Макаренков Максим

Рассказы

Яблоки

Мой Сашка любит яблоки.

Каждый вечер я вношу заказ на пять яблок в память линии доставки. Ни больше ни меньше. Сыну хватает как раз до вечера. Больше всего он любит «Джонотан», но я, время от времени, меняю заказ. Пусть ребенок попробует разные сорта, ведь все время есть одно и то же вредно, правда?

Иногда меня беспокоит что Сашка такой тихий. Он может часами молчать, сопеть и сосредоточенно строить башни из кубиков. Башни растут, малышу приходится вставать на цыпочки, чтобы соорудить шпили. От усердия он высовывает кончик языка и хмурит лоб. Серые глаза видят только медленно растущие башни. Ставит последний кубик, выдыхает и осторожно отходит назад. Боясь разрушить выстроенное великолепие шепотом зовет: «Мамааа…». Я сажусь рядом с ним на ковер и мы вместе любуемся его творением.

А потом он обязательно просит яблоко. Берет его обеими руками, внимательно осматривает, крутит в пухлых пальцах. Находит самое вкусное, на его взгляд, место, широко открывает рот и начинает вгрызаться. Жует и смотрит на меня, шмыгает носом, осознает серьезность задачи.

Сон может настичь Сашку в самых разных местах нашей квартиры. Вчера вот я закрутилась в ванной, сортировала вещи для стирки. Насторожила тишина. Вылетела как ошпаренная, где Сашка?! В большой комнате нет, настенный информ-экран переливается успокаивающими цветовыми разводами. Бросилась в детскую комнату. И привалилась к косяку двери. Из-за огромного пуфа, который сын отволок на середину комнаты и разместил на середине пушистого ковра, выглядывают носки сандалий. Свернулся на ковре клубочком и спит. Сенсор-система комнаты, конечно, отреагировала на его посапывание, приглушила свет, немного подняла температуру.

Я смотрела на Сашку и чувствовала что глаза начинает пощипывать. От нежности, от страха, от банального бабского умиления. Вот он, мой, родной, белоголовый, умаявшийся от своих детских забот, важнее которых для него нет и быть не может. Спит… И сердце начинает щемить, и хочется подойти и обнять. Лечь рядом, прижать его к себе и лежать так, защищая, баюкая, вдыхая аромат его волос. Но боюсь. Страшно его будить.

Вышла, оставив комнате наказ, позвать меня, как только Сашка проснется.

После того несчастного случая, я почти не выхожу из дому. И сына выпускать тоже боюсь. С нетерпением и тревогой каждый вечер жду мужа. Он надежный, добрый, большой. Только рядом с ним и с Сашкой я чувствую себя спокойно, могу расслабиться, уснуть. А пока его нет, я кручусь по дому, стараясь не выпускать из поля зрения самое дорогое, что у меня есть, своего сына. И еще — я так и не смогла после аварии заставить себя хоть раз сесть в авиетку. Сейчас я хотя бы стала выходить из дома. Все благодаря Сашке. Он начинает меня теребить, канючит, что ему хочется гулять. Хорошо хоть, истерик не утраивает. Приносит свои ботинки и комбинезон, и смотрит с немым укором. Глазищи в пол-лица, серьезные, внимательные…

— Мам, пойдем гулять.

И мне становится страшно. Чтобы попасть в сквер с детской площадкой, нужно пройти по длинному коридору до лифта. Потом прозрачная капля будет долго ползти, будет видно, как мимо спешат по своим делам авиетки. Придется крепко закрывать глаза и крепко держать за руку Сашку. Мой маленький мужчина, моя кровь, моя жизнь. После аварии он и сам боится, но не вцепляется уже в меня, мелко дрожа от страха. Наоборот, он начинает гладить меня свободной рукой, пальчиком проводит по моей ладони, и от этого я успокаиваюсь. Успокаиваюсь и вспоминаю что, ребенку нужен свежий воздух, что ему надо играть с другими детьми.

Пытается Сашка довести меня и до авиетки, ему хочется в Мегапарк, падать, визжа от сладкого игрушечного ужаса в бассейн с воздушными шариками, бродить по виртуальной Стране Сказок, поедать мороженое, запивая шипучкой.

Но я не могу… Подхожу к остановке и сразу вспоминаю жуткий скрежет, суматошное кувырканье и удар, после которого наступила темнота. А потом я орала, ползла к Сашке, он лежал с закрытыми глазами, белый свитер стремительно краснел, и я не могла никак понять, как же он так порезался, как же так сильно, и надо же найти баллончик с кровоостанавливающей аэрозолью, я же всегда ношу его в сумочке. Потом я, наверное, снова потеряла сознание.

Как нас вытащили, я не помню. В палате долго лежала, глядя в потолок. Про Сашку ничего не говорили. Приходил муж, бодро говорил, что все хорошо, на вопросы о Сашке отвечал подробно, с юмором, обещал, что скоро его уже выпишут. Но я поверила только когда они пришли вместе. Похудевший, маленький, белый как мел, тихий Сашка крепко держал папу за палец и смотрел на меня. Я уткнулась в подушку и разревелась. И стала поправляться.

Тихо бибикнул информер. Сашка проснулся. И тут же раздался топот его ножек. Он влетел на кухню свежий, бодрый, будто и не дрых только что без задних ног. И потребовал яблоко. Начал в него вгрызаться и закашлялся…

Сашкино лицо покраснело, в глазах ужас и непонимание… Он делает шаг назад. Я визжу как резаная и бросаюсь к нему. Падаю, зацепившись за табуретку. Голова моего сына с отвратительным стуком ударяется о ручку духовки. Он падает, ноги дергаются. Сашка затихает. Я медленно встаю. Серые глаза стали кукольными, стеклянными. Из разбитой Сашкиной головы сочится бледно-зеленоватая, почти прозрачная жидкость. Шея начинает раздуваться, комок размером с теннисный мяч поднимается, выдавливая полупережеванный кусок яблока.

Я уже не визжу. Вою. Тихо, на одной ноте. Успеваю почувствовать укол в руку. Среагировал медицинский блок. Гибкие манипуляторы переносят меня в комнату, кладут на диван. В кухне продолжается непонятное шевеление. Информ-экран показывает очередной рекламный блок. По сельской дороге шелестит кар. Водитель не справляется с управлением. Переезжает пса. Безутешно рыдает девочка, глядя на голозапись своего любимца. Бодрый мужчина открывает дверь и живой здоровый песик, виляя хвостом, бросается к девочке. Голос с экрана дублирует наплывающий на меня рекламный слоган: «Компания „Кибержизнь“. Мы возвращаем любимых!». Я ненавижу эту рекламу. Ненавижу эту компанию. Никогда в моем доме не будет киборгов. Укол продолжает действовать, экран расплывается. Я успокаиваюсь.

Гляжу на экран. Жду, когда придет муж. Он отвезет Сашку к врачам. Его вылечат. Надо не забыть заказать на завтра яблок.

Что-то изменится

Кристина появилась в моей жизни два года назад. Появилась и явно решила остаться надолго. А я и не думал возражать. Ее неуемная энергия, три сережки в левом ухе, ее курносый нос и постоянно широко распахнутые серые глаза, все это вызвало во мне улыбку. А еще, желание обнять, спрятать, защитить. И не отдавать никому, никому на свете. Потому, что я любил ее.

Иногда на нас оглядывались на улице. Еще бы, высокий, чуть сутуловатый мужик явно за сорок, с сединой в волосах и, рядом, девчонка, которой далеко не все давали даже ее 19 лет. Впрочем, мне достаточно было посмотреть на любопытного и слегка улыбнуться. Улыбка выходила на редкость обаятельной, поскольку человек сразу отводил взгляд и исчезал. Сказывались годы тренировок.

Нам было хорошо вместе. Вечерами Кристинка забиралась с ногами в кресло, сворачивалась клубком и смотрела на меня. А я читал, писал, потом втискивался в кресло рядом с ней, и мы вместе смотрели дурацкие комедии и мелодрамы.

Только раз она пришла домой зареванная. Долго не говорила в чем дело, вроде бы даже успокоилась немного. А потом мы сели ужинать. Вилка задрожала у нее в руке и она заревела снова. В голос, тоскливо.

— Ууууу… Как же я все ненавижуууу…. Ненавииижууу серость эту! Жизнь свою ненавижуууу!!!

Я сидел совершенно ошалевший. Не понимал в чем дело. А Крис продолжала реветь.

— Не хочу, понимаешь, не хочу я так жить! А ничего, ничего, кроме серости и смерти мне не светит! Госссподи!

Ночью она прижалась ко мне, обхватила руками и зашептала: «Я тебя, тебя одного люблю. Ты хороший. Я с тобой одним себя живой чувствую. Но мы же не всегда вместе. А все остальное, оно серое. Серое и безнадежное. И запрограммировано все. Я доучусь. Потом менеджером каким-нибудь или переводчиком буду. Потом пенсия, внук, старость и помру. Помру я. И за тебя я боюсь. Не хочу без тебя, а ты старше…»

И снова всхлипы. Тихие и такие тоскливые, что это было невыносимо. Так, шмыгая носом и поскуливая, она и заснула.

По ночам в ней что-то часто стало надламываться. Она плакала во сне. Я мог только обнимать ее и гладить, пока она не успокаивалась, забиваясь головой мне под мышку.

Через неделю я встретил старуху и понял, что привычная наша жизнь скоро закончится.

Она шла по тихой, залитой солнцем пыльной улочке, какие бывают только в московском Замоскворечье, в нелепо сером пальто, вязаной шапке, расползающейся по голове, словно кисель и бормотала себе под нос. Огромная сумка болталась у нее на плече, набитая непонятной рухлядью. Я шел метрах в двадцати позади, ленивый, расслабленный, и вдруг ее шепот раздался у меня в голове. Ох, как давно не слышал я этих слов. Настолько давно, что почти поверил в то, что уже и не услышу никогда. Выходит, ошибся. А старуха обернулась, глянула на меня своими бельмами, рассмеялась мелким, дробным смехом и сгинула в какой-то подворотне.

Спустя три дня Кристина пришла домой, поцеловала меня в щеку и скормила музыкальному центру очередной диск. Комнату заполнил жесткий, неожиданно ломающийся, словно сухая ветка, ритм. Незаметно к нему присоединился женский голос. Томный, ленивый, он выпевал непонятные никому, кроме меня, да еще нескольких десятков людей в мире, слова. Кристина, танцуя, упорхнула на кухню, я слышал, как там она, звеня тарелками, подпевает мелодии. Тяжело вздохнув, я пошел на балкон курить.

Я лежал, рядом со сладко посапывавшей Кристиной, и сна не было ни в одном глазу. Тихонько встал и пошел на кухню. Заварил чаю, сел у окна и стал пускать в форточку дым. Докурил, сосредоточился. Сотворил Купол тишины вокруг кухни, чтоб Крис не будить. Подышал на стекло и вызвал Старое зеркало. Стекло пошло морозными разводами, что-то тихонько дзинькнуло. Узор исчез, и я увидел Москву. Редкие огни полуночников. Залитые шалым ночным светом центральные улицы.

