золото, проверил его, взвесил, отсчитал деньги. Так что ушла она в 22.20, самое позднее в 22.30.

— Спасибо, Конрад Карлович, ваша помощь неоценима. К вам нет никаких претензий. Впрочем, вы можете еще понадобиться, и тогда Вас пригласят для составления протокола в Следственную часть прокуратуры. Впрочем, возможно, нужды в этом и не возникнет.

Шумилов откланялся, оставив доктора в состоянии некоего тревожного недоумения. Сыщик считал, что в этот раз фортуна ему по — настоящему широко улыбнулась — теперь ему были известны имя и адрес незнакомки. Анализируя её поведение вечером 27 августа нельзя было отделаться от неясных подозрений: получалось, что она объезжала места, где можно было сдать вещи под заклад, при этом зачем — то старалась изменять внешность. Эту манупуляцию она, по всей видимости, осуществила не меньше двух раз — на лестнице перед кабинетом доктора и в подворотне перед ссудной кассой на Гончарной. Ответ на вопрос «зачем?» был вовсе не так очевиден, как казался. Но было ясно, что человек с чистыми помыслами вряд ли станет этим заниматься. Второй настораживающий момент во всей этой истории — это бросающаяся в глаза противоречивость поступков дамочки, которые никак не стыкуются с её словами: у ростовщика на Гончарной она отказалась сдать часы под тем предлогом, что хочет заложить вещи непременно в паре — часы плюс золотой лом, — а у протезиста не только продала расплющенные серёжки, но часы даже и не предложила. Что это могло означать, Алексей Иванович пока не знал, но чувствовал, что металась дамочка неспроста, причина для такого поведения существовала.

Поскольку от дома, где помещался кабинет Фогеля, до конторы Карабчевского на Малой Садовой было всего — то две минуты ходу, Шумилов решил зайти к присяжному поверенному, рассказать о событиях последних дней.

10

С Николаем Платоновичем Карабчевским Шумилов столкнулся в дверях конторы адвоката.

— Ещё бы минута и Вы меня не застали, — проговорил Карабчевский, — Уже девятый час, пора на покой.

— У меня самая работа пошла, — усмехнулся Шумилов, — Но если Вы, как мой работодатель, даёте санкцию на отдых, то я немедля отправляюсь домой.

— Ну уж нет, голубчик, — засмеялся адвокат, — Теперь давайте рассказывайте!

Они вышли на улицу, неспешно пошли по тротуару. Это было очень по — петербургски — неспешно пройтись тёплым вечером по гранитным тротуарам в потоке расфранченной публики и поговорить, не повышая голоса, о чём — нибудь абсрактно — возвышенном. Сама обстановка центра города — его монументальные здания, подсвеченные витрины, памятники — всё это навевало благодушие и умиротворение. Казалось, что весь мир жил в этом роскошном интерьере, в котором грязная обувь почиталась дурным тоном, а упоминание о деньгах — чуть ли не бесчестием. Но Шумилов этим вечером говорил Карабчевскому о делах весьма приземлённых, очень будничных и этим, наверное, полностью разрушал очарование окружавшей обстановки.

Адвокат слушал Шумилова очень внимательно, лишь изредка комментируя особенно яркие моменты его рассказа. Когда Шумилов перешёл к описанию своей драки с Дементием, Карабчевский зашёлся долгим искренним смехом: «Алексей Иванович, Вы видели свой лоб? Да Вы же просто пират!» В целом, он был очень доволен услышанным.

— Знаете что, Алексей Иванович, — сказал Карабчевский, выслушав повествование Шумилова до конца, — мне кажется, Вы потянули нужную ниточку. Очень бы хотелось, чтоб она не оборвалась. Женщина явно с умыслом меняла свою внешность. Для чего она это делала, мы сейчас сказать не можем. Но нам важно выяснить причину, если таковая существовала… А я думаю, что существовала. Постарайтесь отыскать эту женщину, приложите для этого все усилия, смело ссылайтесь на меня, если только это может помочь Вам в розысках. Считайте, что я даю Вам карт — бланш; я покрою все Ваши нарушения закона, допущенные в интересах этого розыска.

— Это безнравственно, Николай Платонович, — едко заметил Шумилин, — Цель оправдывает средства, так что ли? Моё правило: я не нарушаю закона.

— А вот моё правило, — также едко парировал Карабчевский, — Я готов нарушить закон, если только это пойдёт на пользу самому закону.

— Я думаю — это демагогия, закамуфлированный правовой нигилизм.

— Отчего же? Если бы это было действительно так, мы бы и поныне жили древнеримским правом. Для того, чтобы создать новый, улучшенный закон, надлежит нарушить старый и убедиться, что нарушение пошло ему на пользу.

— Польза и вред относительны, закон же должен быть абсолютен. Посмотрите, как в Северной Америке англосаксы обошлись с индейцами; посмотрите, как англичане колонизировали Полинезию, доказывая, что тамошние аборигены вовсе не биологические люди! Что же мы видим: закон некоторых стран уважает право соплеменников на жизнь и защиту имущества, но при этом пренебрегает подобными же правами иных народностей! Это ли не лицемерие, санкционированная Властью подлость? Признайтесь, как юрист, что существуют абсолютные юридические нормы, которыми нельзя пренебрегать, поскольку с их отменой исчезает само понятие права. Вас же учили этому в университете..!

— Алексей Иванович, это на Вас так влияет воздух Невского проспекта, — засмеялся Карабчевский, намереваясь перевести разговор в шутку, — Мы непременно продолжим этот юридический спор, на самом деле весьма интересный и отнюдь неоднозначный… но в другой обстановке, скажем, после спасения Мироновича. Пока же давайте вернёмся к делу.

— Наша неизвестная дама явно интересовалась местами возможного сбыта своих часов и расплющенных серёжек. В этом отношении касса Мироновича также представляла для неё определённый интерес, — продолжил Шумилин. — После посещения дантиста она вполне могла направиться на Невский к Мироновичу, благо его касса располагалась не очень далеко.

— Её поведение чем — то напоминает действия наводчицы или разведчицы. Я не удивлюсь, если окажется, что где — то неподалёку от этой дамы крутился её друг, — задумчиво пробормотал Карабчевский, — Мне кажется, что самые важные Ваши открытия можно свести к следующему: во — первых, полиция направила в район, прилегающий к месту преступления, агента, легендированного под точильщика ножей. Мне кажется, это свидетельствует об определённой неуверенности следствия в собственной версии даже несмотря на арест Мироновича. Этот момент очень важен для моей защиты. Во — вторых, удалось установить причину перестановки мебели в задней комнате. Напомню, что перестановка стульев расценивалась следователем Саксом как одно из доказательств виновности именно моего подзащитного, дескать, постороннему убийце незачем возиться с мебелью. Теперь мы знаем, что стулья были переставлены одним из дворников по просьбе самой Сарры. Вопрос для чего это было сделано пока открыт; ведь у погибшей было спальное место в одной из жилых комнат, так по крайней мере утверждал сам Миронович.

— Вам следует иметь в виду, Николай Платонович, что дворник Прокофьев вряд ли признается в перестановке, — подчеркнул Шумилин, — Он уже дал официальные показания, в которых утверждал, что ничего об этом не знает.

— Я думаю он просто испугался. На фоне всеобщего ажиотажа он решил, что лучше всего будет, если он станет отрицать сам факт посещения кассы за несколько часов до убийства.

— Скорее всего это так. Они — дворники — маленькие люди, на них легко всё свалить, и они прекрасно это понимают. Так что строго его судить нельзя.

— Для меня важно то, что вопрос о перестановке мебели в принципе прояснён. Это повышает моё доверие к клиенту; я вижу, что он мне не лжёт и я начинаю увереннее себя чувствовать… — Карабчевский задумался на минутку, — Третье Ваше открытие касается неизвестной дамочки. Мне очень бы хотелось, чтобы Вы её нашли.

Они вышли к Фонтанке и остановились перед Аничковым мостом.

— У меня к Вам две просьбы… — сказал Шумилов, но Карабчевский не дал ему закончить:

— Да — да, деньги, я понимаю, сейчас зайдём в кондитерскую и проведём маленькую калькуляцию.

— Спасибо. — поклонился Шумилов, — Но речь не только о деньгах. Возможно, мне потребуется попасть в помещение кассы Мироновича. Вы говорили, что у Вас есть на связи некий полицейский, помогающий в работе. Он не может завладеть на пару часов ключом от кассы и печатью участка?

Карабчевский задумался на какое — то время, затем мечтательно проговорил:

— Я бы и сам хотел попасть в кассу… Посмотреть на всё своими глазами… Что там за засов на двери, что за потёки воска на полу, что это за загадочная витрина, которую невозможно открыть… Не знаю, готов ли мой помощник пойти на такой риск… Он ведь рискует почти полной пенсией… Но я с ним обязательно поговорю на эту тему.

Они спустились в полуподвальную кондитерскую, где Карабчевский заказал чай с молоком, а Шумилов кофе. Там они пересчитали расходы, понесённые Алексеем в ходе розысков. Адвокат безропотно отсчитал деньги и прибавил к этой сумме 50 рублей ассигнациями — оклад за 2 дня работы Шумилова по этому делу.

Через четверть часа Алексей шагал по набережной Фонтанки в сторону дома, предвкушая, как наберёт полную ванну горячей воды, погрузится в неё по самый уши, затем хлопнет рюмочку коньку и завалится спать. Завтрашнее утро следовало начать с посещения «Общества взаимного кредита» для того, чтобы попросить отпуск ещё на пару деньков. После этого, видимо, у него будет много беготни. Так что хорошо было бы этой ночью выспаться.

Однако кто — то в небесной канцелярии явно не хотел, чтобы Шумилов этой ночью лёг пораньше спать. Буквально перед самой дверью парадного подъезда Шумилова остановил младший домовой дворник по имени Кузьма:

— Алексей Иваныч, Алексей Иваныч, — заговорщически оглядываясь, зашептал он, — У Вас на квартире засада. Вас дожидается…

— Что — о — о?! — оторопел Шумилов; вот чего он действительно сейчас никак не ожидал так это засады, — Что ты несёшь, Кузьма?

— Госпожа Раухвельд, улучив момент дала знать… Прислала ко мне кухарку через чёрный ход, велела Вас предупредить на подходе… Вот стою, глаз не смыкая, Вас сторожу.

— Так что ж ты тут стоишь, бестолочь?! Ты квартальному свистнул, полицию позвал?

— Так полиция и сидит в засаде… На Вас, стало быть. Брать Вас будут.

У Шумилова закралось подозрение, что Кузьма чего — то не договаривает.

— Ну — ка, по порядку всё объясни. Это кто ещё меня собирается «брать»?

— Явились двое, значит, оч — чень мрачные субъекты. Но я ещё не заступил, Филофей стоял… Филофей сразу почувствовал нелады. Останавливает их, куды, дескать, направляетесь? А они эдак: к Шумилову! Ну бо — О — орзые…

Было похоже, что дворник собрался растянуть свою сагу до утра. Шумилов на него цыкнул: «Говори по делу!»

— Филофей проводил их наверх, к госпоже Раухвельд. — Кузьма подтянулся и заговорил без лирических отступлений, — Через полчаса ко мне с набережной забегает Палашка, говорит, барыня её послала сказать, что явившиеся господа из сыскной полиции желают видеть Вас… Сидят, значит, пьют кофе и никуда не уходят. Главный среди них Агафон. Плохое имя, Агафоны все сычи!

Шумилов даже плюнул с досады:

— Дур — р — рак ты, Кузьма! «Засада», «брать будут» — откуда только словечек таких нахватался! Читать надо меньше газет с криминальной хроникой. Я тебе подарю подписку на будущий год на ботанический журнал, не пожалею червонца. Или анатомический атлас куплю, чтоб картинки рассматривал…

Шумилов сразу понял, что за «Агафон» из Сыскной полиции к нему явился. Иванова он знал довольно хорошо, имел с ним соприкосновение по нескольким весьма спорным делам; отношения с сыскарём поддерживал дружеские, насколько вообще можно поддерживать дружеские отношения с человеком, профессионально работающим на ниве уголовоного розыска. Иванов очень зауважал Шумилова после того, как тот объяснил ему принцип метания ножей. Псковский мужик, каковым был и, в сущности, остался Иванов, понятия об этой премудрости не имел; Шумилов же, как выходец с Дона, давшего во времена Крымской войны лучших пластунов, знал о метании ножей, да и холодном оружии вообще, не понаслышке.

Поднявшись к дверям квартиры Раухвельд, Алексей нашёл их двери приоткрытыми. Явно это было сделано умышленно. Шумилов прекрасно знал, что вдова жандармского ротмистра имеет вполне совершенные навыки конспиративной работы. Она сама не раз вспоминала, как во времена польской смуты 1861–63 гг. «держала» конспиративную квартиру в Вильно, на которой её супруг проводил секретные встречи со своей агентурой. Вдова даже считала себя отчасти виновной в гибели мужа именно потому, что его разоблачение и убийство польскими «жолнёрами» (или «кинжальщиками», как они сами себя называли) произошло именно после того, как она выехала из города, и барону Эрасту Раухвельду пришлось организовывать свои встречи по другому адресу. Госпожа Раухвельд была уверена, что если бы тогда она осталась в городе, её муж не был бы разоблачён мятежниками.

Алексей просунул голову в квартиру и прислушался. Из — за плотно затворённых дверей в гостиную слышались мужские голоса, о чём шёл разговор, понять было невозможно. Шумилов тихонько протиснулся через приоткрытую дверь прихожую, там переобулся в домашние лайковые туфли и беззвучно прошёл в ванную комнату, где бросил прострелянный, выпачканный грязью плащ — пыльник. Там же он оставил велюровый пиджак, так и не очищенный до конца, пистолет и кастет. Лишние расспросы Агафона Иванова были ему сейчас ни к чему. Оставшись в рубашке и галстуке, Шумилов вернулся в прихожую и одел, висевший на вешалке чистый плащ, переобулся в уличную обувь, вышел за дверь, которую плотно за собой прикрыл. И только после этого дважды крутанул ручку звонка.

Звонок дважды звякнул, за дверью послышались торопливые шаги; когда она распахнулась, на пороге оказался Александр Раухвельд. Не давая ему раскрыть рот, Шумилов как можно громче заговорил:

— Господи, неужели к нам пожаловал сам Агафон Иванов?

Он вошёл в квартиру, принялся разуваться, продолжая без умолку говорить:

— Я ещё из — зи двери почувствовал запах самой дешёвой солдатской 2–копеечной ваксы. И сразу решил, что к нам пожаловал агент сыскной полиции Иванов.

В дверях гостиной появился сам Агафон, недоверчиво оглядывавший Шумилова:

— Алексей Иванович, Вы шутите, что ли?

— И даже не один, — продолжал разглагольствовать Шумилов, — Судя по оставленному на вешалке клетчатому плащу от «пажиет», компанию ему составил господин Гаевский. В нашей сыскной полиции он один такой манерный.

— Здравствуйте, наш полночный странник, — рядом с Ивановым в дверях гостиной возник упомянутый Гаевский, — Вам явно не дают покоя лавры Ната Пинкертона.

— А вам — вашего начальника Ивана Путилина. Только его орденов и титулов вы, господа сыщики, никогда не соберёте.

Обменявшись такого рода любезностями, все трое прошли в кабинет Шумилова.

— Ну — с, господа, только не говорите мне, что вы отказались от кофе, коньяка и кренделей госпожи Раухвельд. В любом случае, ничего такого я вам предлагать не стану. Чем, собственно, обязан? — поинтересовался Шумилов.

— За Вашей, Алексей Иванович, подписью пришло письмо на имя начальника Сыскной полиции Ивана Дмитриевича Путилина, — осторожно начал Иванов, — Вам что — нибудь об этом известно?

— Разумеется! Я ведь сам его написал и послал… А что, требуются пояснения по тексту?

— М — да, — отозвался Гаевский, — С иллюстрациями и жестикуляцией. Мы видели Дементия… Хотелось бы узнать, кто и за что так его отделал?

— А сам — то он что говорит? — поинтересовался Шумилов.

— Шёл говорит через двор, упал в канаву, доска между ног попала, прям по мудям. Попутно два ребра сломал.

— То есть жалоб никаких? — уточнил Шумилин.

— А что толку на деревяшку жаловаться? И вот нам стало интересно, Вы — то что там делали? Для чего из пистолета стреляли? — спросил Иванов.

Оба сыщика — Иванов и Гаевский — расселись в кабинете так, что Шумилов оказался между ними, словно на допросе в полиции. Возможно, это было проделано неумышленно, просто в силу наработанной годами привычки, но отвечая на их вопросы Шумилову приходилось поворачивать голову то к одному, то к другому. Быстро оценив невыгодность ситуации, он переставил стул и сел вплотную к Иванову.

— Собаку бешенную пристрелил. Вся в пене такая была, ужас..! Очень страшно было. — ответил Шумилов.

— Понятно, — скорбно кивнул Иванов без тени улыбки на лице, — А лоб рассечён отчего?

— Да — а — а, — развёл руками Шумилин, — хотел я обмануть вас, господа, но вижу, Сыскную полицию на мякине не проведёшь… Ладно, скажу как всё было в действительности, чистую правду открою. Так вот, на меня бросилась не одна бешеная собака, а две. Одну — то я пристрелил, а вот другая успела меня слегка оцарапать.

— А что мешает рассказать как было на самом деле? — задал вопрос Гаевский. — Мы уверены, что Вами задержан серьёзный преступник, причастный к ограблениям пассажиров пролёток в пригородах Петербурга. Имеющиеся у нас описания сходятся с приметами задержанного Дементия Кочетова. Есть свидетели, которые, как мы уверены, смогут его опознать. Кроме того, мы надеемся, что удастся проследить историю найденных при нём вещей и они станут серьёзными уликами, разоблачающими как его самого, так и подельников.

— Очень хорошо, — кивнул Шумилин, — С одной поправкой: этого самого Дементия задержал вовсе не я, а замечательный полицейский, явившийся на выстрел. Очень толковый, расторопный сотрудник. Как, кстати, его фамилия?

— Пивоваров.

— Замечательная русская фамилия, даже если абстрагироваться от вызываемых ею ассоциаций.

— Может хватит издеваться? Может, пора поговорить серьёзно? — раздражаясь повысил голос Гаевский.

— Да я этим только и занят, Владислав Анжеевич, — с самым простодушным видом отозвался Шумилин. В ответе его содержалась толика яда: поляк Гаевский давно русифицировал своё отчество в «Андреевич», но поскольку его отца на самом деле звали «Анжеем», то Шумилин построил отчество именно от этого имени.

— То есть Вы настаиваете на том, что задержание Дементия Кочетова — это дело рук младшего помощника квартального надзирателя Пивоварова? — поинтересовался Иванов, как бы подытоживая разговор.

— Категорически.

— Хорошо, Алексей Иванович, а что это за приписка в Вашем письме насчёт агента в штатском?

— Ваш точильщик ножей, гримированный в деда Никифора, немного переборщил. Видно, что он молод.

— В самом деле? Как же Вы это заметили?

— По мимическим морщинам. У него по краешкам глаз при улыбке мало морщин, на пятидесятилетнего деда никак не тянет. Вы же знаете правило… — Шумилов имел в виду хорошо известное полицейским всего мира наблюдение, согласно которому количество морщин в уголках глаз равно количеству полных прожитых десятилетий минус единицу, другими словами, у 50–летнего человека их будет 4, а у 60–летнего 5.

— Ну — у — у, это правило срабатывает не всегда, — заметил Гаевский.

— Разумеется, не всегда. Но неужели вы скажете, господа, что в этот раз я ошибся?

Ответом Шумилову был долгий вздох Иванова.

— А что это, Алексей Иванович, Вас вдруг потянуло в дом, где была убита Сарра Беккер? — как бы между делом поинтересовался Гаевский.

— Мимо проходил, господин сыщик.

— Плохой ответ, Алексей Иванович.

— Напротив, очень хороший. Вы же не думаете всерьёз, что я, юридический консультант «Общества взаимнаго поземельного кредита» обязан Вам отчётом?

Сыщики переглянулись. Разговор явно приобретал остроту, совершенно для них ненужную. В принципе, Шумилов мог попросту выставить сыскных агентов за дверь; у них не было ни малейших оснований подвергать его допросу.

— Алексей Иванович, по — моему, мы ведём себя вполне корректно. — осторожно заметил Гаевский, — Что мешает Вам ответить тем же?

— Господа, по — моему, я также вполне корректен. Быть может, Вы позволите задать мне встречный вопрос? Ведь здесь же не допрос, правда?

— Задавайте, — кивнул Иванов.

— Кто направил Вашего человека в дом, где находится касса Мироновича? Неужели, Путилин?

Сыщики снова переглянулись, после чего Иванов молча кивнул.

— А что насторожило Ивана Дмитриевича?

— В общем — то, Вы пытаетесь проникнуть в тайну следствия, — пробормоталм Гаевский, но Иванов неожиданно резко его осадил:

— Владислав, не трынди! Если ты хочешь, чтобы господин Шумилов ответил на твои вопросы, ответь на его; по крайней мере это справедливо… Что касается Путилина, то… Скажем так, он не поверил в то, что Сарру Беккер убил Миронович. Он ведь достаточно хорошо знает Мироновича, ещё по тому времени, когда тот работал в полиции. Путилин высказался примерно так: Миронович старый, хитрый полицейский лис, он вполне может убить человека, но никогда не бросит труп в собственной ссудной кассе. Путилин заподозрил, что Мироновича «подставили».

— Понятно, — усмехнулся Шумилов, — И ваш человек теперь ходит кругами вокруг кассы, так сказать, нарезает дурака, прислушиваясь к сплетням и пытаясь выяснить, не велось ли за кассой скрытого наблюдения. А что думает следователь Сакс по этому поводу?

— А следователь Сакс ничего не знает о нашем агенте, — буркнул Гаевский, — Следователь почивает на лаврах и ждёт, что не сегодня — завтра Миронович начнёт «колоться».

— Ну — ну, пусть ждёт. — Шумилов встал со своего стула, подошёл к большому книжному шкафу, из которого извлёк бутылку темного, почти чёрного стекла, затем поднос с маленькими рюмашечками; всё это хозяйство он выставил на письменный стол, сказал негромко: — Сейчас принесу лимон. Кормить вас не стану, уж увольте, а то вас тогда до утра будет не выгнать.

Когда Шумилов принёс с кухни тонко нарезанный лимон и разлил коньяк, обстановка в кабинете моментально потеплела.

— Господа, давайте дружить, — предложил Шумилов.

— Прямо сейчас и начнём, — в тон ему отозвался Агафон Иванов, — По делу Мироновича на кого работаете?

— У меня нет санкции моего работодателя на оглашение его имени. Угадайте сами, вы же большие мальчики.

Иванов переглянулся с Гаевским:

— Значит, Карабчевский «подписал»…

— А может, Илья Беккер? — предположил Гаевский, — Не — ет, Беккер до этого не дойдёт. Ему будет денег жаль. Он будет ждать окончания следствия Сакса.

Сыщики опрокинули рюмки.

— Хорош коньяк, я даже заедать не буду, — резюмировал Иванов, — Ну и что, Алексей Иванович, скажете о деле Мироновича?

— Пока без комментариев. Мнения своего не имею. Это у Сакса уже есть мнение, а у меня — никакого.

— Дементий Кочетов как — то связан с делом Мироновича? — спросил Гаевский.

— Как — то связан, — кивнул Шумилов, — Только его не спрашивайте, он сам этого не знает.

Выпив ещё по рюмке коньяку, сыскные агенты засобирались. Уже в прихожей, одевшись, Иванов сказал:

— Спасибо, Алексей Иванович, за сотрудничество, хотя Ваши ответы нельзя назвать исчерпывающими.

Шумилов засмеялся:

— Один из членов нашего правления, кстати, сенатор, любит повторять замечательные слова, как раз к месту: наши юристы никогда не лгут, просто порой они не говорят всей правды!

11

Не будет большим преувеличением сказать, что дом Лабазникова в Мучном переулке знала каждая местная собака. Это была многоквартирная 6–ти этажная громадина, в которой с подъёмом на каждый этаж потолки делались пониже, оконца — поуже, а плата за наём — поменьше. Верхний этаж этого доходного дома представлял собой совсем тесные, с низкими наклонными потолками мансардные помещения, в которых летом было ужасно жарко от накалявшейся на солнце железной крыши; зимой же они промерзали почти насквозь, до инея на стропилах. Если в Париже мансардные помещения с их прекрасным видом на город являлись пристанищем богемы, то в Санкт — Петербурге в таких конурах ютились по преимуществу неимущие студенты.

Шумилов без труда отыскал местного старшего дворника и, вручив тому 5 копеек «на пиво», попросил того указать, где проживает Варварина. Дворник обрадовлася пяти копейкам, разгладил морщины на лбу и с готовностью указал Алексею Ивановичу на парадный подъезд. Тем не менее 4–й этаж говорил сам за себя: его обитатели явно не относились к хорошо обеспеченному слою населения. Подойдя к обшарпанной двери, Шумилов услышал доносившееся из квартиры пение и звуки расстроенного фортепиано. Он хотел было позвонить, но увидел, что вместо колокольчика болтается оборванный конец веревки. Тогда он просто — напросто пару раз стукнул кулаком в дверь. Послышались скорые шаги, дверь распахнулась, и на пороге предстало странное существо — Шумилов даже отшатнулся — настолько вид открывшей женщины был неожиданным. Судя по тощенькой миниатюрной фигурке, это была представительница прекрасной части человечества. Но сделать какое — либо заключение о её возрасте не представлялось возможным, ибо лицо дамы было намазано мелом или белилами, контуры глаз нарисованы черным, а губы — алым. Примерно так рисуют себе лица клоуны в цирке. В рыжих волосах женщины можно было видеть папильотки по всей голове. В довершение всего, открывшее дверь существо было облачено в несвежий стёганый халат с залоснившимися рукавами и турецкие туфли без задников с острыми, загнутыми вверх носами, на босу ногу. В целом, внешний вид дамочки можно было бы счесть забавным, если только он не был нелепым.

— Ну — с, и что…? — спросило существо смешливым голосом.

Пение, доносившееся из комнаты, прервалось смехом, а потом женский голос спросил:

— Галочка, ну ты скоро?

— Моя фамилия Шумилов. — представился Алексей, — Могу я видеть Варварину Галину Яковлевну?

Женщина в халате кивнула:

— Уже видите.

Приглашения пройти в квартиру не последовало.

— Я к Вам по приватному делу… — Алексей Иванович взял паузу, ожидая, что собеседница догадается увести его с лестницы.

— По какому — какому делу? — она засмеялась. Обхождение Шумилова, видимо, её чрезвычайно развеселило.

— В связи с продажей Вами 2 недели назад протезисту Фогелю золотого лома…

— Что — о?! Да вы что, смеетесь? — женщина сама зашлась заливистым смехом, — Уверяю Вас, что ничего такого я господину Фогелю не делала, поскольку 2 недели назад я была в Красном Селе, у меня там ангажемент был на весь август. Вот так… Только вчера вернулась.

Тут её, похоже, что — то торкнуло, она довольно бесцеремонно взяла Шумилова за рукав и втянула в прихожую:

— Ну — ка, заходите — ко, к нам, заходите!

Из комнаты выплыла еще одна женщина — полноватая, тоже в стёганом шёлковом халате и с японскими спицами в неряшливо подобранных волосах.

— Галочка… — увидев Шумилова, она осеклась, — у тебя гость, — она бросила многозначительный взгляд на подругу, — Такой мужчина!.. познакомь же нас!

Шумилов был подхвачен под руки и почти внесен в небольшую комнату, обставленную скудно и на редкость безалаберно: на ломберном столике стояли остатки позднего завтрака, ширма и кушетка были завалены ворохом разноцветной одежды, повсюду виднелся папиросный пепел и следы свечного воска.

— Марго, я не могу представить тебе этого милого галантного мужчину, поскольку совершенно не запомнила его аккредитацию, — Варварина оглянулась к Шумилову, — Вы не будете столь любезны, чтобы напомнить, как Вас зовут? Память на имена — моя слабость. На самом деле… ха — ха — ха… женских слабостей у меня гораздо больше, но эта — самая заметная!

Шумилин назвался ещё раз.

— Представляешь, Марго, господин Шумилов утверждает, будто 2 недели назад я была у какого — то протезиста… не помню фамилии… поскольку память на имена — это моя… ха — ха… женская слабость, — тараторила Варварина.

— Как? Теперь у тебя есть ещё и протезист? — изумилась полненькая, — Когда ты успеваешь знакомиться с мужчинами? Твоя жизнь проходит на моих глазах, но о каждом твоём новом мужчине я узнаю совершенно случайно.

— Марго, милая, перестань компрометировать меня в глазах любезного Ивана Алексеевича…

— Алексея Ивановича, — поправила её подруга.

— Да, всё равно… в том смысле, что, конечно же, Алексея Ивановича. Спаси меня скорее и подтверди, что я никак не могла 2 недели тому назад посещать загадочного дантиста.

— Нет, нет, господин Шумилов, уверяю Вас, наш Галчёнок была слишком занята в это время. — полноватая подруга явно относилась к маленькой покровительственно, и усвоила себе роль старшей и опытной руководительницы. Упоминание о «занятости» вызвало новую вспышку веселья, и обе дамы засмеялись. Шумилов подозревал, что слово «занятость» несло в себе самый скабрезный подтекст.

— Где же Галина Яковлевна находилась две недели назад? — поинтересовался Шумилов.

— Нашего Галчёнка в городе не было и быть не могло, — пустилась в объяснения полнотелая подруга, — Мы служим с ней вместе в одном театре, ха — ха, так можно сказать. Даже квартиру на двоих снимаем. Кстати, меня зовут Марго, нам пора познакомиться, — сказала она томно и сунула в нос Шумилову руку для поцелуя. — Две недели назад мы были в Красном Селе, там кафе — шантан нас ангажировал на целый месяц, ха — ха… Вы в курсе, что весь Свет, вся Гвардия были там на летних маневрах? В августе вся столица переезжает в Красное. Ха — ха, ну и мы туда же! Наши конногвардейцы…

— Марго, не слова больше, прекрати меня компрометировать в глазах нашего нового друга! — завизжала Варварина.

— Ах ну да, как я могла ошибиться, конечно же, не конногвардейцы, а кавалергарды патронировали наш скромный шантан. Так что, господин Шумилов, можете не сомневаться: у нас было оч — чень много работы. И только сейчас мы смогли освободиться от весьма утомительного мужского внимания. Со вчерашнего вечера мы отдыхаем и у нас… у нас всё ещё остаётся мадера. Галчёнок, где наша мадера, давай скорее угостим господина Шумилина.

Галина скрылась в дальней комнате и через секунду вернулась с запечатанной бутылкой мадеры и бокалами.

— Нет — нет, благодарю за радушие, но мне сегодня предстоит много беготни по городу, — стало было отнекиваться Алексей, но Галина его прервала:

— Господин Шумилини, после маневров в Красном Селе в нашем кафе — шантане говорят так: «враг должен быть уничтожен залпом! Пленных не брать, капитуляция не принимается». Я вижу по Вашим глазам, что Вы настоящий герой осады Плевны, хотя, видимо, сами ещё об этом не догадываетесь. Уничтожим врага вместе, я Вам помогу!

Шумилов решил уступить женской настойчивости, тем более, что совместное распитие мадеры служило прекрасным поводом для расспросов.

— Скажите, Галина Яковлевна, а у вас есть клетчатая юбка и чёрная сумочка с костяными ручками? — поинтересовался он, разливая вино по бокалам.

— Какие странные вопросы Вы задаете одинокой женщине, Алексей Иванович, — не давала подруге вставить даже слово затараторила бесцеремонная Марго, — ну при чем здесь юбка в клетку? Гораздо интереснее что под…ха — ха — ха… Уверяю, Вы были бы поражены необычностью открывшейся картины… ха — ха — ха…

Женщины захохотали прямо — таки истерично.

— Да и нет вовсе у меня такой юбки! — сквозь смех проговорила Галина, — Да я, знаете ли… люблю, чтоб оборки и рюши. А клетку не ношу из принципиальных соображений, — она подавилась новым приступом смехом, при этом черные полукружья её глаз превратились в полосочки, а рот растянулся во все лицо. «Того и гляди слезы брызнут, — подумал Шумилов, — что она тогда станет делать со своим накрашеным лицом?» Женщины вроде бы не казались сильно пьяными, но производили впечатление совершенно неадекватных людей.

— А насчёт сумки? — напомнил свой вопрос Шумилов.

— Сумка? Так вы сумку ищете? нет у меня такой сумки… Но я знаю, у кого есть и сумка, и клетчатая юбка именно такие, как вам надо. Была у меня одна подруга, ну, не подруга даже, а так — знакомая, мы с ней вместе в больнице лежали. Помнишь, Марго, в конце апреля, когда я 2 спектакля пропустила?

— Помню — помню, расскажи господину Шумилину, как в этой больнице тебе первый раз довелось попробовать морфин и что из этого вышло… ха — ха — ха.

Последовал новый взрыв хохота, причём Галина, не справившись с собою, сползла со стула на пол, держась руками за живот. Ситуация была явно ненормальной: Шумилин в происходящем не видел ничего смешного и даже не улыбался, а женщины буквально задыхались от смеха.

— У неё как раз была такая, черная, с костяными ручками сумочка, — преодолев, наконец, приступ смеха продолжила свой рассказ Галина, — Я ей ещё советовала, говорила, зачем тебе эта сумка? из этих костяных ручек можно отличные украшения сделать — браслет, серьги — модный гарнитур получится. И даже ювелира хорошего предлагала, а она… нет, не понимают люди своей выгоды! — с сожалением протянула кафешантанная дива.

— И как же звали эту вашу подругу? — спросил Шумилин.

— Да не подругу, а знакомую просто, — поправила его собеседница, — Звали её Катя, Екатерина Верейская. Она такая несчастная, такая несчастная! Ах..! Она дочь князя Верейского, но её в детстве похитили — да, такое случается у людей благородных — и родители долго не могли её найти, да так и умерли. Представляете, у неё жених был — князь, миллионщик, красавец, её любил до беспамятства. («Прям как наши кавалергарды», — буркнула Марго) И надо же — прямо перед свадьбой с ним случается страшное происшествие — он на охоте падает с лошади — и ах! бьётся насмерть!

«Глупость какая — то, совершенно в духе французских романов», — подумал Шумилов, но вслух этого, разумеется, не сказал, а, напротив, изобразил на лице сочувственное изумление.

— Да, таковы трагические удары фатума, — совсем уж театрально произнесла Галочка. «Из какой — нибудь пьесы», — подумал Алексей Иванович, — «Не достаёт только заламывания рук».

— И что же Ваша знакомая? Как она перенесла утрату? — спросил Алексей Иванович у примолкнувшей было рассказчицы.

— О, ужасно, ужасно! Она ходила по палате как самнамбула, она потеряла всякий интерес к жизни! У меня тоже тогда был… сложный период…

— У нашего Галчёнка приключился нервный срыв, — воспользовалась замешательством подруги Марго, — Артисты так ранимы! При наших эмоциональных нагрузках это совсем неудивительно! Мы, актрисы, просто сгораем в горниле страстей! Мы как сосуды, наполненные…

— А как выглядела ваша подруга? Она, наверное, красавица? — подначил Алексей Иванович. По опыту он знал, сколь нестерпима для женщины, жаждущей нравиться, похвала в адрес другой женщины.

— И вовсе нет, она хоть и стройна и миниатюрна, как я, но у нее нет моих роскошных каштановых волос («Скорее рыжих», — отметил про себя Шумилов) и моей алебастровой кожи.(" Уже ли эти карикатурные белила она называет алебастровой кожей?» — мысленно съехидничал Алексей). Поглядите — ка, её даже загар не берет! — актриса горделиво задрала рукав халата, обнажив костлявую руку до локтя. — А она такая… смуглая, чернявая, на еврейку похожа. Или армянку. И волосы черные, и глаза.

— Скажите, Галина Яковлевна, а вы общались с ней после больницы?

— Да, она приезжала потом ко мне несколько раз, в мае. А летом у нас в театре отпуск, и мы все разъезжаемся по разным ангажементам, иногда в летнюю антрепризу пригласят… Одним словом, с июня я с ней не виделась. Да оно, может, и к лучшему. Знаете, говорят, бывает дурной глаз? Как посмотрит такой глаз на человека или на предмет, и обязательно с ними что — нибудь эдакое нехорошее приключится. Дурной глаз должен быть обязательно черным. Так вот, мне кажется, у этой Екатерины Верейской как раз такой, — Галочка даже трагически понизила голос и перешла на громкий шепот, казалось, она старалась напугать саму себя.

— Да неужто?! — встряла Марго, — Выпьем ещё, наливайте скорее, герой осады Плевны!

— А вот ты прикинь, Маргоша! Помнишь, был у меня халат красного атласа, с павлином? Его эта самая Катерина расхваливала и примеряла на себя. И что же ты думаешь!?

— Что?! — выпучив глаза и, опрокидывая в бездонную глотку очередной фужер мадеры, выдохнула толстотелая дама.

— Разорвался! — победно, всплеснув руками, воскликнула Галочка. — прямо на другой же день!

— Какая сволочь, — покачала головой Марго, — Есть такие бабёнки — это точно.

— Другой пример: сережки золотые, с бирюзой, — продолжала список потерь Галина, — Исчезли! Она их тоже примеряла и всё языком цокала — дескать, хороши. Сама знаю, что хороши. Но с тех пор я их не могу отыскать. Даже мебель отодвигала.

— А, может, это твоя подруга их …того… утягала? — в своей бесцеремонной манере брякнула Марго.

— Да я уж сама подумывала… Но ведь вообще — то это грех — думать на человека без доказательств. А вдруг она ни при чем?

Шумилов слушал этот словесный поток, не перебивая. Он диву давался, как это у дамочек язык не устаёт постоянно молоть столько всякой чепухи. Правда, ему самому эта способность женского организма сейчас оказалось на руку. Но в конце концов он понял, что пора бы уже закругляться, поскольку по мере опустошения бутылки содержательная часть диалога становилась величиной исчезающе малой. Шумилов несколько раз пытался навести разговор на место жительства загадочной Екатерины из больницы, но в конце — концов понял, что узнать её адрес не представляется возможным: Галина сама его не знала. Но вот про больницу она ему, конечно, всё выложила. Оказалось, что шантанная актриса укрепляла своё здоровье в Калинкинской больнице для страдающих венерическими и кожными заболеваниями, расположенной в доме N 166 по набережной реки Фонтанки. Упившаяся мадерой Галина даже постаралась в лицах изобразить все преимущества и недостатки лечения как у молодого, так и у пожилого доктора, но получился сей экспромт у неё довольно мрачным.

Однако, когда Шумилов собрался было уходить, дамы категорически отказались его отпустить. Ему пришлось выслушать длиннющие куплеты из их новой программы, премьера которой оказаалсь намечена на будущую неделю, и дать почти клятвенное заверение непременно посетить сие действо, а после спектакля зайти к ним в гримерную «на бокал шампанского и даже больше». Вырвавшись, наконец, на воздух, Алексей Иванович в полной мере оценил и тишину переулка, и свежесть ветерка, и саму возможность оказаться, наконец, наедине со своими мыслями.

«Итак, что же мы имеем в сухом остатке?» — в который уже раз спрашивал сам себя Алексей Шумилов. Получалось нечто совсем уж невообразимое. Некая дама, лечившаяся от постыдной болезни, знакомится с другой дамой, лечившейся вместе с нею и, по всей видимости, при первом же удобном случае обворовывает её. Ладно, история не нова. Но в затем, совершая по городу необъяснимые разъезды, эта неизвестная дама придаёт себе черты внешности своей обворованной подруги… да, ведь следует допустить, что рыжие волосы на самом деле являлись париком! Ведь Враварина прямо сказала, что «Верейская» была брюнеткой, похожей то ли на еврейку, то ли на армянку. Стало быть, рыжие волосы были таким же элементом маскировки, как и шляпка, то снимаемая, то одеваемая. И смена извозчиков — это ведь тоже элемент маскировки, запутывания следа. Не подлежит сомнению, что разыскиваемая дамочка целенаправленно предпринимала усилия к тому, чтобы максимально затруднить установление своей личности. Она пошла на то, чтобы в книге регистрации дантиста Фогеля записаться под фамилией совершенно постороннего человека, а это уже само по себе образовывает состав уголовного преступления! Очевидно, что загадочная женщина шла на это преступление с единственной целью — замаскировать другое преступление, более тяжёлое. Теперь Шумилов был уверен, что загадочная «Екатерина Верейская» является лицом, появившимся в деле Мироновича вовсе не случайно. Пока было непонятно, как именно приложить её к убийству Сарры Беккер, но вряд ли было простым совпадением то обстоятельство, что погибшая девочка встретила эту женщину за два часа до своей смерти.

Шумилов размышлял о том, что можно было бы, конечно, попытаться отыскать «Екатерину Верейскую» через адресный стол, но кто мог поручиться, что на сей раз эта фамилия окажется подлинной? Один раз эта дамочка уже назвалась «Галиной Варвариной»… Кроме того, дамочки познакомились в таком месте, о посещении которого даже и упоминать не следовало в пристойном обществе. Смешно думать, будто они представлялись друг другу настоящими именами; скорее всего, «Екатерина Верейская» — это всего лишь псевдоним для внутрибольничного употребления.

Но при этом в регистратуре она непременно должна была быть зарегистрирована под своим настоящим именем. Калинкинская больница была местом серьёзным и работала под плотным контролем Врачебно — полицейского комитета. В ней было 12 женских отделений, причём часть из них являлись настоящими тюрьмами, поскольку там содержались принудительно доставленные на лечение. В больнице существовал жёсткий контроль за пациентами: так просто туда не придёшь и оттуда не выйдешь, паспорт обязателен. Если паспорта нет, то лечить, конечно, возьмут, но привлекут полицию и личность всё равно установят. Другими словами, загадочная «Екатерина Варваринская» там должна была назвать своё настоящее имя, вопрос для Шумилова состоял лишь в том, как вытащить эту информацию из регистратуры, минуя официальные каналы?

Главным врачом Калинкинской был Эдуард Фёдорович Шперк, довольно известный врач, не достигший ещё и пятидесяти лет. Шумилов познакомился с ним ещё во время своей работы в прокуратуре. После изгнания из этого ведомства, доставившего Шумилову, впрочем, более славы, нежели позора, отношения их ничуть не испортились, а скорее даже наоборот. Шперк, много лет проработавший в Амурском крае, не понаслышке знал что такое чиновничья косность, а потому, видимо, симпатизировал Шумилову. Но при всём том Алексей Иванович знал: бессмысленно просить Шперка предоставить доступ в больничный архив, для него врачебная тайна была священной. Если Шперк и позволит заглянуть в регистрационные документы больных, то только с санкции судебного следователя, которую, Шумилов, разумеется, никогда бы получить не смог.

Итак?

Когда Шумилов добрался в самый конец Фонтанки, туда, где находилось сие мрачное здание, он примерно представлял как ему следует действовать далее. Калинкинская больница для страдающих венерическими и кожными заболеваниями представляла из себя довольно большое главное здание, построенное в 1832 г. Шарлеманем, и четыре одноэтажных барака за ним. Шумилова интересовало главное здание, на первом этаже которого и находилось регистрационное отделение.

Расплатившись с извозчиком, Алексей зашёл в главный подъезд и, задумчиво глядя себе под ноги, направился мимо больничного сторожа, стоявшего на вахте; затем, точно вспомнив что — то, остановился перед ним и щёлкнув пальцами, спросил:

— Голубчик, скажи — ка, Эдуард Фёдорович меня ждёт? Никуда не уезжал?

— Простите..? — не понял сторож.

— Я спрашиваю, главврач в больнице? Шперк никуда не уезжал?

— Да, главврач у себя… Извините.

— Ничего, — Шумилин сунул ему в карман пять копеек, — Ты главное не спи, неси службу как должнО.

Сторож вытянулся, а Шумилин, всё также задумчиво глядя себе под ноги, двинулся вверх по парадной лестнице. Поднявшись на второй этаж, он благополучно миновал кабинет Шперка и по боковой лестнице спустился вниз, в отделение регистратуры. Там как раз вовсю кипела работа: двое полицейских в полном облачении передавали больничной охране принудительно доставленную на лечение дамочку. Санитары стояли подле, но пока ни во что не вмешивались, поскольку оформление не было закончено. Дамочка же, растрёпанная, с подбитым глазом и притом в стельку пьяная, визжала и ругалась на всех и вся:

— Не трожьте меня, ироды золотопогонные, я сифилитичная, плюну разок — всю жизнь на аптеку работать будете!

— Поговори ещё у меня, курва, — вытащив палаш из ножен, гаркнул на неё один из полицейских, — Сейчас как шваркну по башке, не посмотрю, что баба, вот тогда точно на аптеку работать станешь!

В общем, в регистрационном отделении шла нормальная будничная работа. Шумилов скользнул мимо и, пройдя вдоль ряда пустых окошечек, подошёл к самому дальнему от входа. Там тоже никого не было, и Алексей, дабы привлечь к себе внимание, аккуратно постучал по деревянной перегородке. Видимо, его стук тонул в шуме перебранки, поскольку никто к Шумилову из — за высоченных стеллажей не вышел, и ему пришлось постучать вторично.

Появилась строгая женщина с плотно поджатыми губами и в белом больничном одеянии, недовольно окинула его взглядом:

— Что Вы хотите, молодой человек?

Шумилова давно уже не называли «молодым человеком», видимо, женщина толком его не рассмотрела в маленькое окошечко.

— Извините меня, пожалуйста, мне нужна Ваша помощь. Вопрос очень важен для меня и… моего семейства. Пожалуйста, выслушайте меня, уделите пару минут, — искательно и сбивчиво заговорил Шумилов. Именно так должен был говорить человек, которого он сейчас изображал, — Я сам не из Петербурга, я — из Ростова. В столицу меня привели драматические обстоятельства. Дело в том, что ещё полтора года назад моя старшая сестра сбежала из дома с одним… м — м прощелыгой, сенаторским сынком… Извините, об этом так просто не расскажешь, правда? В общем — то мы её даже не искали, поскольку знали, что побег сей состоялся добровольно. Отец проклял беглянку и… м — м… наверное, был прав. И вот проходит время, и в Ростове появляется дамочка… ну, известного сорта, шантанная певица и рассказывает, что увидела нашу Катеньку… Вы, наверное, догадались… в этой больнице. Сама эта певица родом из Ростова, достаточно хорошо знает нашу семью, так что ошибки тут быть не может.

— Я понимаю Вас, — кивнула женщина; она явно смягчилась, услышав повествование Шумилова, — Вы назовите, пожалуйста, её фамилию и время, когда она здесь была.

— Нет — нет, не так всё просто, Вы меня не дослушали, — запричитал Шумилов, — Катенька сделала вид, будто не узнала эту певичку, даже когда та попыталась с нею заговорить, прикинулась ничего не понимающей, дескать, ошибка вышла. Она назвалась явно вымышленной фамилией «Верейская», поэтому Вам эта фамилия ничего не скажет. Точно также и настоящая фамилия моей семьи — Ярыгины — тоже Вам ничего не скажет, поскольку в столице под этой фамилией Катя не регистрировалась — на сей счёт я уже навёл справки… Вы поймите состояние нашей семьи: мы были в шоке, когда узнали, что Катя лечилась в такой больнице… м — м, уж извините меня, если я задеваю Ваши чувства, поскольку Вы тут работаете… Даже отец простил беглянку! Меня послали в Петербург на розыск сестры, а у меня ни одной зацепки, кроме больницы, понимаете? Я наводил справки в адресном столе — не было в столице ни одной Екатерины Ярыгиной с ростовским паспортом, понимаете? Помогите мне, пожалуйста, я в средствах не ограничем, мне дали все деньги, какие были в доме… Хотите, я Вам заплачу за помощь 20 рублей? Хотите 50? Только не откажите в помощи, я не заню, как её искать и куда обращаться, — клянчил Шумилов плаксивым голосом, как и должен был разговаривать провинциал, соверешенно не ориентирующийся в чужом громадном городе.

— Вы знаете, молодой человек, — вздохнула женщина, — Это, конечно, против всех правил. Ведь здесь люди лечатся от таких болезней… И они, конечно же, рассчитывают на полнейшую конфиденциальность.

— Я всё прекрасно понимаю, я же не соляной столб, но не откажите в помощи, случай — то неординарный. Ну куда я могу обратиться? Ну кто же мне поможет! — Шумилов прекрасно понял, что женщина уже сдалась, просто она ищет дополнительную мотивацию для самооправдания.

— Опишите, пожалуйста, приметы Вашей сестры…

— Рост — 2 аршина, три с половиной вершка (1 м. 57 см.), брюнетка, черноокая, телосложение худощавое, волосы стрижёт, возраст примерно 28 лет. Но Вы же понимаете, если она не по своему настоящему паспорту регистрировалась у Вас, то приметы могут несколько отличаться. В больнице представлялась «Екатериной Верейской», имя — то настоящее и, полагаю, под таким именем она зарегистрирована у Вас.

— Это я понимаю, — кивнула врач, — когда Ваша шантантанная красавица её тут встретила? И, кстати, как зовут артистку?

— Это был апрель этого года, вторая половина. Зовут её Варварина Галина Яковлевна. Она была у Вас недолго — что — то около недели, — Шумилов был уверен, что это именно так, поскольку «Галчёнок», рассказывая о больнице, упомянула о том, что пропустила всего 2 представления. Лечение, стало быть, не продлилось долго.

— Уже хорошо, — кивнула женщина в окошке, — Стало быть, не сифилитичная… Подождите тут.

Шумилов отошёл к противоположной стенке, уселся на скамью, выудил из кошелька 5 «красненьких» и положил в карман. На ожидание он потратил минут 10, не меньше; в регистрационном отделении появились новые люди, вставшие в очередь к окошку у входа, а буйную даму, грозившую плеваться, под руки белые увели вон. Наконец, в окошке появилась та женщина, которую так ждал Шумилин, и поманила его к себе:

— Можно сказать, попадание «в яблочко». В апреле в 8–й палате одновременно с Варвариной Галиной находилась только одна молодая женщина по имени Екатерина. Это была 28–летняя Екатерина Семенова, зарегистрированная у нас как мещанка, проживающая по адресу: дом Швидленда на Разъезжей улице. Она поступила в больницу по направлению частного врача Диатроптова В.Г. для обследования после попытки суицида. На самоубийство её толкало, якобы, функциональное расстройство по женской, так сказать, части. В принципе, никаких венерических или серьёзных кожных болезней при осмотре найдено не было, хотя сама Семёнова признала, что болела прежде гонореей. В больнице провела только 4 дня и, не закончив всех полагающихся процедур, покинула лечебницу. От себя могу добавить, что за ней мужчина приехал и забрал её отсюда. Она очень была рада этому, прямо плакала от радости и руку ему целовала.

— Простите, а откуда Вам это известно? — уточнил Шумилов.

— Паспорт её на время лечения был оставлен тут, у нас. Мы же паспорта удерживаем, чтобы больные не разбежались. У нас — то публика какая! Многих на аркане не затянешь лечиться. Она пришла забирать паспорт и я её наблюдала собственными глазами…

— Ах, ну да, спасибо, что объяснили.

— Маленькая, худющая, волосы черные, сама смуглая. Только глазищами зыркала, — продолжала регистраторша, — На вас — то, кстати, не особенно похожа, даром, что сестра…

— У нас отцы разные, — мгновенно нашёлся Шумилов, — Её отец мне, в общем — то, отчим… Большое Вам спасибо, Вы сделали большое доброе дело!

Он протянул в окошко деньги и быстро направился к выходу.

Дом Швидленда на Разъезжей был обычным доходным домом, где снимали квартиры мелкой руки ремесленники, мастеровые рабочие и студенты. «Этот клоповник — не слишком подходящее место для особы аристократических кровей», — подумал Шумилов, вспомнив рассказ Варвариной о похищенной в детстве «княгине Верейской».

Алексей Иванович без труда отыскал конторку домоправителя в первом этаже одного из подъездов. Всего за 50 копеек седовласый приказчик сообщил Шумилову исчерпывающую информацию прописанной в доме Екатерине Семёновой: таковая действительно была, но съехала в конце августа, даже не дождавшись окончания оплаченного срока проживания. Результат розысков казался обескураживающим, но Шумилов был готов услышать нечто подобное. Он поинтересовался, в какой именно квартире проживала Семёнова и, убедившись, что соседи её продолжают здесь жить, отправился к ним

Соседка Семёновой, занимавшая комнату за стенкой, оказалась словоохотливой бодрой старухой с громогласным голосом и пропахшей табаком одеждой. Она чрезвычайно обрадовалась собеседнику и совсем уж растаяла после того, как получила от Шумилова рублёвую серебряную монету.

— Да съехали они, почитай уж две недели как съехали. — повздыхала старушенция, — собралась Катенька и была такова. У ней это быстро делается. А Вы — то почему антересуетесь?

— Не поверите, — Шумилов вздохнул, — Муж я её, ищу, хочу в дом вернуть…

— Да что Вы говорите?! — бабулька всплеснула руками, — Так она Вас того..? Ай, дурёха… Такой симпатичный человек! Но есть бабы — дуры — это уж точно. То ль на передок слабы, то ль на голову… Но Вы же её не били?

— Помилуй Бог, похож ли я на человека, который может ударить женщину? Это она меня бросила, ушла с другим… Он обещал за границу её увезти, а она, дурёха, поверила.

— Да — а, мы женщины такие, верим всему, что нам говорят. Да ведь она и правда была не одна, с женихом как бы. Тьфу, прости, Господи, какой же это жених, срамота одна! С долгом, наконец, рассчитались, и отчалили. И слава Богу! С такой соседушкой сам по миру пойдёшь.

— А что так? Должала Катенька? — полюбопытствовал Шумилов.

— Должала — должала, деньгам цену не знала. Она меня всё уговаривала подождать, дескать, того и гляди наследство на нее большое свалится. Эх — ма, да только я людей насквозь вижу — чай, пожила на свете, могу разбирать, кому наследство светит, а кому небо в клеточку.

— Да — а, Катерина — она такая, с фантазиями…

— Я Вам так скажу, господин хороший, сразу видно, что Вы человек рассудительный и порядочный… Уж не примите в обиду… Она Вам не пара. Не пара, говорю! Есть основания полагать, что подворовывала, уж извините, что о супруге Вашей так говорю, ну да слов из песни не выкинешь… Подворовывала. У нашего музыканта — далее, через комнату живёт — прямо из комнаты фрак украла и мундштук серебряный от трубы. Её в подозрении держали и допрашивали, но доказать не смогли. А я думаю — точно она, убей меня, больше некому было. Шелапутная баба!

— Да что Вы говорите? Ай — ай — яй, Катеринушка, по наклонной пошла.

— Пошла, пошла. Я так скажу: мужа оставить — это женщине на пользу не пойдёт. Точно!

— Скажите, а у неё была юбка в крупную клетку и сумка черная с костяными ручками?

— Юбка? Может и была, да я не присматриваюсь особенно к чужим — то нарядам. А вот сумка — точно, была. Именно такая, такие гнутые большие ручки из кости, может слоновой, может морского зверя. Она, когда съезжала, эту сумочку в руках несла, а дворник наш, Филимон, баул с одеждой до извозчика донёс. А у неё и поклажи — то никакой больше и не было. Голь перекатная!

— А зонтик был от солнца?

— Да, жёлтый такой.

— Вы сказали, она с женихом здесь жила? А съезжала в одиночестве, что ли?

Старушка закивала:

— Да, да, так и было. Жених этот накануне уехал, вечером. А она утром отправилась, по — моему, это был понедельник, но может, вру, уже много времени прошло.

— То есть Вы полагаете, что это был понедельник 29 августа? — уточнил Алексей.

— Да вроде, так, самый конец августа, осень ещё не началась, — прикидывая в уме, подтвердила соседка.

— А куда съехала, не знаете? — задал Шумилов главный вопрос.

— Мне она не сказывала, а я и не спрашивала. Моё дело сторона, сами понимаете…

Покинув дружелюбную соседку Шумилов на минуту остановился на лестнице в нерешительности. Розыск, похоже, заходил в тупик; единственным выходом, пожалуй, оставалось обращение в адресный стол, поскольку настоящие имя и фамилия подозрительной дамочки теперь Шумилову были известны. Однако, для того, чтобы окончательно убедиться в том, что розыск далее уже невозможен, Шумилов решил потолковать с дворником.

Филимон оказался крупным мрачным детиной, возившемся подле каретного сарая с ломом; возможно, его терзал некий внутренний недуг, поскольку на его лице зафиксировалась печать плохо сдерживаемого страдания. Шумилов подозвал его, сунул в ладонь 50–копеечную монету «для освежения памяти», и поинтересовался:

— Филимон, мне сказали, что ты в конце августа помогал съезжать местной жилице Екатерине Семёновой. Было такое дело?

— Было, барин, — с готовностью кивнул дворник, — Извозчика для ней нанял и вещи донёс из квартиры.

— А куда дамочка собиралась ехать, не помнишь часом?

— Отчего ж не помнить, помню! Сказала извозчика нанять до Озёр. Извозчик запросил 6 рублёв, ну я так ей и передал.

Озёрами называлась деревенька по дороге на Выборг. Собственно, это было дачное место на берегу 3–х живописных озер. Близость к городу и удобство сообщения делали этот населённый пункт привлекательным для горожан, и в последние годы там выросли целые улицы дачных коттеджей, а деревенские жители стали продавать свою землицу дачникам и переселяться в город.

— Спасибо, Филимон, хороший ты работник, возьми ещё монетку, — Шумилов дал ему 20 копеек и похлопал по плечу.

Теперь он знал, что ему не надо будет обращаться в адресный стол. И кроме того, сердце согрело предчувствие, что теперь — то розыск подходит к своему логическому концу.

12

Утро выдалось серое, мрачное, будто затихшее перед дождём. «Бабье лето» словно бы одномоментно закончилось, так толком и не разгулявшись. С ночи небо сплошь было затянуто плотными облаками, из — за чего вся природа казалась мрачно насупившейся. Было сыро, холодно, как — то на редкость неуютно. «Как некстати, того и гляди дождь пойдет, а путь в Озера неблизкий, окоченею», — не без раздражения думал Шумилов, то и дело поглядывая на низко нависшие облака. Коляска бойко катила по мостовой, усыпанной облетевшей разноцветной листвой — мимо равно нарезанных кварталов, парков, через мосты и площади, потом выехала на Выборгский тракт. Опасения оказались напрасны — после десяти часов погода немного разгулялась, воздух потеплел, небо постепенно начало проясняться, и к полудню из — за облаков даже пробились робкие лучики солнца.

Вокруг был живописный пейзаж — сменяли друг друга утопавшие в зелени садов дачные городки, чрезвычайно расстроившиеся с развитием пригородного железнодорожного сообщения, мостки, рощицы, ручьи — все эти живописные виды развлекали Шумилова, навевали пасторальное, умиротворённое настроение. Но дело, с которым ему предстояло сейчас разбираться, было совершенно иного порядка. Алексей Иванович долго размышлял, с чего следует начать поиск, ведь точного адреса Семёновой у него не было. Самая неприятная с точки зрения розыска ситуация могла сложиться в том случае, если Семёнова приехала в гости к кому — то из знакомых. В этом случае она ехала по известному ей адресу и ни к кому не обращалась с просьбой о съёме помещения. Кроме того, следовало иметь в виду и то обстоятельство, что Семёнова могла появиться в Озёрах не одна, а в сопровождении своего «жениха», который, скорее всего, должен крутиться где — то поблизости от неё. Одинокая женщина привлекает к себе больше внимания, чем семейная пара — данное соображение тоже следовало принимать в расчёт.

Шумилов рассудил, что сначала ему надлежит объехать все дома, хозяева которых пускают по несколько жильцов и держат что — то типа пансиона — в этом случае проживание обходится клиентам гораздо дешевле, чем если аренда всей дачи, или даже её половины. Тот факт, что у Екатерины Семеновой был известный недостаток в средствах, у Шумилова уже не вызывал сомнений. Даже глубоко преступные натуры при наличии денег избегают обворовывать соседей, разумеется, не в силу этических соображений, а просто ввиду угрозы скорого разоблачения. Семёнова же, по всей видимости, грешила бытовым воровством неоднократно, что наводит на мысль о тотальной нехватке денег.

Вообще, личность этой дамы вызывала все меньше симпатий у сыщика. Это ж надо — придумать себе такую убогую легенду — княжеская дочь, похищенная в детстве у родителей, жених чуть ли не принц, страстная любовь, роковая гибель… А всего — то навсего мещаночка без средств, ну а если и дворяночка, то тоже далеко не из Рюриковичей, живущая вовсе не по — христиански, в грехе с каким — то ничтожеством… — а как иначе назвать мужчину, который позволяет своей женщине ездить поздним субботним вечером по ростовщикам? Эта дамочка кончает с собой, причём, не до конца, лечит триппер, неизвестно, правда, сколь успешно… тьфу, не жизнь, а сплошной срам и фарс!

Шумилов решил плясать от печки, в данном случае — от продуктового рынка. Ясно было, что все владельцы дач, не разъехавшиеся после лета, должны закупать продукты на рынке. Значит, местные торговцы располагают интересующей Шумилова информацией.

Он остановил извозчика на небольшой рыночной площади и отправился бродить по рядам. За четверть часа Шумилов узнал у местных торговок не только все интересующие его адреса, но даже некоторые деликатные подробности, как — то, наличие клопов во флигеле пансиона майорши Ермиловой и то, что кухарка г — жи Савельевой варит для постояльцев щи исключительно из квашеной капусты, отчего они неимоверно кислят.

Алексей Иванович начал планомерный обход, вернее, объезд, адресов сдаваемых дач. Не желая раскрывать истинную причину своего интереса, он под видом нанимателя расспрашивал прислугу или хозяев — как получится — о жильцах. Предлог для расспросов был самый благовидный: Шумилов рассказывал, что его чахоточной сестрице надлежит в скором времени ехать на лечение в Швейцарию, в горы, а пока он выправляет ей в столице заграничный паспорт, девицу надлежит поместить в место, где растёт замечательный сосновый лес, т. е. в дачный посёлок типа Озёр. Девица невинна, скромна и трепетна, а потому надо удостовериться, что её никто здесь не обидит, в том числе и соседи. Хозяева дач, желая получить такую выгодную постоялицу, вливали в уши Шумилова массу деталей из жизни как своей собственной, так и своего окружения. В четвёртом по счету доме Шумилову повезло — хозяйка, вдова почтового чиновника, желая заманить к себе клиента, рассказала о живущей через дорогу молодой нервной постоялице, Екатерине Николаевне. «Она живёт уже 2 недели в доме Пачалиных, так что к Пачалиным не заходите, не теряйте времени», — заверила Шумилина вдовица. Из её весьма живописного рассказа следовало, что странная постоялица то громко и возбужденно разговаривает у себя в комнате — «будто ссорится с кем — то», то целыми днями, запершись, строчит кому — то письма, а потом сама несет их на почту — «будто никому не доверяет».

— Дама нервенная, беспокойная. Давеча вообще сцену безобразную устроила, обвинила горничную Пачалиных Машу — она у них уже 10 лет служит — в том, что та будто бы у неё с тумбочки полтинник взяла. Да быть того не может! Маша — бессребреник, мы — то её хорошо знаем!

— А эта Екатерина Григорьевна, случаем не такая… пышная блондинка? У меня была знакомая с похожими замашками… — обронил между делом Шумилов.

— О, нет, что вы! — замахала руками вдова, — маленькая, худая, и черна, как жук. И зовут её не «Екатерина Григорьевна», а «Екатерина Николаевна». Все рассказывает, как вот — вот приедет ее муж, какой — то очень важный господин, чуть ли не действительный тайный советник… Честное слово, слушаешь и неловко за неё становится: такую ахинею дамочка несёт. Вашей сестрёнке в том дом незачем селиться, уверяю Вас.

«О, это наверняка моя клиентка», — преисполнился уверенности Шумилов.

Распрощавшись с разлюбезной почтальонской вдовой, Шумилов поступил вопреки полученному доброму совету и направил свои стопы прямо к дому Пачалиных. С хозяйкой он поговорил совсем немного, спросил только, где может найти Екатерину Николаевну и, узнав, что та отправилась на почту, помчался туда же.

Шумилов знал, что нельзя терять времени даром. Фактор неожиданности — замечательная штука. Иногда прямой вопрос, заданный неожиданно, приводит к поразительным откровениям, которых даже сам ответчик через некоторое время не сумеет объяснить и будет удивляться, зачем он столько лишнего наговорил? какой бес его попутал?. Простившись с госпожой Пачалиной, Шумилов быстрым шагом пошёл по указанной ею тропе.

Субтильную женскую, почти детскую фигурку в клетчатой коричневой юбке он заметил издалека. Она медленно двигалась ему навстречу — бледное лицо, на голове черный платок, глаза устремлены в землю, темные густые брови почти сходились на переносице. Действительно, женщина была очень похожа на еврейку или армянку. Казалось, она была поглощена какой — то неотступной мыслью и совершенно не обращала внимания на Шумилова.

— Семенова Екатерина Николаевна? — официально и строго спросил Шумилов, поравнявшись с ней.

Она вздрогнула, остановилась и оторопело уставилась на него. После того, как справилась со ступором, глухо отозвалась:

— Вы нашли меня? Ну, что ж, оно даже лучше. Он бросил меня. Пора прервать цепь событий…

— Рекомендую Вам не усугублять собственное положение и не отягощать свою совесть бессмысленным запирательством, — всё так же строго продолжил Шумилин. Фраза у него получилась, конечно, не очень осмысленная (прямо скажем — сумбурная), но в данный момент был важен тон сказанного, а вовсе не содержание.

— …Все забрал и бросил. — продолжала бормотать Семёнова, — Я это чувствовала, я знала, когда он уезжал… Ну и пусть, следует испить чашу цикуты до дна. Да, всё равно. Денег нет, а он не вернется… — в голосе ее слышалась обреченность. Неожиданно она спросила: — Вы меня арестуете?

— Это будет во многом зависеть от вас, — уклончиво ответил Алексей Иванович. Было похоже, что дама приняла его за полицейского, не спросив даже подтверждающих документов, — Присядем?

Шумилов указал на большое поваленное дерево на маленьком пятачке на косогоре, с которого открывался чудесный вид на озеро и дачный посёлок на его берегу. Они сели. Алексей Иванович боялся неуклюжим вопросом спугнуть едва наметившуюся хрупкую откровенность женщины, и потому, немного выждав, сказал просто: «Рассказывайте».

— Понимаете, я люблю его! Так, как никого и никогда. Это безумная страсть! Мне без него не жить! — она говорила быстро, почти взахлеб. Казалось, слова давно просились с языка и теперь, не сдерживаемые здравым смыслом и воспитанием, вырвались наружу. — Мы сначала очень хорошо и весело жили, он ушёл от жены, у меня были кое — какие сбережения, у него тоже. Но потом деньги закончились. А надо было платить за квартиру и вообще — жить. Я пыталась раздобыть… по знакомым…

— Воровали… — уточнил Шумилов, — у подруг, у соседей. Будем точны, обойдёмся без эвфемизмов.

Она неуютно поежилась.