Чуть повел рукой. Проявились векторы сил, линии интересов. Так, это привычно. Знакомый, не меняющийся веками, узор интриг и сторожевых сетей Старших. Вгляделся, приблизил картинку. И увидел. Вот они, голубовато-льдистые нити, змеящиеся, свивающиеся в узлы. Нити Безымянного.

Неожиданно картина покрылась белым. Захрустела моментально замерзшая вода в чашке. Изо рта у меня пошел пар, волоски на руках встали от холода дыбом. Изображение в Зеркале пропало. Потом белый цвет льда сменился непроглядной тьмой. Отсутствием цвета, глубоким и мрачным. И, из этого НИЧЕГО, появилось лицо. Оно было бесполым и отталкивающе прекрасным. Даже я, видя его не в первый раз, не мог сдержать дрожи. И отвести взгляд я тоже не мог, слишком притягательным оно было. Уродство настолько абсолютное, что оно переходило в красоту, или неземная красота, чуждая до такой степени, что воспринималась как уродство…

На меня смотрел Безымянный. Тот, кого я, уже не раз, отправлял в эту тоскливую абсолютную темноту. Безымянный смотрел, не мигая. А потом улыбнулся, печально и ободряюще. Сложил губы трубочкой и дунул. Лед, сковывавший Зеркало лопнул, и осколки посыпались на пол кухни.

Я сидел на кухне до рассвета, пил горький, крепкий настолько, что сводило скулы, чай, курил. И смотрел, как превращаются в воду осколки Зеркала.

Следующие три месяца я ходил и присматривался ко всему, что меня окружало. Ловил обрывки ломкого ритма, томного женского голоса, доносящегося из наушников ребят и девчонок, краем глаза замечал нездешние жесты, которыми обменивались при встрече менеджеры, встречавшиеся за бизнес-ланчем в кафе.

Вечерами узоры светящихся окон в домах, мимо которых я проезжал, складывались в буквы алфавита, забытого много тысяч лет назад. А алкоголик с первого этажа вдруг бросил пить. Мы столкнулись с ним около дверей подъезда, кивнули друг другу, он всегда был вежлив, даже когда лежал на ступеньках и мычал. Он шагнул в вечернюю темноту из уютного круга света маломощной лампочки, висевшей над подъездом, я уже достал ключ-магнитку, и зачем-то обернулся. Алкаш, точнее, бывший алкаш, сбегая по ступеням, тоже оглянулся, и я увидел вертикальные зрачки его угольно-черных глаз. Короткая улыбка и он пропал.

А Кристина расцветала. Стала часто приходить поздно, пару раз звонила и говорила, что останется ночевать у друзей. Я не стал проверять, так ли это, хотя, послать элементаля следить, проще простого. Я ей верил. Ночью она улыбалась во сне. Несколько раз я просыпался от ее тихого счастливого смеха, но с каждым разом смех был все более чужим. Нездешним.

Я знал, что, на самом деле, происходит, но не хотел даже спрашивать. Крис сама все мне рассказала. Вернулась поздно, сияющая, мурлыкающая, счастливая.

— Слууушай, это такой класс. Ты прости, что я поздно. Понимаешь, у нас тут что-то типа клуба получилось. Я, я сама не все понимаю, не знаю, но такое впечатление, что ко мне приходят слова, образы… знания. Нас таких несколько. Пара ребят из моей группы, несколько из параллельной. И у всех, у всех такое ощущение, что мы оживаем.

Она погрустнела, плюхнулась на табуретку, зажала ладошки между коленей.

— Я оживаю. Я оживаю там, понимаешь? Кажется, что если я все это и дальше выговаривать с ребятами буду, обмениваться всем, что мне видится, то я совсем оживу. И что жизнь у меня другая будет. А потом так страшно становится. Что бред это все. Все вдруг кончится, и новая серость запрограммированная начнется. Я дура, да?

Она посмотрела на меня в упор. Что я мог ей ответить? Только подойти, прижать ее к себе и сказать: «Нет, Крис, не бред. Тебе хорошо? Хорошо. Значит продолжай. Делай, что считаешь нужным. Это твоя жизнь, твое счастье и твоя удача».

Одно я знал точно, это было ее личное счастье. Я его разделить не мог. И счастье это должно было очень скоро кончиться.

На следующий после этого разговора день меня нашел Загонщик. Он сидел на ступеньках нашего подъезда, курил и невозмутимо ждал. Я сел рядом. Загонщик выпустил три дымных кольца подряд и щелчком выкинул окурок.

— Безымянного уже видел?

Я молча кивнул.

— Сколько дней до его прихода, посчитал?

Я кивнул снова. Загонщик занервничал, вскочил. Прислонился к перилам, вытянул сигарету и снова закурил.

— А почему ты ничего не сказал Старшим? Ты же должен за этим следить! Ты что, снова хочешь встречаться с Безымянным лицом к лицу? Ты что, забыл, мир рухнет, если в него придет Безымянный!

Я поморщился.

— Слушай, Загонщик, к чему столько патетики? Ни ты, ни я не знаем, рухнет мир, не рухнет… Мы знаем одно, что он изменится.

— Да! Да, но настолько, что это будет не наш с тобой мир. Нам с тобой, Старшим, элементалям, Силам, места в нем не найдется!

Теперь курил я. Курил и вспоминал.

Вспоминал, как небо над городом, не этим, другим, в ином месте и времени, погрузилось во мрак, а потом вспыхнуло апельсиновым и алым. Как разгорелось в центре города льдисто-голубое пламя. Как неслись обезумевшие жители, словно стадо, потерявшее вожаков. Тяжело топотало, сопело, не в силах даже орать от ужаса.

И как смеялись те, кто встречал Безымянного. Не было в том смехе раболепства и услужливости, не было фанатичной истерики. Они смеялись так, как встречают товарища, вернувшегося из долгого путешествия и принесшего добрые вести. Они ждали того, кто поможет им исполнить самые безумные мечты.

Я вошел в центр голубого сияния. Такова была моя цель, моя судьба и предназначение. И запечатал ворота, успев услышать гневный крик того, кто подходил к ним с той стороны. И все исчезло… Неверяще смотрели на меня те, кто пришел встретить Безымянного, кто ждал его и готовил возвращение, кропотливо ловя его послания, учась управлять временем и пространством. Они смотрели на меня, как на обманщика. Вернув спокойствие миру, я убил их мечту, бросив обратно в осточертевшую череду будней.

Загонщик снова напомнил о себе.

— И не забывай, твоя женщина, одна из тех, Ждущих.

— Да… Вот это я помню.

— Ну, так помни. — Загонщик положил мне на плечо руку и слегка сжал. — Не позволь себе ее потерять.

А еще через три дня Крис вскочила в пять утра. Я высунул голову из под одеяла и разлепил один глаз. Кристина улыбалась, в ее глазах с вертикальными зрачками плясали веселые бесенята.

— Смотри, что я могу! — прошептала она и взялась кончиками пальцев за одну из своих сережек. Металл потек под ее пальцами и принял форму серебристой змейки. Крис убрала руку. Змейка продолжала слегка извиваться и тихо мелодично шипела. Не шипела даже, а посвистывала.

— Крис, скажи, пожалуйста, — я откашлялся, — тот, кого ты ждешь, он ведь должен придти сегодня?

Она даже не удивилась. Глянула через плечо, улыбнулась и сказала только одно слово.

— Да.

Небо над городом померкло, а потом вспыхнуло апельсиновым и алым. Дома содрогнулись, потекли, принимая новые, невиданные в этом мире формы. Крис восторженно завопила и вылетела из квартиры. Ее каблучки зацокали по ступенькам, хлопнула дверь подъезда. Она ушла. Я подошел к окну, закурил и стоял так, пуская дым и глядя на голубое зарево, разгоравшееся в центре города. Там открывали дверь, там ждали Безымянного. А со стороны шоссе доносился визг тормозов и грохот столкнувшихся машин. Выбегали из подъездов люди, воя от ужаса, не понимая, куда и зачем бежать.

В центр голубого свечения ударили пара вспышек яростного белого огня. Свечение поглотило этот огонь и стало еще ярче. Так закончились дни Старших, ведь только я мог наложить печать и закрыть Дверь. Облака приняли форму изящных длинношеих драконов и стали кружить вокруг центра свечения. Безымянный пришел.

Загонщик подошел ко мне и встал рядом.

— Ты сам понимаешь, что ты сделал? Точнее, чего ты не сделал?

— Да, конечно.

— Ты погубил мир. Ты погубил Старших. И ты потерял свою женщину… Она там, с ним, на века.

Я посмотрел на Загонщика и улыбнулся.

— Вот понимаешь, меня всегда удивляло, почему считают, что если ты живешь тысячелетия, а любимые тобой люди, всего десятки лет, то, со временем, ты начинаешь бояться боли, которую тебе приносит их смерть. И ты, мол, будешь отказываться любить. Чтобы этой боли избежать.

Бред это все. Или говорят так те, кто не любил никогда в жизни. Если любишь, то сделаешь все, чтобы любимый человек жил счастливо до конца дней своих. Понимаешь ты, счастливо! И потом, в конце, проводишь его.

А что я мог дать Крис? Закрой я ворота, каким стало бы ее будущее?

— А мир? Весь остальной мир? Ты подумал, что будет с ним?

— Пойми, Загонщик, слишком долго мы не давали шанса тем, кто ждал Безымянного. Слишком велика была для них плата за серое спокойствие остального мира. Пусть теперь живут они. Они, и Крис…

Мы стояли с Загонщиком у окна и смотрели, как ширится, растет круг льдистого голубого света и ликующе проносятся над ним изящные облака-драконы.

Драйв

Он любил Ее. Не правда ли, более пошлое и избитое начало для истории сложно придумать?

Тем не менее, это было именно так, Он любил Ее… Любила ли Его Она? Сложно сказать…

Какое-то время казалось, что да. Прогулки под луной, поцелуи, милые глупые подарки по поводу и без повода — все это было. Гуляли они вдоль скоростного шоссе. Точнее, когда-то оно было скоростным, а потом дорога ушла в сторону и осталась асфальтовая стрела, летящая через лес, в котором терялся их маленький городок из четырех улиц и одной поляны, которую гордо называли площадью.

Была ли она прекрасна? Неважно… Он даже не думал об этом. Она просто была в его жизни и представить, что может быть иначе, Он не мог. Он не мог представить себе что-то другое, кроме прогулки по серебристому от лунного света полотну шоссе, теплой ладошки в своей руке, мягкого вкуса губ, долгого расставания возле крыльца Ее дома…

Так должно было быть всегда.