— Меня 4 раза в полицию забирали за кражи. Правда, до суда дело ни разу не дошло, меня быстро отпускали. Но всё это были такие крохи, которых еле — еле хватало на жизнь. Было ясно, что рано или поздно очередная попытка стащить лаковую шкатулку приведёт сначала в арестный дом, а потом к высылке. Он сказал, что вернется к жене и опять пойдет на службу — он ведь в полиции служил. И тогда я поняла, что теряю его. Пообещала, что обязательно найду деньги. Он говорит — откуда? Да хоть раздобуду у тех, у каго их много, у ростовщиков или у купцов, например. Я твердо решила. Если надо будет пойти на кровь — так значит пойду. Моим оправданием является любовь, я не для себя. Он согласился, да, говорит, крупный куш сразу решит все проблемы, можно будет уехать, скрыться, его надолго хватит. Я обрадовалась, подумала, кровь — она покрепче клятвы нас свяжет.

Шумилов боялся поверить своим ушам. Женщина, похоже, собиралась сделать признание в убийстве. Алексей не был готов к этому. Он предпологал, что Семёнова может быть наводчицей, соучастницей, на худой конец, но убийцей….

— Как это было сделано? — жёстко спросил он. Ему надо было услышать побольше до того момента, как женщина остановилась бы и опомнилась.

— Купила тяжелый болт в магазине и стала ездить по богатеям — к миллионщику Яхонтову ездила, просила вспомоществование, к банкиру Брайеру. Болт с собой возила — примеривалась. Все думала — смогу ли на кровь пойти? Потом поняла, что болт не годится — слишком слабенькое орудие, здорового мужика одним ударом не завалить… И тогда мы с ним купили в магазине Сан — Галли весовую гирю. Я сказала: «Пойдем в Таврический сад, опробуем на скамейке, как она бьет». Пошли, нашли скамейку, и я пару раз ударила.

— Скамейку показать сможете?

— Да, на ней Миша карандашом дату написал — «27 августа» в память о нас. Так вот, денег к тому моменту у нас совсем уже не было, хозяйка с квартиры грозилась погнать. Миша дал мне свои часы и еще сережки золотые… смятые, чтоб было с чем в ломбард зайти, и я стала объезжать ломбарды и ростовщиков.

— Место искали подходящее?

— Ну да. Только кругом либо мужики крепкие, либо прислуга не отпущена, либо вовсе закрыто — ведь суббота, хозяева кто в клуб за карты, кто — к жёнам под подол. Под самый конец дня попалась мне касса ссуд, а там сторожит девочка — еврейка. Я с ней зазнакомилась, и так, говорю, и сяк — очень деньги нужны и срочно — рано утром поезд, с женихом в Гельсингфорс уезжаю. Она — нет, без хозяина не могу и всё тут. Мы с ней долго говорили на лестнице, сидели рядком. Она ко мне как будто расположилась. Может за свою приняла? Я ей рецепт капель от насморка написала на бумажке. Наконец, она согласилась, говорит, что примет часы под 3 рубля. Это ведь вообще грабёж! ну да мне лишь бы в кассу попасть… Отперла она кассу, и мы с ней туда вошли. Когда входили, я решила, что надо сейчас действовать, другого такого случая не будет. Было темно, она стала лампу зажигать, а я воды попить попросила. Пока она на кухню за водой ходила, я гирю из сумки достала. А как она пришла, ударила ее по голове.

— Сколько раз?

— Ну, не помню, раз, два. Она стала падать, я ее подхватила и потащила на кухню, а оттуда дверь была открыта в маленькую комнату, я ее туда заволокла и на кресло положила. А она тут очнулась, вскрикнула. Вот, думаю, какая живучая зараза! У неё платок в руке оказался, видимо, она хотела к ране приложить; ну, я этот платок вырвала и ей в рот засунула, чтоб она не кричала. А у неё откуда только силы взялись! — стала вырываться, вцепилась мне в волосы, да так больно! за палец меня укусила — вот, посмотрите, до сих пор ещё не зажило, — женщина показала Шумилову свою правую кисть, обернутую не очень чистой тряпицей. — Но только вся эта возня была бесполезна, я — то сильнее! Прижала ее голову покрепче, минуты две — три подержала, она и затихла.

От недавнего волнения Семёновой не осталось и следа. Она говорила спокойно, монотонным голосом и звучало сказанное — если только абстрагироваться от содержания — как — то очень буднично, обыденно. Словно о рецепте пирога с яблоками разговор зашёл. Ни ужаса от содеянного, ни жалости к убитой девочке — ничего не слышалось в голосе рассказчицы, ничего не мелькнуло в её спокойных глазах.

— И тут я заметила, что руки у меня испачканы, и манжеты, и на жакете брызги крови. — продолжила Семёнова, — Я руки вымыла, манжеты отстегнула, в сумку спрятала. И портмоне сторожихи забрала, потому что она туда мой рецепт капель спрятала — улика все — таки! Потом пошла в другую комнату, стала обыскивать стол. Денег было всего 50 рублей. Жалко, я думала, что больше найду. Векселя попадались сплошь просроченные, только один нормальный и нашла. Взяла.

— А как вещи из витрины достали? — Шумилов задал вопрос, принципиальный для проверки искренности рассказчицы. Никто не мог объяснить исчезновения вещей из запертой витрины: ни Миронович, ни Илья Беккер, ни следователь Сакс. Только убийца мог знать действительно ли он брал эти вещи и если «да», то как именно он до них добрался?

— Ключей я не отыскала. Всюду посмотрела, всё обыскала: нет ключей. Ни от шкафов, ни от витрины. Лампу я потушила, чтоб соседи через окно меня не увидели — там ведь занавесок на окнах не было — и стала в темноте шарить. Правда, свет от фонаря с улицы хорошо освещал, да и луна была полная, так что темно не было. Я у витрины крышку в углу вверх отжала и в щель руку просунула. Взяла, что смогла ухватить: часиков несколько, портсигар, еще что — то… не помню. Положила все в сумку. Потом вышла тихонько. Никто меня не видел. Как же вы меня нашли? — словно спохватившись, поинтересовалась Семёнова.

— Потом расскажу. А что было дальше? — продолжил расспросы Шумилов.

— Приехала на квартиру. Он меня ждал, не ложился. Я ему всё рассказала — ведь это для него всё делалось, для него! Взяли извозчика и поехали на острова в ресторан — ужинать. Когда через Тучков мост переезжали, остановились. Он говорит: «Надо выбросить манжеты запачканные и вексель, все равно он бесполезный. Его первым делом искать будут. Заложить не сможем». Выбросили. А еще гирю и портмоне. Ну, потом ужин… Под утро вернулись. Днём он забрал все вещи, что я принесла, кроме часиков женских, и поехал их закладывать. А вечером уехал в Гельсингфорс. Мы договорились, что он поедет первым, а я на несколько дней сниму дачу в Озёрах и буду ждать от него известий. Он как устроится — меня вызовет. Он всё, всё забрал, только одни — единственные часики мне оставил и денег 5 рублей. Говорил, что всего на пару дней. А я ждала, ждала, ждала… не едет и не пишет. Как в воду канул. Бросил меня… — в голосе ее послышались горестные интонации. (" Скулит, точно побитая собака», — раздражённо подумал Шумилов.) А что же я одна, без денег?…

Казалось, она напрочь забыла о присутствии Шумилова и полностью погрузилась в свои горести.

— Вы забыли сказать, как фамилия вашего Миши, — заметил как бы между прочим Шумилов.

Она словно очнулась:

— Я не сказала? Безак, Михаил Михайлович Безак. Он был урядником, когда мы познакомились. Молодой, красивый, в синем мундире, сапоги до блеска начищены… Это уже потом, через два месяца, его вывели из штата, а тогда… Его во всех ресторациях уважали и кланялись. Он мне пальто подарил с лисой и ожерелье жемчуговое. Правда, потом все это пришлось заложить… Вы знаете, он моложе меня на 4 года, но куда как умнее, и жизнь знает лучше, чем я… — Внезапно она замолчала, ее лицо опять ожесточилось, на переносице собралась глубокая вертикальная складка: — А скажите, вы его найдете? Да, обязательно найдите и накажите его! накажите! — глаза ее недобро прищурились.

— Безак… Безак… Сенатор был такой во времена Государя Николая Павловича.

— Да — да, — закивала Семёнова, — Это его дед.

Алексей Иванович понимал, что нельзя Семёнову оставлять здесь одну — чего доброго опять исчезнет, нужно было срочно перевезти её в город и для начала показать Карабчевскому. А дальше, без сомнений, ей прямая дорога в полицию. Каким образом это лучше сделать — предстояло еще обдумать. А пока же он поднялся с поваленного дерева и приказал:

— Екатерина Николаевна, сейчас Вы соберёте свои вещи и проследуете со мной.

«Что ж, — размышлял Алексей Иванович, сидя в коляске извозчика подле молчаливой Семеновой, — задача с честью выполнена. Но какова дамочка! — такая хрупкая и беззащитная на вид бестрепетно расправилась с ребёнком! Ради денег. И все эти россказни о великой любви, все эти рассуждения… Пакость!» По дороге в Петербург Солнце светило прямо в лицо, даря этими осенними лучами последнее тепло. Екатерина спустила на плечи черный платок, прикрывавший до сих пор ее голову, и Шумилов увидел, что волосы у неё стриженые, совсем короткие. Перехватив его изумленный взгляд, она пояснила: «Тиф. Весь июнь провалялась в Александровской больнице.»

Столицу уже мягко укутал тёплый вечер, когда старенькая извозчичья пролетка въехала на Малую Садовую и подкатила к подъезду, в котором находилась контора Карабчевского. Шумилов помог даме сойти с подножки и они вошли в услужливо распахнутые пожилым швейцаром двери. Во взгляде Семёновой отразилось недоумение, когда на двери она увидела начищенную латунную табличку с указанием фамилии владельца конторы и его звания; впрочем, женщина никак не успела отреагировать на увиденное — Шумилов ввёл её внутрь и встал в дверях. От движения двери звякнул колокольчик и в прихожей появился помощник Карабчевского, тот самый субтильный юноша, что несколько дней назад принёс Шумилову записку от присяжного поверенного.

— Николай Платонович у себя? — спросил его Алексей Иванович. В эту минуту он несколько тревожился: не окажись адвоката на месте, ему самому пришлось бы решать проблему, куда пристроить Семёнову. Отпускать дамочку было нельзя, отправить в полицию — преждевременно, удерживать силой — противозаконно. К счастью, Карабчевский оказался на месте.

Адвокат появился в прихожей через минуту. Увидев парочку, он бросил на Шумилова острый многозначительный взгляд, но ничего не сказал, только жестом пригласил их пройти следом и плотно прикрыл дверь кабинета.

— Вот, Николай Платонович, познакомьтесь: Семенова Екатерина Николаевна. Героиня нашего грустного романа…

— Карабчевский Николай Платонович, — представился даме адвокат. — Располагайтесь. Хотите кофею, коньяк? Может быть, вы голодны? (Семёнова молча кивнула) Сейчас я распоряжусь, — встав на пороге кабинета, он подозвал помощника, протянул ему купюру, — Дмитрий, быстренько на угол, закажи мясо, соку, фруктовый десерт, к чаю пирога, хотя бы с черникой, любого, затем в дворницкую, распорядись насчёт самовара, пусть всё несут сюда. Быстро, одна нога здесь, другая — там, меня ни для кого нет, ко мне никого не пускать, дверь — на замок..!

Семёнова держалась совершенно безучастно. Она сидела в предложенном ей кресле, закинув ногу на ногу, первую рюмку коньяку опрокинула залпом, как водку, а вторую принялась тянуть, наслаждаясь вкусом. Коньяк у Карабчевского и правда был хорош, Шумилов пил его мелкими глотками и чувствовал, что тает. Карабчевский сел напротив Семёновой, прямо глаза в глаза; он выжидал, наблюдая за действием спиртного. Шумилов обратил внимание на то, что Карабчевский, подлив коньяк, бутылку поставил на пол подле своего кресла. Предусмотрительность была нелишней. Карабчевский безадресно задал несколько общих вопросов: как доехали? как погода? Шумилов кратко ответил. По мере того, как выпитое спиртное стало оказывать своё действие, черты лица Семёновой неуловимо помягчели, бледные щеки порозовели, и она прервала своё наконец молчание, обратившись к Шумилову:

— Я думала, вы меня везете в тюрьму.

— Не надо туда спешить, Екатерина Николаевна, — вместо него ответил Карабчевский. — Для начала расскажите — ка всё нам.

Она вздохнула и начала равнодушно рассказывать свою историю.

Семёнова родилась в семье дворянина Новоторжковского уезда Тверской губернии. Детство было неблагополучным: отец совершил подлог векселей, за что был осужден к высылке в Архангельскую губернию. Мать отдала дочку на воспитание в семью генеральши Софьи Корсаковой. Девочку воспитывали в строгости и сознании, что до конца жизни она будет в неоплатном долгу перед благодетельницей и что впереди её ждет трудовая жизнь народной учительницы. Но такой жизни и врагу не пожелаешь, думала юная Катя. К тому же в 17 лет она попала в больницу из — за «расстройства умственных способностей». После выздоровления перебралась в Петербург, где в течение сравнительно короткого промежутка времени сменила множество мест: была и гувернанткой, и бонной при детях, и сестрой милосердия, и пр. Но это все было не по ней — «скучно», " трудно», старухи были противные, а дети невоспитанные, работодатели «придирались», поэтому она нигде не задерживалась подолгу. Личная жизнь тоже совсем не складывалась. Нет, мужчины были, и даже много, но даже зайдя в стадию интимных, отношения с ними не становились прочными. Результатом подобных связей явилась беременность и последующий выкидыш плода. «Но оно, может, так и лучше — куда бы я сейчас с дитём?» — как бы оправдываясь сказала она. «Я вообще много болела за последние 4 года», — подытожила Семенова, — «В разных больницах лежала».

Принесли еду, заказанную в ресторане, самовар, появились столовые приборы; помощник адвоката сноровисто сервировал стол на троих. Карабчевский ещё подлил коньяку, стало совсем хорошо. Приступили к еде, а женщина продолжила свой рассказ: в 1883 году в ресторане Палкина она познакомилась с Михаилом Михайловичем Безаком, и знакомство, по уверению Семёновой, оказалось роковым. Внук сенатора, уволенный из армии со скверной аттестацией, попал по протекции в полицию, но и там продержался чуть более года. Видимо, не лишённый известной доли обаяния, он без труда вскружил голову не очень умной дамочке. Получив огромную власть над Семёновой, он принялся понуждать её к поиску путей заработать поболее денег. Фантазии компаньонов далее мелких краж у приятелей поначалу не простирались. Фактически Безак добровольно принял на себя роль альфонса, Семёновой была отведена роль добытчицы. Она повторила свой рассказ о том, как необыкновенная любовь, которую она питала к «Мишеньке», а также фатальное отсутствие денег толкнули её на убийство Сарры Беккер. Во всех деталях Семёнова поведала и о том злополучном вечере 27 августа, когда произошло убийство. Шумилов отметил про себя, что рассказ всеми деталями совпал с тем, что он услышал из уст Семёновой в Озёрах.

Карабчевский прослушал всё это очень внимательно. Затем принялся задавать уточняющие вапросы, очевидно, важные для проверки утверждений Семёновой:

— Где вы ударили девочку первый раз?

— В прихожей, когда она принесла мне стакан воды.

— Кровь брызнула из раны?

Семенова смешалась:

— Я не помню… она закричала громко. Я тогда ещё раз ударила, а может и не раз… Все быстро очень случилось.

— А как Вы положили тело на кресло — спиной вниз или спиной вверх?

Она опять напряглась:

— Не помню… да какая разница! Положила и положила, — она неожиданно взвилась, от прежнего её равнодушия не осталось и следа. — Вы мне лучше скажите — арестуете вы Безака или нет?! Ведь он все вещи забрал, и все денежки прикарманил, а меня здесь бросил, в этой паршивой деревне! И к убийству мы вместе готовились, и даже гирьку опробовали!

— Не волнуйтесь, Екатерина Николавна, никуда ваш Безак не денется, — недобро осклабился Карабчевский, — Вы мне лучше вот что скажите: как Вы догадались, что крышку можно приподнять, не открывая замка?

— Странный вопрос, — Семёнова пожала плечами, — просто попробовала, а она и поднялась. Что может быть проще?

— Скажите, а Вы жгли свечку в прихожей?

— Да, мы когда зашли в прихожую, она входную дверь плотно за нами закрыла. А я когда лампу погасила, поняла, что не могу в прихожей с этой дверью справиться. В комнате хоть из окна свет идет, а тут вообще чернота — глаз выколи. Ну, я и зажгла свечку.

— А как же вы её нашли в чужом доме да еще впотьмах?

— А я её вовсе не искала. Я всегда в сумке с собой свечку ношу. Знаете, боюсь в темноте на лестнице на крысу наступить. Не всем же по парадным лестницам жить, — уже с вызовом проговорила она.

— А сейчас в Вашей сумочке лежит свечка? — не унимался Карабчевский.

— Я же сказала: всегда ношу…

— Показать можете? — настаивал Карабчевский.

Семёнова покопошилась в своей сумочке с костяными ручками и извлекла из неё свечной огарок. Карабчевский сел к столу, написал записку, свернул её, сверху надписал адрес, после чего, обращаясь к Семеновой, произнес:

— Екатерина Николаевна, сейчас Алексей Иванович отвезёт Вас туда, где Вы сможете отдохнуть, и где Вам надлежит ждать решения своей участи. Вы будете находиться под своего рода домашним арестом, вас будут охранять. Не советую Вам пытаться бежать и вообще что — либо предпринимать без нашего ведома. В противном случае Вас посадят в настоящую тюремную камеру, которая покажется вам гораздо хуже того места, где Вы будете находиться сейчас.

Потом он отдал записку Шумилову:

— Как отвезёте даму, возвращайтесь сюда, я буду ждать. У нас ещё есть работа.

Спустя 20 минут Алексей Иванович доставил Семёнову в указанный дом возле Сенной площади. В небольшой квартирке на третьем этаже его встретил немолодой молчаливый мужчина с повадками старого полицейского. Во всяком случае, в том, как насторожённо он читал записку Карабчевского, как недоверчиво оглядывал Семёнову и Шумилова явственно проглянула присущая многим полицейским крючкотворам манера уклониться от поручаемого дела под любым формальным предлогом. Однако, просьбой присяжного поверенного он, видимо, при всём желании пренебречь не мог, а потому прочитав записку адвоката, Верещагин (так звали мужчину) аккуратно сложил её вчетверо, спрятал в нагрудный карман старенького парусинового пиджака и веско сказал:

— Передайте Николаю Платоновичу, что все в аккурат выполню. Не сомневайтесь. Сколько надо, столько и подержим.

А ещё через 20 минут Алексей Иванович вновь сидел в кабинете Карабчевского и в подробностях рассказывал о том, как именно он отыскал эту самую Семенову. Не забыл он упомянуть и о вечернем визите сыскных агентов к нему на квартиру. Последнюю новость Карабчевский воспринял на удивление спокойно, только рукой махнул, дескать, «пускай ломают голову. а нам нечего устраивать секрет полишинеля». Выслушав довольно продолжительный монолог Шумилова, Карабчевский спросил:

— Что думаете о заявлении Семёновой по существу?

— Уверен, что она говорит правду. Её рассказ расставляет всё на свои места, исчерпывающе объясняет все обстоятельства гибели Сарры Беккер, по крайней мере те, что в настоящий момент известны мне. Вместе с тем, следует иметь в виду, что эта женщина патологически лжива. У неё четыре привода в полицию по подозрениям в хищениях, о чём, кстати, она Вам ничего не сказала, — ответил Шумилов.

— Говорить плохо о себе самом трудно. Помните, как у Пушкина: " Любите самого себя, достопочтенный мой читатель. Предмет достойный, ничего любезней, верно, нет его…», — заметил Карабчевский.

— Она может лгать вовсе не потому, что жаждет оправдания в глазах людей, — возразил Шумилов, — Мне кажется, что ей по большому счёту наплевать на мнение окружающих о её персоне. Можете презирать её, она даже не поморщится. Она может лгать из стремления манипулировать следствием.

— С этим доводом я полностью согласен, — кивнул Карабчевский, — у меня тоже сложилось впечатление, что она не все рассказывает.

— Тем не менее, с фактологической стороны её рассказ, полагаю, близок к истине, — продолжил Шумилов, — Убийство Сарры Беккер во многом было случайно. Оно не готовилось загодя. Это был экспромт, скажем так. она была готова напасть на ростовщика Березовского на Гончарной улице, но поняла, что он мужик крепкий, и справиться с ним не получится. На протезиста Фогеля она тоже напасть не решилась — был свидетель — последний посетитель. Золотой лом она сдала Фогелю, потому что отчаялась — время было уже позднее, а денег не было совсем.

— Да, полагаю, такое объяснение её действий очень близко к истине. Но меня сейчас беспокоит другое, — в раздумье произнес Николай Платонович. — Семёнова нечетко рассказывает об убийстве: сколько раз ударила, где напала, как положила тело. Вы, кстати, обратили внимание, что эти вопросы вывели ее из равновесия? Насколько мне известно, в прихожей кассы следов крови не зафиксировано. Потом эта витрина… согласитесь, Алексей Иванович, странно навешивать замок, если крышка преспокойно отжимается вверх. И откуда об этом узнала Семёнова? И почему об этом ничего не знали ни Миронович, ни Илья Беккер?

— Просто попробовала… Посмотрела, потянула и оказалось, что крышка гнётся? — предположил Шумилов.

— Может и так, конечно. Но это несколько странно… И потом, еще тот факт, что она лечилась от умственного расстройства, и даже не раз. Это очень опасный контингент, Вы знаете об этом не хуже меня. Такие люди живут в придуманном ими мире. А что, если она вычитала подробности из газет, а потом как бы примерила на себя эту роль? Газеты столько всего понаписали об этом, что можно в мельчайших деталях представить, как и что там происходило. Это все я к чему говорю… Прежде чем отправлять ее в полицию с определением «подлиннный убийца Сарры Беккер», надо сначала все проверить, и желательно на месте, в самой кассе ссуд. Знаю, что это … не совсем законно, — упредил он возражения Шумилова, — но у нас просто нет другого выхода. Есть у меня соображения, как это все устроить. А вас я попрошу вот о чем, Алексей Иванович: наведите самые подробные (насколько только это возможно) справки о жизни Семёновой. У кого служила, с кем общалась по — приятельски, любовники, этот самый Безак — что за птица. Далее: она болела, лежала в больницах — где, когда, с какими диагнозами. Работы много. Но речь идет о спасении не просто честного имени Мироновича, а о самой его жизни. В расходах не стесняйтесь, он человек не бедный и дал мне санкцию на подобные расходы. Впрочем, я знаю Вашу репутацию, лишнего не запросите.

— Я так понимаю, что у нас есть преступник, но розыск не закончен? — уточнил Шумилов.

— Спасибо за перевод с русского на русский, — улыбнулся Карабчевский.

13

Несколько последующих дней Алексея Шумилина оказались заполнены разнообразной суетой и множеством разъездов. Ему пришлось повидаться и поговорить с большим количеством самых разных людей. Жизненный путь Екатерины Семёновой — по крайней мере последние годы её проживания в Санкт — Петербурге — благодаря этим встречам удалось реконструировать довольно полно. Закончив эту важную — но в общем — то рутинную — работу, Шумилов явился к Карабчевскому с отчётом.

Сидя в уютном кабинете Николая Платоновича и попивая ароматный чай со смородиновым листом, он в таких словах подитожил свою работу:

— Семёнова умудрилась восстановить против себя всех знакомых, подруг, работодателей и даже бывших любовников. Когда у неё заканчивались деньги, она беззастенчиво воровала у своих знакомых то ценное, до чего дотягивались руки: серьги — у соседки по палате, золотые часики с цепочкой — у некоей Павловской, гребень черепаховый — у старушки, к которой одно время ходила в качестве сиделки. Потом вещи продавала или закладывала. В конце — концов от неё все отвернулись. Единственный человек, с которым она общалась последние месяцы, был Безак. Собственно, на нём сосредоточились все её жизненные интересы. Она чрезвычайно боялась его потерять. Но и Безак был ей под стать, даром что бывший полицейский. Он был в курсе краж и помогал сбывать вещи. Так, он заложил вещи, украденные Семеновой у соседа по гостинице, судебного рассыльного Эйсмонта — мундир и два ордера ко взысканию на 4 рубля 50 копеек каждый.

— Вы сказали «у соседа по гостинице»?..Но ведь она вроде бы квартировала в доме Швидленда? — уточнил Карабчевский.

— За последние 4 года Семёнова сменила не меньше дюжины адресов, это были и гостиницы, и дешевые пансионы, и просто комнаты. Кстати, поэтому её кражами занимались в разных полицейских участках, и никто не подумал связать их воедино. За последние 3 месяца её 4 раза приводили в полицию по поводу краж, но всякий раз отпускали из — за незначительности похищенного. Полицейские видели, что кража копеечная, у дела никакой судебной перспективы, а потому её просто журили и выпускали.

— Впору пожалеть об отмене телесных наказаний, — саркастически заметил Карабчевский, — Её бы, Семёнову эту, выдрать хорошенько розгами, враз бы остепенилась…

— Особо замечу: весьма настораживает прямо — таки патологическая наклонность Семёновой ко вранью. Чаще всего ложь вообще не приносит ей никаких дивидендов, складывается впечатление, что она врёт как бы «из любви к искусству», точнее, из желания придать себе вес или ореол романтизма в глазах окружающих. Излюбленные темы мистификаций: её, якобы, аристократическое происхождение, необыкновенные женихи — сплошь князья, министры, миллионщики, иногда просто богатые вдовцы, но со своими пароходными компаниями и золотыми приисками. В глазах окружающих эти россказни выглядели нелепо, как детские анекдоты, и никто их всерьез не воспринимал. Окружающие безошибочно чувствовали несуразность подобных вымыслов, иногда даже в открытую потешались над Семёновой. Один из её недолговечных любовников, некто Немиров, как — то подтрунил над её рассказом, что она, якобы, дочь индийского раджи и до такой степени вывел Семёнову из себя, что она швырнула в него кофейник с кипятком.

— Ошпарила? — с улыбкой полюбопытствовал адвокат.

— Нет, не удалось, он оказался ловчее и успел отскочить, — так же с улыбкой ответил Алексей Иванович. — Кроме того, удалось установить, что она многократно лечилась в петербургских больницах. Вот, я составил списочек, на всякий случай, Вам на память, — Шумилов протянул Николаю Платоновичу сложенный вчетверо листок.

Карабчевский развернул лист и прочитал написанное: «1. 11 марта — 8 мая 1878 г. Больница Св. Николая Чудотворца; 2. 8 мая–28 июня Петропавловская б — ца. Продолжение лечения. Выписана под ответственность матери; 3. 4 июля — 9 июля 1879 г. Калинкинская больница; 4. 28 августа — 29 сентября 1879 г. Калинкинская больница; 5. 15 ноября — 2 декабря 1880 г. Калинкинская больница; 6. 13 февраля — 7 апреля 1881 г. Александровская больница; 7. 27 апреля — 1 мая 1883 г. Калинкинская больница; 8. 3 июня — 27 июня 1883 г. Александровская б — ца. Тиф»

— С диагнозами, сами понимаете, всё сложнее — это как — никак врачебная тайна. — продолжил Шумилин, — Узнал только, что она лежала в отделениях для умственных расстройств, гинекологическом и инфекционном. При наличии полицейского запроса проблема установления диагнозов решится просто. И ещё. Я свозил её в Таврический парк и рассмотрел указанную ею скамейку, на которой она опробовала гирю.

— Так, так, хорошо, что не забыли, я как раз хотел Вам напомнить, — заинтересовался адвокат, — и что же оказалось?

— Трудно сказать. Есть вмятины, но время и причина их образования известны одному Богу. Надпись есть невнятная карандашом: «21 авг.», причем единица написана нечётко, может быть, не «21», а «27». Да, вот еще один примечательный факт: соседка в доме Швидленда на Разъезжей, некая Аграфена Перегудова, с которой Семенова немного общалась (у нее, кстати, тоже пропали серьги) рассказала, что Семенова ей как — то в августе поплакалась, что, дескать, денег нет, заимодавцы полицией грозят, и что она, Семёнова, пыталась заработать своим телом на улице. Пару раз удалось подцепить клиентов, но и это не решило проблему денег. А Безак, дескать, всё требует и требует, и ему решительно всё равно, откуда она их раздобудет.

— По всему чувствуется, что Миша этот — порядочная сволочь и сквалыга, — проговорил Карабчевский, — Его к этому делу тоже надо будет притянуть, но… это уже не наша задача. Сарру Беккер он, насколько я понимаю, не убивал, а потому пусть далее господин Сакс ломает голову над разделением ответственности соучастников: где там подстрекательство, где недонесение, где сговор. Моя задача, как защитника Мироновича, куда скромнее.

Карабчевский прошёл по кабинету, остановился у окна, наблюдая за сутолокой улицы.

— В ближайшую неделю мы отпустим Семёнову для того, чтобы она явилась в полицию с повинной. На этом я буду считать Вашу миссию оконченной. Причём, выполненной с честью. — подчеркнул присяжный поверенный, — Но пока ещё есть одно весьма щекотливое предприятие, где мне пока без Вас не обойтись.

— Слушаю Вас, Николай Платонович.

— Надо отвезти нашу дамочку на место преступления, чтоб она показала, как всё было. Касса Мироновича, как Вы знаете, стоит опечатанная полицией. Мы прибегнем к помощи самой же полиции. Друг Мироновича, о котором я уже упоминал, служит помощником пристава 1–го участка Московской части. Зовут его Боневич Владимир Иванович. Он организует официальное вскрытие помещения кассы завтра в 10 часов утра. Сможете сопровождать Семёнову? Но и не только сопровождать, а и оценить достоверность её рассказа, так сказать, на месте.

— Разумеется. После всего того, что мною сделано по делу Мироновича я бы счёл это своим долгом.

— Прекрасно. Будьте завтра в 9.45 вместе с Семёновой возле памятника Екатерине Великой в Екатерининском саду. Боневич сам найдёт Вас.

— Конечно, буду.

Ещё не было 9 часов утра, когда Шумилов заехал на квартиру Верещагина, где все эти дни под охраной старого полицейского жила Екатерина Семёнова. Алексею пришлось некоторое время ждать, пока женщина напьётся чаю с пирогом и облачится в верхнее платье; потом она долго прицепляла к голове черную шляпку с вуалью. Семёнова с поразительным любовным терпением снимала и одевала шляпку, придавая ей различный наклон, пару раз перецепляла вуальку. Эта обезьянья возня перед зеркалом продолжалась, наверное, с четверть часа. В течение всего этого времени Семёнова оставалась совершенно невозмутима, болтала о какой — то чепухе. А Шумилов чувствовал, что наливается гневом и, не желая признавался в этом самому себе, раздражался лишь ещё больше. В конце — концов, они покинули квартиру Верещагина и Шумилов испытал немало облегчение оттого, что ничем не выказал своё нерасположение Семёновой.

Женщина поинтересовалась тем, куда они сегодня направятся? Шумилов сказал правду, рассчитывая понаблюдать за её реакцией. Но поведение Семёновой оказалось необычным для для убийцы — она не выразила ни душевного трепета, ни смятения, ни радости, ни любопытства, ни интереса, ни страха, наконец, одним словом — ничего такого, что влечёт классического убийцу на место преступления. Шумилов повидал в своей жизни убийц и примерно представлял как они реагируют на известие о поездке к месту преступления, тут же… «Что это за нравственная тупость?» — спрашивал себя Шумилов, — «Никаких естественных человеческих переживаний. Ведь не глупа, даже рассудительна, с фантазиями… а вместе с тем в голове словно что — то отморожено, никаких эмоций. Вот шляпку одевать четверть часа — это да! тут восторг, прямо упоение самим процессом, а на место кровавой драмы отправиться — тьфу, словно в мусорное ведро шелуху от орехов стряхнуть…»

День был под стать настроению сыщика: дождь хлестал тугими наклонными струями, ветер пробирался за воротник, кругом было все серо — уныло: мокрая, глянцево блестевшая мостовая, мокнущие в лужах пожухлые листья под почти оголившимися деревьями, редкие прохожие, пытавшиеся укрыться от дождя под зонтами.

Владимир Иванович Боневич оказался пожилым, спокойным, даже флегматичным мужчиной, с седыми усами, такой же седой пышной шевелюрой, с округлым животиком, проступавшим под туго натянутым мундиром синего сукна. Шумилов с Семёновой под ручкой не успел даже одного круга обойти вокруг памятника Императрице, как он подошёл со стороны Публичной библиотеки и негромко отрекомендовался. Боневич был сдержан, в отношении Семеновой абсолютно нейтрален, можно даже сказать просто не замечал ее. Владимира Ивановича сопровождал нижний полицейский чин — равнодушно — отстраненный, не проронивший за всю поездку ни единого слова.

На извозчиках они доехали до дома N 57 по Невскому проспекту и вошли в подворотню, сопровождаемые внимательным, запоминающим взглядом Анисима (вспомнил, должно быть, «репортёра»!). Боневич прямиком прошёл в нужный подъезд, поднялся к двери, поперёк которой была наклеена длинная белая полоска бумаги с фиолетовым гербом, извлёк из кармана связку ключей. Посмотрев вверх и вниз и убедившись, что в подъезде более никого нет, Боневич скомандовал полицейскому:

— Чеботарёв, постой — ка в дверях, пока я дверь открывать буду… Лишние глаза нам ни к чему.

— Слушаюсь! — ответил полицейский и встал в самых дверях, загородив вход в подъезд.

Боневич принялся открывать замки на двери в кассу.

— Там ничего ценного не осталось? — поинтересовался Шумилов, — На нас в случае чего не станут вешать «дохлых кошек»?

— Не извольте беспокоиться. Миронович официально объявил о прекращении всех ссудных операций через газету и вернул все вклады. Всё, что было ценного из помещения убрано. Разумеется, с ведома следователя Сакса, — заверил Боневич.

Вскрыв, наконец, опечатанную дверь, Боневич пригласил всех войти.

Шумилову пахнул в лицо несвежий запашок необитаемого жилья. В прихожей было темно и тоскливо. Дождавшись, когда Владимир Иванович плотно прикрыл входную дверь, Шумилов обошёл прихожую и открыл двери в помещение конторы и в кухню. Стало немного светлее, но общее ощущение тоски не рассеялось. Чтобы как — то взбодриться он обратился к Семёновой:

— Ну — с, что скажете, Катерина Николаевна? Где же Вы ударили Сарру?

Она, словно и не слышала вопроса, молча озираясь по сторонам. Лишь через полминуты выдавила из себя:

— Как тут все… по — другому при дневном свете. Тогда ведь ночь была. Темно.

— Где началось нападение? — снова спросил Шумилин.

— Да прямо здесь, в прихожей. Подле входной двери. Опустила руку в сумочку, взялась за гирьку, когда Сарра вернулась, я ей — шварк! — в висок, она кулём и завалилась.

— Сколько раз Вы ударили Сарру? Покажите, как это было.

Но Семенова уже сделала несколько шагов по направлению кухни, её будто потянула какая — то сила. Шумилов пошёл следом, он зорко следил за её малейшими движениями.

— Так сколько раз Вы её ударили? — повторил он свой вопрос.

— Ах, да я не помню! Да разве это важно? Один или два раза. Вряд ли больше.

Она была уже на пороге маленькой комнатки, вошла в неё и уставилась на большое кресло, вплотную приставленное к маленькой узкой двери (Шумилов понял, что за этой дверью находится ватерклозет). Кресло, как впрочем и остальную мебель в этой комнате, закрывал большой полотняный мешок. С одной стороны чехол этот был завёрнут вверх, обнажая большое бурое пятно на обивке кресла. Было ясно, что в этом кресле и находился труп погибшей девочки, а бурые пятна на чехле и обивке — это засохшая кровь жертвы. Шумилов удивился тому, что кресло не забрали как вещдок. «Видимо, из — за его больших размеров. Решили — пусть здесь постоит, коли касса опечатана…» — догадался Алексей.

Семёнова смотрела с большим любопытством на кресло и на пятно. Она ничуть не заволновалась, не всплеснула руками и не спрятала лицо в ладонях, как того можно было ожидать от экзальтированной барышни. Только любопытство и никаких эмоций!

— Скажите, Семёнова, а как стояла мебель в этой комнате? — спросил Шумилов, помня, что расстановка стульев, кресел и дивана служила одной из улик против Мироновича.

Семёнова озадаченно посмотрела на Шумилова. Было видно, что она не понимает вопроса.

— Да какая разница? Вы надо мной смеётесь, что ли? Не помню я! — в её голосе проскользнули нотки раздражения.

— Вы переставляли стулья и кресло? — вмешался Боневич.

— Нет, нет и нет, ничего не двигала, — как — то с раздражением произнесла она, — Мне незачем было здесь что — то двигать.

— Итак, Вы потащили тело сюда…продолжал Боневич.

— Да, волоком, за подмышки. Сарра не трепыхалась, в шоке, видать, была.

— Как Вы положили тело?

Она, став сбоку от подлокотника, показала жестами и объяснила словами: спиной вниз, головой на подушку сиденья, ноги на подлокотнике, сама навалилась сверху, почти легла.

— Я ей платок носовой в рот засунула, чтоб она не кричала. Она пыталась платок вытолкнуть, а я ей рот прижимала и голову вниз, чтоб она не смогла вырваться. — добавила она в самом конце; голос Семёновой был тусклый, равнодушный.

— А зачем Вы вообще положили тело в кресло?

— А как же мне следовало её душить? На полу, что ли? — с сарказмом в голосе отозвалась Семёнова.

— Да хоть бы и на полу, — промолвил невозмутимо Боневич. Он никак не отреагировал на насмешливый тон женщины.

— Оденьте широкую и длинную юбку, лягте в ней на пол, а потом попробуйте быстро встать! Я посмотрю как это у Вас получится…

Шумилов полностью и безоговорочно поверил в эту минуту Семёновой. Она только что прекрасно объяснила внутреннюю логику преступления, зашифрованную в обстановке. Мужчине было всё равно, где душить свою жертву — на полу или в кресле. На полу, наверное, даже удобнее, поскольку там мужчина мог в полной мере использовать своё преимущество в весе. Но женщине удобнее было бороться с жертвой именно в кресле, поскольку в этом случае нападавшая могла всё время оставаться на ногах, благодаря чему лучше контролировала ситуацию.

— Что было потом? — не отступал Боневич.

Семёнова прошла из комнаты в кухню, все потянулись за нею. Там она продолжила:

— Стала тут под окном, увидела, что у меня руки и манжеты в крови. Вымыла руки. Манжеты отстегнула, сунула в сумку, гирю тоже убрала. Погасила лампу.

— Что было дальше?

Семёнова двинулась в большую комнату, где помещалась собственно касса. Подошла к столу, стала выдвигать ящики.

— Я приступила к поиску денег. Тут были деньги, а тут — векселя. Я взяла пачку, стала сбоку от окна и в свете фонаря стала рассматривать.

— Вы их забрали? — задал уточняющий вопрос Боневич.

— Да нет же, только один, остальные были просрочены.

— Попрошу Вас подробнее остановиться на этом, — вмешался Шумилин, — Я уже второй раз слышу от Вас, что Вы не стали брать просроченные векселя. Объясните, почему?

— В самом деле, почему? — повторил вопрос Боневич, — Просроченный вексель отнюдь не пустая бумажка: это долговой документ, который может быть обращён к принудительному взысканию. Это означает, что заёмщик пропустил момент добровольного досрочного погашения векселя и теперь выплата долга должна быть произведена безусловно. Любой суд встанет на сторону векселедержателя. Именно поэтому просроченные векселя широко продаются, покупаются и закладываются. Объясните, почему Вас они не заинтересовали?

Семёнова захлопала глазами и вдруг приобрела какой — то на редкость оглуплённый вид:

— Миша не велел…

— Кто такой Миша? — не понял Боневич.

— Подождите, господин Боневич, это пока несущественный вопрос, — остановил его Шумилин, — Объясните, Екатерина Николаевна, а почему Миша не велел брать просроченные векселя?

— У Миши был план. Он считал, что просроченные векселя нельзя будет пристроить по ссудным кассам. И в суд с ними нельзя будет обратиться. А вот если взять непросроченные, то он их сможет пристроить.

— Каким это образом? — спросил Шумилин, хотя он уже знал, каким именно образом Михаил Безак намеревался «пристраивать векселя».

— За четверть стоимости вернуть заёмщику… ну, то есть вернуть назад за меньшую суммую, чем человек должен.

Шумилов понял, что только что услышал от Семёновй очень важное свидетельство активного участия Безака в преступлении. Только мужчина мог реализовать тот план, который изложила Екатерина; понятно, что из неё переговорщик был никудышний.

— Так — так — так, — Шумилин почувствовал, что на языке у него вертится вопрос, который надо непременно задать, вот только сформулировать его следовало правильно, — А что, Екатерина Николаевна, Ваш друг Миша Безак уже пристраивал подобным образом векселя? — Да, у него был такой опыт. Выигрывал в карты у молодёжи, просил выписать вексель, потом предъявлял его родителям. Его ведь именно за это из армии изгнали. Он и потом промышлял этим делом. У него целый склад был таких «карточных» векселей, штук пять, не меньше. Он их закопал…

— Закопал? — Шумилову показалось, что он ослышался.

— Да, в кадку с фикусом. У нас на квартире. Положил их в жестяную коробку из — под германских конфет и закопал.

— Вы хотите сказать, что эта коробка до сих пор там? — уточнил Шумилин.

— Конечно, куда же ей подеваться? В Гельсингфорсе они ему не нужны, что бы их обратить в деньги всё равно в Петербург надо возвращаться. И вот перед бегством, дабы не таскать с собою, он их и спрятал.

На самом деле решение Безака было вовсе не таким вздорным, как могло бы показаться на первый взгляд. Манера прятать ценные вещи в предметах обстановки, никак не связанных с владельцем, была широко распространена в среде профессиональных проституток. Последние были весьма наклонны к воровству мелких ценных вещей у клиентов — золотых запонок, перстней и часов. В силу понятной осторожности воровки старались эти вещи с собою не носить, а «сбросить» в укромное место, откуда потом безо всякого риска их можно было легко забрать. Понятно, что прятать ворованную вещь под ковёр или за батарею парового отопления смысла не имело: первая же уборка помещения привела бы к обнаружению пропажи. Для сокрытия украденных в гостиницах вещей идеально подходили цветочные горшки и кадки, ведь никому в голову не придёт перекапывать в них грунт! Вместе с тем, цветы были легко доступны, особенно если находились не в номерах, а на лестницах или в коридорах. Очевидно, Михаил Безак решил воспользоваться опытом профессиональных проституток в своих целях.

— Ладно, с этим понятно. Куда же Вы дели векселя, найденные в столе? — продолжил свои расспросы Шумилин.

— Кажется, на на пол бросила. Они ведь были мне не нужны.

— Что было потом?

— Попробовала открыть шкафы. Они оказались заперты. Поискала ключи, там — сям, в стол ещё раз заглянула. Потом решила не терять времени и пошла к витрине со стеклом.

Семёнова подошла к витрине, стала сбоку и с напряжением слегка отжала крышку со стороны, примыкающей к стене. Крышка подалась, образуя узкую щель. В эту щель она запустила свою руку, обнажившуюся приподнятым рукавом выше локтя. И только теперь Алексей Иванович обратил внимание, насколько тонкой, безмускульной была эта смуглая ручонка. Семёнова продемонстрировала, как она собирала вещи в этом углу витрины. То обстоятельство, что рука её доставала сравнительно недалеко, объясняло тот странный на первый взгляд факт, что грабитель взял из витрины отнюдь не самое ценное.

— А как вы догадались, что крышку можно вот так легко отжать вверх?

— Ну, я посмотрела — ключа у меня нет, разбивать страшно — шума много, стекло ведь толстое, посыпется. Я подошла и потрогала, смотрю — щель образуется, я тогда и приподняла крышку.

— Хорошо, с этим вроде бы всё ясно, — подитожил Шумилов, — А что Вы можете сказать по поводу воска на полу прихожей? Вы жгли свечу?

— Да, конечно. Я же сказала, что искала ключи… Мне нужны были ключи и от входной двери, и от шкафоф. Я решила, что они могли быть у девочки, но обыскав тело их не нашла. Тогда подумала, что она могла их выронить во время… — Семёнова запнулась, ей явно не хотелось употреблять слово «нападение», — выронить в прихожей. Я прошла туда, зажгда свечку…

— Где Вы нашли свечу? — остановил её вопросом Шумилов.

— Я её не искала. Я всегда ношу свечной огарок с собой. Привычка.

Сказанное звучало так странно, что Шумилов не поверил этому.

— Вы можете мне показать этот огарок? Сейчас он у Вас с собою? — спросил Алексей Иванович.

— Да, конечно, — Семёнова запустила руку в свою чёрную сумочку и выудила оттуда кусок свечки.

Шумилов был несказанно поражён; можно было ожидать найти в женской сумочке парфюмерию, косметические принадлежности, зеркальце, но вот кусок свечи…

Закончив с осмотром помещения кассы, Шумилов оставил Семёнову под присмотром полицейских, а сам направился в дальние комнаты квартиры. Его интересовало спальное место Сарры Беккер. Ведь была же какая — то причина, побудившая её попросить дворника Ивана Прокофьева снять с дивана стулья!

Две из трёх дальних комнат были почти пусты. Из мебели там остался только сущий хлам. Спальное место погибшей Сарры оказалось в третьей, самой дальней и самой маленькой комнатушке. Старый рваный топчан был брошен поверх двух длинных и низких грубо сколоченных ящиков. Шумилин вспомнил, что Илья Беккер перевозил свою семью в Сестрорецк; возможно такие ящики были заказаны как раз для переезда. Топчан, с наброшенным сверху одеялом не имел постельного белья, только подушка была в наволочке, впрочем, весьма засаленной.

Воздух в комнатке был холодным, влажным и спёртым. Ну прямо каземат тюремный, а не жилая комната! Шумилин обратил внимание на мышиный помёт вдоль плинтусов. Видимо, именно присутствие мышей и побудило Сарру перенести ночёвку в другую комнату. Да и мягче спать на новом диване, чем на ящиках, что тут думать — то! Шумилин заглянул в ветхую тумбочку, стоявшую подле ящиков, и нашёл там объяснение появлению в комнате мышей: вощёная нитка от колбасной обвязки, мелкие кусочки промасленной бумаги, изгрызанные мышиными зубами фантики от конфет — всё указывало на то, что в тумбочке некогда хранилось съестное. Дыра, прогрызанная в задней стенке, недвусмысленно свидетельствовала о непрошенных гостях, нашедших к этим припасам дорогу.

Шумилин вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собою дверь. В убийстве Сарры Беккер для него больше не было загадок. Все вопросы получили ясные ответы. Мозаика сложилась, каждый её кусочек встал на своё место, создав, в конечном итоге, целостную, гармоничную картину.

Обратно возвращались в молчании. Семенова жевала яблоко, прихваченное с квартиры Верещагина, глазела по сторонам, а потом спросила внезапно:

— Вы нашли Его? Ведь это Он толкал меня на убийство… Кровь вовсе не на мне, а на нём… я лишь любила Его. Это же несправедливо, что он там, а я здесь!

Фамилию можно было не называть, не составляло большого труда догадаться, о ком именно говорит Семёнова.

— Не волнуйтесь, Екатерина Николаевна, он в любом случае будет наказан, — у Шумилова на сей счёт не было ни малейшего сомнения.

14

Наверное, это была плохая идея. Можно даже сказать — вздорная. Но Шумилов ничего не мог с собою поделать, соблазн покуражиться над Безаком оказался сильнее здравого смысла. Просто уж очень было велико желание показать этому хитрому и наглому прощелыге, что он вовсе не так умён и предусмотрителен, как ему самому кажется. Для этого Алексей решил отправиться в дом Швидленда, попасть в комнату, занятую прежде Семёновой и забрать оттуда припрятанные векселя. И ещё: очень бы хотелось посмотреть на лицо Безака, когда тот доберётся до своего клада и откупорит заветную жестянку. Хотя последнее желание, конечно же, было неосуществимо.

Вообще — то, Безак не входил в область интересов Карабчевского, а стало быть и Шумилова. Сожителем убийцы должна была заняться прокуратура. Но Шумилов ничего не мог с собою поделать; уж очень ему хотелось ударить этого негодяя по самому больному для него месту — по кошельку.

Безак в своих манипуляциях с векселями шёл против всех правил приличного общества. Традиция карточной игры среди представителей благородного сословия запрещала выписывать вексель под игру; другими словами, игра велась только под деньги (либо реальные ценности), внесённые в «банк» игры. Российский закон не признавал карточного долга, он потому и назывался «долгом чести», что юридическому взысканию не подлежал. Только честь проигравшего была гарантией возврата денег. В 19–м столетии многие распоряжения российских Самодержцев были прямо направлены на ограничение неумеренной азартной игры. Во второй половине 19–го века открытая безудержаня игра «под векселя», дома или земли, процветавшая веком ранее, сделалась уже весьма затруднительной. Поэтому, кстати, фанатики «игры по — крупному» для удовлетворения своей страсти взяли моду выезжать в крупные европейские казино.

Тем не менее, крупная игра в Петербурге продолжала существовать. Велась она в особых «игровых домах», замаскированных под клубы, попасть в которые можно было только по особой рекомендации. Полиция периодически громила такие притоны, но они открывались вновь, как бы кочуя по городу.

Несомненно, Безак подвязался при одном из таких «клубов». Трудно сказать, мошенничал ли он во время игры (скорее всего, не обходилось без этого), но ему удавалось иногда неплохо выигрывать. Если кто — то из участников партии отчаянно проигрывался, ему разрешали внести в банк вексель (либо его упрощённый аналог — долговую расписку). Разумеется, при этом обращалось внимание на личность проигравшего: это должен был быть человек благородный, желательно молодой и из безусловно состоятельной семьи. Векселя честных, но нищих были никому не нужны, поскольку получить по ним деньги всё равно было практически невозможно.

Дальнейшая судьба подобного векселя могла сложиться двояко: либо должник находил деньги и сам выкупал его обратно (что случалось далеко не всегда), либо его предъявляли родителям неудачника и живописно объясняли происхождение сего документа. В принципе, родители могли отказаться от погашения долгов сына и такие случаи были известны. В этом случае обладатель векселя оставался, что называется, с носом. Но обычно родители предпочитали спасти репутацию своего глупого чада и после определённых переговоров вексель выкупали. Во всех этих операциях была немалая доля шантажа, поэтому немудрено, что Безака уволили из армии, едва только стало известно о его проделках с «карточными долгами».

Направляясь к дому Швидленда Шумилов решил завернуть в гостиницу «Александрия», ту самую, что была расположена рядом с домом Мироновича по нечётной стороне Болотной улицы. Из рассказа Карабчевского Алексей знал, что аlibi обвиняемого было связано с закрытием гостиницы. Дабы составить собственное представление на сей счёт, Шумилов вознамерился переговорить с кем — либо из гостиничного персонала. Он не сомневался, что Карабчевскому будет небезинтересно его заключение.

Гостиница помещалась в скромном, довольно обшарпанном здании с большой вывеской над входом. Вопреки обыкновению, ступеньки у входа вели не вверх, а вниз, вестибюль располагался в цокольном этаже, фактически ниже уровня мостовой. Было там тесновато и душно. К окошкам жались чахлые растения в кадках, потрепанный ковер на полу уже утерял свои первоначальные краски, пара продавленных кресел перед небольшим низким столиком изображала уголок ожидания, где могли разместиться посетители в ожидании оформления. Откуда — то из недр гостиницы тошнотворно тянуло тушеной капустой; к этому запаху примешивался другой, парфюмерный, не менее тошнотворный, который исходил от набриолиненных волос портье. Последний гордо восседал на высоком табурете за стойкой. Облачён он был в жилет без пиджака и, очевидно, был чрезвычайно доволен собою, не подозревая, что подобный вид для любого мало — мальски воспитанного человека был верхом дурновкусия. «Вот уж клоун…», — поморщился Шумилов, — «А амбрэ…! Неужели он помимо бриоллина ещё и пихтовым маслом намазал волосы?!».

При появлении посетителя, портье с равнодушным ожиданием уставился на Алексея Ивановича. Когда Шумилин приблизился к его месту, то увидел, что портье рассматривал разложенные веером фотографические карточки с мясистыми обнажёнными дамами. Получалось, что своим появлением Шумилин отвлёк его от в высшей степени приятного времяпровождения.

— Позови — ка мне, братец, управляющего. — предложил негромко Шумилин.

Сонное равнодушие портье мгновенно испарилось. Секунду или две он внимательно всматривался в лицо странного визитёра, очевидно, пытаясь его каким — то образом классифицировать. Но было очевидно, что Шумилин не подпадал ни под одну известную ему категорию посетителей: это был явно не клиент, притащивший на час проститутку, поскольку с ним не было женщины; не полицейский, потому что для агента в штатском одет он был слишком хорошо; не продавец какого — либо барахла и, наконец, не безработный в поисках места. Портье, видимо, не по наслышке знал, какими неприятностями иной раз оборачивается ошибка в оценке личности посетителя, а потому, он быстро отклеил свой зад от табурета и живо направился к двери за линялой бархатной портьерой.

— Сей секунд. — пробормотал он на ходу Шумилину и гаркнул за занавеску, — Марлен Михалыч! Сделайте одолжение — с, подите сюда. Тут к вам — с пришли.

— Ну, что там еще, — раздался недовольный голос, скорее рык. Вслед за этим из — за двери показалась почти лысая голова. Мужчина явно намеревался устроить разнос портье, но встретившись со взглядом Шумилина, сдержался. В долю секунды с ним произошла неуловимая перемена — недовольная гримаса уступила место заинтересованности, и голос даже приобрел бархатные интонации:

— Да — да, господин…

— Шумилов, — представился Алексей, — Хотел бы перекинуться с Вами парой слов в приватной обстановке.

— …прошу, прошу в мой кабинет.

Шумилов шагнул в дверь за портьерой, отметив про себя быстрый взгляд, каким обменялись портье и управляющий. «Эге, рыльца — то в пушку у обоих, не иначе, как нарушения паспортного режима», — подумал Алексей Иванович. Под таковыми следовало понимать сдачу номеров безбилетным проституткам без их должной регистрации; собственно, распространённость такого рода нарушений давала возможность женщинам лёгкого поведения заниматься своим промыслом без оформления «жёлтых билетов». Все усилия властей упорядочить оказание услуг в этой сфере разбивались банальным подкупом нижних полицейских чинов, призванных контролировать работу гостиниц.

— Я желал бы получить от вас подробную информацию касательно времени закрытия гостиницы 27 августа. Понимаю, что это дело непростое, требует определённого напряжения ослабленной памяти и затрат вашего времени, — Шумилин не отказал себе в толике сарказма, — поэтому в качестве благодарности за непомерный труд соблаговолите принять…

Он хлопнул на стол перед носом управляющего серебряный 3–рублёвик. Лицо последнего, рыхлое, с дряблыми обвислыми щеками, порозовело от удовольствия, рука ловким изящным движением карточного профессионала смела со стола монету.

— Всё, что угодно, господину Шумилову… Только позвольте старику полюбопытствовать, для чего — с… сие Вам надобно — с?

На самом деле ответ вовсе не интересовал управляющего. Даже если бы Шумилов сказал, что желает получить эту информацию в целях совершения преступления, тот всё равно бы оказал необходимую услугу.

— Полюбопытствовать можно, — кивнул Алексей и продолжил, не без иронии, — Любопытному старику можете сообщить, что сие потребно для подтверждения в суде alibi одного несправедливо обвиненного человека. О, нет, нет, это не ваш сотрудник и ваша гостиница к этому преступлению не имеет ни малейшего отношения. Итак, меня интересует не то, в котором часу вы должны были закрываться, а именно реальное время закрытия 27 августа.

Управляющий немигающим взглядом уставился на Шумилова, переваривая услышанное и пытаясь определить, в чём тут подвох и каким должен быть правильный ответ. Так ничего и не уяснив, управляющий потупился было в долу, но затем, очнувшись, вызвал портье и лакея Пахома, что работал 27 августа. Затем на его столе появилась потрёпанная амбарная книга (видно в шутку названная «рабочим блокнотом»), а потом вторая такая же (под условным названием «кассовый журнал»). Напряжённая работа коллективного разума в лице управляющего, портье и лакея Пахома с постоянной сверкой их воспоминаний по обеим книгам позволила восстановить детали того субботнего вечера.

— Мы вообще — то работаем как бы круглые сутки, но перед ночью как бы закрываемся, — несколько путанно рассуждал портье, — Дверь на запор, ставни первого этаже, опять же, закрываем. Обычно мы всё это делаем в 22.30, — продолжал он, — но в тот вечер, как видно по записям, несколько припозднились. Потому как сразу трое постояльцев у нас туда — сюда сновали — купец из Тамбова уезжал и две мещанки псковские приезжали. Вспоминаю этот день. Мы действительно закрылись попозже. Было уже часов 11 вечера.

— Вот и запись в журнале, — ткнул пальцем управляющий, — " Федосова Анна Валериановна и Федосова Прасковья Валериановна. Паспорта выписаны псковской полицейской частью номер 2. Адрес во Пскове: улица Косая, в собственном доме. Проживали у нас с 27 по 30 августа. Поселение: августа 27 дня в 22.40. А в вот и тот самый купец: Хорошенко Савелий Савельевич. Паспорт выписан в Тамбове, где проживает по улице Ряжской, собственный дом. Проживал у нас с 24 по 27 августа. Выбыл августа 27–го в 23.00.

— А с купцом история приключилась — в его номере кувшин для воды оказался с отбитой ручкой. Он уперся, дескать, не я разбил, и платить не хотел, — встрял Пахом.

— Хорошо, с этим ясно, — подитожил Шумилов. — А можно видеть с улицы, что вы закрываетесь?

— Конечно — с, мы же ставни на окнах цокольного этажа закрываем — с. С улицы. Пыль, знаете ли. Да утром, в 6 часов дворник выходит мостовую мести и из шланга поливает, так чтоб на стекла не попадало. У нас ведь гостиница приличная — с, вода подведена от водопровода. А поскольку окна низко, то мы их держим закрытыми, чтобы дворник, значит, не залил. — обстоятельно ответил управляющий.

— А вам знаком жилец из дома напротив по фамилии Миронович?

— Миронович, Миронович… нет, не припомню — с. Рад был бы услужить, но не припомню — с. — осклабился управляющий.

— Ну, что ж, вы очень помогли. — раскланялся Шумилин и покинул гостеприимный кров.

Наверное, посещение гостиницы было совершенно лишним; Карабчевский вряд ли забыл проверить как работало это заведение в важный для его подзащитного день. Но Шумилов, завершая своё неофициальное расследование, хотел окончательно расставить все точки и уяснить для самого себя истинное положение дел. Теперь он мог с уверенностью сказать — прежде всего самому себе — что совесть его чиста, Миронович действительно появился дома около 23 часов. Дворники дома на Болотной видели его возвращение как раз в то время, когда закрывалась гостиница напротив. А значит, Миронович действительно не убивал Сарру Беккер.

Дом Швидленда за те несколько дней, что минули с момента последнего появления здесь Шумилова, ничуть не изменился. Всё тот же седовласый приказчик заседал в конторе домоправителя, всё такими же грязными оставались лестницы; разве что к общему шуму и гаму добавился грохот выгружаемых во дворе дров — дело шло к зиме и владельцы доходных домов спешили запастись топливом до наступления холодов. Приказчик, разумеется, вспомнил Шумилова и, памятуя о полученных от него деньгах, поспешил избавиться от назойливого посетителя — какой — то старушки, добивавшейся застекления в её комнате форточки. Шумилов перешёл к делу не мешкая; приказчик явно был тот ещё пройдоха и с ним можно было говорить открытым текстом.

— Я к вам, любезнейший господин…м — м…

— Варнавский, — подсказал приказчик.

— … господин Варнавский, с ещё одной маленькой просьбой. Надо бы взглянуть на комнату, в которой жила Екатерина Семёнова. Буквально на минутку зайдём и выйдем, — Шумилин показал приказчику серебряную 3–рублёвую монету и опустил её ему в нагрудный карман.

— То есть просто открыть комнату? — уточнил на всякий случай приказчик.

— Да. Я просто подойду и посмотрю в окошко.

— Сей момент. Для нас — это никаких сложностей не составит, — приказчик нырнул головой под стол, задвигал по полу какую — то коробку, загремел ключами и через полминуты вернулся в вертикальное положение. В руке он сжимал вязанку ключей, похожую на сушёные грибы, нанизанные на нитку один поверх другого. Эту вязанку он взял в одну руку, а в другую — толстую потрёпанную книгу, которую отечески прижал к груди и со словам «чтож, пройдёмся по этажам» вышел из — за стола.

— Здесь у меня кассовый журнал, — пояснил он Шумилову, хлопнув ладошкой по книге, — заодно и с должниками поговорю.

Они поднялись наверх, на четвёртый этаж, туда, где находились самые дешёвые квартиры. Варнавский потрындел звонком и на вопрос из — за двери «кто тама?», бодро ответил: «Анна Лукинишна, а ну открывайте, это Варнавский за деньгами явился!». Дверь отворила та самая бодрая старушенция, что буквально неделю назад рассказывала Шумилову о том, как должала ей Екатерина Семёнова. Но с перепугу, вызванного тем, что явился приказчик, она Алексея даже не узнала.

— Александр Иванович, ну ведь сейчас Поликарп на работе, — залепетала она, — Я ведь обещала всё погасить! У него большой заказ, ему только лаком осталось покрыть гарнитур и он сразу получает на руки чуть ли не 80 рублёв! Мы всё отдадим, долг — то копеечный!

— Конечно, копеечный, — огрызнулся приказчик, — две недели просрочены! А почём у нас неделя, ась? Небось, не копейка!

Он прошёл мимо неё к двери дальше по коридору и требовательно постучал кулаком:

— Аграфена, это Варнавский! Открывай!

Из — за двери ему что — то ответили, но Шумилов не разобрал, что именно.

Приказчик обернулся к Алексею и пояснил: «комната уже сдана, но сие нам не помеха». Было похоже, что бодрый старичок был готов за три рубля, полученные от Шумилова, свернуть горы! Он снова ударил кулачком в дверь:

— Аграфена, не выводи меня из себя! Открой сейчас же!

— Я ребёнка кормлю, — донеслось из — за двери, но приказчика этот ответ нисколько не смутил:

— Да хоть зад ему вытирай, мне — то что за дело? Открывай, говорю, и не спорь! Что я грудей женских не видал?

Через полминуты послышался скрежет проворачиваемого в замке ключа и дверь немного приоткрылась; в щели показалось взволнованное женское лицо:

— Не могли бы Вы подождать, Александр Иванович? — искательно спросила женщина.

— Ни минуты! — рыкнул в ответ приказчик.

«Да ты, батенька, брутальный хам!» — с неожиданным раздражением подумал Шумилов, — «Горазд на женщин орать! А сам за трёшку прогибаешься хуже лакея! Были бы их мужики дома, они б тебе плешь — то подрихтовали, да ты бы и сам в их присутствии так орать поостерёгся…» Но ничего такого вслух он, разумеется, не сказал; не тот ещё момент был.

Варнавский хозяином вошёл в отпертую комнату, оглядел помещение. Шумилов проследовал за ним. Открывшая дверь молодая женщина торопливо завязывала халат; она, судя по всему, действительно только что кормила младенца, выглядывавшего из люльки.

— Аграфена, скажи на милость, когда твой супруг появится? — обратился к женщине Варнавский, а Шумилов, не прислушиваясь к их разговору, направился прямиком к одному из двух окон, бывших в этой комнате. Он сразу понял какой именно цветочный горшок ему нужен. Собственно, цветков было всего два: фикус и кактус. Первый, высотой почти два аршина (1,4 м.), сидел в довольно вместительной деревянной кадке, стоявшей подле окна, а второй — в небольшом горшочке на подоконнике. Шумилов извлёк из кармана заранее приготовленную пилку для ногтей и быстро воткнул её в мягкий грунт в нескольких местах кадки. Раздался отчётливый звук царапания металла по металлу. Шумилов разгрёб пальцами землю и вытащил из кадки жестяную круглую коробку из — под конфет.

Стряхнув с неё землю, он аккуратно открыл крышку. Внутри лежали какие — то финансовые документы, Шумилов моментально это определил на глаз, поскольку написаны они были на самой дорогой гербовой бумаге с акцизным сбором 1 ассигнационный рубль с листа. Он развернул самый верхний лист: это был правильно заполненный вексель на предъявителя на сумму 500 рублей, выданный неким «Горголи Александром И.». «Неужели это сынок генерала Горголи, товарища министра, члена совета по путям сообщений?» — удивился Шумилов, — «Молодец, Безак, каким векселишкой разжился!» Внизу полностью заполненной формы тянулся длинный ряд заверенных передаточных записей; видимо, документ прошёл через многие руки, прежде чем очутился в этом месте. Шумилов свернул бумагу и вместе с прочим содержимым жестяной коробки спрятал её во внутренний карман собственного пиджака. После этого он закрыл жестянку.

Тут послышался встревоженный голос Варнавского, с немалым удивлением наблюдавшего за загадочными манипуляциями Алексея Ивановича:

— А чтой — то Вы делаете, господин хороший?

— Ничего, — мрачно буркнул Шумилов, — Вам, батенька, видно, показалось…

— Нет — нет, не надо со мной так разговаривать! Я же всё прекрасно вижу. Я хочу знать, имеете ли Вы право… и нет ли нарушения законодательных установлений…

— Нарушений нет, — грубо перебил приказчика Шумилов, — хватит сотрясать воздух! Какие у Вас вопросы ко мне?

— Я хочу знать… — Варнавский явно растерялся перед энергичным отпором Шумилова, — Кто Вы вообще такой и какое имеете право забирать коробку, извлечённую из вверенного моему попечению цветка? Вот…

— Я юрист, работаю в государственном учреждении. Вот моя визитная карточка, — Шумилов протянул её приказчику, — коробка, извлечённая из этого фикуса, Вам не принадлежит и потому…

— Она принадлежит мне! — раздался зычный, звенящий от гнева голос.

Шумилов и Варнавский обернулись к его обладателю. Им оказался высокий светловолосый мужчина с несколько отёчным лицом в расстёгнутом чёрном пальто, наброшенном поверх помятой брючной пары. В правой руке он держал взведённый револьвер «Смит — Вессон» калибром 4,2 линии. Здоровая длинноствольная дура, производимая в России по американской лицензии, внушала уважение уже одним своим видом и почиталась лучшим оружием самозащиты своего времени. Пистолет был направлен в грудь Шумилову, что свидетельствовало о серьёзности намерений его обладателя.

— Ми. ми. хаил Михайлович… — промямлил приказчик, да так и заткнулся, не сказав ничего дельного.

— Эта жестяная коробка принадлежит мне. И я намерен её забрать. — объявил обладатель пистолета, — Положите — ка её на подоконник и отойдите к той стене, — ствол револьвера описал дугу, указав Шумилову как ему надлежит двигаться, — Если будете дурить, я пристрелю вас как паршивую собаку.

Алексей не сомневался, что перед ним стоит Безак. Тот самый, что по уверениям Семёновой сейчас должен был быть с женою в Гельсингфорсе. Впрочем, быть может, это явился его братец? Шумилов поймал себя на мысли, что никогда не интересовался у Семёновой родственниками её любовника… Впрочем, нет, это всё же был сам Безак, поскольку приказчик назвал его по имени, а ведь сожителя Семёновой звали именно «Михаил Михайлович».

Шумилов безропотно прошёл к дальнему подоконнику, положил куда было сказано жестяную коробку.