Днем он развозил грузы на маленьком потрепанном грузовике, от одной лавочки, которая была всегда, до другой. Иногда выбирался в соседний городок, если его просили привезти товар, и сразу спешил обратно. Пожалуй, дорога была единственной его страстью, кроме Любимой. Он сливался с ней, расстилался и тек по ней, чувствуя каждую выбоину и каждый поворот трассы. Но всегда Он спешил обратно, останавливаясь только для того, чтобы купить какой-нибудь пустячок в подарок для Нее.

Однажды вечером Она не поцеловала его на прощание. Он удивился, но не обратил особого внимания. Ведь Она сказала, что плохо себя чувствует, а значит, это была правда. Потом их прогулки стали все короче. Она перестала дарить ему подарки. Он не понимал, заглядывал ей в глаза. Он не спрашивал Ее ни о чем, поскольку просто не мог представить, о чем спрашивать. А однажды она не открыла ему дверь. Он долго стоял возле закрытой двери, держа в руке шелковый шарфик, настолько глупой расцветки, что она была наивно-милой. Осень тихо обрывала желтую листву, засыпая ими городок. Тяжело вздохнув, Он обвязал шарфик вокруг перил крыльца и ушел. Сев в свой грузовичок, он поехал через весь городок и только на самой его окраине остановился и оглянулся. Ее дом был еще виден. Он шепнул: «Я не понимаю. Я хочу чтобы ты ответила, когда я вернусь. Почему? Скажи мне только, почему?»

И уехал.

Одно шоссе перетекало в другое. Он возил на своем маленьком грузовике все, что только могло уместиться в кузове. На обочине какого-то шоссе он услышал, что где-то идет война и поехал в ту сторону. Он завербовался в армию и возил сначала оружие, потом раненых, потом убитых. Он бросал свой грузовичок между разрывов, уворачивался от штурмовиков и бомбардировщиков и всегда привозил груз вовремя. Выходил из грузовика, ел то, что ему давали, молча откидывал борт и отходил в сторону.

Однажды на лесной дороге ему навстречу вылетел вражеский мотоцикл с коляской. Офицер, сидевший рядом с ним, успел только вытащить пистолет. Потом его голова разлетелась, и он неловко откинулся назад. Тогда Он взял пистолет, неторопливо открыл дверь кабины и застрелил сначала водителя мотоцикла, а потом того солдата, который сидел в коляске. Оттащив мотоцикл на обочину, он поехал дальше.

Одна война сменялась другой. Водитель маленького грузовичка и его машина стали легендой. Их боялись. Водитель стал седым как лунь, а от грузовика явственно шел запах мертвечины. Люди боялись смотреть ему в лицо потому, что выражение лица никогда не менялось. Шептались о том, что грузовик ездить уже не может, ведь прямо поперек капота шли пробоины от крупнокалиберных пуль. Много лет уже никто не видел, как Водитель ел. Никто не видел, как он заправляет свой грузовик. Многие говорили, что маршруты, которыми Он ездит, проходят не по обычным земным шоссе. Однако когда нужно было перевезти наиболее ценный груз или проехать туда, куда проехать невозможно, звали именно Его. Он молча выслушивал, неизменно отказывался от карты и уезжал.

Как-то Он привез оружие, боеприпасы, еду и медикаменты отряду, попавшему в окружение. Никто так и не понял, откуда появился грузовичок. Шел холодный осенний дождь, ничего не было видно на расстоянии двух метров, и из этой завесы вырулил грузовик. Капли дождя шипели, попадая на раскаленный докрасна металл. Водитель молча вылез и взялся за задвижку кузова. Снова раздалось шипение и потянуло сгоревшим мясом. Выражение Его лица не изменилось — Он откинул борт и отошел в сторону. Груза оказалось столько, что его пришлось бы доставлять целым автопоездом. Когда дверь кабины немного остыла, один из солдат попытался открыть ее. Водитель выстрелил ему в затылок, сел в машину и уехал в дождь. Останавливать его никто не решился.

В очередной раз перевозя оружие, Он оказался на пустынном шоссе, которое как стрела летело через лес. Миновав крутой поворот, Он увидел древние развалины маленького городка. Лишь один дом выглядел целым, на перилах ветер трепал выцветшую тряпку. Он притормозил около дома. Рассохшаяся дверь открылась, и на крыльцо вышла Она. На ней было тоже самое платье, что и в тот день, когда Он уехал. Только выцветшее и расползающееся от старости. Но сама она нисколько не изменилась, хотя давным-давно должна была умереть. Ее губы дрогнули, и Она собралась что-то сказать.

Водитель молча пожал плечами, захлопнул дверь кабины и уехал.

Мои корабли

Я ложусь на траву, в тени посадочной опоры старого грузового «Норда», срываю тонкий стебелек, прикусываю зубами. Я люблю вытянуться, сложить руки за головой, и смотреть, бездумно и спокойно смотреть в это вечно голубое небо. Здесь почти всегда солнечно. И очень редко бывают облака. Такая вот причуда местного климата.

Первые годы после прибытия я с самого утра надевал на голову тонкий ободок плеера и постоянно слушал нео-рок, психолаунж, джаз-нуово, только чтобы не оставаться один на один с тишиной степи. И с угрюмым, как мне тогда казалось, молчанием списанных кораблей. Одни добирались сюда своим ходом, перегоночные экипажи торопливо передавали документы забирали акт передачи с моей подписью, и я подбрасывал их до городка Гудстар, который расположился в сорока километрах к югу от моих владений. Да, моих. Ведь я был единственным человеком, отвечающим за все эти транспортники, десантные барки, штурмовые драккары Службы изучения Внеземелья, поисковые «иглы», прогулочные яхты, спасательные модули и прочие творения рук человеческих, которые встали здесь на свою последнюю стоянку.

Многие корабли уже не могли самостоятельно пройти по своему последнему маршруту. Их доставляли гигантские лихтеры. Я получал сигнал о прибытии, приводил в рабочее положение установку антиграв-луча, и аккуратно сажал, как правило, искореженный, корабль. После чего проводил все положенные процедуры консервации.

Работы было немного и с ней легко справлялся даже одноногий инвалид. То есть я.

В моем шкафу висит форма космодесантника. Спасательное подразделение «Плот» Службы изучения Внеземелья. Красивая форма. Жемчужно-серое сукно, серебристый аксельбант. Нашивки специалиста второго класса. И всего три рейда. Во время третьего второму звену пришлось вынимать из скорлупы джамп-модуля не только потерпевших, но и нас самих. Удар вулканической бомбы впечатал нас в раскаленную, огненно-красную грязь Тхукана.

Очнулся я только в госпитале. О периоде реабилитации вспоминать не люблю и сейчас. Вышел, опираясь на тонкую трость, с почти незаметной хромотой и металлопластовой ногой. Служба изучения предложила два варианта — почетная пенсия, неплохая компенсация за потерянную в ходе спасательной операции конечность или все тоже самое, плюс должность ответственного за объект СТБ-7 на окраинной планете Джерси-14. Иначе говоря — сторожем на свалке космических кораблей.

Я поселился в маленьком аккуратном доме на окраине тогда еще пустого поля и стал налаживать оборудование пункта приема. Только это, наверное, и спасло меня от запоя. Нужно было собрать команду роботов, настроить канал антиграв-луча, объехать всю территорию и вкопать стержни энергоограды. Да еще и не забыть выставить минимум напряжения — мне совершенно не хотелось, чтобы какой-нибудь малолетний шалопай оказался парализованным.

Через месяц начали прибывать корабли, искореженные, почерневшие, с вывороченными листами брони. Сначала они угрюмо молчали. По ночам я не мог заснуть. Подходил к окну, тихонько отодвигал занавеску и робко всматривался в мрачные темные силуэты. Мне казалось, что они потихоньку сдвигаются вокруг моего маленького белого дома. Они злы. Кораблям кажется, что их предали.

Днем затыкал уши плеером — не мог вынести давящей тишины. Но так я не мог слышать, что творится вокруг, и лихорадочно сдергивал ободок наушников каждые пять минут.

А потом, в один из монотонно солнечных дней я заснул в тени опоры старого транспортника. Накануне я вымотался, посадка искалеченного танкера, попавшего в переделку где-то около Бетельгейзе шла тяжело, луч был нестабилен, и дело затянулось до глубокой ночи.

Я привалился к опоре и незаметно задремал. Проснулся в холодном поту, резко сел. И мне показалось, что корабли вокруг тихо улыбаются, не понимая, отчего так испуган маленький бестолковый человечек. Они тихо перешептывались между собой. Такие же инвалиды, как и я. Им хотелось поделиться своими тайнами, выболтать секреты, которые они узнавали во время рейсов. Надо было только слушать.

Я потратил большую часть денег, оставшихся от компенсационной выплаты на установку системы доступа в глобальную информ-сеть. Мой почтовый ящик стал заполняться сообщениями. Я старался узнать как можно больше о каждом корабле, который попадал ко мне.

В грузовом отсеке спасателя «Вирджиния» я нашел следы. Отпечатки ботинок тяжелого десантного костюма на оплавившемся покрытии отсека. Глубокие борозды между двумя цепочками следов. Это спасатели Витторио и Сапрунов затаскивали тяжело раненого инженера с исследовательской станции, оказавшейся в зоне внезапной тектонической активности. Они едва дотянули до корабля-матки.

Исследовательская «игла» «Стардаст». Мертвый, насквозь промерзший корабль нашли вращающимся вокруг безымянной планеты в системе двойной звезды на окраине Млечного пути. Двое суток я выискивал в глобальной сети все материалы по этому короблю и его последнему рейсу. Это был обычный картографический рейд. Как он оказался в совершенно другом районе, никто не понял. Черные ящики тоже не помогли… Но иногда мне кажется, что «Стардаст» просто пока боится разговаривать со мной. Но я не тороплю ее, ведь бедняге пришлось столько выдержать.

А вот торговцу «Вилариус» просто стыдно. Его капитан струсил. Он отказался подходить к потерпевшей крушение яхте. Боялся, что двигатель яхты может взорваться. Экипаж яхты погиб. Но не от взрыва. Отказала система подачи воздуха. А «Виллариус» пять лет спустя был разбит шальным метеоритом.

Я больше не чувствую себя несчастным. Ведь я хранитель тайн. Секретов. Собиратель загадочных историй. Я должен собрать все, что можно о моих кораблях. Я их единственный друг и последняя надежда на то, что когда-нибудь люди вспомнят и захотят узнать обо всем, что было, в то время, когда Человечество рванулось в космос. Сейчас нам не до того. С детской жадностью, с нетерпением, свойственном юности, люди стараются побывать везде, узнать все. Они оставляют в тылу массу вопросов и загадок. Им обязательно надо узнать, что же там, за поворотом?

Так было всегда. И так всегда будет.