— У меня ещё есть кошелёк, а в нём денег, эдак, рублей 250. Не желаете ли забрать и его? — поинтересовался Шумилов, — Есть также золотые часы, запонки с яхонтом, туфли, они также, весьма недёшевы.

— Ты..! — ствол в руке мужчины дрогнул, — лучше меня не дразни. Я благородный человек и грабежом не промышляю. Деньги можешь оставить себе, впрочем, как и туфли..! Я же возьму то, что принадлежит мне по праву и ничто меня не остановит.

Затем он оборотился к приказчику:

— Эй, человек, положи — ка визитку на подоконник!

Варнавский метнулся к окну, положил на жестяную коробку визитную карточку, только что полученную от Шумилова, после этого безо всяких понуканий отошёл и стал подле Алексея. Обладатель пистолета боком продвинулся к окну, ни на секунду не выпуская из видимости находившихся в комнате. Он прочитал визитку Шумилова, хмыкнул пренебрежительно, промолвил неспеша:

— Ты, стало быть, новый любовник Катьки? Мелковат как — то, не видать породы. А эта… блять худосочная… нашла под кого подстелиться… Дур — р — рачина ты, Шумилов, с курвой связался!

Алексей не стал спорить. В этот момент ошибочное умозаключение Безака вполне его устраивало. Обладатель пистолета положил визитку в свой карман; в другой карман спрятал коробку. Прежним манером — бочком, бочком — он переместился обратно к двери.

— Всем оставаться на месте 5 минут. Если что — не сомневайтесь! — я буду стрелять. И молитесь Богу, что ещё легко отделались. — напутствовал он присутствовавших в комнате.

После этого Безак скрылся за дверью.

Шумилов подождал, пока хлопнет входная дверь, затем стащил с ног туфли. Через мгновение он взял из ослабевших рук приказчика его здоровенную бухгалтерскую книгу и сказал:

— Вот что, господин Варнавский, досчитайте до тридцати, потом открывайте окно и кричите, что есть мочи, чтобы звали полицию.

Беззвучно ступая, Шумилов устремился за вооружённым мужчиной. Счётная книга, конечно же, не была кистенём, не ножом и даже не кастетом, но в ближнем бою могла пригодиться и она. Шумилов молил Бога, чтобы входная дверь не заскрипела и она действительно не заскрипела; благодаря этому Алексей совершенно беззвучно выскочил на лестницу. Пролётом ниже он успел увидеть белобрысую макушку спокойно удалявшегося Безака. Алексей, прижимаясь к стене, побежал следом. На повороте марша он опять увидел своего противника и убедился, что тот спрятал пистолет; это обстоятельство заметно увеличивало шансы Шумилова на успех. Каким бы прытким бойцом не был Безак, теперь он ни за что не сумел бы мгновенно воспользоваться оружием.

К тому моменту, когда Безак достиг второго этажа между ним и Шумиловым оставался всего один лестничный пролёт. Алексей понял, что прыгать надо именно сейчас, поскольку при следующем повороте противник его непременно увидит. Удачей было то, что на лестнице не было людей, поэтому ничто не помешало Алексею напрыгнуть на плечи шедшего впереди человека с занесённой над головой книгой.

Безак до последнего мгновения не подозревал, что позади него находится преследователь, поэтому удар бухгалтерской книгой по темени застиг его врасплох. Последовавший через долю секунды толчок в спину сбил его с ног; Безак упал на грудь, руками вперёд, оглушённый и дезориентированный. Он попытался было встать на ноги, но новый ошеломляющий удар тяжёлой книгой — на этот раз по лицу — опрокинул его навзничь. Он закричал от боли (Шумилов сделал ему по — настоящему больно!) и попытался отползти, но Алексей подскочил к нему и, пнув по рёбрам, опрокинул на спину. Придавив коленом грудь противника и схватив двумя руками Безака за уши, Шумилов принялся яростно бить его головой о цементный пол. Раз! два! три! слышались отчётливые удары, после каждого из которых Безак только жалобно вскрикивал: «А! А! А!» Он был совершенно деморализован и раздавлен, о сколь — нибудь осмысленном физическом сопротивлении с его стороны не могло быть и речи. Он лишь сунул правую руку за пояс, в попытке извлечь спрятанный за ремнём пистолет, но Шумилов увидел это движение и с силой ударил по руке.

Пистолет вывалился из ладони Безака, упал на пол, закрутился волчком на самом краю лестничной площадки. Шумилов в ужасе застыл на секунду; он хорошо знал, что русские «Смит — Вессоны» имели слабый взвод из — за чего их курок легко соскакивал; это обстоятельство облегчало стрельбу, но одновременно увеличивало риск случайного выстрела при падении оружия. Случаев саморанений и даже смертей при случайном падении таких револьверов было множество, что делало это в остальном прекрасное оружие весьма опасным в обиходе. Чтобы удержать револьвер от соскальзывания, Шумилов потянулся к нему и тут же был оттолкнут Безаком; через мгновение пистолет всё же кувыркнулся на ступеньку вниз, грохнул выстрел, а вслед за ним раздался звон разлетевшегося в окне стекла; остро запахло порохом. Безак на четвереньках потянулся к пистолету, Шумилов — тоже на четвереньках — постарался ему помешать. Ударив противника плечом, он просто — напросто толкнул пистолет в лестничный пролёт, так, чтобы наверняка лишить Безака любых шансов завладеть оружием.

Последний даже не попытался бороться с Шумиловым, видно, он всё уже про него понял. Любовник Семёновой попытался скрыться бегством. Вскочив на ноги — а его здорово качнуло из стороны в сторону, видать в голове совсем было нехорошо после ударов об пол — Безак, придерживаясь рукою за стену, валко побежал вниз. Шумилов тоже подскочил и пустился следом. Он знал, что у его противника нет шансов скрыться; Безак был психологически уже полностью раздавлен яростным натиском Шумилова; он уже проиграл схватку, осталось только завернуть ему руки за спину.

И тут Алексей почувствовал, как под ногами заскрипело стекло и через мгновение острая боль ожгла ступни. Он постарался пригасить её, сделал ещё пару шагов, но боль вгрызлась в тело миллионом острейших гвоздей и сделала бег невозможным. Шумилов понял, что в ступнях сидят раскрошившиеся осколки оконного стекла; с открытыми ранами нельзя было двигаться хотя бы из тех соображений, чтобы не получить через них столбняк. Алексей привалился к перилам и с досады плюнул сверху на убегавшего противника.

— Зараза, чтоб тебе..! — только и прорычал он ему вдогонку. Шумилов видел, как шатавшийся Безак поднял револьвер с которым и выбежал из подъезда.

Алексей с кряхтением и стоном заковылял наверх, оставляя после себя сочные кровавые отпечатки. Чтобы ослабить боль он старался вставать на внешний край подошвы, а не на плоскость ступни, но сие не очень — то помогало. Шумилов успел преодолеть один пролёт, прежде чем сообразил, что ему вовсе не надо подниматься, поскольку всё равно затем придётся спускаться. Он обессиленно сел на ступеньку и гаркнул:

— Варнавский..! мать твою… нос высуни..! Кто — нибудь, эй!

Где — то загремели двери, выше и ниже на площадках послышались женские голоса:

— Стреляли? Или показалось? Кто выбил стекло?

— Стреляли, стреляли, — подал голос Шумилов, — Скорее сюда полицию и врача. Впрочем, можно наоборот: сначала врача, потом полицию.

15

Шумилов сидел в конторе домоправителя, положив ноги на стол. Полицейский врач щедрой рукой налил ему мензурку медицинского спирта, который не дал опьянения, а только обжёг полость рта и пищевод. Горевшая огнём слизистая переключала на себя внимание, поэтому манипуляции доктора, извлекавшего из ступней мелкие кусочки стекла, казались сейчас Шумилову не особенно болезненными, хотя и весьма неприятными.

— Если бы Вы, батенька, съели бы стекло, то я бы встревожился, — успокаивал Шумилова добродушный врач, — Но поскольку Вы всего лишь по нему бегали, то это пустяк! Есть, конечно, некоторая кровопотеря, но это тоже мелочи. Я Вам так скажу: пейте мадеру — она восстанавливает кровь.

В дверях конторы стоял полицейский в форме, вся лестница была оцеплена и жильцам запретили выходить из квартир до особого распоряжения. Это был, конечно, явный перебор, извращённое полицейское рвение; не было на лестнице никаких особых следов, требовавших сохранения и последующего изучения, канва случившегося была проста и понятна. Но младших полицейских было не переубедить — как же! перестрелка, рукопашная с налётчиком — тут уж без Сыскной полиции никак не обойтись…

Однако, когда в дверях появился сам начальник столичной Сыскной полиции действительный тайный советник Иван Дмитриевич Путилин, Шумилов несколько растерялся. Он никак не ожидал его увидеть здесь и сейчас.

— Извините, Ваше высокоблагородие, не могу подняться по очевидной причине, здравствуйте, — поприветствовал его Шумилов.

— Здравствуйте, Алексей Иванович, — негромко ответил Путилин; он казался усталым и мрачным. Обойдя письменный стол, на котором лежали ноги Шумилова, он осмотрел раны на его ступнях. На лице главного столичного сыщика ничего не отразилось: вида крови он не боялся, а разнообразных ран насмотрелся на своём веку много больше любого прозектора.

— Неужели Ваше появление здесь каким — то образом связано с недавним происшествием? — поинтересовался Шумилов. Он знал, что Путилин относится к нему с симпатией, возможно, из — за того громкого посрамления прокуратуре, что Шумилов устроил в деле Жюжеван. Возможно, это была просто немотивированная симпатия, которую часто испытывают друг к другу люди одного темперамента и склада мышления… Как бы там ни было, Шумилов имел возможность не раз убедиться в том, что Путилин весьма снисходителен к нему и в спорных ситуациях всегда оставался неизменно доброжелателен.

— Что, чёрт возьми, с Вами происходит, Алексей Иванович? — задал встречный вопрос Путилин, — Какие — то приключения в духе французских романов. То странное задержание Дементия Кочетова, теперь вот — стрельба в доходном доме… Не слишком ли у Вас бурная для юрисконсульта жизнь?

— Мне нравится, Иван Дмитриевич, — пожал плечами Шумилов.

— Объясните, пожалуйста, что здесь произошло?

Шумилов принялся рассказывать, формально соблюдая канву событий, но при этом, разумеется, ничего не говоря ни о Семёновой, ни о Безаке. Последнего он просто назвал «неизвестным мужчиной с пистолетом». Путилина, разумеется, такой рассказ не удовлетворил; скорее всего, он уже успел поговорить с Варнавским и имел определённое представление о случившемся.

— Что Вы здесь вообще делали? — спросил Путилин.

— Я пришёл забрать одну вещь.

— Ту, что извлекли из — под корней фикуса? — уточнил начальник Сыскной полиции.

— Точно так…

— И именно за этой вещью явился мужчина с пистолетом?

— Именно.

— Он забрал у Вас пустую жестяную коробку?

— Забрал.

— Давайте её содержимое сюда! — приказал Путилин, протягивая руку.

Шумилов извлёк из внутреннего кармана векселя и отдал их. У Алексея не существовало законных оснований для того, чтобы отказать Путилину в его просьбе. Он лишь позволил себе толику сарказма:

— Вам эти документы ничего не скажут.

Путилин пролистал бумаги, пробегая глазами их содержание, и, видимо, испытал разочарование.

— Откуда Вы узнали о существовании этой «закладки»? — спросил он, наконец.

— Это адвокатская тайна.

— Вы не адвокат! И не официально зарегистрированный помощник присяжного поверенного.

— Разумеется. Но тем не менее я выполняю поручения присяжного поверенного Карабчевского. Обратитесь за разъяснениями к нему.

— Зачем же к нему, — явно раздражаясь ответил Путилин, — Я разговариваю с Вами. Нежелание отвечать на мои вопросы может быть расценено как противодействие правосудию… Я могу арестовать Вас.

— Интересно будет узнать, какова окажется формулировка в арестом ордере. И что скажет градоначальник, когда узнает, что в столице арестовывают помощников адвокатов, работающих по скандальному делу? — не без сарказма парировал Шумилов. Разговор приобретал совершенно ненужную остроту и это начинало его беспокоить.

— Ваша манера попадать в неприятные истории меня начинает по — настоящему беспокоить. Всё это кончится тем, что Вас в конце — концов убъют и тогда последуют вопросы уже ко мне, как начальнику сыска, по поводу того, почему в столице происходит подобное? — пробормотал Путилин, — Вы мне лучше ответьте вот на какой вопрос: случившееся сегодня находится в какой — то связи с задержанием Дементия Кочетова?

— Прямой связи нет абсолютно никакой, — заметив недоверие во взгляде Путилина, Алексей приложил руку к груди, — Клянусь Вам, никакой связи…

— Но всё случившееся происходит в рамках дела Мироновича?

— Да.

— Хорошо. Вы понимаете, что не должны, не имеете права вести самостоятельный розыск?

— Разумеется. Я не подменяю собой полицию.

— У меня в этом нет никакой уверенности. Я так понимаю, что Вы сумели что — то раскопать. Может быть, не Вы лично, а Карабчевский… но за что — то Вы хорошо зацепились. Я не лезу в адвокатскую тайну, я лишь пытаюсь анализировать ситуацию. Скажите, я правильно понимаю происходящее?

— В принципе, да, — кивнул Шумилов.

— Полагаю, Вы нашли убийцу или кого — то, кто на него очень похож. И этот человек не Миронович. — заключил Путилин.

— Да, Ваш вывод, Иван Дмитриевич, в целом правилен. Разумеется, этот человек не Миронович, поскольку последний является подзащитным Карабчевского.

— Алексей Иванович, Вы — законник и прекрасно знаете, что получив существенные для объяснения уголовного дела сведения, Вы обязаны поставить в известность инстанции, занятые следствием. Ваша самодеятельность может причинить розыску непоправимый вред. Вдруг найденный Вами убийца скроется? Вдруг он покончит с собою? Вы с Карабчевским нарушаете закон и Вы ещё удивляетесь, на каком основании Вас можно подвергнуть аресту! — с возмущением в голосе воскликнул Путилин.

Но тут уже возмутился Шумилов:

— Вот уж воистину, Иван Дмитриевич, переложили с больной головы на здоровую! В моей работе не было бы надобности, если бы Следственная часть нашей многомудрой прокуратуры вела дело должным образом и отрабатывала все возможные версии. Если бы из удобного обвиняемого не делали козла отпущения. Наконец, если бы Ваши помощники работали оборотистее и со сноровкой. Но поскольку государственные инстанции оказываются не в силах защитить интересы и доброе имя простого человека, то делать это ежедневно приходится мне, Карабчевскому и сотням других адвокатов по всей Российской Империи. Каким таким «противодействием правосудию» Вы мне пеняете? Я ему не противодействую, а напротив — подталкиваю его, дабы это ленивое и нечистоплотное животное окончательно не забылось в летаргическом сне!

Путилин дал ему всё сказать, а потом веско ответил, точно припечатал:

— Я не стану сейчас вдаваться в полемику. Я лишь заявляю, что Ваша с Карабчевским деятельность… в своём нынешнем виде… выходит за рамки допускаемого законом. Уважая лично Вас я… готов повременить с ответными санкциями… предоставив Вам, скажем, сутки на завершение всех дел, но… после этого потребую от Вас полного раскрытия всех сведений по делу Мироновича. Если у Вас есть убийца Сарры Беккер — представьте его… но эту беготню по городу со стрельбой и драками пора заканчивать.

Путилин сделал паузу, строго глядя в глаза Шумилову, словно проверяя, как тот его понял. Затем извлёк из кармана жилета часы с императорским вензелем — не иначе как Высочайший подарок! — и добавил:

— Сейчас семнадцать часов 28 сентября. Потрудитесь до семнадцати часов 29 сентября представить своего убийцу.

С этими словами он, не прощаясь, вышел за дверь.

Полицейский доктор, на протяжении всего разговора продолжавший обрабатывать ступни Шумилова, посмотрел вслед Путилину и покачал головой:

— Очень сердит Иван Дмитриевич, ну очень! Нечасто таким его можно видеть!

На душе Алексея Ивановича скребли кошки. Он винил себя за проявленное ребячество — ведь желание забрать припрятанные Безаком векселя было ребячеством чистой воды! Результат проявленной самонадеянности был весьма печален: Шумилов упустил подельника Семёновой; векселя Безака не сумел сохранить и отдал их Путилину; отчасти раскрыл последнему результаты работы Карабчевского; получил от начальника Сыскной полиции ультиматум и тем подвёл своего работодателя. Всё вышло как — то предельно глупо. Хуже всего было то, что Шумилов теперь не мог ходить; врач запретил нагружать ноги в ближайшие дни. Алексей почувствовал себя настоящим инвалидом и ощущение собственной беспомощности лишало его оптимизма.

Весь путь до дома, проделанный в компании Агафона Иванова, Алексей мучился угрызениями совести. Агафон не лез ему в душу и дипломатично разговаривал о погоде. Подъехав к дому на Фонтанке, сыщик сбегал за дворниками, которые на руках донесли Шумилова до квартиры. там Алексей написал короткую записку Карабчевскому, в которой просил последнего немедленно к нему явиться, и отправил с нею одного из дворников.

Госпожа Раухвельд была шокирована видом забинтованных ног Шумилова и поначалу решила, что он попал либо под ломового извозчика, либо под омнибус. На чём основывалось это умозаключение Шумилов так и не узнал, но её искренний испуг несколько развеселил повесившего было нос Алексея. С присущей женщинам практичностью, госпожа Раухвельд тут же озаботилась поисками кресла — каталки, благо среди её квартиросъёмщиков был практикующий врач. Не прошло и часа, как в распоряжении Шумилова уже оказалось большое скрипучее сооружение на больших колёсах, которые надлежало крутить руками. Алексей ещё не овладел толком управлением креслом и, развлекаясь, катался по комнатам, как появился Карабчевский.

Вообще — то, Николая Платоновича следовало ожидать позже, возможно даже утром следующего дня. Но записка Шумилова, видимо, до такой степени его встревожила, что он примчался на зов без промедления.

— Слава бежит впереди Вас! — объявил Карабчевский, снимая и подавая пальто горничной, — Меня уже оповестил Боневич о револьверной стрельбе в доме Швидленда и о том, что туда направил стопы сам Путилин. Скажите, какого…

Он не закончил фразу, поскольку на пороге гостиной появилась госпожа Раухвельд, с болью в голосе воскликнувшая:

— Так в Вас, Алексей Иванович, стреляли из пистолета? И Вы это скрыли?

Шумилову оставалось только укоризненно посмотреть на Карабчевского. Тот, впрочем, и сам понял, сколь неосторожен оказался в своих выражениях. Дабы разрядить ситуацию, Алексей Иванович представил Карабчевского госпоже Раухвельд:

— Перед Вами тот самый господин Карабчевский, о словах и делах которого Вы не раз имели возможность читать в наших газетах. Николай Платонович, познакомьтесь с уважаемой хозяйкой этого милого моему сердцу уголка Мартой Иоганновной Раухвельд. Госпожа Раухвельд замечательна уже тем, что на протяжении последних шести лет терпеливо сносит все мои холостяцкие выходки. Кроме того, она отучила меня от моего малороссийского «гэканья» и теперь я разговариваю правильным русским языком.

На самом деле Шумилов избавился от своего донского акцента ещё в училище правоведения, но лесть, как известно, берёт города даже лучше смелости. Госпожа Раухвельд мгновенно смягчилась, пригласила мужчин к чаю и они пообещали непременно «выйти к столу», после чего направились в кабинет Шумилова.

— Скажите, Алексей Иванович, какого рожна Вы очутились в доме Швидленда? — спросил Карабчевский, едва закрыв дверь.

Шумилов обстоятельно пересказал ту цепь событий, что привела его на Разъезжую улицу, о неожиданном выходе Безака с револьвером в руке, о последовавшей драке. Наконец, как можно точнее воспроизвёл разговор с Путилиным.

— Я понимаю, почему начальник Сыскной полиции решил лично побывать на Разъезжей, — задумчиво проговорил Карабчевский после того, как Шумилов закончил рассказывать, — После визита к Вам Иванова и Гаевского он понял, что у нас что — то есть. Разумеется, встревожился. Ведь наш успех фактически означает провал официального следствия, не сумевшего отыскать настоящего преступника. Путилин интересовался фамилиями..?

— Я дал понять, что без Вашей санкции ничего конкретного не скажу. — ответил Шумилов, — Поэтому Путилин пока ничего не знает ни про Семёнову, ни про Безака.

— Насчёт последнего я с Вами не соглашусь. — возразил Карабчевский, — Если Безака узнал приказчик домоправителя можете быть уверены, что эту фамилию уже знает и Путилин. Другое дело, что он пока не имеет понятия о роли этого человека в деле Мироновича, но это вопрос времени. Они его поймают и раскрутят… всё выложит, голубчик.

Помолчав немного, адвокат заговорил на другую тему:

— Расскажите мне, пожалуйста, как прошло посещение кассы Мироновича? Как вела себя Семёнова? Как Вам показалась обстановка на месте преступления?

— Семёнова, безусловно, знает расположение предметов в помещении кассы, прекрасно там ориентируется, обстоятельно и точно воспроизводит детали преступления. Чувствует себя в «интерьере убийства» уверенно: из прихожей прямиком прошла в маленькую комнатку, где находилось кресло с трупом Сарры. Рассказ о собственных действиях в момент убийства и их мотивация убедительны. Только в кассе я понял, почему труп девочки оказался в кресле: женщине в длинной было крайне неудобно душить жертву на полу, так для этого пришлось бы либо вставать на колени, либо ложиться. Если же жертва находилась в кресле. то проделать это можно было стоя.

— То есть, Ваше мнение сводится к тому, что убийство Сарры Беккер — это дело рук Семёновой? — уточнил адвокат.

— Да, это сделала она. У меня в этом теперь нет никаких сомнений. Собственно, их и раньше не было.

— Она объяснила происхождение воска на полу прихожей?

— Да, причём абсолютно естественно. Это она жгла свечу во время поиска ключей…

— Но ведь все свечи Мироновича оказались целы?

— Семёнова всегда носит с собою в сумке свечной огарок. Я попросил её показать — и она его достала из сумки.

— М — да, женщина со свечой в сумке… такое не придумаешь! — удивлённо покачал головой Карабчевский. — А что со спальным местом погибшей девочки?

— У неё действительно имелся топчан в одной из дальних комнат. Я его без труда отыскал. Но в этой комнате, видимо, в последние дни появились мыши. Когда эти комнаты занимала семья Беккер мышей не было; скорее всего, они держали кошку. Но после переезда в Сестрорецк кошка исчезла и мыши осмелели. Соседство с мышами малоприятно, так что нетрудно понять для чего Сарра захотела переночевать в комнате за кухней. Для этого она попросила дворника Прокофьева переставить новую мебель, поставленную там. Всё это естественно, вполне логично…

— Да, действительно логично, — согласился Карабчевсий, — а как она открыла витрину?

— Очень просто: отжала вверх угол крышки.

— Это действительно можно сделать? — не поверил адвокат.

— Можно. Она это продемонстрировала.

— Чертовка! Ну надо же… — Карабчевский выглядел по — настоящему удивлённым.

Карабчевский замолчал, прошёлся по ковру из угла в угол, задумчиво остановился перед окном. Когда заговорил речь повёл совсем о другом:

— Дело Мироновича напоминает мне маятник. Ему придали некое движение: мощное, размашистое, я бы даже сказал, монументальное. Из Мироновича сделали изверга рода человеческого: похотливый сребролюбец, стареющий ловелас, к тому же отставной полицейский… хех..! отвратительный набор качеств в глазах обывателя. Всё так убедительно сошлось на нём. Но мы этот маятник качнули совсем в другую сторону. Оказалось, что плохими могут быть не только — и не столько! — стареющие ловеласы, сколь циничные, полные эгоизма женские натуры. Они могут прикрываться личиной беззащитности, рассуждениями о бескорыстной любви, да что толку? Никакая любовь не согреет ледяное сердце; ему любовь вовсе неведома. Любовь, толкающая на убийство ребёнка… надо же придумать такое.

— Аd turpia nemo obligatur («невозможно заставить быть безнравственным»), — дополнил Шумилов по — латыни, — Семёнова действительно чудовище. Но несоответствие внешнего облика внутреннему содержанию сбивает с толку. Многие не захотят поверить в то, что именно она убила Сарру Беккер.

— Путилин прав в том отношении, что мы вышли далеко за рамки адвокатских обязанностей. Семёнову надо предъявлять прокуратуре, не будем с этим далее тянуть. — решил Карабчевский, — Сегодня же я начну её готовить к явке с повинной. Вот фурор — то будет!

— Вы уверены, что она согласится принять на себя отведённую Вами роль? — с сомнением поинтересовался Шумилов, — Одно дело просто так рассказывать об убийстве и совсем другое — повторить под запись в протоколе, понимая, что этот протокол отправит в каторгу!

— Я не собираюсь использовать Семёнову втёмную. Она вполне рациональный человек, хотя и пытается изображать из себя этакую уточнённую барыньку; она истеричка, но сие отнюдь не отменяет здравого смысла. Я ей объясню, что явка с повинной — это наилучший выход в том положении, в котором она очутилась. Добровольная явка предоставит её защите большой манёвр на суде; принимая во внимание сострадательность наших присяжных сие окажется очень важным. Если же она вздумает артачиться — что ж! — мы всё равно докажем её виновность, только в этом случае у неё не будет никаких надежд на снисхождение суда. — Карабчевский был как всегда логичен и циничен, — В интересах моего подзащитного чтобы она завтра в полицию явилась… И значит, она явится!

Деловая часть разговора этим была исчерпана. Шумилов пригласил адвоката к столу:

— Николай Платонович, Вы просто обязаны провести полчаса с госпожой Раухвельд. Она мне не простит, если я не приведу Вас к ней. Вы просто обречены попить с нами чаю.

Весь следующий день Шумилов с нетерпением посылал горничную Клавдию за газетами. Ни в утренних, ни в вечерних новостях ни единым словом не упоминалось о каких — то событиях, связанных с делом Мироновича. Алексей удивился, потом встревожился. Правда, его несколько успокоило то обстоятельство, что никто из сыскной полиции не явился его арестовывать; по крайней мере, сие означало, что какой — то компромисс интересов между Путилиным и Карабчевским достигнут. Ничего в прессе не появилось и через день. Это молчание правоохранительных органов о деле, широко известном и весьма скандальном, показалось Шумилову до того странным, что он написал короткую записку Карабчевскому, с просьбой сообщить последние новости.

Мальчик — посыльный вечером 30 сентября принёс Алексею Ивановичу конверт с ответом присяжного поверенного. Текст его оказался весьма лаконичен, но исчерпывающе точным: «Дамочка явилась в три часа пополудни 29 сент. Сакс до сих пор не может опомниться, истово проверяет сказанное ею. Дано распоряжение не допустить утечки сведений в печать. Вопрос в том, надолго ли его хватит?» Ироничный тон вопроса свидетельствовал о хорошем расположении духа автора. Шумилова это успокоило: значит, всё идёт как надо.

К Шумилову каждый день приходил доктор, обрабатывавший порезы и менявший бинты. Если в первую ночь Алексея лихорадило, то в дальнейшем температура уже не повышалась; угроза заражения крови миновала и он уверенно пошёл на поправку. За время вынужденного сидения дома Шумилов перечитал первый том «Истории Рима» Теодора Моммзена. Древний мир и латынь он находил необыкновенно увлекательными и с удовольствием тратил время на литературу, в той или иной степени посвящённую этим предметам. В первых числах октября Алексей начал совершать первые осторожные прогулки, сначала до излюбленного книжного магазина на Бородинской улице, а потом куда подальше — до Невского проспекта и обратно. Госпожа Раухвельд даже подарила ему трость, на которую он мог солидно опираться во время своих моционов.

Раны на ногах покрылись тонкой прозрачной кожей; рассматривая ступни, Шумилов насчитал 17 больших порезов и даже удивился тому, как это он умудрился так повредить ноги, сделав всего два или три шага по битому стеклу. Как — то раз он упомянул об этом при разговоре с Мартой Раухвельд и услышал в ответ странную фразу:

— Что Вы хотите, батенька, именно поэтому ни один фокусник не станет бегать по битому оконному стеклу!

Шумилов не совсем понял сказанное и попросил госпожу Раухвельд объяснить.

— Очень важно как колется стекло: на большие осколки или маленькие. Большие осколки более опасны, они легче режут кожу, нежели маленькие. — наставительно сказала Марта Иоганновна, — Богемское стекло, имеющее высокое содержание свинца, всегда ломается на маленькие кусочки, поэтому его можно смело кусать, грызть зубами и при известной опытности это совсем не опасно. Оконное стекло самое дешёвое, там нет свинца, оно ломается на большие осколки, поэтому ни один фокусник не станет его кусать.

— Очень интересно, — пробормотал Шумилов (а ему это действительно было интересно), — откуда же Вы об этом знаете?

— Эраст, мой покойный муж… эх, поляки — подлецы — кинжалом — бедного — ударили — царствие — ему — небесное… так вот мой Эраст принимал участие в расследовании одной хитрой аферы. Мошенник, изображавший из себя человека не от мира сего, творил чудеса всякие: мысли читал, лежал на двух стульях — затылок на одном, пятки на другом — иглами себя колол, стекло грыз, кислоту пил соляную. Женщины в обморок от него падали, честное слово, золото — бриллианты отдавали своими руками, а потом волосы на себе рвали. Муж мой когда всё это увидел сам впал в смущение: поразительные вещи мошенник творил. Чтобы подловить его, мой Эраст специально к специалистам по стеклу ездил на консультации…

— И что же?

Госпожа Раухвельд засмеялась:

— Они его тоже научили стекло грызть… Но только хрусталь! Сказали оконное стекло ни в коем случае на зуб не пробовать!

— И в чём же хитрость?

— Смотрите на меня, — госпожа Раухвельд завернула нижнюю губу на зубы и сверху на них положила стакан, — Вот таким должно быть положение нижней губы, а верхние зубы при этом давят на край фужера. Стекло крошится и не режет кожи. Если под стеклом окажется губа, то пореза не избежать. Хрустальный фужер крошится на мелкие кусочки, совершенно неопасные, их можно безбоязненно набрать в рот, а потом выплюнуть, главное — рот прополоскать. Но вот дешёвый трёхкопеечный стакан упаси Бог Вас грызть! Там свинца нет, куски получатся большие, рассекут и губы, и кожу.

— Прекрасно. Когда останусь без работы, пойду на Сенную площадь фокусником, буду фужеры из богемского стекла за полтинник разгрызать, — подитожил Шумилов, — Ну, а как он кислоту пил?

— Да очень просто, — отмахнулась госпожа Раухвельд, — Вот это по — настоящему просто! на два нижних резца набрасывались петельки из толстой вощёной нитки, той, что сапожники пользуются. К этим ниткам привязывался как бы золотой стаканчик, который вводился глубоко в гортань. На язык мошенник клал кусочек сырого мяса, он предохранял его от воздействия кислоты. При выпивании кислота попадала в стаканчик, подвешенный на нитках и не повреждала ни пищевода, ни желудка. Что самое забавное, он даже мог говорить, хотя голос, конечно, несколько менялся из — за присутствия в горле инородного предмета. Выглядело это шокирующе: наливали примерно два шкалика (120 гр.) концентрированной кислоты, в неё опускали медную монету, та шипела, шла реакция… монету вынимали, а потом мошенник опрокидывал стакан с кислотой в рот. Я Вас уверяю, женщины падали от этого зрелища в обморок, это не преувеличение!

— И каков же был итог карьеры этого человека? — поинтересовался Шумилов, — Неужели отправили в «места не столь отдалённые»?

— Отчего же? Напротив, направили на работу в Австрию… Или Пруссию. Точно сказать не могу, более двух десятилетий прошло.

— Другими словами, Отдельный корпус жандармов нашёл ему применение. — усмехнулся Шумилов.

— Нашёл, нашёл, без работы не остался. Так что, Алексей Иванович, богемское стекло грызть можете до самозабвения, главное — не забывать нижнюю губу подворачивать, как я показала.

Шестого октября Шумилов около полудня снова вышел на прогулку. Он успел отойти от дома едва ли на сотню шагов, как рядом с ним резко остановился экипаж, из которого выскочил… Михаил Безак. Он скалился, глядя в глаза Шумилову, и слегка отбросив полу пальто, показал на торчавший из — за ремня револьвер.

— Господин Шумилов, у вас находится кое — что, принадлежащее мне, — возвестил он, подходя к Алексею, впрочем, не очень близко, — Сейчас мы вместе поднимемся к Вам в квартиру и Вы мне всё вернёте.

— Я полагаю, неуважаемый, что Вам самое время бежать в полицию с чистосердечным признанием… Это, возможно, разжалобит судью; я помогу Вам с адвокатом, глядишь, вместо каторги получите обычную высылку. — как можно спокойнее ответил Шумилов. Он не испугался Безака, прекрасно понимая, что тот не станет стрелять на глазах большого количества свидетелей; единственное, что беспокоило Алексея в эту минуту — больные ноги.

— Ещё одно пустое словоизвержение и я выстрелю Вам в коленку! — прорычал Безак, — Либо Вы слушаете и выполняете мои команды, либо станете инвалидом прямо здесь и сейчас.

Шумилов повернулся к нему спиной и указал рукой на собственный дом:

— Что ж, идёмте ко мне… Если Вы в самом деле думаете, что это сделает Вас счастливее…

Они двинулись по набережной Фонтанки. Шумилов молчал, не считая нужным разговаривать с противником, а Безака прямо — таки распирало от удовольствия:

— Вы думали, что так просто избавились от Михаила Безака?! Вы думали, что просто сможете обмануть меня?! Ещё никому не удавалось обмануть меня и остаться безнаказанным.

— Заткнись, любезный… Учитесь властвовать собою, как сказал поэт. — огрызнулся Шумилов.

Он примерно знал как ему следует поступить. В его письменном столе в верхнем ящике лежал пистолет — Шумилов извлечёт его и задержит Безака, в том, разумеется, случае его противник предоставит ему возможность открыть ящик стола. Если такой возможности у него не будет, то тогда Шумилов воспользуется первым томом «Истории Рима» Моммзена, лежащим на трюмо у двери в кабинет. В этой книге более 700 страниц, ею можно и ударить, и бросить в лицо для отвлечения внимания. У Шумилова не было при себе долговых расписок, взятых из тайника Безака (они остались у Путилина), так что незваного гостя в любом случае придётся сегодня брать силой; не позволять же ему убивать себя?

В дверях дома стояли дворники — один из них Кузьма, второй был незнаком Шумилову. Видимо, это был новичок, молодой мужчина лет около 30–и, вряд ли старше, Алексей уже несколько дней наблюдал за его работой из окна. Кузьма отчитывал незнакомца: «Если видишь, что птица нагадила на штукатурку — потри её толчёным кирпичом; а если нагадила на плиту из песчаника — тогда потри песком. Вёдра с песком и толчёным кирпичём стоят в дворницкой, понуканий не жди, бери и чисти…» Шумилов прошёл мимо них, Безак не отставал от него. Было заметно, как напрягся в эти мгновения Безак, он явно опасался, что Шумилов обратится за помощью к дворникам; но поскольку этого не случилось, как будто бы успокоился.

Они стали подниматься по лестнице, благо до квартиры в бельэтаже был всего один пролёт, как вдруг перед Шумиловым забежал новый дворник и покрутил ручку звонка в двери квартиры Раухвельд. Медленно шагавший Шумилов ещё не успел подняться на лестничную площадку, как дверь отворилась и дворник, с многочисленными поклонами затараторил:

— Что насчёт дровишек прикажете, Марта Иоганновна? Как подвезут прикажете сразу в сарай заносить или сложить во дворе? Сарай — то ведь занят, там кирпич каминный сложен…

Мужик загораживал проход в квартиру, не позволяя пройти Шумилову; видимо, он не знал, что Алексей проживает в той же квартире, что и домоправительница.

— Экий ты, братец, шумный, — улыбнулся Шумилов, — Пропусти — ка, а то тебя ни объехать, ни обойти.

Дворник посторонился, отодвинулась в сторону и госпожа Раухвельд, освобождая проход; Шумилов шагнул через порог и тут последовало нечто неожиданное: сильный удар в спину бросил его на пол, грохнула за спиною входная дверь и из — за неё донёсся крик дворника:

— Не трепыхайся, руки положи на стену, опустишь руки — выстрелю!

Алексей вскочил и со всей быстротой, какую допускали незажившие покуда ноги, бросился обратно на лестничную площадку. Там его взору предстала весёлая картинка: Безак стоял на коленях, хватая ртом воздух, руками упираясь в стену, а дворник склонился над ним и с лихорадочной быстротой ощупывал. Через секунду он выпрямился и отступил от Безака на пару шагов; в обеих руках его было по пистолету.

— Ты кто такой?! — изумился Шумилов.

— Прапорщик Андрей Дементьев, полицейский надзиратель Сыскной части Санкт — Петербургской полиции. — официально представился он и неожиданно весело подмигнул Шумилову, — нет оружия страшнее вилки — один удар — четыре дырки!

Алексей вспомнил, что видел уже этот шальной взгляд у точильщика ножей во дворе дома N 57 по Невскому проспекту.

— Тебя Путилин приставил? — догадался Шумилов.

— Вообще — то, Иванов. Ему Его превосходительство поручил организовать Вашу охрану. Вот он и организовал. Я этого дятла, — полицейский кивнул на Безака, — ещё вчера заприметил. Он за домом следил с другой стороны Фонтанки. Конспиратор хренов!

— Что ты ему сделал?

— Ударил один раз по печени. Он в дверях расслабился, потерял бдительность, руки вдоль тела опустил, ну, я и решил, что момент упускать нельзя. Вас одной рукой толкнул в спину — уж извините! — а ему второй по печени навернул. Ничего, сейчас отдышится, это не смертельно.

На набережной уже вовсю звенел дворницкий свисток: дворник Кузьма вызывал квартального.

— И давно Вы с Ивановым меня «пасли»? — поинтересовался Шумилов.

— Да, почитай, с того самого дня, когда Вы с Безаком в доме Швидленда повидались. Путилин сразу сказал, что Безак любой ценой постарается вернуть векселя, что Вы у него взяли. Тем паче, что у него на руках оказалась Ваша визитка и он знал кого надо искать. Первым делом из городского адресного стола убрали данные о Вашей прописке: это было сделано для того, чтобы направить Безака за справками по месту Вашей работы в «Обществе поземельного кредита». На визитке ведь написано где и кем Вы работаете! Сначала хотели его там «брать», проинструктировали Ваших коллег, каким образом они должны себя вести в случае если кто — то начнёт про Вас расспрашивать. Но Безак там не появился, он подослал вместо себя какую — то девчонку. Она узнала Ваш адрес, ну, а мы узнали о том, что она узнала, — Дементьев снова лучезарно улыбнулся, — Стало ясно, что надо будет ждать гостей по месту Вашего проживания. Тут уж я облачился дворником и заступил подчинённым к Кузьме. Три дня оттирал песком птичье дерьмо и подметал двор.

— То есть Кузьма был в курсе? — уточнил Шумилов.

— Разумеется. Госпожа Раухвельд, кстати, тоже. Насчёт закупки дров — это условная фраза, означающая, что Вы идёте в сопровождении Безака. Марта Иоганновна тоже была должным образом проинструктирована.

— Да Вы меня просто обложили!

— Конечно, чай не дурные, Алексей Иванович.

В подъезде появились люди в полицейских шинелях: квартальный надзиратель и один из его помощников. Шумилов поздоровался с новыми действующими лицами, с чувством пожал руку Дементьеву и пригласил его сегодня же вечером «на чай с коньяком». После этого Алексей Иванович снова отправился на набережную — продолжить так неожиданно скомканную прогулку. На душе было легко: с арестом Безака дело Мироновича можно было считать раскрытым.

16

Пришла зима, незаметно минуло Рождество, потом Крещение. Начало 1884 г. выдалось в Петербурге морозным, вьюжным. Снег задорно хрустел под ногами и под полозьями санок и каждое утро начиналось с ворчали дворников, откапывавших от сугробов занесенные за ночь ворота. Зато радовалась ребятня: почитай почти в каждом дворе из сдвинутого в сторону снега была своя горка, с которой можно было весело скатиться под напором обжигающего морозного воздуха. В городских парках и садах были сооружены большие деревянные катальные горки и залиты катки; оттуда вплоть до наступления темноты слышались звонкие детские голоса, а по воскресеньям — звуки духовых оркестров. Шумилова всегда изумляла способность бравых румяных унтер — офицеров в нарядных мундирах с аксельбантами извлекать мелодии маршей, полек и галопов негнущимися от холода пальцами, выдувая звук замерзшими, словно резиновыми губами. Вид их блестящих касок с колышущимися в такт музыке красными султанами, металлические трубы, словно не боящиеся мороза, бравые барабанщики, рассыпающие дробь задорно и радостно — всё рождало волшебное ощущение праздника. Даже самый благородные семейства в эти январские дни выходили в городские парки для послеобеденных моционов. Хотя, всё же, развлечения на свежем воздухе более подходили простолюдинам: представители же благородного сословия каждый вечер проводили на пышных рождественских балах, которые устраивались как для детей, так и для взрослых.

В один из таких ярких морозных дней в конце января Шумилов сговорился с Карабчевским пообедать в ресторане «Берлин». Это был средней руки ресторанчик, недорогой, но с весьма хорошей кухней. Исполинского роста шеф — повар — улыбчивый, добродушный немец Рихард Эммке — имел обыкновение лично выходить поприветствовать постоянных клиентов и рассказать, что суп из селедочных щек сегодня наиотменнейший, а вот телятину под кардамоновым соусом им лучше будет отведать в другой раз. Алексея Ивановича там хорошо знали — два года назад он помог хозяину в затянувшейся было тяжбе по поводу опекунства над малолетними племянниками; с той поры Шумилов был желанным гостем в «Берлине».

Алексей Иванович явился пораньше, сделал заказ, предупредил Рихарда в обществе какого человека будет сегодня обедать и принялся ждать адвоката. Карабчевский почему — то задерживался, что, вообще — то, возбранялось людям его профессии. Наконец в дверях залы показалась его внушительная фигура. Николай Платонович был румян, от него пахло морозцем, но глаза смотрели устало. Хотя, увидев Шумилова, адвокат оживился и, потирая озябшие руки, поспешил сесть к столу, от Алексея Ивановича не ускользнула сосредоточенная озабоченность в его взгляде. Они перебросились общими фразами — о здоровье, погоде, сенсационном убийстве жандармского полковника Судейкина, произошедшем менее месяца назад (это убийство было на языках всей столицы) — но это была лишь затравка разговора.

— Как там движется дело Мироновича? — поинтересовался Шумилов. — Я прочитал в «Ведомостях» какой — то невнятный намек на новый поворот в следствии. Как всегда, ничего понять невозможно, наши писаки наводят тень на плетень… Так что же произошло?

Карабчевский только крякнул. Было видно, что эта болезненная для него тема:

— Да уж, Алексей Иванович, Вы все правильно поняли, поворот действительно имел место быть. Причём поворот — мягко сказано, надо бы сказать — кувырок! Мы в своё время толкнули маятник совсем в другую сторону, нежели обвинение; теперь приходится признать, что последовал новый толчок и это хаотическое раскачивание Бог знает куда приведёт…

Он сделал паузу, дожидаясь, когда расторопный официант, подающий блюда, закончит свои манипуляции.

— А приключилось вот что: — продолжил Карабчевский, когда, наконец, они остались одни, — когда Безака арестовали, полиция принялась за свою обыкновенную рутинную работу, то есть начались опросы всех, кого так или иначе упомянула в своих показаниях Семёнова — хозяек съемных квартир, владельцев и прислугу гостиниц, приятельниц, лечащих врачей и прочее. Сами понимаете это довольно большой объём работы, ведь надо было отыскать и побеседовать с десятками людей. Кстати сказать, следствие установило, что Семёнова лечилась не только от нервных болезней и тифа, но еще и от сифилиса 2 раза и от бородавок на половых частях, но это так, к слову. А ещё она почти 4 месяца в 1879 году провела в психиатрических лечебницах. Безак же с самого начала категорически отвергал всякие обвинения в соучастии в преступлении.

— Что ж, это логично, — кивнул Шумилов, — Я бы крайне удивился, если б он повёл себя иначе.

— Ну да, ну да… По поводу вещей из кассы Мироновича, которые он увёз с собой в Гельсингфорс, Безак показал, что понятия не имел, откуда они. Семёнова, якобы, сказала, что это вещи её сестры и он, вполне этому веря, увёз их, чтобы продать. — продолжил Карабчевский, — Семёнова, разумеется, утверждала иное. Получилось её слово против его. Уличить Безака было нечем и поэтому осталось только обвинение в недонесении. Но вы же знаете, Алексей Иванович, по закону обвиняемый имеет право знакомиться с материалами следствия после окончания предварительного расследования. Так вот этот Безак читал, читал… и вычитал. 4 января он сделал заявление, в котором изложил новую версию убийства Сарры Беккер. По его словам, Семенова вовсе не убивала девочку. Будто бы, расставшись с Саррой на лестничной площадке, она стала спускаться к выходу из подъезда, а Сарра вошла в помещение кассы. Тут она услышала шум борьбы за дверями кассы и вернулась назад. У дверей она столкнулась с неизвестным ей на тот момент мужчиной (впоследствии она узнала в нем Мироновича), который купил ее молчание ценными вещами и пообещал хорошо наградить в последствии. Ну, как Вам такая новелла?

— Ну просто Дюма — отец. — усмехнулся Шумилов, — Это же абсурд! Ведь все улики сходятся на Семеновой. Не станем ходить далеко, вспомним короткие после тифа волосы. Помните, в кулаке убитой были зажаты именно короткие волосы?

— Насчет абсурда… Я с Вами согласен полностью, вся эта болтовня Безака шита белыми нитками… да только следствие так не посчитало. Более того! эта версия при всей своей явной надуманности имела неожиданный успех у помощника прокурора Сакса.

— Ещё бы, ведь она била по той версии, что была разработана защитой Мироновича. Я так полагаю, Сакс был здорово посрамлён появлением в деле Семёновой.

— Всё это так. Но дело не только в этом. Придумка Безака хорошо объясняла целый ряд неувязок в показаниях Семеновой, выявленых полицией к этому моменту.

— Каких, например?

— Например, Семёнова утверждала, что купила в магазине акционерного общества «Сан — Галли» одну гимнастическую гирю. Проверка же показала, что в течение всего лета 1883 г. такие гири продавались ТОЛЬКО ПАРАМИ. Вот еще: Семенова заявляла, что нанесла девочке первый, наиболее сильный удар в прихожей, но при осмотре никаких пятен и брызг крови не было обнаружено, хотя полиция осматривала прихожую дважды — сразу после убийства и в октябре. Вы ведь тоже не видели пятен, когда возили семенову в кассу?

— Заметных пятен в прихожей на полу не было. Но я не искал специально, не использовал лупу…

— Вероятно, полиция тоже этого не сделала в августе, по горячим следам. Теперь следствие считает, что пятен НЕ БЫЛО вовсе. Кроме этого Семёнова постоянно путалась с количеством ударов — то говорила, что был один удар, то потом меняла показания вплоть до пяти ударов — путалась, одним словом.

— Это всё чушь! — отмахнулся Шумилов, — Детский лепет. Всё это может быть прекрасно объяснено с точки зрения здравого смысла. Нет крови на полу? Во — первых, кровь не обязана была брызнуть моментально в момент удара. Во — вторых, она могла попасть на одежду или на стену. У меня был случай, когда человек ударил противника в нос каблуком снятой с ноги туфли. Он утвержадл, что моментально брызнула кровь, крови было много. Осматривали место происшествия, раз, другой… ничего нет, ни капелюшечки. Мистика какая — то… Пока не догадались поднять глаза вверх: а там, на потолке вот такие следы крови, — Шумилов показал на пальцах, — оказалось, что пострадавший, получив удар каблуком в нос, запрокинул голову и все эти кровавые брызги полетели в потолок. Насчёт гирь тоже всё очень просто: в течение одного дня были совершены две разные покупки по одной весовй гире. Случайно так получилось. Теперь же, по прошествии нескольких месяцев, попытка восстановить все продажи по кассовым книгам, приводит к выводу, будто товар отпускался только парами…

— Я тоже считаю, что доводы прокуратуры серьёзной критики не выдерживают. — кивнул Карабчевский, — Идеальной памяти не существует; одно и то же событие разные люди запомнят и опишут по — разному. Нельзя требовать идеальных показаний; как раз — таки, если рассказ свидетеля выглядит «без сучка, без зазорники», значит, рассказ этот выдуман. — Карабчевский на какое — то время задумался, потеряв нить разговора, затем вернулся к прежней теме, — Помимо этого у обвинения возникли сомнения по поводу орудия убийства. Дело в том, что некоторые врачи отрицали, что гимнастическая гиря Семёновой могла быть возможным орудием убийства. Они скорее были склонны считать таковым обрезок газовой трубы с острыми краями, что валялся на кухне.

— Вы же говорили, что от этого предположения обвинение отмахнулось ещё в первые дни, — заметил Шумилов.

— Тогда отмахнулось, затем вернулось. Короче, Саксу очень понравилась мысль, будто заявление Семёновой — суть самооговор. После того, как Безак озвучил свою версию событий обвинение в недонесении с него сняли и 15 января освободили из — под стражи. Но это еще не все! Дальше — еще интереснее: через 10 дней сама Семенова, находившаяся в тот момент в тюремной больнице, прислала следователю заявление с отказом от признания своей вины. Её новые показания теперь полностью согласовывались с заявлением Безака: она, яаобы, услышала шум борьбы за дверью, вернулась назад, после чего из — за двери появился мужчина, предложивший ей за молчание деньги и ценные вещи. Тут же он вытащил из витрины и отдал кое — какое барахлишко, то самое, которое она отдала затем Безаку; также неизвестный пообещал ей полное пожизненное обеспечение, если она согласится взять на себя в будущем роль убийцы. Семёнова вещи взяла, скрылась из города, а потом вернулась и явилась в полицию. Её явка с повинной 29 сентября была всего лишь выполнением своей части договора.

— Неизвестный — это, разумеется, Миронович? — уточнил Шумилов.

— Разумеется, — кивнул Карабчевский.

— Он, аки волк, за дверью кассы, ждёт, пока Сарра Беккер наговорится с Семёновой, потом бросается на девочку, мгновенно убивает её, так что Семёнова наже не успевает спуститься с лестницы. — Шумилов покачал головой, — Это даже не смешно, это откровенно глупо. Если бы так было на самом деле, в кассе поутру бы нашли два трупа — Сарры Беккер и самой Семёновой. Миронович не оставил бы в живых свидетеля.

— Безак, имея за плечами определённую полицейскую школу, просто — напросто выстроил схему — КАК МОГЛО БЫ БЫТЬ. Пусто она выглядит глупой, абсолютно нереальной, какая ему разница? Ему главное, чтобы с него самого было снято обвинение в недонесении. — подитожил Карабчевский, — Что же касается Семёновой, то… это неуравновешанная, экзальтированная особа, эмоционально от него зависимая. Безаку достаточно было только намекнуть, что после окончания следствия они опять будут вместе, и она, конечно же, выполила бы любое его желание. Так вот, Алексей Иванович, мы подошли к печальному для моего подзащитного финалу — Миронович опять сделался подозреваемым номер один.

Некоторое время собеседники молчали, Шумилов чувствовал, что адвокат хочет ещё что — то добавить.

— И вот ведь гнусность какая! — наконец, продолжил он, — В процессе следствий действий осенью прошлого года был установлен путь, который проделали по ростовщическим конторам те часики, что Семёнова похитила из кассы Мироновича. И доказано было, что именно она их закладывала. Что ж Вы думаете, наш многомудрый Сакс решил, что этот факт всего — навсего связывает Семенову с кассой, но отнюдь не может служить свидетельством её причастности к убийству. Тьфу!

— Что ж, Николай Платонович, у меня ведь для вас тоже есть новости — одна плохая, другая — хорошая. С какой начать? — хитро спросил Шумилов.

Адвокат шумно вздохнул:

— Я уже давно перестал бояться плохих новостей. Так что давайте с плохой.

— Новость следующая. Как Вы знаете анатомирование тела Сарры Беккер проводил доктор Горский вместе с тремя другими анатомами. Они составили и подписали заключение о смерти и о повреждениях на теле убитой.

— Разумеется, я его внимательнейшим образом изучил: «…смерть наступила в результате удушения» и «… исключается попытка к изнасилованию», — процитировал Карабчевский.

— Так вот, мне стало известно, что этот самый Горский(и я подозреваю, что не он один, а и его коллеги, подписавшие заключение) получил ни на что не похожую записку от помощника окружного прокурора, в которой доктору указывалось на то, что он при подготовке своего заключения, вероятно, пропустил частицу «не» перед словосочетанием «исключается попытка к изнасилованию».

— Что??? — Карабчевский оторопел от услышанного.

— Да — да, вот оно, скромное обаяние нашей прокуратуры. Далее в этом любопытном документе было написано, что при его — доктора Горского — вызове в суд в качестве эксперта, дающего пояснения по акту вскрытия, он может исправить неточность, чем окажет неоценимую помощь следствию.

— Другими словами, помощник прокурора Сакс просто предложил Горскому изменить свое мнение на прямо противоположное… — Карабчевский покачал головой, — Эт — то ни на что не похоже. Я не знаю каким словами характеризовать это… А откуда сия информация?

— Рассказываю все по порядку. У меня есть свой человек в медико — полицейском комитете, он занимается всякой бумажной работой, через него проходит служебная корреспонденция. — заметив заинтересованный взгляд адвоката, Шумилов объяснил подробнее, — Это сын моей домовладелицы, г — жи Раухвельд, Александр Эрастович. Это с его матушкой Вы пили чай, помните? Мы общаемся, обсуждаем новости, в частности дело Мироновича. И тут не далее как вчера он меня огорошил: не удивляйтесь, говорит, если эксперт по этому делу, доктор Горский на суде станет говорить совсем не то, что написал в заключении о смерти. Я заинтерсовался что да как, а он и рассказал, что ему попалась на глаза эта записка, ее Горский случайно оставил в своём журнале, а Александр прочитал, увидев, что это письмо без входящего нумера, то есть не прошедшее регистрацию.

— Так, так… А нельзя ли как — нибудь заполучить эту записку? Нам необходимо помешать прокуратуре манипулировать экспертами! Такая записка стала бы мощным козырем в моих руках, не находите? Предложите вашему приятелю денег. Сколько попросит, за ценой не стойте.

— А вот это и есть моя хорошая новость. Я уже её раздобыл, эту записку, и именно таким способом. — Шумилов достал из кармана сложенный втрое листок плотной бумаги. Адвокат углубился в чтение, потом сложил и убрал в свой карман.

— Вы просто фокусник, Алексей Иванович. — Карабчевский покачал головой, — И во что же она обойдется момему подзащитному?

Шумилов обратной стороной вилки вывел на крахмальной скатерти число с двумя нулями. Адвокат, внимательно наблюдавший, вздохнул облегченно:

— Ну — у, что ж, могло быть и больше. Вы молодец, Алексей Иванович, можно сказать — добрый гений моего клиента. Не мне вам объяснять, что будет, если прокуратуре удастся повесить на Мироновича попытку изнасилования. Его дело значительно осложнится. Значительно, если не сказать — необратимо. Его и так сегодня заключили под стражу — да, да! Если отпустили Семенову и Безака — то взяли его. Это закономерно — кто — то же должен сидеть! — с едким сарказмом заметил Карабчевский.

Лицо его покраснело — то ли от выпитого вина, то ли от возмущения.

— А записочку эту, — Карабчевский хитро сощурился, — мы на суде — то огласим — не все же прокуратуре втихаря пакости устраивать, пусть ответят! Сожру Сакса, ей — ей сожру… как полинезийский людоед.

Было что — то дерзко — мстительное в этих словах адвоката. Алексей Иванович вспомнил суд над Мариэттой Жюжеван и блестящий ход адвоката Хартулари, который предал гласности нечистоплотность обвинения и тем посадил «в лужу» почтенного и самодовольного помощника окружного прокурора. В действительности, заведомо ложное обвинение невиновного во имя неких ведомственных или политических резонов вовсе не было редким явлением во все времена. То, что при этом ломалась судьба человека, а зачастую и всей его семьи — кого это интересовало?

— И что же планируете делать теперь? — поинтересовался Шумилов.

— Вот что, Алексей Иванович, хочу попросить Вас перед судом повстречаться с назначенным экспертом из числа тех врачей, что делали вскрытие и довести до его сведения, что защита располагает документом, уличающим прокуратуру в давлении на экспертов. Во всяком случае я буду именно так трактовать этот документ. Я хочу, что назначенный обвинением эксперт ясно понимал: если он слишко далеко отступит от первоначальных выводов вскрытия, то это обойдется боком и прокуратуре и самому эксперту. Я не допущу, чтобы прокуратура повесила на Мироновича обвинение в попытке изнасиловании. Я бы и сам встретился с экспертом, но мне, как адвокату нельзя это делать по закону. Всё, что я могу: удостоверить компетенцию эксперта обвинения и предложить кандидатуру своего специалиста для альтернативного экспертного заключения. Вы же — человек нейтральный. А сейчас нашему Ивану Ивановичу придется посидеть в камере. Я чувствую, что пришло время выложить наш козырь…

— О каком козыре Вы говорите? — не понял Шумилов.

— Помните гостиницу " Александрия»? Мы точно знаем, что вечером 27 августа она закрылась позже, чем это утверждает обвинение. Но все равно у меня нет уверенности, что его отпустят до суда.

— Дело становится не просто сенсационным, а даже скандальным. — заметил Шумилов, — Представляю, что поднимется в прессе!

— В принципе, шум сейчас нам на руку. Пусть у обвинения немного поболит голова. Нельзя позволять прокуратуре подминать свидетелей и оказывать давление на экспертов, а то эта практика чёрт знает куда заведёт ревнителей государственных интересов.

Карабчевский, несколько возбуждённый разговором, постепенно успокоился. Беседа потекла в несколько ином русле — о достоинствах здешней кухни, о заезжей знаменитой оперной диве, о погоде и общих знакомых. Озабоченно — треовжное состояние постепенно оставило адвоката и под конец ужина он уже от души смеялся рассказанному Шумиловым анекдоту.

В первых числах февраля Алексей Иванович получил с мальчиком — посыльным необычную записку от Карабчевского. Необычным был ее взволнованный тон и почти умоляющая интонация: «По известному Вам делу возникли новые обстоятельства. Приезжайте срочно. И даже скорее!» Был уже вечер, за окном стояла стужа, мела метель, в Питере царила та мрачная пора, когда совершенно не хочется покидать уютное кресло у камина и мысль даже о малейшем усилии повергает в уныние. Однако Алексей Иванович накинул пальто и уже через полчаса был в конторе адвоката. В приемной толпились уходящие посетители, судя по массивным золотым цепям поперёк животов, купцы первой гильдии, не ниже. Николай Платонович стоял на пороге кабинета. Завидя Шумилова, он воскликнул с совсем несвойственным ему восторгом: «Ну, слава Богу, батенька, вот и Вы!» и увлек Шумилова за собой в кабинет.

Он усадил гостя в кресло, свое придвинул поближе и достал уже знакомый Шумилову конъячный набор — графин и маленькие рюмочки цветного богемского стекла. Отвечая на вопросительный взгляд сыщика, уже спокойнее пояснил:

— Теперь уж можно не спешить. Хорошо, что Вы сразу приехали.

— Что за новая напасть приключилась?

Адвокат вздохнул:

— А случилось то, что воздух свободы лишает человека не просто элементарной осторожности, но и подчас разума. Помните Боневича? Помощник пристава, друг — приятель нашего подзащитного, того самого, с которым Вы осматривали помещение кассы?

— Ну, конечно, ведь он так помог нам в этом деле.

— Вот именно, помог, — в голосе присяжного поверенного послышалась досада. — Вот только потом… чудить начал. Не успел Миронович выйти из тюрьмы в октябре, как тут же принялся раздавать презенты — на радостях. Или это сам Боневич потребовал плату за услуги? — теперь их чёрт разберет. Да это уже и не важно по сути, а важно то, что Миронович передал Боневичу пальто, шубку и платье какое — то. В общем — то тряпьё, цены копеечной… Но следствие сие раскопало и повернуло всю эту историю против Мироновича. А как на Боневича вышли, догадываетесь? — неожиданно спросил Карабчевсикй.

— Ну, попробую предположить, — задумался на миг Шумилов. — Возможно, после отказа Семёновой от признания полиция стала вновь опрашивать дворников и предъявила им Семенову для опознания. Они её узнали, причём сказали, что видели её не только в 27 августа, а и в сентябре, уже после ареста Мироновича. Так?

— Да, Алексей Иванович, в самую точку. Ещё дворники рассказали, что её привозили полицейские и один господин в штатском — это Вы, дорогой друг. Дворники заявили, что вся эта компания заходила в кассу ссуд. Смекаете? Полиция уцепилась за эту ниточку и стала разматывать. Допросили Семёнову, она назвала Боневича и вас. Тут — то и всплыла эта дурацкая история с презентами. Сегодня Боневича полиция взяли за жабры, он не скрывал, что неоднократно встречался с Мироновичем и даже получал от него вещи, но клялся, что платил за них деньги. Хорошо, что он в своё время побеспокоился на счёт того, чтобы обеспечить себе уважительную причину для посещения кассы; кстати, это было моё требование.

— Как же это он проделал? — полюбопытствовал Шумилов.

— Со ссылкой на своего надёжного человека, информатора, я полагаю, он накануне посещения кассы оставил в дежурном журнале запись о подозрительном шуме, якобы, имевшем место в кассе. И он совершенно официально, не делая из этого тайны, отправился проверить не сорваны ли полицейские печати, не вскрывалось ли помещение. Хорошо, что тогда, в сентябре 83–го, он всё официально это оформил; если бы этого не было сделано. то сейчас бы вопрос стоял о его отчислении из полиции… Так вот, возвращаясь к вещам, полученным от Мироновича: полиция классифицирует эти подношения как плату за услуги особого рода. Дескать, Семёнову, мелкую воровку и не совсем психически здоровую женщину, подкупом и угрозами заставили взять вину на себя, а в кассу возили, чтоб натаскать её «по легенде», потому что знали — следствие непременно начнёт все её показания проверять на месте. В принципе, эта версия, кстати, горячо поддержанная Саксом, выглядит стройной, весомой, я бы даже сказал, убедительной. А я срочно Вас вызвал именно для того, чтобы предупредить. Думаю, не иначе как уже завтра Вас пригласят «побеседовать» в прокуратуре, а потом эту беседу оформят протоколом.

— Ну, что ж, фокус не новый. Я расскажу все как есть. Совесть моя чиста. Законов я не нарушал, действовал в интересах своего своего работодателя, а таковым являетесь Вы, Николай Платонович. В кассу я пришел вместе с полицейским, который, как я понимаю, действовал официально. Печатей не срывал, улик не прятал и не подбрасывал. Прокуратуре мне нечего предъявить.

— Ну, вот и славно. Знаете, фактор внезапности поражает иной раз не только преступников, но и честных людей, выбивая почву из — под ног даже у очень сильных людей. Я подумал, что лучше его исключить.

— Спасибо вам, Николай Платонович, — сердечно поблагодарил адвоката Шумилов.

Вызов в прокуратуру действительно последовал, только не на следущий день, а через два дня. Из этого промедления Алексей Иванович справедливо заключил, что следователь Александр Францевич Сакс не питает особенных надежд на официальный допрос своего бывшего колелеги и более того — не знает как подступиться к этому делу. Он, разумеется, был прекрасно осведомлён о характере занятий Шумилова и, судя по всему, не рассчитывал прижать его.

В принципе, так и вышло. Общение с Саксом, если продолжительные монологи последнего можно было назвать словом «общение», затянулось почти на полтора часа. Александр Францевич явно рассчитывал «разговорить» Шумилова, но последний был чрезвычайно лаконичен и отвечал только на конкретные вопросы. Кульминацией этого разговора явился вопрос, заданный следователю Шумиловым: «будут ли против полицейского Боневич выдвигаться обвинения в преступлении по долдности?» Подбрасывание улик и фабрикация свидетельских показаний, устроенные сотрудником полиции, подпадали именно под определение «преступления по должности». Сакс помялся и, в конце — концов, признал, что «вопрос не будет рассматриваться в такой плоскости». Это означало, что фактически Боневича ни в чём обвинять не станут. То обстоятельство, что он привёл с собою в ссудную кассу Семёнову и Шумилова, в худшем для Боневича случае будет названо халатностью.

Сакс попросил Шумилова рассказать о розысках Семёновой и о сути сделанного ею признания. Просьба сия представлялась совершенно бессмысленной, помятуя о том, что Сакс имел возможность лично выслушать признания убийцы, причём неоднократно. К великому неудовольствию Александра Францевича его собеседник и тут оказался крайне неразговорчив: весь рассказ Шумилова о розысках Семёновой уложился буквально в дюжину предложений.

Расстались они уставшие друг от друга; Шумилов был измучен велеречивостью напыщенного следователя, а Сакс в свою очередь — раздражён немногословностью юридического консультанта. Их продолжительное общение не было увековечено протоколом, поскольку те показания, которые был готов дать Шумилов, прокуратуру просто — напросто не интересовали.

Прошло несколько дней, когда свежим солнечным утром, уже безотчетно пахнувшем весной и скорыми оттепелями, Алексей Иванович ехал в вагоне конки. Солнечные блики на полу от блестящих медных поручней вибрировали и дергались при каждом резком движении вагона. Вагоновожатый с сумкой через плечо задремывал, пригревшись на солнышке, припекавшем сквозь оконное стекло. До уха скучающего Шумилова донесся быстрый говорок тощей дамы с ридикюлем на остро выпирающих из — под платья коленках. Обращаясь к своей спутнице — такой же востроносой, с водянистыми серыми глазами, она пересказывала ей свежую колонку «Уголовной хроники». Обе дамочки явно работали в редакции какой — то газеты и ехали с ночной вёрстки утреннего номера, потому что говорили о новостях, которых не было в давешних вечерних газетах. Алексей Иванович не без интересом ловил краем уха их беседу, забавляясь от мысли, что послушав таких людей, прессу можно будет не покупать вовсе:

— … занималась правкой очерка о деле Мироновича. Там очередная сногсшибательная новость! Вы слышали? — эта несчастная, Екатерина Семенова, опять призналась в том самом убийстве! Представляете?! Она же сначала отказалась от всех признаний, теперь же всё отыграла назад и «вернулась к своим показаниям от 28 сентября». Странно, правда же? Она заявила, что не считает допуститмым, чтобы подозрение, построенное на ее словах, падало на невиновного.

— А откуда она может знать, что Миронович невиновен? — отозвалась её собеседница, — Если бы я оказалась на её месте и увидела выходящим из кассы мужчину сразу после звуков борьбы, а потом бы узнала, что там убили девочку, и если бы он предлагал деньги за молчание, я бы нисколько не сомневалась, что это он злодей.

— Ну уж, злодей, не злодей, и не знаю. Так написано…Но, согласитесь, какое благородство душевных порывов!..