Медицинский блок все чаще начинает озадаченно мигать, когда я ложусь в бокс для очередного обследования. Многие из тех, с кем я переписывался, узнавая судьбу моих кораблей, перестали отвечать. Их дети вежливо сообщают, что их отец или дед умер. Я не скорблю об ушедших. Они прожили долгие интересные жизни. Но мне еще рано уходить. Ведь кто-то должен слушать истории кораблей. Каждое утро я встаю и объезжаю территорию. Тихонько разгорается небо, нежный голубой цвет сменяется яркой синевой. Встает солнце и его лучи падают на искореженные, но все равно прекрасные стальные тела. Они ждут меня.

Крепость

Эта крепость запирала перевал. Спуститься в долину можно было только войдя в ее огромные ворота, пройдя по площади, под пристальным взглядом узких бойниц и выйдя через другие ворота, за которыми продолжалась дорога, уходящая вниз, в долину, к зеленым деревьям, деревням с аккуратными белеными домиками, к обычной человеческой жизни.

А здесь, наверху, господствовали ветер и солнце. Летом солнце накаливало камни, зимой — слепило, отражаясь от снега. Правда, я этого не видел. Я выхожу во двор своей крепости только ночью. Иду через площадь, поднимаюсь на стену, обхожу крепость как часовой, по кругу. Останавливаюсь там, откуда видна долина, смотрю на деревни, считаю огоньки в домах. Дышу ночным горным воздухом. Дышу одиночеством.

Я вошел в крепость сто сорок лет назад. Мне пришлось бежать из родных мест. Хотя…..

Они уже не были мне родными. Были просто привычными, густонаселенными и удобными для охоты. Приходилось был охотником, охотником поневоле, ибо устремляться в ночь, идти по следу, настигать и впиваться в горло добыче заставляла меня неуемная, холодная и неутолимая жажда крови. Я старался сохранять хотя бы остатки того, кем я был, когда был человеком. Не пил кровь женщин и детей, давал шанс своей добыче — предлагал поединок на мечах. Однако это было не более чем лукавство — поскольку меня почти невозможно одолеть один на один, да и нельзя убить сталью. Я — вампир.

Но охота в этих местах не могла продолжаться вечно. Я прорубился сквозь толпу крестьян, орудуя двумя мечами и, оскалив клыки, шипя в перекошенные от животного ужаса лица, уворачиваясь от деревянных кольев, нырнул в лес и растворился во тьме.

Долгие ночи шел я, не разбирая дороги, подкрепляясь кровью лисиц, зайцев и прочей лесной живности, пока не забрался в горы. Здесь, в свете луны, грозная и одинокая предстала передо мной крепость. Стены тяжело нависали над перевалом, ворота были крепко заперты, свет виднелся только в караульном помещении, рядом с небольшой дверцей, слева от ворот, да на стене горели редкие факелы. Я подошел к воротам и три раза постучал в них кулаком, закованным в тяжелую стальную перчатку. Спустя некоторое время раздался звук шагов, хриплый голос произнес: «Кто?»

Усмехнувшись, я дал ответ: «Передай командиру, прибыл барон Дарк».

По другую сторону ворот воцарилась тишина, затем послышались торопливые удаляющиеся шаги. Ночь была в самом разгаре, я с наслаждением вдыхал свежий воздух, напоенный запахом горных трав и молодой свежей крови, бегущей по венам крепких, раздобревших от мирной жизни солдат. И вот, калитка скрипнула и отворилась. «Входите, господин барон. Командир ждет вас. Я провожу…» — договорить солдат не успел, так как я был очень голоден. В мгновение ока выпустив клыки, я разорвал ему горло. Должно быть, я урчал, захлебываясь густой, безумно вкусной кровью. Затем я отбросил тело, выхватил меч и вошел в крепость.

До сих пор с удовольствием вспоминаю эту ночную схватку, неровный свет факелов, испуганные лица солдат, свист клинков и крики боли. Надо отдать должное их командиру. Он не стал разбираться кто перед ним, не впал в панику, а попытался организовать солдат и задавить меня количеством. Однако ему это не удалось, и весь гарнизон пал. В знак своего почтения к мужеству этого человека, я даровал ему смерть от меча, а не от моих клыков.

Спустя три месяца в крепость прислали второй гарнизон. Я дождался ночи, поднялся из моего убежища и вновь кружился полночи в упоительном танце боя.

Через три дня люди из долины поднялись в крепость, боязливо оглядываясь и щурясь от яркого солнечного света, забрали тела солдат и ушли. Ночью я запер ворота и в первый раз поднялся на стену своей крепости.

С тех дней прошло сто сорок лет. Я старался не слишком тревожить жителей долины и спускался в нее нечасто, предпочитая более долгий и рискованный путь до большого города, где смерть моих жертв оставалась незамеченной.

Я проводил дни, отдыхая в одной из комнат главной башни, занавесив окна тяжелыми пыльными шторами, а ночи, если не охотился — полируя мечи и оттачивая мастерство владения ими. Иногда я тосковал по тому времени, когда был человеком и сердце мое замирало от гнева или страха в схватке с противником, когда улыбка озаряла мое лицо и лица моих солдат, при виде поверженного врага и боевой клич рвался из наших глоток, знаменуя победу!

И вот однажды я проснулся от звуков боя. Да нет, не боя, битвы! Обычный человек не услышал бы их, но мое ухо чутко улавливало ржание лошадей, лязг стали, рев атакующих, крики боли и хрип умирающих. Битва шла с той стороны перевала, откуда пришел и я.

К вечеру звуки битвы стихли. А ночью тяжелые боевые топоры выбили дверцу, рядом с воротами, солдаты откинули брус, запирающий створки, и измученная битвой армия потекла через крепость. Я стоял у окна своей комнаты, наблюдая за отступающими. В их лицах не было трусливого желания выжить, лишь усталость и хмурая сосредоточенность. Около ворот, через которые выходили солдаты, стоял невысокий стройный человек в легких черных доспехах, изредка он окликал одного из солдат, о чем-то говорил с ним и получал в ответ либо кивок — тогда солдат отходил от ворот и усаживался отдыхать около крепостной стены, либо отрицательное покачивание головой из стороны в сторону — и отказавшийся шел дальше.

Я сразу понял, что делает человек в черном. Он собирал отряд смертников, которым предстояло задержать наступающих и дать время остальным отойти и занять оборону, избежать удара в спину.

От армии осталась немногое, и вскоре ворота захлопнулись. Во дворе осталось пятнадцать человек. Пятнадцать воинов, готовящихся умереть. Они завалили дверцу в стене, поставили в пазы брус и часть из них сноровисто полезла на стены, в то время как другая осталась внизу, около ворот. Долго отдыхать им не дали, я увидел, как лучники на стенах выпустили в нападающих первые стрелы. Судя по крикам внизу и резкому запаху крови, который пока чувствовал только я, все стрелы нашли себе жертвы. Но — десяток лучников не мог долго сдерживать такое количество атакующих, которое скопилось под стенами, и вот уже ворота затрещали под ударами тарана. Часть лучников скатилась со стены и отошла за наспех сооруженную баррикаду, перегораживающую двор. Ворота рухнули, и первые же нападающие получили по стреле. И все же их было слишком много. Атака остановилась лишь на мгновение, а затем началась рукопашная схватка.

Я с восхищением наблюдал за защитниками крепости, за холодной расчетливой яростью, с которой они отдавали свои жизни, унося за собой по пять, шесть врагов. Их командир в черном виртуозно чертил смертоносный узор своим клинком, медленно отступая к воротам в долину и успевая отдавать приказы бойцам. Однако было ясно, что долго они не продержатся.

И тогда я начал спускаться вниз, к площади. Я чувствовал запах крови, жаждал снова ощутить упоение схватки, а еще — хотел пожать руку человеку в черном.

Выйдя из дверей башни, я схватил первого же попавшегося солдата и впился клыками в его глотку. Одновременно пронзил мечом второго, выдернул клинок и отбил атаку еще одного нападавшего. Отбросив тело, перехватил меч двумя руками и, чувствуя, как внутри меня бурлит свежая человеческая кровь, испустил свой боевой клич, более двухсот лет не слышимый никем, бросился в гущу битвы. Наверное, со стороны я напоминал вихрь смерти. Рубил, колол, отражал удары, рвал глотки, успевая сделать один-два глотка живительной крови и пробивался туда, где спиной к спине отражали атаки человек в черном и шестеро, оставшихся в живых, воинов из его отряда. За спиной послышались истошные крики: «Вампир!!!!! Вампир!!!! Нечисть!!!» Я только ухмыльнулся и продолжил орудовать мечом.

Толпа нападавших отхлынула и мы с командиром смертников оказались лицом к лицу. Я слегка поклонился, и он кивнул мне в ответ. Он и его солдаты настороженно рассматривали меня, но молчали. «Уходите», — сказал я. Человек в черном задумался на минуту а затем негромко произнес, обращаясь словно бы к самому себе: «Кому-то все же придется остаться, чтобы запереть ворота». Коротко вздохнув, он повернулся к своим людям: «Уходите, быстро. Передайте, что мы продержимся еще около часа».

Когда ворота были снова закрыты и брус вставлен в пазы, противник оправился от потрясения, вызванного моим появлением, и снова пошел в атаку. Мой соратник был настоящим виртуозом меча, и я наслаждался каждой секундой, проведенной рядом с ним. Я был рад, что второй и последний раз мне придется умирать рядом со столь достойным человеком. Насколько это было возможно, я старался прикрывать его, давая передохнуть, но постепенно движения его все больше и больше замедлялись, и вот одновременно два копья пробили его грудь, и он умер, пришпиленный к воротам. Я взял в левую руку его меч и два клинка снова обрушились на нападавших. О, какая это была битва! У меня и мысли не было уйти от ворот и скрыться. Этим я предал бы и повисшего на копьях воина и самого себя.

Небо стало светлеть, приближался рассвет. Мое время было на исходе. И я пошел в атаку. Клинки в моих руках пели песню битвы, я шипел, показывая клыки. Потом я кричал от счастья и боли, когда солнечные лучи коснулись кожи. Я горел. Горел и атаковал…

Сердце леса

На вершине холма остановился внедорожник. Цвет разобрать было невозможно, пыль покрывала его ровным слоем. Хлопнула дверь, водитель, постанывая от наслаждения, потянулся, прошелся, разминая ноги. Достал из внутреннего кармана темно-коричневой куртки сигареты. Курил неторопливо, с удовольствием, выпуская в свежий, пахнущий подмороженными осенними листьями воздух, длинные струи дыма. Наблюдал, как сизые облачка распадаются на медленные завитки и тают, растворяются, исчезают.

Докурил, щелчком отправил бычок на обочину, вздохнул и снова сел за руль. Чуть слышно заурчал мотор, и автомобиль неторопливо покатил вниз по склону, к кубам форта связи, серое пятно которого маячило на фоне леса, расплескавшего осенние краски сразу за пятиметровой полосой отчуждения.

Глаза внимательно, но без настороженности следили за дорогой, руки спокойно лежали на руле, но внутри все туже и туже сжималась пружина беспокойства. Водитель нервничал.

Это было вполне понятно, первый раз за все время наблюдений Слушающий вступил в контакт с людьми.

Пугающе чужеродные фигуры в серых балахонах, появились из ниоткуда. Приходили, слушали, внимательно смотрели и уходили. Куда, зачем? Никто не знал.

Впервые их заметили за пять лет до того, как ракеты с ядерными боеголовками накрыли цели, и старый мир с шумом и грохотом отдал концы, прихватив с собой большую часть населения Земли.

Только для Слушающих не изменилось, казалось, вообще ничего. Они входили в жалкие лачуги, смотрели на подыхающих, харкающих кровью людей и уходили. Равнодушно наблюдали за тем, как растут города Технологов, как снова начинают светиться экраны компьютеров, а из ворот крохотных мастерских выезжают первые автомобили на водороде.

С нечеловеческим спокойствием они наблюдали за общинами Уходящих и поселениями паранормов. Входили в залы совещаний вольных городов, пристраивались в уголке и слушали, как иерархи Параордена и старейшины Технологов заключают первые робкие союзы.

Никто и никогда не нападал на Слушающего. Их не трогали. Слишком страшно.

«Особое внимание!

В 21.47 охрана форта зафиксировала появление Слушающего. Объект вошел в ворота форта и молча передал сержант-оператору Мельнику М. Е. лист плотной бумаги синего цвета. На бумаге изображена раскрытая человеческая ладонь.

В 22.08 Слушающий прошел в глубину форта и сел на землю около блока Љ 2. Более он в контакт ни с кем не вступал. На момент отправки рапорта Слушающий свое местоположение не изменил.

Прошу прислать специалиста для изъятия листа бумаги и возможного вступления в контакт со Слушающим.

Начальник форта связи Коро-7

Капитан-оператор Владимиров С. Г.»

Машина остановилась перед воротами форта. Полная тишина. Осеннее небо потихоньку наполнялось прозрачно-голубым, рассвет вступал в свои права. Мужчина поежился, поднял воротник куртки, после теплого салона познабливало. Присмотрелся к металлическим, давно не крашеным воротам и рванул под стену, в мертвую зону. Створки ворот были слегка приоткрыты.

Свободная трасса, мысли о предстоящей встрече, да и вошедшее в поговорку раздолбайство операторов — все это явно притупило его инстинкты. Следовало прислушаться к внутреннему голосу еще на холме. Сейчас-то понятно, что его должно было насторожить. В форте не было ни единого освещенного окна. А когда на территории Слушающий вряд ли даже законченные разгильдяи улеглись бы спокойно спать. Да и в помещениях пункта связи лампы никогда не гасли. И звуки… Не было их. А ведь где люди — там и шум. Пусть тихий, почти незаметный, но шумовой фон должен быть.

Прошла минута, две, три…

Мужчина расстегнул молнию куртки, осторожно достал пистолет. Движения стали плавными, текучими. Он присел на корточки, заглянул в щель между створками. Ни черта не видно. Отпрянул. Внимательно осмотрел окрестности форта. Вроде ничего подозрительного. Если бы хотели — давно прикончили. Неторопливо и со вкусом.

Тишина начинала действовать на нервы. А ведь камеры, державшие под контролем весь периметр, зафиксировали, когда автомобиль появился на вершине холма. Но по-прежнему никакого движения.

Нужно было что-то делать. Возвращаться к машине и вызывать группу, или входить в форт и смотреть самому, что же произошло. Если следовать букве Устава, то, естественно, вызывать группу, отъезжать обратно на вершину холма и наблюдать за обстановкой, дожидаясь прибытия ребят в серьезной броне и соответствующим вооружением.

Но приоткрытые ворота манили. Где-то там мог сидеть Слушающий, целый и невредимый. Ждать его, Сергея Лурдиса, капитан-информанта Службы контроля вольного города Новомосковска.

Сергей прислонился к створке ворот, закрыл глаза, стал слушать окружающее пространство так, как учили наставники, которых присылали из Параордена на курсы информантов Службы раз в полгода. Сам он паранормом не был, но орденские тренеры крепко вбивали в головы курсантов умение пользоваться внутренним голосом и доверять ему. Вроде бы прямая опасность отсутствовала. Сергей глубоко вздохнул и протиснулся в ворота. Тут же рванул под прикрытие безобразного нароста КПП.

Присел на одно колено, выглянул из-за угла, попытался рассмотреть, есть ли кто-нибудь около блока Љ2. И зигзагом, стараясь держать в поле зрения всю территорию форта, рванул к приземистому строению. Прошел вдоль стены. Завернул за угол. И второй раз за это, еще и не начавшееся толком, утро, выматерился.

На пожелтевшем газоне лежала фигура в серой хламиде. Вокруг головы расползлось темное пятно.

* * *

Прозрачное утреннее небо обещало чудный денек. Прохладный, солнечный, какой может случиться только осенью в славном городе Новомосковске. Подполковник-информант Константин Борисович Максименко радовался заслуженной возможности провести выходной по своему разумению. Не торопясь выпить кофе на веранде небольшого дома, сладко подымить сигаретой и неспешно двинуться в лес. Вдыхать свежий воздух, шуршать листьями. И покормить пушистиков. Эти мутировавшие потомки белок, выраставшие до размеров хорошей собаки, впадали в экстаз при виде куска твердого сыра. Чем подполковник без зазрения совести пользовался, закармливая неразумных животин до состояния сонной одури.

Константин Борисович запер дом, подхватил пакет с сыром и бодро двинулся в лес. Но отойти не успел, в кармане заверещал телефон. Подполковник посмотрел на экран и недоуменно вскинул бровь. Вот уж от кого, а от начальника отдела безопасности Службы контроля, Георга Тахашвили, он звонка не ожидал.

Максименко вздохнул и нажал кнопку ответа. Проговорил ласково:

— Гера, здравствуй. А не пойти ли тебе на хер? Я тут пушистиков кормлю…

— Костя, не до шуток. Ты Серегу Лурдиса в Коро-7 посылал?

— Ну да. Но он должен был отстучаться только завтра.

Собеседник откашлялся и продолжил:

— Раньше он на связь вышел. В общем, — тяжело выдохнул в трубку Тахашвили, — в форте всех вырезали.

Помолчал и добавил:

— Слушающего тоже положили.

Максименко задумчиво почесал подбородок. Новость была не просто ошеломляющей. Он даже слов подобрать не мог. Этого не могло быть потому, что просто не могло быть никогда.

Так ничего и не придумав, просто ответил:

— Еду. Жди в конторе.

Нажал кнопку отбоя, сунул телефон в кобуру на поясе и с тоской посмотрел на лес. Чудо, как хорошо. Подполковник сошел с тропинки, около старой раздваивающейся на высоте человеческого роста березы поставил на траву пакет с сыром. Аккуратно скатал вниз боковины. Пробурчал с капризинкой, как расстроенный ребенок: «Ну и жрите сами, в одиночку».

И смешной рысцой, переваливаясь с ноги на ногу, побежал к дому.

Два часа спустя Максименко и Тахашвили вылезали из душного чрева бронированной гадины, которую конструкторы, явно имевшие извращенное чувство юмора, окрестили «Ветерок». Передвигалось это восьмиколесное сооружение, действительно, с приличной скоростью. Но вот что при этом испытывали пассажиры…

Опергруппа, шестеро невысоких, упакованных в полную броню, ловких парней, рассыпалась по форту. А в центре бетонированной площадки, которую здесь, как и в любом другом форте, гордо именовали плацем, стоял, пощипывая тонкими пальцами губу, приданный группе паранорм.

Залезая в «Ветерок» он сказал только:

— Меня зовут Бруно.

После чего замолчал, полуприкрыв глаза и полностью уйдя в себя.

Константин Борисович ощупал карманы куртки, добыл пачку сигарет, прикурил. Вполголоса пробормотал, обращаясь к Тахашвили:

— Георг, а с каких это пор к твоим бойцам такой довесок дают?

Орден охотно шел на сотрудничество со Службой вольных городов, особенно пограничных, но чтобы инициированный паранорм выезжал с оперативной группой, такого еще не было.

— Ты у нас спец по поствоенному развитию, вот и скажи, когда-нибудь твои клиенты Слушающего убивали? — хмуро бросил в ответ Тахашвили. И сам ответил: — Нет. Не было такого. Так что на ушах стоят все.

— Георг, а по твоим каналам хоть что-нибудь проходило?

— В том-то и дело. Ни-че-го. Ну, так. Обычная активность на границах «теплых» зон. Какие-то обрывочные донесения от летунов. — Начальник оперативного отдела отбросил носком тяжелого ботинка камушек. — Якобы в центре горячих зон видели движение. Так его уже лет двести как видят. Особенно на рассвете или в сумерках. И чем больше высота, тем чаще.

Максименко потянулся, поплевал на пальцы, аккуратно загасил сигарету, окурок затолкал в спичечный коробок.

— Георг, я не понимаю ничего. Даже если кто-то обожрался «горячих» грибов до полного изумления и потери инстинкта самосохранения, то все равно ничего не вышло бы. Пробовал один орел это проделать. Правда не после грибов, а после дозы по вене. И решил Слушающего дубинкой приложить. Так вот, он руку даже не успел поднять. Мои умельцы его потом вскрывали. Такое впечатление, что этому идиоту мозги вкрутую сварили. Как яичко куриное, — и подполковник нервно хихикнул, — м-да. А Слушающий, между прочим, даже глаз не поднял.

У Тахашвили забормотал наушник. Георг подобрался, кивнул коллеге:

— Пойдем. Связистов нашли.

* * *

Солнце уже начало уползать за лес, когда Тахашвили и Максименко устало привалились к нагревшемуся за день борту «Ветерка». Затих вдали рокот вертолета, увозившего синие пластиковые мешки с трупами и капитана Лурдиса, которому предстояло снова и снова отвечать на вопросы следователей и аналитиков. Заняли свои посты парни из опергруппы, тихо, уже без спешки, бродили по территории форта спецы научной бригады, которую закинул сюда вертолет. Паранорм же как встал с утра в середине плаца, так и стоял. Даже с ноги на ногу не переминался.

Константин Борисович снова похлопал по карманам, потянул измятую пачку.

— Гера, вот скажи, ты сам хоть понимаешь, какое редкостное дерьмо здесь произошло? — Подполковник с отвращением зажал зубами очередную сигарету.

Командир оперативников молчал, и Максименко продолжил:

— Это не какие-то шибанутые отморозки силушку показать решили. И не контрабандисты. И не… долго можно перебирать кто «не». А вот кто мог? Положили весь расчет форта, причем всех на месте, ни одного выстрела, никто не пробовал бежать. И на каждого — по одному удару!

Старший оперативник сунул в рот пожелтевшую травинку, пожевал:

— Это все фигня. А вот то, что они смогли убить Слушающего и уйти, — это меня тревожит очень сильно.

Тахашвили развернулся и посмотрел Максименко в глаза:

— Это не то слово, Костя, как я тревожусь. Я боюсь, Костя, понимаешь? Я откровенно испуган. Потому, что понимаю, ни я, ни даже ты, и никто не знает, как действовать.

— Господа, вы разрешите поучаствовать в разговоре?

От неожиданности оба аж подскочили, паранорм Бруно подобрался к ним совершенно незаметно. А это было весьма непросто. Стоял, слегка согнувшись в традиционном орденском поклоне, на лице — полное отсутствие какого-либо выражения.

Дождался кивка, садись, мол, чего стоять. Уселся на корточки, коротко вздохнул, с силой потер ладонями лицо. И обыденным голосом, человека смертельно уставшего после тяжелой работы, попросил:

— Мужики, дайте сигарету, пожалуйста.

Это было настолько неожиданно, что Максименко поперхнулся дымом. Протянул пачку.

Бруно уселся, подобрав под себя ноги:

— Ну, что? Какие мысли, впечатления, соображения?

— Это Вы нам скажите, какие впечатления, — хмыкнул Тахашвили. — Недаром же весь день посередь плаца статуей проторчали?

Бруно слегка нагнулся вперед, протянул руку:

— Давайте на «ты»? А, господа подполковники?

Подполковники по очереди пожали сухую костистую ладонь, и Максименко повторил вопрос:

— Ну, так все же, что учуять удалось? Не зря ж там стоял?

— Нет, не зря-я-я-я, — протянул паранорм, — но что я учуял и увидел… Я сам не пойму. Меня ведь не зря к вам прикрепили. Именно меня. Приходилось и в горячие зоны ездить, и в Большой Лес.

Собеседники уважительно покивали головами, а Тахашвили слегка поежился, что-то такое о Большом Лесе вспомнив.

— Так вот, когда в Большом Лесу стоишь и щупаешь, ощущение очень странное. Ты не чувствуешь деревья, животных, нет переплетения, нет отдельных мазков. Такое впечатление, что вокруг тебя одно большое существо. Причем не совсем живое. Примешивается такое же чувство, какое у меня бывает, когда я вхожу в ваши залы электроники.

— Ну и к чему ты это говоришь? — буркнул Тахашвили.

— Да к тому, что здесь похожая штука. Есть обычный фон людского поселения, но это вы и сами знаете, это чуять мы и ваших оперов учим. Есть фон леса. Хотя и не совсем обычный. Этот-то лес в Большой переходит. И есть два следа, от которых мне становится сильно не по себе. Один — это след Слушающего, с таким я уже сталкивался. А вот второй… Я вам объяснить не смогу, это как будто ты глядишь в спину кому-то незнакомому, очень чужому, непонятному, и он вдруг оборачивается и прямо тебе в глаза смотрит. И в глазах — ничего, что было бы тебе хотя бы отдаленно знакомо. И еще, напор, мощь у этого второго следа совершенно запредельные.

— Вы это как вычисляете? Шкала какая-то есть? — перебил паранорма Максименко.

— Не то чтобы шкала. Это вы, технологи, все пытаетесь привязать к точке отсчета. Но что-то отдаленно похожее существует. Скажем так, вот у Слушающего, у него след не похож на человеческий, но по энергонасыщенности он с людским сопоставим. А вот у того, что я сегодня почуял, он гораздо больше. И при этом он очень, очень чужой. Я не знаю, откуда на Земле мог такой взяться, — упавшим голосом добавил Бруно.

Теперь прокашлялся и вмешался практичный Тахашвили:

— Бруно, а направление ты по энергоследу взять смог?

— Смог. И от этого мне совсем погано. — Бруно кивнул в сторону леса. — Туда они ушли. Сколько было, не знаю. От них один след остался. Общий и скрученный, как коса.

Максименко пробормотал что-то неразборчивое, но очень экспрессивное. Хлопнул себя по коленям, подался всем корпусом вперед:

— Вот что, мужики. Чует мое сердце, придется нам, с твоими, Георг, торпедами, идти в лес. Тяжелая техника там, один черт, не пройдет. Так что, Бруно, ты сейчас идешь в пункт связи и все подробно пересказываешь нашим. То, что твое непосредственное начальство уже в курсе, я знаю.

Перевел взгляд на Тахашвили:

— Потом, Георг, иду я и запираюсь там надолго. Надо получить санкцию Совета. Упускать тех, кто бойню устроил, никак нельзя. Они теперь единственная ниточка к тому, что нам хотел сказать Слушающий.

* * *

Группа шла третий день. «Ветерок» пришлось оставить в первый же вечер, когда исчезли последние тропы, по которым он мог хоть как-то протиснуться. Над головой — купол из сплетенных ветвей, с трудом пропускающий солнечный свет, свежесть ранней осени сменилась почти неподвижным, пахнущим прелью, сырым и стылым воздухом. Деревья врастали друг в друга, превращались в единое целое. По ночам мертвенную тишину прорезал чей-то скрежет, лес начинал говорить. Длинные, монотонные фразы. Звук шел со всех сторон, но не это пугало. В голосах не было человеческих чувств. Ни муки, ни радости, ни злобы. Но не было в них и равнодушия…

С утра отказала связь. Причем не только станция, но и переговорники опергруппы. Ни малейшего потрескивания, хотя индикаторы показывали полный заряд батарей. Тишина.

Тахашвили гнусно матерился, Максименко недовольно сопел, Бруно сохранял обычную невозмутимость, хотя она давалась ему нелегко. Группе пришлось полагаться исключительно на чутье паранорма и надеяться на то, что он сумеет предупредить об опасности.

Ближе к ночи они вошли в Большой лес. Вроде бы ничего не изменилось, но переход границы ощутили все. Бруно поморщился:

— Все, боюсь тут и я уже бессилен. Давит. Ох и давит это чертово место.

— Даже мне не по себе, — пробормотал Тахашвили. — Хотя все говорят — восприятие у меня, как у бегемота. То есть никакое.

Ночь упала внезапно. Люди почувствовали, как лес выдавливает из себя темноту в окружающий мир, и она заполняет все вокруг. Стало тяжело дышать, ребята Тахашвили двигались с оружием на изготовку, нервно поводя стволами при малейшем шорохе. Приборы ночного видения не помогали. Наконец, найдя хоть что-то, напоминающее поляну, группа остановилась, расположившись на самом краю открытого пространства.

Трое оперативников завалились спать, укрывшись спальниками, вторая троица растворилась в темноте.

— Нехорошее у меня ощущение, други мои, — вздохнул Бруно.

— Хм. Удивил. Тут у всех мороз по коже. Даже мои ребята психовать начали. — Тахашвили бросил в костер ветку.

— Я не о том, — покачал головой Бруно. — Мне кажется, что мы, наконец, столкнулись с той самой Четвертой ветвью.

Максименко только присвистнул а Тахашвили недоуменно вскинул брови:

— Не дайте помереть дураком. О чем речь идет?

— Ты, Гера, главное не расстраивайся. Об этом мало кто слышал, — успокоил друга подполковник. — Все это так, теоретические сотрясения воздуха. Разве что некоторые паранормы говорили о каких-то странностях.

— Да и данные эти, — поморщился Бруно, — были получены, скажем так, в измененном состоянии сознания.

— Наркотиками балуетесь? — вкрадчиво поинтересовался Георг.

Максименко тихонько захихикал, Бруно сначала недовольно поджал губы, затем все же улыбнулся.

— Ну, в общем, да. Разные методы пробовали. Ладно, Костя, лучше ты просвети Георга насчет теории ветвей и прочего.

— Да все просто, на самом деле, Гера, дорогой. Вот смотри. Есть мы, обычные люди, которых называют технологами. Мы продолжаем идти по классическому пути техногенной цивилизации. Правда с оглядкой на то, что именно такому пути мы обязаны появлению ядерных ракет, которые, в конце концов, взлетели и упали. Назовем это первой ветвью. Есть Параорден, объединивший людей, которые получили, после Взрывов, те или иные паранормальные способности, вроде запороговой эмпатии, телепатии или способности к точнейшей бесконтактной диагностике. Кое-кто поговаривает и о пирокинезе.

Бруно сдавленно хрюкнул. Константин Борисович глянул неодобрительно, но от комментариев воздержался.

— Так вот. С нами и паранормами все более или менее понятно. Мы друг другу нужны. Мы друг друга дополняем. Например, у паранормов начисто отсутствуют способности к аналитике. Так что нам друг без друга никуда. Мы продолжаем в целом привычный исторический путь развития вида хомо сапиенс.

Есть, правда, еще и Уходящие. Гера, не спрашивай меня, что это такое. Если верить нашим аналитикам и прогностам Параордена, то их можно считать сектой паранормов, проповедующий крайний изоляционизм. Но и они, черт побери, укладываются, во всяком случае пока, в рамки человеческой логики.

Вот и получаем мы три ветви развития. Может быть, в дальнейшем, они и разойдутся в разных направлениях. Но не сейчас.

Тахашвили внимательно посмотрел на Максименко и Бруно:

— Ну и?

— Ну и! А теперь представь, что по выкладкам наших теоретиков да по ощущениям паранормов, может появиться еще одна ветвь развития разума на нашем шарике. Существа, которые выберут четвертый путь.

— Так, погоди. — Георг поднял руку, как ученик в классе. — Ну и что с того?

Бруно пошуровал веткой в костре и очень тихо и очень серьезно сказал:

— Иногда мне кажется, что Большой Лес, это и есть первое его проявление. Георг, ты и сам сказал, что чувствуешь что-то очень чужое. А мне каково, ты себе можешь представить?

— Гера, путь этот будет, судя по всему, нам совершенно чужд. Он будет недоступен для нашего понимания. Базис, физический, моральный, понятийный, будет совершенно другим, — тихонько добавил Максименко. — Я тебе больше скажу. Мы, скорее всего, появление этого разума элементарно прошляпим, поскольку не будем понимать, что и где искать.

* * *

Больной серый рассвет начинал робко просачиваться между стволов, когда один из оперативников Тахашвили закричал. Он кричал долго и страшно, на одной ноте. Неподвижно лежал, вытянувшись по стойке смирно, уставившись невидящим взглядом куда-то вверх, и кричал. Потом дернулся и умер.

Оружие и боеприпасы умершего распределили между собой Тахашвили и Максименко. Покурили, собравшись в кружок, повздыхали. Наконец Георг откашлялся и скомандовал своим ребятам:

— Кит, Гром, похороните Славу. Север прикрывает. Рыба и Жгут — посмотрите вокруг. Режим «двойка».

Максименко сел, прислонился к стволу дерева, закрыл глаза. Резко потер лицо ладонями:

— Ну, и что делать будем, други мои?

Тахашвили мрачно грыз сигаретный фильтр. Бруно переминался с ноги на ногу. Болезненно морщился, и видеть его таким было непривычно и неприятно.

— Молчите? Ну, так я скажу. Поворачивать нам надо и валить отсюда со всей возможной скоростью.

— Я не уверен, что нас выпустят, — пробормотал Бруно. — Он думает, что еще не время…

— Кто он? Он, это кто? Что значит, он думает? — вскинулся Тахашвили.

— Да Лес. Лес, Гера. Или тот, кто управляет лесом, — вместо Бруно ответил Максименко. — Так что нам нужно уносить ноги, пока не поздно.

Паранорм виновато кивнул. После смерти оперативника он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Словно вытащили из его худощавого подтянутого тела какой-то стержень.

Тахашвили пощипал себя за нижнюю губу, остро глянул на Максименко:

— Уходим.

Константин Борисович пружинисто вскочил, закинул на плечи рюкзак. Похлопал Бруно по плечу:

— Встряхнись. Давай-давай… Собираемся и обратно.

Помолчал и с чувством высказался:

— А вернемся, я аналитиков построю и буду их дрючить. Ох, как я их буду дрю-ю-ю-ючить.

* * *

Примерно через неделю блужданий стало ясно — из леса не выйти. Шесть дней люди слушали голоса, которые монотонно произносили неимоверно длинные фразы на непонятном языке. Ночью чаща освещалась призрачным голубым светом, и стволы деревьев превращались в угольно-черные столбы, между которыми неторопливо проходили полупрозрачные существа, двигавшиеся со страшной, нечеловеческой, грацией. Лес жил своей жизнью и не обращал внимания на чужаков. Казалось, что не обращал. Пока не сошли с ума Кит и Рыба, два самых спокойных и опытных оперативника группы. Всегда экономный в движениях, приземистый Кит неожиданно задергался, замотал головой, что-то неразборчиво рявкнул и открыл огонь по своим товарищам. Максименко и Тахашвили спас Бруно. За долю секунды до того, как начал сухо кашлять автомат, паранорм, который шел чуть позади, прыгнул, раскинув руки и повалил обоих на землю. На тропинке остались трупы Грома и Жгута. Кит менял магазин, когда Рыба и Север срезали его скупыми очередями. Отстрелявшись, Рыба подошел к трупу товарища, принял позу лотоса, и впал в ступор. Он не реагировал на окрики, хлесткие пощечины, которые отвешивал Тахашвили, даже на уколы ножом. Бруно поводил руками над его головой и безнадежно покачал головой:

— Его нет здесь. Я не понимаю, в чем дело, но это уже не человек.

Когда оперативника попытались поднять, оказалось, что трое здоровых мужиков не в состоянии оторвать его от земли. Повалить тело на бок тоже не получилось. Живая статуя так и осталась сидеть на небольшой поляне. Около сплетенных ног расползлось черное пятно крови.

Хоронить убитых уже не было сил. Их просто отнесли под дерево и закидали ветками.

Ночью заговорил последний из оперативников, Север. Самый молодой, круглолицый, улыбчивый. Резко сел, отбросил в сторону спальник. Лицо исказилось, потом разгладилось и превратилось в неподвижную маску. Он начал говорить, на одной ноте, ноте леса. Горло напрягалось, голос срывался, выталкивая невозможные звуки. Он говорил все быстрее и быстрее, с губ летела слюна. Потом слюна окрасилась кровью, видимо Север прикусил язык. Он стал медленно раскачиваться взад-вперед. Тахашвили и Бруно пытались его удержать, но без толку.

— Да он же весь горит! — Тахашвили обернулся к Максименко, который с интересом наблюдал за происходящим, даже не пытаясь встать.

— Естественно, он не может усвоить такой объем информации, который через него транслируют.

Север начал сбиваться, захлебываться, он отчаянно выплевывал слова чужого языка, пытался освободиться от них. Неподвижное лицо наливалось кровью, оперативник раскачивался все быстрее, потом словно переломился пополам, ткнулся лицом в листья и замолчал. Умер.

* * *

Бруно, Максименко и Тахашвили бесцельно брели среди серых стволов. Они уже не обращали внимания на голоса, свечение и неясные силуэты, которые можно было углядеть только периферийным зрением. Не замечали, как петляет тропинка, автоматически переставляли ноги, когда окончательно выбивались из сил, садились, механически жевали концентраты из сухпайка, выкуривали сигарету на троих и проваливались в тяжелое забытье, даже не думая выставлять охранение.

Утром закидывали на плечи отощавшие вещмешки и двигались дальше. Спроси их, зачем и куда они идут — не ответят. Посмотрели бы погасшим взглядом и двинулись дальше. Не надеясь вернуться, не рассчитывая найти ответы, за которыми пришли. Просто для того, чтобы идти, поскольку это была единственная функция, которую они еще могли хорошо выполнять. Они не разговаривали друг с другом, не вспоминали жизнь, которая была до Леса. Три фигуры в изодранных, перепачканных комбинезонах. Заросшие неопрятной седой щетиной, пахнущие смертельно больным зверем.

Максименко споткнулся о некстати подвернувшийся корень, неловко упал, даже не попытавшись выставить руки. Так и остался лежать, спина его мелко вздрагивала, он тихонько выл. Перевернулся на спину, запрокинул голову. Вой перешел в истерический хохот.

— Ох… Не могу. Господа, хотите, обрадую? Нас поимели! Понимаете вы, по-и-ме-ли!

Изрядно похудевший подполковник встал на колени, начал сосредоточенно оттирать ладони.

— Слово такое знаете, эксперимент? А? Слышали, надеюсь? Так, вот, — Максименко повел рукой вокруг, — что видите? Лес? Деревца? Да ни хрена! Не лес это! Лабиринт для подопытных крыс! И крысы — мы! И следят за нами лаборанты-недоумки! А может и не следят даже, а давно по домам ушли, просто оборудование выключить забыли!

Отсмеялся, спокойно встал и двинулся дальше.

Вечером они вышли к городу. Сначала неимоверно высокими стали деревья. Гладкие серые стволы уходили в сумрак и терялись в нем. Расстояние между стволами становилось все больше. Исчез подлесок. И без того едва заметная тропинка пропала. А потом ноги ощутили, что ступают уже не по лесной почве, а чему-то пружинящему и гладкому. Тахашвили опустился на одно колено, пальцами провел по почве. Снизу вверх посмотрел на Максименко и Бруно. Очень тихо сказал:

— Как ты там говорил, Костя, Четвертая ветвь?

И пошел дальше, снова настороженный, хищный.

Из полумрака начали проступать силуэты зданий. Немыслимых, гибких, как стволы молодых деревьев, покачивающихся в лесном безветрии, словно водоросли, колеблемые незаметным течением. Огромных, теряющихся в серо-зеленой вышине леса.

Узкие прорези, затянутые полупрозрачными мембранами — двери?

Город встречал людей безмолвием, на улицах не было видно ни души.

— Господи, почему мы этого не видели? — прошептал Тахашвили.

— Георг, мы, судя по всему, в самом центре горячей зоны. На снимках мы видим только лес. Только огромное зеленое пятно.

Максименко говорил сквозь зубы, с каким-то ожесточением и горечью.

Бруно откашлялся:

— Я не чувствую ничего. Совсем ничего, хотя бы отдаленно похожего на эмоциональный фон живых существ. Понимаете? Этого города просто нет! Есть только пустота. Огромная пустота, в которой переливаются цветные пятна. Но я не могу даже назвать эти цвета.

Подполковник скинул рюкзак и уселся, скрестив ноги. Задумчиво смотрел на город, подобрав какую-то ветку, бесцельно ворошил опавшие листья.

— А самое забавное во всей этой ситуации то, что мы с вами, самые натуральные подопытные кролики. Или крысы. Поманили нас — мы и рванули за сладким кусочком. Вели нас с самого начала. Небось, еще и показания какие-нибудь снимали, — сорвался на визг подполковник. — И когда ребята твои, Георг, с ума сходили, тоже наверняка снимали!

Максименко тяжело дышал, заталкивая в легкие непослушный воздух. Резко встал и пошел вперед, к серо-зеленым зданиям, не обращая внимания на забытый вещмешок, автомат, на Тахашвили и Бруно.

Оперативник и паранорм переглянулись. Георг зачем-то передернул затвор бесполезного автомата, Бруно подхватил вещмешок, оставленный Максименко.

Вскоре три силуэта исчезли в серо-зеленой дымке.

* * *

Майор Сергей Лурдис внезапно оглянулся. Лето, жара, пыльная улица на окраине Новомосковска. Ставшая уже привычной фигура Слушающего, который несколько дней неподвижно сидел на тротуаре.

Озадаченно остановился, пытаясь сообразить, что же могло привлечь его внимание. Улица безлюдна. Звуковой фон самый обычный.

Ветер сорвал капюшон с головы Слушающего.

Сергей присмотрелся, помотал головой, словно отгоняя какое-то видение, и пошел дальше.

На долю секунды Слушающий показался ему похожим на Константина Борисовича Максименко.

Я и Лешка

Он родился под утро. В тот же момент родилась и я. Лежала и смотрела, как врач хлопнул сморщенного красного мальчишку по заднице и тот обиженно заорал. Я тоже сделала первый вздох. Воздух… Душный, наполненный запахом медикаментов, пота, крови, страха и радости. Молодая мама затравленно, со всхлипами хватала воздух, проталкивала его в себя. А я наблюдала за малышом и меня переполняла нежность.

Потом я стала жить рядом с Алешкой и наблюдала за ним. Он рос. Ворочался в кроватке и плакал по ночам. Я вставала около кровати и гладила его нежные детские волосы. Вглядывалась в его лицо, улыбалась, когда он успокаивался и засыпал причмокивая. Один раз поймала себя на том, что смотрю на это и сама причмокиваю как младенец. Когда Алешка сделал первые шаги, я металась около него бешеной кошкой и готова была разорвать родителей. Мне все время казалось, что они недостаточно внимательны и вот сейчас он запутается в непослушных еще ногах и грохнется об угол тумбочки. После того как мама убаюкала его, и он, уставший и довольный своим подвигом, заснул, я тоже свалилась, чувствуя, что эти Алешкины шаги дались мне гораздо тяжелее, чем ему.

Время неслось вскачь, и Лешка пошел в сад. Какой же там стоял гомон! Первый раз мой любимый человечек подрался из-за игрушки и ему в кровь разбили нос. Он не заревел, но в глазах стояла такая обида непонимания, что заплакала я. Ну почему я не смогла этого предотвратить. И почему не могу сейчас обнять его, приласкать и успокоить?! Лешка все же всхлипнул и обернулся. Он смотрел на меня. Первый раз в жизни он смотрел на меня!

Школа… Я засыпала вместе с ним на уроках, увлеченно листала учебник литературы. Нам нравились одни и те же книги. А потом Лешке стукнуло четырнадцать лет и однажды ночью он проснулся с криком ужаса. Свернулся калачиком, забился в угол и подвывая дрожал. Потом я услышала, как он шепчет, и села на краешек кровати. «Господи, — шептал он, — господи, я же умру. Ну как же… ой мама… мамочка… не хочу, не хочуууу… Мааамочкаааа!..» Последнее слово перешло в тоненький безнадежный вой. Так, раскачиваясь и подвывая, он и заснул. А я сидела рядом и тихонько плакала. Первый раз мне было настолько больно и так страшно. Я бродила по квартире и не находила себе места. Встала около окна и стала смотреть на луну. Было очень погано. Я чувствовала страшную безнадежность. Я не знала, как мне помочь Лешке, моему любимому, единственному человеку.

Так и неслись годы. Рос Лешка, росла и я. Чем старше он становился, тем реже вспоминал о своей смертности. И мне становилось от этого легче. Я радовалась тому, что из маленького мальчишки, который не заплакал во время первой драки в детском саду, вырос жизнерадостный и добрый человек.

Иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, тяжело дышал, понимая, что умрет, что однажды все закончится. А потом обнимал жену, которую очень любил, утыкался ей в ложбинку между грудей и засыпал. А я продолжала бодрствовать…

Мир старился. Точнее нет, мир оставался прежним. А вот я и Лешка старились, и я все чаще ловила на себе его взгляд. Задумчивый и усталый. Он постоянно вставал по ночам, шел на кухню, садился на табуретку возле окна и курил, уставившись в ночную темноту. Табуретка тихонько поскрипывала. Когда он устраивался поудобнее и сидел неподвижно, огонек сигареты освещал морщинистое, но по-прежнему самое дорогое для меня лицо. Я садилась рядом и ждала, когда же он успокоится и пойдет спать. Врач сказал, что Лешке вредно волноваться. Да и курить ему не стоило, но заставить его бросить я никак не могла. В этом он был страшно упертый. Не слушал даже жену. Отшучивался, говоря, что такой положительный джентльмен просто обязан иметь хоть какие-то вредные привычки. Ну, хоть одну.

А однажды страх обрушился на меня. Я, как и Лешка в детстве, стала тихонечко подвывать и закусила губу, чтобы никто не услышал, как я вою и всхлипываю. Словно щенок, слепо тыкающийся носом, и не понимающий где он и когда же ему дадут молока, я забралась под одеяло и прижалась к Лешке. Он спал. Спал тяжелым нездоровым сном, с трудом всхрапывал, сложив руки на животе. Полгода назад мой единственный схоронил жену. С тех пор он почти перестал следить за собой и почти постоянно спал. Я лежала, гладила его лицо и тихонько плакала от страха и неизвестности. Вчера приезжал Лешкин сын. Бодрым голосом говорил какую-то чушь, оставил в холодильнике еду на неделю и, потупив глаза, быстро ушел, сказав, что отец держится молодцом. А Лешка только молчал. Смотрел мимо, в пустоту, время от времени резко поворачивал голову, пытаясь увидеть что-то, чего не видел больше никто. Только я знала, что смотрел он на меня. Мой силуэт видел он и начинал вглядываться пристальнее, надеясь понять, что же там за фигура прячется в тенях.

А сейчас мы лежали рядом, и я снова, как много-много лет назад, гладила его волосы, поседевшие и поредевшие. Нежные и мягкие, словно в детстве. Тихонько тикали часы, во дворе чирикали птицы, щебетали дети, трещал мопед.

Лешкино дыхание становилось все тише и спокойнее. А потом он выгнулся дугой потому, что в сердце его вошла ледяная игла. Он захрипел, пытаясь проснуться и стряхнуть эту непереносимую боль. Я закричала и заплакала в голос, прижала его к себе и стала трясти. Он не просыпался, натужно хрипел и корчился от боли. И тогда я сделала единственное, что только могла. Я поцеловала его и остановила Лешкино сердце.

Не страх, не ужас, а нечто во много раз превосходящее все эти слова и понятия, затопило меня. Я исчезала. Я пропадала и понимала, что больше никогда не увижу Лешку. Веселого Лешку, который составлял смысл моего существования. Но я не могла смотреть, как он мучается, не могла оставить его тонущим в этой боли.

Лешка неподвижно лежал на кровати. Он больше не дышал. Лицо его разгладилось, нижняя челюсть отвисла так, словно он увидел что-то удивительное и не может придти в себя от изумления. А меня скручивала жгутом боль. Я только успела крепче прижаться к остывающему телу, черная волна затопила меня и я исчезла.

В последний момент я успела подумать, что все же не зря появилась на свет. Я успела избавить Лешку от самой сильной боли, перехитрила ее, приняв на себя.

Так и должно быть.

Ведь никто не любит человека сильнее, чем его Смерть.

Метель

Зимний лес для людей — это три цвета. Зеленый, черный и много-много белого.

Раньше для меня он тоже был таким.

Теперь это еще и цвета, звуки, запахи. Не повстречай я Расту, так никогда и не узнал бы, как пахнет свежий снег. И осенью не слышал бы, как шелестят опавшие листья под ее легкими сильными лапами. В мою пасть не брызгала бы терпкая кровь лося, которого мы загнали вдвоем. Только вдвоем.

На руке у меня так и остался шрам от ее зубов. Она успела укусить меня и тем спасла. Мы сумели разорвать кольцо обезумевших от страха и ненависти людей и побежали. Но вслед свистнули стрелы. Две нашли цель, засели в моей спине. Я брел к опушке и все не верил, что еще иду, что до сих пор жив. И в то, что волчица, которая несется рядом — это та девчонка, которую я отбил у лихих людей и притащил в свой дом на окраине деревни, — тоже не верил.

Гнались за нами недолго. Побоялись в сумерках идти в лес.

Когда я пришел в себя, то первым, что увидел, была ее улыбка. Раста гладила мои волосы и улыбалась. Поодаль валялись сломанные стрелы.

От ран остались только шрамы, почти незаметные. За ночь все зажило. Значит, я перестал быть человеком.

Жизнь стала простой, понятной, светлой, как хороший летний денек. Потому что рядом была она. Раста. Моя и только моя.

В самой глубине леса я сладил дом. Люди нам были не нужны. Хватало деревьев, неба, реки. И стаи, которая приходила проведать Расту. Сначала только ее. А потом и меня. Я был неутомим, стремителен и силен. Не боялся первым вцепиться в лося, рвать шкуру, мотая головой, все крепче и крепче сжимая зубы, пока пасть не заполнял вкус крови. Стая приняла меня.

На рассвете мы возвращались на поляну, к дому. Ждали восхода солнца, ластились друг к другу, покусывая в шутку. Раста порыкивала, отбегала в сторону, потом сама бросалась, дурашливо шлепая меня лапой по морде.

Всходило солнце. И мы, обессиленные, нагие входили в дом. Любимая крепко обнимала меня, целовала жадно, будто не веря, что все это не морок.

Раста любила сидеть на крыльце и, подперев кулаком подбородок, смотреть, как играют на поляне перед домом наши дети — Ольга и Ольгерд. Они были такими же сероглазыми и улыбчивыми, как мать. Раста уверяла, что силой и смекалкой они пошли в меня. Я только хмыкал в бороду и прятал взгляд. Было приятно.

Еще одним дети пошли в мать — были они и людьми и волками. Оборотнями. И мы стали учить их охотиться. Они смешно трясли лапами, переваливаясь в снегу, рассерженно тявкали друг на друга, когда здоровенный русак уходил у них из-под носа, но упорно старались его догнать.

А днем они хохотали, играли в снежки, потом Раста с Ольгой готовили, а я уходил с Ольгердом на задний двор и учил стрелять из лука, держать рогатину, владеть ножом и топором.

Шли годы. Лес оставался все таким же — полным запахов, света, тьмы. Мы уже почти забыли о людях.

Нападающие хорошо выбрали время. Сумерки. Мы еще не могли стать волками, но и оставаться людьми было тяжело, ломило кости, кружилась голова. Запахи становились невыносимо резкими, в ушах шумело. В метели не заметны были тени, которые тихо подбирались к избе. Ветер отнес в сторону запах железа, всхрапывание лошадей.

Я понял, что за дверью чужие, лишь за несколько мгновений до того, как она слетела с петель. Бросился в сени. Подхватил топор и с ходу раскроил череп первого, кто сунулся в сени с факелом. Вытолкнул тело наружу, поднял меч, выпавший из руки убитого и одним прыжком вылетел из дома.

Сколько их? Я не знал. Зачем они пришли? Тоже не знал.

Но догадывался, и от этого во мне закипала ярость. Холодная расчетливая ярость, от которой, я думал, избавился много лет назад, уйдя из княжьей дружины.

Мы были другими. Нас надо убить. Видать наткнулся на наши следы какой-то охотник, а потом и до дома дошел. А когда увидел, как волчьи следы превращаются в человечьи, бросился со всех ног к ближней заставе…

Дружинники налетели с двух сторон. Не новички, нападают быстро, но осторожно, в глаза прямо не смотрят. Прыгнул на ближнего, тот отскочил назад. Развернуться, присесть, наотмашь ударить топором. Второй завалился в снег, стонет, держится за бок, ребра уж точно сломаны, лезть больше не будет. Топором отбил удар сверху, ударил мечом в горло. Противник повалился, зажимая руками шею, а я рванул в избу, которую уже подпалили с одного угла.

Широко распахнутые глаза Расты, детей. Ольгерд сжимает нож. Раста рогатину. Закрывают собой Ольгу, младшую.

На них уже накатывало. Рты щерились по-волчьи. Ну и славно. Уйдут. Себя я держал. Не давал волку свободы. Надо было драться, прикрыть своих.

Внутрь больше не лезли, видать решили просто закидать стрелами, если попробуем вырваться. Вот тут нам метель на руку — снег носит так, что особо не постреляешь. В пяти шагах ничего не видать.

— Уходите. Я рядом буду.

Раста промолчала.

— Детей выводи. К лесу пойдем.

И выскользнул за порог. Изба с одного угла полыхала. Как только меня заметили, полетели стрелы. Скользнул в сторону, покатился по снегу. Поляна небольшая, нам бы только до леса добежать — и поминай, как звали.

Рядом появились три тени. Вот они, хорошие мои, умницы. Раста носом втягивает воздух, скалится недобро.

Плохо — окружили. Если навалятся разом, то конец, прижмут рогатинами и располосуют.

Я посмотрел на Расту, мотнул головой. И мы бросились вперед. Раста прыгнула, толкнула лапами в грудь здорового мужика в тяжелом доспехе. Вцепилась в горло. На меня налетело трое. Первого я свалил ударом по голове. Шлем не выдержал, развалился. Второй заорал, упал лицом в снег. Раста хрипела в ярости, пытаясь добраться до шеи. Третий нападавший оказался совсем мальчишкой. В глазах его плескался ужас, нижняя губа мелко дрожала. Убить его было просто.

Дети держались сзади. Вот он, лес. Я махнул рукой, показывая, уходите. И серые тени скользнули, растаяли в пурге. Теперь бы за ними, следом, но уже зло скрипел снег, набегали люди.

Люди, которые пришли нас убить.

Я держался, сколько мог. Крутился волчком, резал, колол, рычал по-звериному. Но