«Экий странный зигзаг», — подумал Алексей Иванович. Ни в какое благородство душевных порывов Семёновой он, разумеется, не поверил. Но и объяснить этот странный с позиций здравого смысла финт он тоже не мог. Хотя, при чем тут здравый смысл? Может, все гораздо проще и циничнее? Никакого смысла, никакого рассудка, одни голые инстинкты? Захотела есть — пошла и обокрала свою подругу, возникли сексуальные потребности — вступила в интимную близость неведомо с кем, для удержания любовника убила невинного ребенка. Может и сейчас явление того же порядка? Может, просто убедилась, что обещания Безака в вечной любви, переданные ей за решетку — сплошное надувательство? А раз так — можно и самой в тюрьму, и его заодно наказать? Но вот что же теперь будет делать следствие? Куда же пойдет дальше господин Сакс? Ведь неглупый, в общем — то, человек, должен уже понять с кем имеет дело. Оценивая данные и против Мироновича, и против Семеновой (одинаково убедительные и в равной степени косвенные), неужели он не сможет подняться над личными амбициями? Зада — ачка…

17

Время шло своим чередом. Наступил март, потом апрель. Дело об убийстве Сарры Беккер как бы замерло. Казалось, ничего нового с персонажамы этой драмы уже не могло произойти. Семёнова попала вторично в тюремный лазарет с двусторонним восполением лёгких; после нескорого излечения её вернули в камеру. Следователь Сакс шлифовал формулировки обвинительного заключения, стараясь придать им чеканную строгость евклидовых постулатов. Попутно он был озабочен приисканием специалиста, способого дать в суде экспертное заключение по протоколу вскрытия тела погибшей девочки. Решение этого деликатного вопроса никак не могло быть пущено на самотёк; выводы судебно — медицинского эксперта могли стать одним из кульминационных моментов всего судебного следствия.

Столичные газеты упоминали о «деле Мироновича» как — то вяло, без прежнего ажиотажа и истерии; весной 1884 г. их внимание уже переместилось на свежие происшествия, которых немало приключалось в столице Российской Империи.

И вдруг 19 апреля Алексей Иванович Шумилов увидел в «Санкт — Петербургских ведомостях» броский заголовок: «Новый поворот в загадочном деле Мироновича». В статье сообщалось, что 18 марта, после ознакомления с материалами досудебного расследования Е. Н. Семенова вторично отказалась от всех своих первоначальных показаний («ну, вот, опять» — подумал Шумилов; впрочем, он вовсе не был удивлён).

Даже люди, в силу своего должностного или общественного положения менее всего желавшие публичного унижения судебной власти, уже явно выражали досаду на нерасторопность и явные промахи правоохранительной системы России; даже цензоры, контролировавшие газетные публикации, не могли не признавать, что прокуратура попадала в нелепое положение из — за собственных ошибок и недальновидности. Как очередной анекдот из жизни в столице стали повторять слова одного из таких цензоров, якобы разрешившего к печати газетный фельетон, содержавший нападки на прокуратуру, с таким словами: «Нельзя е спасти человека от него самого. Так же нельзя спасти и целое ведомство».

После того, как Семенова вторично отказалась от своих показаний, следователь Сакс догадался направить её на психиатрическую экспертизу. Сделать это надо было, разумеется, месяцами тремя — четырьмя ранее. Эксперты — представители различных столичных медицинских учреждений соответствующего профиля — в один голос отметили её несомненную лживость, любовь к притворству в любом виде, в том числе и немотивированному, а также истеричность. Кроме того, специалисты признали эмоциональную холодность обследуемой и её прекрасную память. Понятие «эмоциональная холодность» использовалось для описания полнейшего равнодушия к окружающим и для правосудия было важно тем, что исключало аффектацию, как объяснение для немотивированной жесткости, направленной на ребёнка. Эмоциональная холодность отнюдь не противоречила истероидности (истеричности) Семёновой; если первая черта характеризовала её восприятие окружающего, то вторая объясняла повышенную чувствительность ко всему, связанному лично с обвиняемой.

Психиатры признавали полную вменяемость Екатерины Семёновой, утверждали, что в момент совершения преступления она находилась в здравом уме и рассудке, была способна отдавать отчет в своих действиях и контролировать их. Это заключение экспертизы делало обвиняемую подсудной. На последних официальных допросах 11 и 23 мая 1884 г. Семёнова еще раз твердо отказалась от своего повинного заявления и всех признаний, сделанных прошлой осенью.

Окончательная версия событий в ее изложении, сводилась теперь к следующему: убийство Сарры Беккер было совершено Иваном Мироновичем по неизвестной ей причине; сама она, став невольной свидетельницей преступления, получила от него за свое молчание деньги и некоторые ценные вещи, которые Миронович своими руками извлёк из застеклённой витрины. В дальнейшем эти вещи Семёнова, якобы, передала Безаку, не объясняя их происхождение.

Миронович, Семёнова и Безак должны были предстать перед судом с участием присяжных заседателей. Заслушивание трёх дел на одном процессе объективно было на руку обвинению, потому что при любом исходе слушаний — даже самом неблагоприятном для обвинения! — кто — то из этой троицы, скорее всего, всё же был бы осуждён. Адвокатам, дабы отвести обвинение от своего подзащитного, вольно или невольно пришлось бы «топить» другого обвиняемого, помогая тем самым обвинительной стороне. Уже до суда в некоторых газетных публикациях стала высказываться та точка зрения, что в подобных процессах, объединяющих нескольких обвиняемых одновременно, эти самые обвиняемые остаются без должной защиты. А это обстоятельство могло пагубно исказить сам принцип состязательности сторон в суде с участием присяжных заседателей. Раздавались предложения о раздельном рассмотрении дел Мироновича и Семёновой — Безака, ведь трое обвиняемые не были связаны ни общностью преступного умысла, ни уговором о совместных действиях, ни разделением функций в процессе совершения убийства, а значит, не являлись бандой; однако, подобное разделение было не в интересах прокуратуры ит потому не состоялось.

Прошло лето, такое быстротечное в холодном петербургском климате. Особенность бюрократической системы Российской Империи заключалась в том, что в летние месяцы активность самых различных сфер административного аппарата замирала и оживлялась вновь только с приходом осенних холодов. Чиновники всех мастей возвращались в Петербург со своими семействами; кто — то из собственных имений, кто — то с пригородных дач, кто — то из — за рубежа. В министерствах и ведомствах начиналось привычное коловращение, циркуляция идей, реанимация невыполненных планов и буйство административных порывов. В один из октябрьских неприкаянных дней 1884 г. Алексей Иванович Шумилов, проезжая мимо дома N 57 на Невском проспекте, обратил внимание на то, что яркая вывеска «Касса ссуд. Миронович И.И.» которую, бывало, видно было издалека, исчезла со своего места. Он дщо такой степени заинтересовался этим обстоятельством, что слез с извозчика и завернул в подворотню. Во дворе было пусто и мрачно. Алексей Иванович по старой памяти заглянул в дворницкую. Там у окна, выходившем во двор, на низеньком табурете, склонив голову к колениям, сидел знакомый Шумилову дворник Анисим Щеткин. Он, орудуя шилом, латал большие валенки.

— Анисим, — позвал его Алексей, — здравстуй братец, помнишь меня?

— Конечно, — весомо отозвался дворник. — Вы — репортёр. А ещё Вы бывали у нас с полицией в прошлом годе, в кассу ссуд поднимались…

— Да, было дело. Моя фамилия Шумилов. — Алексей решил не напоминать дворнику, что некогда представлялся «Эразмом Иноземцевым», — А скажи — ка, Анисим, а кто снял вывеску кассы Мироновича с проспекта?

— Дык, я же и снял. Приказ такой вышел от Ивана Иваныча, вот и снял.

— Вот те раз! А когда же это он тебе приказал?

— Да как во второй раз его «взяли», так и приказал. Вернее, через жёнку свою передал.

— Понятно. А как думаешь, за дело его «взяли»?

— Да кто ж это знает — то? Хотя жаль человека… Хороший был хозяин… Когда касса ссуд работала, народу много ходило, нам, дворникам, иной раз что — нибудь перепадало: колитку откроешь — пятак, ворота — гривенник, на вопрос ответишь, объяснишь что — либо — копейкой отблагодарят… Но видать, осерчал на нас господин Миронович. — со вздохом заключил Щёткин.

— За что же ему на вас обижаться? — полюбопытствовал Шумилов.

— Да хоть бы за то, что пьянствовали тогда и ворота не заперли, или за то, что полиции при осмотре помогали. Он мог подумать, что мы полиции испугались и напраслину на него возвели…

— Постой — ка, ты говоришь, полиции помогали при осмотре? — заинтересовался Шумилов.

— Ну, конечно. Я с Лихачевым и Авдотьей убитую обнаружил, нам же потом полиция велела прихожую осмотреть и комнату Сарры. Сами — то господа полицейские место убийства осматривали и кассу, потом стали хозяина допрашивать, потом папашу сарриного, Беккера…

— Погоди, так что, выходит прихожую полицейские сами НЕ осматривали?

— Да говорю же вам — заняты они были очень! потому нам велели. Посмотрите, говорят, внимательно, все ли в порядке, нет ли где крови, одежды разорванной, каких — нибудь предметов посторонних. Ну, мы свечку зажгли и внимательно все обошли. Но луж крови нигде не было, ни мусора какого. Всё чисто.

— А полиция чем занималась?

— Так их там много было, они туда — сюда ходили, разговаривали, бумаги всякие писали… Сумбурно это всё как — то было, шумно.

«Так, так, так…. Вот неожиданное открытие! — лихорадочно размышлял Шумилов. — Теперь понятно, почему в протоколах осмотра сказано, что в прихожей не было зафиксировано никаких пятен крови. На самом деле полиция их даже НЕ ИСКАЛА в прихожей, ограничившись поручением провести осмотр совершенно посторонним и несведущим людям. Следователь Сакс, может быть, и исправил бы это, да видать, совершенно упустил из виду. Поэтому составленный им протокол осмотра места преступления документ, строго говоря, некорректный, формальный. Это обстоятельство может очень помочь Карабчевскому в суде».

— Скажи — ка, Анисим, мне еще раз, — продолжил между тем разговор Шумилов, — с кем именно ты осматривал прихожую, а я запишу для точности.

— Пётр Лихачев, скорняк, адрес Невский проспект, дом 55, и Авдотья Пальцева, живет в нашем доме.

— Возможно, тебе представится случай рассказать это все в суде под присягой. Не сдрейфишь?

— Я, господин хороший, всю крымскую кампанию прошел, пороху понюхал, — с некоторой укоризной в голосе произнес Анисим. — И в мертвецкой поработал, повидал всякого. Мне ли чего бояться?

Шумилов помнил, что Карабчевский как — то рассказывал ему о том, будто следователь Сакс после явки Семёновой с повинной специально приезжал в ссудную кассу для розыска следов крови в прихожей. Вроде бы, таких следов он отыскать не смог. Если в ходе предпринятого им осмотра был составлен особый протокол, то этот документ мог компенсировать огрехи первого протокола осмотра. Но Шумилов был уверен, что Сакс второй протокол не составлял: зачем его надо было писать, ежели ничего не было найдено? А раз так, то в суде обвинение будет аппелировать именно к тому протоколу, что был составлен в августе 1883 г. со слов дворника, скорняка и портнихи. И тем загонит самое себя в ловушку.

Бросив все дела, Шумилов помчался к Карабчевскому.

В конце сентября, после подписания окружным прокурором обвинительного акта, полным ходом началась подготовка к процессу по делу Мироновича. Начало судебных слушаний по делу было назначено на 27 ноября.

Примерно за пару недель до начала процесса Алексей Иванович направился на встречу с доктором Горским. К этому времени уже было известно, что судебно — медицинскую экспертизу на процессе будет представлять профессор Военно — медицинской академии Сорокин, но Горский также был заявлен в числе лиц, приглашённых к участию. Даже не зная содержание экспертного заключения Сорокина, Шумилов не сомневался в том, что оно будет оспариваться Карабчевским и суду волей — неволей придётся заслушивать Горского как специалиста, который непосредственно осуществлял вскрытие тела погибшей.

Встреча с доктором в силу понятных причин могла носить только неофициальный характер и потому была устроена на нейтральной территории — в зимнем саду рядом с Таврическим парком. Ввиду нелицеприятности предстоящего разговора это место показалось Шумилову наиболее удобным как ввиду удобства расположения, так и потому, что вероятность встретить здесь знакомых из полицейского ведомства или прокуратуры была ничтожна. Действительно, в предвечерний час под огромным стеклянным сводом зимнего сада почти не было посетителей. Влажный теплый воздух был напоен ароматами диковинных цветов, жирной земли, нездешней дерев и листвы. Было удивительно, как среди холода и сырости петербургского климата возникло такое рукотворное чудо — стеклянный дом с экзотическими растениями. В Петербурге кроме этой, городской, оранжереи подобные удивительные уголки тропической природы были практически во всех особняках и во дворцах — Зимнем, Юсуповском, Павловском, Аничковом, в Ботаническом саду; помимо зимних садов имелись и многочисленные оранжереи, поставлявшие круглый год в богатые магазины на Невском свежие цветы, клубнику, лимоны, мандарины.

Прогуливаясь по усыпанным битым кирпичом узеньким дорожкам, замысловато закрученным среди клумб с пальмами, акциями и магнолиями, Алексей Иванович дожидался доктора. Он знал, что Горский жил на Захарьевской улице, буквально в трёх минутах ходьбы от зимнего сада. Шумилов не сомневался, что получив его приглашение, Горский не станет им манкировать.

Так и получилось. Горский узнал Шумилова по трости и газете в руках, подойдя, поздоровался.

— Ваше ли письмо было получено мною? — поинтересовался он у Шумилова.

— Точно так, Трофим Аркадьевич. — с поклоном ответил Шумилов, — Я пригласил Вас на эту встречу, которая, полагаю, совершенно необходима для нас обоих. Я знаю, что Вы были в составе группы врачей — анатомов, осуществлявших вскрытие тела убитой Сарры Беккер.

— Да, это так. Но я должен сразу предупредить, что не смогу входить с Вами в обсуждение деталей моей деятельности по долгу службы, — предупредил Горский.

— В этом нет необходимости. У Вас на руках моя визитка, на которой чётко написано, что я работаю юридическим консультантом, а значит, знаю законы. Также мне хорошо известно, что Вы заявлены в числе лиц, подлежащих вызову в суд по этому делу. Открытие процесса, напомню, назначено на 27 ноября сего года.

— Вы хорошо осведомлены, Алексей Иванович.

— Благодарю. Я осведомлён, кстати, не только в этом вопросе. Я знаю и кое — что другое, например, то, что существует письмо следователя Сакса, в которм Вам предлагается изменить смысл собственного заключения на противоположный… — Шумилов помолчал, предоставляя собеседнику поразмыслить над сказанным, — Надеюсь, Вы не станете сейчас отвергать то факт, что получали письмо, в котором следователь подсказывал Вам, будто в своём заключении Вы пропустили предлог «не» перед выражением «исключается попытка к изнасилованию».

— Чёрт возьми… — доктор осёкся, не окончив фразы, — Кто Вы такой, господин Шумилов?

— Помимо того, что я юрисконсульт «Общества опземельнаго взаимнаго кредита» в настоящий момет я представляю интересы присяжного поверенного Карабчевского.

— По — о — онятно, — протянул Горский и удручённо замолчал. Он, видимо, совершенно потерялся и не знал как себя вести дальше.

— Я лишь хочу сказать, что Вам ни в коем случае не следует отрицать факт существования этого письма, — продолжил свою мысль Шумилов, — Боже упаси сказать под присягой, что такого письма не было.

— Я и не думал этого делать.

— И очень хорошо. Потому что это письмо находится у Карабчевского. Ечли вы солжёте под присягой — это будет означать крах Вашей карьеры.

Горский поднял руку к лицу, словно закрываясь. Помолчав какое — то время, он спросил:

— Вы не шутите, Алексей Иванович? не блефуете? — и поскольку Шумилов даже не потрудился ответить на эти вопросы, Горский пролепетал, — Вы меня уж простите, что я задаю такие дурацкие вопросы….

Они некоторое время молча шагали по тропинкам между пальмами, бессмысленно нарезая круги. Накоенц, Горский прервал молчание:

— Откуда это письмо у Карабчевского? Я думал, она потерялась.

— Не волнуйтесь, Трофим Аркадьевич, на Вас ни в коем случае не будет брошена тень подозрения в передаче этого документа защите, — заверил Шумилов, — тем более, что Вы его на самом деле нам не передавали. Но в свой черёд оно, вероятно, оглашено будет. Согласитесь: налицо факт давления прокуратуры на судебных медиков. Я Вас по — доброму предостерегаю: не идите на поводу следователя, не покупайтесь на его сладкоречивые обещания, помните о собственной чести. Я сам выходец с Дона и потому приведу Вам казацкое присловие, как раз к месту: можно потерять жизнь, но не должно терять совесть…

— Да, да, Вы правы. Это было бы ужасно. Я и сам об этом думал, когда получил письмо следователя Сакса. Признаюсь, я был чрезвычайно смущён. Мне никогда не доводилось прежде сталкиваться с таким предельно откровенным… пренебрежением ко мне, как к специалисту.

Шумилов понял, что доктор до сего момента пребывал в состоянии тревожного раздумья. Он колебался, боясь совершить серьезный промах. С одной стороны — совесть доктора и просто порядочного человека велела ему не поддаваться давлению прокуратуры; с другой стороны — будучи маленькой сошкой громадной и сложной системы столичного правопорядка он очень не хотел наживать могущественного врага в лице представителя вышестоящей инстанции. Теперь же колебания доктора закончились — обстоятельства приняли решение за него и ему осталось только им подчиниться.

18

За два дня до начала заседания Алексей Иванович получил билет — приглашение на слушания — это Карабчевский постарался. Вообще, открытые судебные процессы по громким уголовным делам собирали массу желающих попасть в зал заседаний, но это удавалось далеко не всякому. Распределением посадочных мест в зале занимался председательствующий на процессе судья. Обычно по пять мест выделялись представителям Правительствующего Сената, Министерства юстиции, Штабу Корпуса жандармов, а также Министерству внутренних дел. Не менее трёх билетов запрашивало Министерство двора. Определённое количество мест оставлялось для командированных на процесс представителей прессы, тем большее, чем больше заявок от редакций газет и журналов поступало. На процесс по делу об убийстве Сарры Беккер было направлено более 60 журналистов, это был рекорд того времени! Разумеется, допуск на процесс получали все близкие родственники потерпевшего и подсудимых, изъявившие желание наблюдать за ходом судебных слушаний. Также существовала так называемая «прокурорская и адвокатская бронь», размер которой варьировался от величины зала, отведённого под процесс. В свободную раздачу всем желающим направлялось сравнительно небольшое число посадочных билетов, никак не более сотни. Между тем, некоторые громкие процессы последней трети 19 столетия собирали в Санкт — Петербурге такие толпы жаждущих попасть в зал суда, что перед ними меркли самые фантастические театральные аншлаги.

Шумилов знал об этом не по наслышке и потому по достоинству оценил любезность адвоката. Неотложных дел у Алексея Ивановича в конце ноября 1884 г. не существовало, и он с радостью решил воспользоваться возможностью своими глазами понаблюдать за ходом процесса — это было во всех отношениях лучше, нежели читать потом о суде в газетах, пробираясь сквозь дебри рассуждений не всегда грамотных и корректных журналистов.

Судьёй был определён Председательствовал столичного суда А.М. Кузьминский, обвинение поддерживал товарищ окружного прокурора И.Ф. Дыновский. Поверенным гражданского истца от имени Ильи Беккера, отца убитой девочки, вчинившего Мироновичу иск на 5 тыс. рублей, был присяжный поверенный Н.М. Соколовский. Оправдались худшие предположения Карабчевского — в одном процессе сводились сразу трое обвиняемых, не объединённых до преступления в единую банду: Миронович, Семёнова и Безак. Сторона обвинения исходила из того, что заявление Екатерины Семёновой о её непричастности к убийству Сарры Беккер полностью соответствовали действительности; прочие утверждения Семёновой игнорировались. Поэтому Мтиронович обвинялся в убийстве, Семёнова — в непредотвращении убийства, а Безак в недонесении об убийстве. Помимо этого Семёнова и Безак обвинялись в кражах и укрывательстве краденого. Последний довесок представлялся весьма странным, поскольку получение вещей из кассы Мироновича в качестве платы за молчание, юридически некорректно было считать кражей. Тем не менее, именно с таким букетом обвинений Семёнова и Безак выходили на этот процесс.

У каждого из обвиняемых был свой адвокат, а то и не один: И. И. Мироновича защищали Н.П. Карабчевский и В.Ф. Леонтьев; Е.Н. Семенову — С. П. Марголин; М. М. Безака — Л. А. Базунов. Это были достаточно известные юристы. Участие их в этом деле определялось не столько весомостью гонорара (поскольку, откровенно говоря, с Семёновой и Безака нечего было взять), сколько громкостью и скандальной известностью дела. Успешная защита на таком процессе могла принести большие дивиденды адвокату опосредственно, т. е. в виде всеобщей известности и укрепления деловой репутации. Впрочем, даже проигрыш был не особенно страшен адвокатам, поскольку процесс сам по себе был прекрасной рекламной кампанией.

Алексей Иванович появился в здании Петербургского окружного суда за 10 минут до начала заседания и обнаружил, что зал уже битком набит; ажиотаж вокруг этого процесса был необыкновенным.

Ввели обвиняемых. Миронович выглядел заметно похудевшим (костюм сидел на нём уж чересчур свободно), как — то враз постаревшим, но держал себя со сдержанным достоинством. Семёнова была в черном, наглухо застёгнутом платье, с гладко подобранными волосами; держалась она строго — вызывающе. «Уже отросли», — подумал Алексей Иванович о ее волосах. В течение последующих часов он несколько раз ловил на себе её долгий, испытующий взгляд. Безак держался от неё обособленно, ни разу не посмотрел в сторону бывшей любовницы; он был весь как — то по — особенному подобран и прям. Алексей Иванович с интересом рассматривал этого «сердцееда», и ничего примечательного, действительно сильного и выдающегося не находил в его заурядном облике. разве что рост гораздо выше среднего, но только и всего. Шумилову в эту минуту вспомнились слова его мудрой тетушки: " В человеке важна харизма. Ежели она есть — его будут любить, независимо ни от внешности, ни от нравственных достоинств, ни даже от богатства и успеха.» И где же она, эта пресловутая харизма, в этом альфонсе?

Необходимая процедура рассмотрения кандидатур присяжных протекала чинно, вяло и заняла приличное количество времени. После выбора присяжных и назначения запасных членов жюри (на случай заболевания кого — то из основного состава), суд, занялся установлением личностей обвиняемых. Тут всё прошло быстро, как говорится, без сучка. Далее суд приступил к заслушиванию списка заявленных сторонами свидетелей и экспертов и выяснению вопроса, является ли неявка некоторых из них уважительной и не влечёт ли оная неявка невозможность приступить к рассмотрению дела по существу. Список получился прямо — таки огромным — почти 90 фамилий. Его обсуждение грозило затянуться надолго. Алексей Иванович, прекрасно знавший обрядность уголовного судопроизводства и неотвратимую последовательность его действий, первые часы процесса пребывал в состоянии полудрёмы. «Хорошо будет, если до перерыва успеют приступить к оглашению обвинительного заключения," — вяло размышлял он, — «Потом, конечно, дело пойдёт веселее, но всё равно, с таким числом заявленных свидетелей суд затянется, почитай, на неделю».

Удача, видимо, сопутствовала новому суду и товарищ прокурора Дыновский начал зачитывать длинное обвинительное заключение ещё до первого перерыва. Читал он очень быстро, невнятно, голосом монотонным и невыразительным. Чтобы понимать всё, произносимое обвинителем, требовалось слушать его с максимальным вниманием. Едва Дыновский приступил к чтению в зале царила воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь звуком скрипящих стальными перьями секретарей. По прочтении примерно половины текста обвинительного заключения утреннее заседание было прервано, и объявлен перерыв до половины третьего часа пополудни.

Вечернее заседание началось с продолжения чтения обвинительного акта помощником прокурора. После того, как с этим было покончено, начался вызов и заслушивание свидетелей обвинения. Не все из них приглашались для сообщения информации, связанной именно с убийством Сарры Беккер; некоторые просто должны были свидетельствовать об особенностях поведения подсудимых, либо событиях, которые по каким — то причинам признавались обвинением существенными. Заслушивание такие свидетельств не требовало много времени и велось довольно споро.

Наиболее интересными в череде допрошенных оказались, как и следовало ожидать, показания дворников дома N 57. Они добросовестно признались, что в момент убийства были пьяны, но этот момент обвинение постаралось обратить себе на пользу, сделав это поистине с грацией слона в посудной лавке. Обвинитель, допрашивавший Мейкулло и выслушавший его рассказ о попойке, многозначительно заявил:

— Если и нет прямых свидетельств того, что Миронович уходил из кассы очень поздно, то теперь мы видим, что возможность уйти незамеченным у него была!

Шумилов поразился извиву прокурорской логики и мысленно прокомментировал услышанное: «Это же явное нарушения принципа презумпции невиновности: обвинитель ДОЛЖЕН ДОКАЗАТЬ, что обвиняемый уходил поздно. Пока же этого не сделано, должно считать, что этого и не было, независимо от того, была у обвиняемого возможность возможность совершить инкриминируемое ему или нет.» Карабчевский, рассуждавший, видимо, также, после примечательных слов Дыновского заявил протест, принятый судом.

Разумеется, зашла речь и о кровавых пятнах, которых не было обнаружено в прихожей кассы. Обвинение постаралось доказать, что поскольку крови в прихожей не было, значит, нападение никак не могло развиваться так, как это излагала Семенова в своих признательных показаниях от 29 сентября 1883 г. Карабчевский, разумеется, не пропустил сказанное мимо ушей, а заявил буквально следующее: «Защита намерена доказать, что следственная власть вообще не проводила осмотр прихожей» и заявил ходатайство о вызове для дачи показаний скорняка Лихачёва и портнихи Пальцевой. В ходе их допроса Карабчевским эти свидетели рассказали рассказали, как осматривали прихожую вместе с Анисимом Щёткиным, хотя в тот момент в помещении кассы уже работали полицейские Рейзин, Дронов, Черняк и другие.

— Почему же на осмотр со свечкой в руках отправились случайные посетители — один скорняк, другая — портниха, третий — дворник?! — спросил, оборотившись к залу, Карабчевский, — Со стороны полиции тривиальная халатность, невнимание к деталям или неумение работать..?

Николай Платонович взял многозначительную паузу и как хороший актёр с негодованием на лице повернулся к столу обвинителей.

— Вероятно, обвинение считает приемлемым опираться в своих выводах на результаты осмотра, проведенного такими, с позволения сказать, «специалистами», — с нескрываемым сарказмом продолжил он уничтожение противника, — но защита утверждает, что подобные свидетельства не могут являться основанием для вывода о том, что крови в прихожей не было. Возможно, это были мелкие брызги на стеновых панелях. Неспециалисту вполне простительно было не обратить на них внимание, ведь освещение было негодным, стена — старой, обшарпанной, а панели — все в пятнах и неровностях.

«Браво!» — мысленно захлопал в ладоши Шумилов. — «Молодец, Николай Платонович, сыграно, как по нотам! Сработай полиция как полагается на месте преступления, и не было бы теперь этих догадок — была ли кровь. «Покололось» следствие и Карабчевский этим воспользовал, хо — о — рош!».

Для обвинителя всё произошедшее явилось полнейшей неожиданностью. Красиво начатая атака на признание Семёновой захлебнулась буквально в самом начале и, как говорится, на ровном месте. Помощник прокурора явно растерялся; теперь он не мог быть уверен и в прочих документах, на которые опиралась его линия: вдруг и в них при ближайшем рассмотрении откроются какие — то нюансы, способные полностью переменить их восприятие. Неуверенность в правовой корректности собственных документов — самый большой страх для любого юриста в суде.

Объявленное вскоре окончание вечернего заседания явилось для обвинения радостным известием. Шумилову показалось, что Дыновский, услышав слова председателя об отложении на завтрашний день допроса свидетелей, вздохнул с немалым облегчением.

Утренне заседание второго дня не принесло Шумилову сколь — нибудь ярких впечатлений. Допрашивались дворники дома на Болотной улице, в котором проживал Миронович, затем его сожительницы и любовницы разных лет. Последние поведали суду и жюри присяжных о том, каков Иван Иванович был в быту, как зарабатывал и тратил деньги, как относился к детям. Ничего особенно примечательного в этих простодушных рассказах не было. Для Шумилова, как опытного юриста, было очевидно, что все эти допросы обвинение затеяло с единственной целью: дать возможность Дыновскому вдоволь порассуждать на тему об аморальности Мироновича, который постоянно гулял по женщинам, имел молодых любовниц и, вообще, был человеком лишённым нравственных начал. Приём этот был, прямо скажем, недостойным; Шумилов знал за самим Дыновским похождения подобного же рода. Как тут было не вспомнить евангельскую притчу о бревне в собственном глазу!

Карабчевский как мог отбивал подобные атаки обвинения; получая возможность допрашивать свидетелей, он в своих вопросах делал акцент на том, что обвиняемый не оставлял без материальной помощи прижитых вне брака детей, беспокоился об их питании, одежде, оплачивал обучение ремеслу. Нельзя было не признать, что далеко не все мужчины в его положении проявляли столько же ответственности в отношении собственных детей. Так что психологические экскурсы обвинителя в область «похотливых интересов» Мироновича оказались во многом дезавуированы грамотно построенными допросами Карабчевского. Но по большому счёту, вся эта толкотня вокруг любовниц обвиняемого и его детей вне брака к делу совершенно не шла, поскольку никоим образом не способствовала прояснению того, что же именно случилось в ссудной кассе вечером 27 августа 1883 г. Вообще, особенностью допросов свидетелей в первые дни процесса явилось неожиданное для обех сторон открытие, связанное с сущностью их заявлений: оказалось, что многие утверждения о домогательствах Мироновича в отношении Сарры Беккер в устах самих свидетелей звучали совсем не так, как в протоколах допросов предварительного следствия. Многие формулировки были свидетелями изменены, их акценты смягчились; выяснилось, что некоторые заявления являлись банальным повтором двороых сплетен и потому не могли служить для удостоверения истинности. В такие минуты председательствующий на процессе судья ударял молоточком по дощечке из красного дерева и, обращаясь к жюри присяжных, говорил: «Вы не должны принимать во внимание сказанное, поскольку это утверждение делается с чужих слов». И судейский молоточек в эти дни стучал в зале неоднократно.

Когда допрос бывших любовниц и сожительниц Мироновича совсем уж затянулся Шумилов заподозрил, что обвинение готовит какой — то подвох и просто тянет время. Он не ошибся, когда во время вечернего заседания обвинение вдруг предложило повременить с допросами свидетелей и заслушать судебно — медицинского эксперта, способного пролить свет на обстоятельства убийства Сарры Беккер. Председательствующий судья, даже не посовещавшись с двумя другими членами коллегии, сразу разрешил подобное изменение регламента. Всё это сильно смахивало на хорошо отрепетированную «домашнюю заготовку» обвинения.

В качестве судебно — медицинского эксперта был приглашён известный патолог, читавшего курс судебной медицины в Военно — Медицинской академии и Университете, профессор И. М. Сорокин. Это был вполне авторитетный в своей области специалист; о его приглашении на суд стало известно загодя, но о содержании заключения, разумеется, никто ничего определённого не мог. Перед выступлением профессора судебным секретарём был зачитан протокол вскрытия тела Сарры Беккер, поскольку именно на этом документе эксперт должен был базировать выводы своего заключения.

Профессор с самого начала речи сумел озадачить присутствующих, сказав то, чего судебные медики никогда не говорят и говорить не должны в принципе.

— Хочу оговориться: моя экспертиза — лишь гипотеза. — произнес он скромно, с оттенком некоторой простодушной застенчивости. По большому счёту, судья после этой фразы должен был остановить и эксперта и попросить его закончить выступление, поскольку суд не интересуется гипотезами, а разбирает и анализирует только объективные факты. Но судья, разумеется, не стал так поступать, а сделал вид, будто ничего не заметил.

Однако, и следующая фраза профессора отдавала то ли глупостью, то ли нарочитой наивностью:

— К сожалению, исследование трупа произведено слишком поверхностно и потому экспертиза лишена возможности с полной достоверностью констатировать весь акт преступления.

Алексей Иванович почувствовал, что в эти словах заключается по сути признание того, что эксперт Сорокин бессилен ответить на поставленные перед ним вопросы и таким образом отпадает сама возможность обвинения ссылаться на его экспертизу. У Шумилова закралось подозрение, что профессор просто не отдаёт себе отчёта в том, что говорит. «Уж не пьян ли он?» — встревоженно подумал Алексей Иванович. Со своего места он видел, как Карабчевский что — то торопливо царапал в лежавшем перед ним на столе блокноте (не иначе, как дословно записывал перлы эксперта) и при этом искоса поглядывал на выступавшего.

Однако, после такого саморазоблачительного вступления Сорокин не только не покинул зал заседания, но напротив разыграл перед присутствовавшими целый спектакль. Его выступление было обставлено как настоящее театральное действо: он потребовал доставить в зал заседаний то самое кресло, в котором было найдено тело девочки. А дальше началось шоу: в колышущемся неровном свете свечей, когда по углам большого зала залегли густые тени, а за окном сгустились ранние зимние сумерки, профессор двигал кресло, манипулировал с воображаемым телом, раздвигал ему ноги, демонстрировал, как насильник (Миронович) наваливался своим грузным телом на маленькую хрупкую девочку. Алексей Иванович отметил, как зал замер, завороженный магическим кошмаром представленного ему действа. Дамы, затаив дыхание, округлившимися от ужаса глазами следили за двигавшемся в неверном свете свечей профессором, чья фигура отбрасывала зловещую громадную тень на стене, внимали звуку его голоса и, верно, чувствовали мурашки по коже.

«Какая нечистоплотная игра!» — подумал Шумилов и, не сумев побороть неожиданно накатившего раздражения, выдохнул:

— Да это не эксперт, а паяц!

Сидевшие вокруг люди оглянулись на Шумилова, обернулся и Карабчевский, подмигнувший ему, даже Семёнова повернула к нему голову. Алексей прикусил язык, опасаясь удаления из зала, но к счастью, председательствующий, видимо, был до такой степени поглощён лицезрением разворачивавшегося перед ним действа, что не расслышал реплики из зала.

После энергичных забегов вокруг кресла Сорокин потребовал достаивть в зал вещественное доказательство «номер четыре». Это был… череп Сарры Беккер. Зал затрепетал, когда на свидетельскую трибуну поставили ящичек, обитый чёрным бархатом, и профессор, открыв его боковую стенку, взял в руки небольшой детский череп. Прохаживаясь с ним по свободной площадке перед местами обвиняемых и обращаясь то к присяжным, то к судьям, то к залу (что вообще — то в российском суде почиталось крайним выражением дурного тона оратора), Сорокин пространно рассказал о строении черепа и травмах, причинённых обладателю «конкретно этого черепа». Быть может, всё это годилось бы для домашнего спектакля, но когда решается судьба человека, нельзя строить обвинение на догадках и предположениях, а тем более преподносить их в такой форме, как это делал профессор Сорокин. Однако сам эксперт не моргнув глазом заявил, что восстановленная им картина преступления изобличает попытку изнасилования; самое чудовщиное в этом заявлении заключалось в том, что он не привёл ни одного объективного критерия, свидетельствовавшего о том, что убийство совершил именно мужчина.

— Я не знаю ни одного случая в судебно — медицинской хронике, когда бы убийца — грабитель прибегал к тем приемам и способам покончить с жизнью своей жертвы, как в данном случае, — высокопарно заявил Сорокин в конце своего выступления.

Шумилов аж даже заёрзал на своем месте. Вглядевшись в лица присутствующих, он заметил, что эффект, произведенный выступлением профессора, был двойственен: рядовая публика (и дамы в особенности) выглядела взволнованной, поскольку безоговорочно поверила устроенному спектаклю. Юристы же, напротив, поглядывали друг на друга со скепсисом, а некоторые с нескрываемым негодованием: при всей эмоциональности Сорокина никакой доказательной силы его спектакль в себе не содержал. Предположение — оно и есть предположение.

Из адвокатов первым к перекрёстному допросу Сорокину приступил Карабчевский. Он справедливо указал на то, что преступление не могло совершаться насильником и не протекало так, как его изобразил Сорокин, исходя из довольно простого соображения: пятна крови Сарры на обивке кресла и лежавшем на нем покрывале полнотью совпадали. Если бы кресло действительно служило ареной борьбы Сарры Беккер с Мироновичем, чехол, наброшенный на кресло, неизбежно сместился бы и смялся. Но поскольку этого нет, то налицо полное соответствие картине убийства, воссозданной при допросе Семеновой в конце сентября 1883 г. (т. е. нападение началось с удара гимнастической гирей в прихожей и только потом последовал перенос находившейся в бессознательном состоянии девочки в кресло; уже там истекавшая кровью Сарра была задушена платком).

Далее Карабчевский указал на вздорность рассуждений Сорокина о том, что малое количество крови на месте происшествия свидетельствует о первоначальном душении Сарры и последующем нанесении нескольких ударов по голове. Сорокин признал, что не присутствовал при осмотре ссудной кассы Мироновича во время составления официального протокола осмотра места происшествия, а потому он не мог делать заключений об обильном, либо напротив — слабом истечении крови из ран. Протокол же вскрытия тела погибшей, составленный доктором Горским, не давал исчерпывающего ответа на вопрос о величине кровопотери девочки. В силу этого все логические изыски Сорокина мало чего стоили; если выражаться точнее и строже — он не имел права говорить так, как говорил в суде.

Обвинитель, выведенный из себя жёсткими формулировками Карабчевского, обратился к председательствующему судье с просьбой «остановить защитника».

После того, как Карабчевский уступил место прочим защитникам, вышел ещё один весьма красноречивый казус. Защитник Семеновой присяжный поверенный с самым простодушным видом задал вопрос:

— Как вы считаете, г — н профессор, могла ли моя подзащитная, — он указал рукой на Семёнову, — осуществить убийство в тех условиях и при той обстановке, какие заключаются в подробном описании Семёновой после признания, что она — убийца?

Вопрос был коварным, как говорится, «с подкладкой» и Шумилов это сразу же почувствовал. «Это ловушка или провокация», — подумал он. Было очевидно, что Сорокин как эксперт — патолог мог говорить только о результатах анатомического исследования тела Сарры Беккер. Анализ показаний Семёновой (да еще таких запутанных и неоднократно измененных!) никак не мог входить в его компетенцию. Строго говоря, эти показания ему даже не должны были быть известны. Поскольку вопрос присяжного поверенного выходил за рамки экспертизы, Сорокину, отвечая на него, следовало воздержаться от каких — либо конкретных заявлений. Но признать, что он чего — то не знает было явно выше сил велеречивого профессора. Он, видимо, так увлекся ролью «изобличителя насильника — убийцы», что не почувствовал подвоха и безапелляционно заявил:

— Твердо убеждён в том, что по своим физическим качествам и бессилию, в каком Семёнова находилась в то время, она не годилась в убийцы и не могла совершить преступления даже над таким слабосильным существом, как Сарра Беккер.

— Па — азвольте, — подскочил со своего места Карабчевский, — Протестую против бездоказательных заявлений эксперта! Прошу занести в протокол, что в деле не содержится никаких указаний на истощенность Семёновой или её выраженную болезненность в момент совершения преступления. И Вы, профессор, насколько я знаю, никогда не обследовали Семёнову…

Тут — то всем присутствующим стало ясно, какую грубейшую ошибку совершил эксперт, смело взявшийся оценивать состояние здоровья человека даже не взглянув толком на него… Воистину, имеющий уши — да пусть услышит!

Шумилов потирал от удовольствия руки. Карабчевский был очень хорош, просто блистателен, спуску противнику не давал, использовал любой шанс для его дискредитации. Он демонстрировал то, что неофициально называется «жёсткой защитой». И делал это прекрасно.

Перекрёстным допросом Сорокина закончилось вечернее заседание. Был объявлен перерыв до следующего утра.

Кульминацией следующего заседания явился допрос доктора Горского, привлечённого обвинением в качестве свидетеля. Очевидно, помощник окружного прокурора Дыновский рассчитывал подкрепить таким образом экспертизу Сорокина, «смазанную» адвокатами. Горский явно нервничал и не знал как себя вести. Вместо того, чтобы защищать собственную работу — т. е. убеждать суд в том, что вскрытие тела Сарры Беккер было проведено на должном уровне и полностью отвечает требованиям, предъявляемым к такого рода манипуляциям — Горский в самом начале заявил, что он «полностью солидарен с экспертизой профессора Сорокина». Это был очевидный ляп, поскольку Горский не присутствовал на предыдущем заседании суда и не слышал заключение Сорокина, а мог судить о нём только по пересказам, т. е. с чужих слов. Кроме того, доктор совершенно упустил из виду то обстоятельство, что экспертиза профессора прямо противоречит его собственному — Горского — заключению. Причём Сорокин весьма пренебрежительно характеризовал проделанную Горским работу; вряд ли эта критика была объективной и Горский должен был бы защитить свою профессиональную репутацию. Однако, врач оказался до такой степени деморализован происходящим, что полностью отказался от борьбы и склонил голову перед авторитетом профессора Сорокина.

Шумилов помнил, что в протоколе вскрытия тела датированным сентябрём 1883 г., Горский констатировал гибель Сарры Беккер от асфиксии, хотя и признавал один из ударов в правый висок безусловно смертельным. Если бы не удушение, она скончалась бы от ранения головы, но, вероятно, только спустя какое — то время. Теперь же Горский называл главной причиной смерти ранение головы, а попытку удушения Сарры классифицировал как второстепенное воздействие. Хотя удушение жертвы и было доведено до второй степени асфиксии (т. е. до непроизвольной дефекации и мочеиспускания), сама по себе такая степень не являлась смертельной. Таким образом, как отметил Шумилов, Горский впал в очевидное противоречие тому заключению, которое готовил сам, а вместе с ним и ещё три специалиста, осуществлявшие вскрытие тела. Причем сам доктор, видимо, даже не сразу заметил допущенное в собственных словах противоречие, до такой степени он поддался магии фамилии Сорокина!

Однако, Карабчевский эти противоречия не упустил. Выйдя для перекрёстного допроса на свободную площадку перед скамьёй подсудимых, он процитировал доктору его же выводы о причине смерти Сарры Беккер годичной давности и взял долгую паузу, давая тому возможность вникнуть в смысл услышанного. Затем просто спросил:

— Что же произошло за этот год такого, что изменило Ваши выводы, доктор?

Горский был сбит с толку, вопрос застал его врасплох. Шумилов хорошо видел, как забегали глаза растерявшегося врача; ему надо было как — то выкручиваться, причем срочно.

— Видите ли, здесь налицо субъективность восприятия, вступающая в нетождественное перекрещивание с объективностью изложения…

— Что — что? — с убийственным сарказмом переспросил Карабчевский.

Это был настоящий театр, где разворачивавшееся действие ничуть не уступало шекспировским коллизиям.

— Иными словами, по сути, речь идет примерно об одном и том же, — взял себя в руки Горский, — но выраженном несколько в иной, усложненной и модифицированной форме, — стал он лепетать. — Оба воздействия — и рана на голове, и удушение — были равнозначно смертельны, весь вопрос только во времени, которое повлекло бы наступление смерти… — кое — как, очень коряво выкрутился судебный медик.

То есть теперь он уже противоречил тому, что утверждал 10 минут назад… Всё это, разумеется, производило самое тягостное впечатление на присутствовавших.

Карабчевский, однако, этим не ограничился. Он предъявил суду записку, подписанную помощником окружного прокурора Саксом, в которой доктору Горскому указывалось на то, что он, дескать, при подготовке заключения о смерти Сарры Беккер пропустили частицу «не» перед словосочетанием «исключается попытка к изнасилованию». Записка была приобщена к делу как вещественное доказательство. В то время, как записку рассматривали присяжные, обвинитель Дыновский сидел потупившись, опустив взгляд куда — то под стол; выглядел он чернее тучи.

Карабчевский между тем, продолжал методично давить:

— По сути дела Вам, господин Горский, было предложено изменить ваши выводы на прямо противоположные. Как Вы восприняли такое предложение помощника прокурора? Как попытку оказать давление?

По залу пробежал ропот. Бедный доктор промокнул лицо платком, выпил воды, потом, собравшись с мыслями ответил:

— Я воспринял эту служебную записку как рядовой рабочий момент. Я не усмотрел в ней никакого давления, это просто уточнение моих выводов со стороны прокуратуры. И, как видите, мои выводы касательно отсутствия попытки к изнасилованию убитой Сарры Беккер нисколько не изменились.

На него было тяжело смотреть, доктор Горский имел весьма жалкий вид. В эту минуту он, должно быть, чувствовал себя самым несчастным человеком на свете: он добросовестно попытался подыграть официальной линии, но сделал это половинчато, неловко и неубедительно, вызвав гнев как оппонентов, так и собственных руководителей. Что же в такой ситуации может быть хуже?

Безусловно, важным моментом суда, своего рода вторым его апогеем (если первым считать выступление профессора Сорокина) явилось оглашение результатов психиатрического наблюдения за Семёновой и заслушивание экспертов — психиатров. Они представляли науку во многом ещё малоизвестную широкой публике, молодую, находившуюся в стадии активного формирования. В России уже были известны труды Ломброзо, одного из отцов криминальной психиатрии; отечественная школа психопатологии стояла на передовых научных позициях; Санкт — Петербург имел, пожалуй, лучшую в мире систему наблюдения и лечения психиатрических больных (может показаться невероятным, но факт: после 1917 г. в Петербурге не было открыто ни одного медицинского заведения этого профиля; все подобные учреждения, действующие ныне, были созданы в царское время!).

Для оценки общего психического состояния Семёновой и решения вопроса о её вменяемости в момент совершения убийства Сарры Беккер были приглашены в качестве экспертов профессор психиатрии Военно — Медицинской академии Леонтьев, профессора Петербургского Университета Балинский и Чечот. Все они продолжительное время наблюдали подсудимую в течение предварительного следствия, хотя и делали это разновременно.

Секретарём суда были оглашены данные предварительного следствия, согласно которым Семенова в 1879 г. провела в общей сложности 4 месяца в психиатрических отделениях 2–х петербургских больниц и тогда же была выписана по настояниию матери и под её ответственность «не вполне выздоровевшей». В дальнейшем она ещё раз попадала в психиатрическое отделение; случилось это после попытки самоубийства или имитации оного весной 1883 года. Врач Диатроптов сделал официальное заявление в полицию о том, что 29 мая 1883 г. его приглашали к Семеновой при её попытке покончить жизнь самоубийством посредством отравления крысином ядом. Резких признаков отравления он тогда не нашел, предположил имитацию самоубийства и заподозрил наличие у пациента психического отклонения. По его настоянию Семёнову доставили 30 мая 1883 г. в Рождественскую больницу, где она провела только 4 дня и, не закончив всех назначенных процедур, покинула больницу с явившимся за ней Безаком.

К немалому удивлению Шумилова все выступившие затем эксперты высказались практически в унисон. Они однозначно квалифицировали Семёнову как психопатку. Особенно жесткую характеристику обвиняемой дал профессор Чечот:

— Душевное состояние психопатизма не исключает для лица, одержимого таким состоянием, возможности совершения самого тяжкого преступления. Такой человек при известных условиях способен совершить всякое преступление без малейшего угрызения совести.

«То — то таким странным было поведение Семеновой в кассе Мироновича и даже ещё раньше, когда она рассказывала об убийстве, — подумал Алексей Иванович, услыхав эти слова психиатра. — Теперь — то понятно и её равнодушие, и каменное спокойствие. Она начинало волноваться только когда речь заходила о Безаке».

Профессор Балинский подробно рассмотрел отношения в паре Семенова — Безак. Он предложил адвокатам не аппелировать к любви, как мотиву действий Семёновой. Он напомнил о том обстоятельстве — кстати, не скрывавшемся обвиняемой — что она с ведома Безака несколько раз выходила на панель как проститутка.

— Какая же это любовь, когда она способна в то же время ради удовлетворения самых грязных, животных инстинктов отдаваться другим! — воскликнул профессор Балинский.

В конце перекрёстного допроса Балинского адвокат Семёновой С. П. Марголин задал эксперту вопрос:

— Профессор, но если Вы утверждаете, что поведение Семёновой определялось её болезненным психическим состоянием, то как следует поступать с таким больным?

Вопрос провоцировал ответ «лечить», а это означало бы для Семеновой шанс избежать каторги, но эта адвокатская уловка, не сработала. Профессор, видать, сам был мастер по части заковыристых вопросов, а потому ответил очень интересно:

— Свобода приносит такому больному безусловный вред. Поставьте психопата в какие угодно благоприятные условия, как материальные, так и нравственные, дайте ему полную свободу — и он вернется на прежний путь лжи, разврата и порока. Все действия психопата основаны вовсе не на непременном желании причинить вред, а на невозможности с его стороны поступить иначе.

Шумилов поймал себя на желании зааплодировать тому, насколько ладно профессор Балинский отбрил адвоката.

Вообще же все психиатры на процессе по делу Мироновича выступили в пику профессору Сорокину: никому из них и в голову не пришло утверждать, будто Семенова не могла быть убийцей Сарры Беккер.

Уже ближе к окончанию суда два дня — 2 и 3 декабря — были посвящены исследованию обстоятельств совершения Семёновой и Безаком различных мелких хищений до момента гибели Сарры Беккер. Рассматривавшиеся деяния, независимо от их юридической и нравственной оценки, не имели с гибелью 13–летней девочки ни малейшей связи и к Мироновичу никак не относились. Обвинитель с самым серьёзным лицом обсуждал хищения Семёновой серёжек стоимостью 3 рубля 50 копеек, а также некоторые другие преступные эпизоды, казавшиеся на процессе по убийству ребёнка прямо — таки смехотворными. Ничтожность инкриминируемых деяний была всем очевидна; именно поэтому, кстати, Семёнову после задержаний её полицией всегда отпускали. Никому в голову не могло прийти, что подобные хищения — да какие там хищения, так, мелочёвка! — станут объектом самого пристального рассмотрения в суде. Да ещё в каком! Однако ж, стали…

«Театр абсурда какой — то», — мысленно досадовал Шумилов, наблюдая за ходом процесса в эти дни, — «Дыновский совершенно некритично воспринимает самое себя! Как можно на процесс по убийству ребёнка — серьёзнейший, сложнейших, спорный процесс! — вытаскивать этакую лабуду?! Или, возможно, обвинение нарочно «забалтывает» тему; отвлекает присяжных от не вполне успешных обвинений против основного фигуранта? Карабчевский был тысячу раз прав, утверждая, что нельзя столь разнородных обвиняемых и столь разнородные обвинения сводить в один процесс. Вот уж воистину, в огороде бузина, а Киеве….»

Самое смешное заключалось в том, что помощник прокурора ломился в открытые ворота. Всё его пафосное словоблудие, парад свидетелей, доказывавших истинность фактов краж — всё это было совершенно лишним, поскольку Семёнова не особенно запиралась и легко шла на сознание. Она, видимо, совершенно разумно посчитала, что лучше «взять на себя» покражу разной мелочёвки, нежели убийство. Дыновский же вёл себя так, словно прямо в зале суда распутывал какую — то невероятно сложную криминальную интригу, которая вот — вот прольёт свет на все загадки этого процесса. Никто обвинителю в этом не мешал, хотя никакой хитроумной интриги не было и в помине, а разоблачив — таки все мелкие хищения Семёновой, Дыновкий так ничего в деле Мироновича и не прояснил.

Выглядело всё это чрезвычайно пошло и действовало на Шумилова раздражающе.

Во второй половине дня 3 декабря суд перешёл к заслушиванию заключительных речей сторон. Обвинитель ссылался на экспертизу Сорокина с таким видом, словно это была истина в последней инстанции; никаких ляпов, огрехов и натяжек Дыновский в ней предпочёл не заметить. Формально логичная речь его каждым своим выводом шла против здравого смысла и жизненной правды. Почему насильник напал на Сарру Беккер не дождавшись ухода Семёновой? Для чего вообще растлителю потребовалось немедленно нападать на жертву, не потратив определённого времени — часа — двух — на её соблазнение, что вообще — то свойственно этой категории преступников? Почему, убив девочку, насильник не убил саму Семёнову? Почему насильник и убийца, имевший в своём распоряжении целую ночь и шарабан во дворе, не вывез тело из ссудной кассы, а оставил его на месте убийства, тем самым сразу приковав внимание как к этому месту, так и к своей персоне? Никаких внятных ответов на эти вопросы речь обвинителя не содержала. В ней было много эмоций, много разоблачений Мироновича как безнравственного человека, но при этом ничего толкового, способного действительно изобличить его как преступника.

Шумилову речь помощника прокурора показалась откровенной слабой. Даже Сакс, которого Шумилов хорошо знал и не ценил высоко, сумел бы сделать заключительную речь более монументальной и внушительной. «Мельчает служба окружного прокурора, мельчает», — думал про себя Алексей, слушая речь обвинителя, — «Пора уже Сакса из следственной части переводить на работу в суде. На фоне такого блеяния Дыновского он покажется сущим Цицероном». Впрочем, возможно, в Алексее Ивановиче говорила застарелая обида: ведь когда — то он сам работал на прокурорском поприще, которое оставил не по собственной воле.

Далее последовали защитительные речи адвокатов. Собственно, главной из них по смысловой нагрузке следовало признать речь Карабчевского, поскольку ему приходилось категорически отвергать инкриминируемые его подзащитному обвинения (прочие адвокаты спокойно признавали мелкие вИны своих подзащитных и указывали на многочисленные смягчающие обстоятельства). Карабчевский жёстко, непримиримо раскритиковал работу обвинения с самого начала следствия. Он вспомнил даже утерю волос убийцы, справедливо указав на то, что если бы волосы были сохранены, то и самого дела не было бы; поскольку Миронович сед, а Семёнова — черноволоса, понять кому принадлежали волосы, зажатые рукой погибшей девочки, труда не составило бы. Адвокат много внимания уделил экспертизе Сорокина, указав на её очевидные противоречия протоколу аутопсии. Не забыл Карабчевский упомянуть и о примечательной просьбе прокуратуры, адресованной врачам — патологам, изменить формулировку заключения. Одним словом, раздал всем сестрам по серьгам. Речь была сильной, насыщенной фактическими материалами и при этом жестко — эмоциональной; это, пожалуй, была лучшая адвокатская речь в суде, слышанная Шумиловым. По тому как тихо, опустив глаза, сидели журналисты, Шумилов догадался, что завтра же большие фрагменты речи Карабчевского он увидит в печати. По большому счёту она того стоила.

После напутственной речи председателя судейской коллегии, обращённой к присяжным заседателям, были оглашены вопросы, поставленные на их решение. Таковых в общей сложности было 19. Первый из них касался виновности И. И. Мироновича в убийстве С. Беккер; второй — виновности Семёновой в сокрытии этого преступления; ответ на третий вопрос надлежало дать в случае, если на второй присяжные давали отрицательный ответ и касался он виновности Семёновой в ложном сознании и сокрытии личности подлинного виновного в убийстве Беккер; четвертый вопрос касался признания умопомрачения Семеновой; пятый — виновности Безака в сокрытии убийства С. Беккер. Остальные 14 вопросов затрагивали различные мелкие эпизоды совместной преступной деятельности Безака и Семеновой и к делу Мироновича непосредственного отношения не имели.

У Алексея Ивановича к концу слушаний сложилось какое — то странное двойственное восприятие всего услышанного и увиденного. С одной стороны как юрист и непосредственный участник этого скандального дела он видел все прорехи обвинения, замечал противоречия в высказываниях выступавших. Но, пытаясь взглянуть на доводы противоборствующих сторон непредвзятыми глазами присяжных — т. е. людей, по сути своей далекими от судебной казуистики, — не мог не признать, что доводы и обвинения и защиты в равной мере выглядят убедительными. И всё — таки он надеялся, что во всём этом хитросплетении взаимоисключающих вариантов, свидетельств и доказательств присяжные сумеют разобраться и принять единственно правильное решение.

Присяжные совещались довольно долго — более 6 часов. Публика, получившая право свободного перемещения, циркулировала по залу заседаний, выходила в коридор, возвращалась обратно. Знакомые сбивались в кучки, обменивались мнениями, пытаясь угадать каков же окажется вердикт присяжных, кое — где даже с азартом заключались пари на исход процесса. Шумилов успел сходить пообедать, поговорил с Карабчевским, другими адвокатами, к нему один за другим подошли несколько знакомых, с которыми он обсудил впечатление от суда. Мнения о предполагаемом исходе у всех были разными; Шумилов убедился в том, что люди находятся под гипнозом несимпатичной личности Мироновича.

Только к концу последнего вечернего дня заседания 4 декабря присяжные пришли к общему мнению. Их вердикт разочаровал многих: Миронович признавался виновным в убийстве Сарры Беккер; по постановлению суда он получил семь лет каторжных работ. Семенова была оправдана на основании признания её невменяемости в момент совершения преступных деяний. Безак был признан виновным и приговорен к ссылке в Сибирь.

По залу пронёсся вздох облегчения: люди устали ждать и рвались домой. Миронович побледнел и сразу как — то ссутулился, обмяк. Было видно, что он всё — таки надеялся на оправдательный приговор и очень болезненно воспринял случившееся. Семёнова победно заулыбалась и протянула руки к своему адвокату. У Безака ходили желваки на скулах, он был мрачен.

Алексей Иванович видел, как Карабчевский что — то живо обсуждает со своим напарником, Леонтьевым. После закрытия заседания и вывода конвойными осуждённых Шумилов направился к нему.

— У меня нет слов, это чертовщина какая — то, — обратился к нему Карабчевсикй, — Три психиатра признают Семёнову вменяемой, а присяжные освобождают её от наказания! Какими словами прикажете это комментировать? Всё было сказано предельно ясно об экспертизе Сорокина; что он тут устроил? цирк — шапито? Тоже мне Гамлет с черепом Йорика!

— Николай Платонович, успокойтесь! — подал голос обвинитель, складывавший за соседним столом бумаги в портфель, — Пусть Вас греет мысль, что правосудие торжествует…

— Это Вы торжествуете, господин Дыновский, а правосудие плачет! — огрызнулся Карабчевский, — То, что Вы устроили здесь я называю худшим вариантом правосудия. Лишнее подтверждение тому, что не приходится рассчитывать на объективность в отношении подсудимых, когда в одном процессе слушаются взаимоисключающие обвинения сразу нескольких фигурантов. Тактика размежевания защит не оправдывает себя. Вы, господа обвинители, свалили всё в кучу; Вы переложили свою работу на других адвокатов; Марголин был куда лучшим обвинителем Мироновича, чем Вы, господин Дыновский. От Ваших неумных действий страдают не только конкретные люди, несправедливо осуждаемые, но и сам институт суда присяжных.

— Суд высказался вполне определённо насчёт виновности каждого, — парировал обвинитель; Дыновский явно не хотел допустить, чтобы последнее слово в полемике осталось за присяжным поверенным; в конце — концов, рядом стояли два его помощника и он «держал марку» перед ними.

— Я понимаю Вас, ведь каким бы ни был приговор, Вы всё равно получили бы признанного убийцу. Ваша задача на процессе сводилась к тому, чтобы навесить всех дохлых кошек на один забор. Что Вы и сделали: и любовниц Мироновича вытащили, и про взятки в полиции вспомнили, и про брошюру о Мироновиче… Вот только факт убийства не доказали. Вообще ничего не доказали… А убийца сидел рядом и нагло улыбался Вам в лицо, когда одураченные Вами присяжные признали его невменяемым. Только знаете, что я Вам скажу, господин Дыновский?

— М — да, и что же?

— Я не позволяю вешать всех дохлых кошек на один забор. Это мой принцип. Каждый обвиняемый должен отвечать только за содеянное. Слышите — «только за содеянное», а не за то, что он «вообще» нехороший человек. Вот так… А Миронович Сарру Беккер не убивал. Мы добьемся кассирования приговора, обещаю, приглашаю Вас на повторное слушания дела.

Шумилов подал руку Карабчевскому:

— Спасибо, Николай Платонович, я ждал от Вас этих слов.

Эпилог

Минул почти год. Все это время Иван Иванович Миронович провел в тюремной камере. Действительно, едва закончился процесс, Миронович заявил в Правительствующий Сенат кассационную жалобу. Сенат передал дело на новое рассмотрение, причём разделил обвиняемых на первом процессе; теперь Миронович должен был предстать перед судом в одиночестве. Новое рассмотрение дела по обвинению его в убийстве Сарры Беккер было назначено на сентябрь 1885 года.

В первый месяц после того памятного, первого суда в прессе было высказано очень много нареканий в адрес как защиты, так и обвинения. Обвинению ставилось в вину то, что оно утеряло важные улики, не отыскало орудие преступления, не проследило должным образом судьбу пропавших с места преступления вещей, выставила эксперта, вышедшего за рамки своей компетенции и такта. Защита критиковалась за то, что спасая своего подзащитного, адвокаты поддерживали обвинения против других обвиняемых, присваивая себе, тем самым, несвойственные функции. Отсутствие согласованной линии защиты, невозможной в принципе при подобной организации процесса, было только на руку обвинению, оставляло обвиняемых без защиты и, по сути, разрушало весь установленный законом механизм судопроизводства. Шумилов читал эти рассуждения и, в принципе, не мог с ними не согласиться. С Карабчевским он виделся время от времени, и они всякий раз возвращались к теме предстоящего слушания по делу Мироновича.

Второй процесс по «делу Мироновича» проходил 23 сентября — 2 октября 1885 г. Председателем судейской коллегии на суде был Крестьянинов, обвинителем выступал товарищ прокурора Бобрищев — Пушкин, адвокатами Мироновича были Карабчевский и Андреевский. Последний был весьма примечательным членом адвокатского цеха; некогда он начинал работу в окружной прокуратуре, где прослыл одним из лучших судебных ораторов, однако, после отказа поддерживать обвинение против Веры Засулич на известном процессе 1878 г. Андреевский был изгнан с госслужбы и перешёл в присяжные поверенные. На адвокатском поприще он быстро выдвинулся и, благодаря успешному участию в нескольких крупных процессах, стал весьма авторитетным специалистом по общеуголовным делам. Поверенным гражданского истца, защищавшем материальные интересы Ильи Беккера, отца Сарры, выступал князь Урусов, ещё один очень известный столичный адвокат. Величина иска отца Сарры составляла 5 тыс. рублей. Состав присяжных заседателей был полностью обновлён.

Начало второго процесса было похоже на начало первого, разве что на этот раз обвинение отказалось от экспертизы профессора Сорокина и его фокусов с креслом и черепом в полутёмном зале. В остальном же обвинение продолжало придерживаться прежней линии, доказывая, что Миронович пытался изнасиловать свою жертву, но встретил энергичный отпор и результатом завязавшейся борьбы явилось убийство. Впрочем, на втором суде прежде бескомпромиссные заявления обвинения сделались гораздо более сглаженными и смягченными. Защита Мироновича широко прибегала к ссылкам на перекрестные допросы свидетелей, произведенные во время первого слушания. Ведь тогда, будучи приведенными к присяге, многие свидетели говорили об отношениях Мироновича и Сарры Беккер гораздо более осторожно, чем во время предварительного следствия.

Да и сами родственники погибшей Сарры — её отец Илья Беккер и сводный брат Моисей — не могли сказать ни одного слова в упрёк обвиняемому. Отец отказался от своего прежнего рассказа о поцелуях взасос, сославшись на неправильное оформление полицией протокола, а брат заявил, что никогда не слышал от сестры каких — либо жалоб на Мироновича. Примечательно, однако, что при всём том истцы не сняли свой к Мироновичу на 5 тыс. рублей. Возможно, изменение их показаний диктовалось вовсе не жаждой установления истины, а банальным расчётом: поверенный мог предупредить их о том, что против отца защитой Мироновича может быть выдвинут встречный иск в сводничестве. Могло сработать и другое, меркантильное в своей основе, соображение: присяжные могли отказать в удовлетворении искового заявления, если бы узнали, что отец погибшей не препятствовал нарождавшемуся роману дочери с хозяином. Как бы там ни было, изменение показаний отца и сына Беккер существенным образом ослабило линию обвинения; свидетелей, прямо утверждавших о растлительных действиях Мироновича в отношении погибшей девочки, фактически не осталось.

Ссылки обвинения на подозрительные сношения Мироновича с Боневичем так и не создали впечатления реально существовавшего заговора полицейских. Своего многолетноего знакомства с Боневичем подсудимый никогда не скрывал и само по себе это знакомство ни в чем его не уличало. Если Боневич, как хороший приятель подозреваемого, не был отстранен от участия в следственных процедурах, то это скорее бросало тень на саму полицию, не утруждавшую себя соблюдением требований закона, нежели Мироновича.

Безусловно, весьма драматичным эпизодом суда явилось глубоко продуманное выступление князя Александра Ивановича Урусова. Гражданский истец доказывал виновность обвиняемого и был в этом бескомпромиссен. Человек большого ума, аналитического мышления, замечательный полемист, Урусов был очень сложным противником и, по мнению Шумилова, один стоил всей столичной прокуратуры. В принципе, логические построения Урусова показались Шумилову весьма убедительными. Урусов обратил внимание присяжных заседателей на множество подозрительных деталей, но походили они, скорее, на нерасторопность полиции во время расследования, нежели на хорошо организованный Мироновичем саботаж.

Повторным рассмотрением «дела Мироновича» суд не нашел оснований для осуждения обвиняемого. Тот самый доказательный материал, на основании которого предыдущий суд приговорил Мироновича к каторжным работам, теперь был признан недостаточным для его обвинения. Подсудимый был освобожден из — под стражи прямо в зале суда.

Адвокаты и сам Миронович торжествовали. К ним бросились знакомые, родственники. Кто — то плакал, кто — то смеялся и протягивал к освобождённоу узнику руки. Подошёл к нему и Шумилов, пожал руку, кратко сказал:

— Я очень рад. Моя фамилия Шумилов и я определённым образом был связан с Вашим делом.

— Да — да, я знаю Вас, — пробормотал Миронович, — Николай Платонович мне рассказывал…

Ему не позволила договорить пожилая женщина, видимо, сестра, поцеловавшая в губы.

Шумилов поспешил уйти; он не хотел приглашения в ресторан, с одной стороны потому, что не знал семью Мироновича, а с другой, потому, что вообще не любил шумные гульбища. Посидеть вечерком у камина со вторым томом «Истории Рима» Моммзена, что может быть лучше? Только если вместо второго тома взять в руки третий..

Шагая по набережной Фонтанки, Шумилов обращался мысленно к столь неожиданно завершившемуся запутанному дело об убийстве 13–летней еврейской девочки Сарры Беккер. Как ни крути, а всё же не хватало в нём логического конца. Девочка убита, а убийца остался не наказан, кроме, разве что сибирской ссылки Безака, который, строго говоря, убийцей и не был. В этом крылся определенный парадокс: единственным наказанным оказался человек, который не был на месте преступления и даже в глаза не видел жертву. Жизнь, впрочем, вообще парадоксальная штука и не Шумилов первый это заметил. Вполне возможно, что Миронович, следуя позывам своего неуемного сладострастия, действительно «подбивал клинья» под юную Сарру, подготавливал её постепенно к роли любовницы в недалеком будущем. За это его можно морально осуждать и даже обвинять в нарушении нравственных норм. Но судить за убийство — это совсем другое. Сарру Беккер Миронович не убивал, в этом у Шумилова не было сомнений. Её убила Семёнова. Первый суд обвинил её в сокрытии следов преступления, но признанием психического нездоровья по сути вывел из — под угрозы уголовного преследования. И получилось, что она осталась совершенно безнаказанной. Почему порок не попран? Где же она, торжествующая справедливость?

Content

Алексей и Ольга Ракитины
Бриллиантовый маятник

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог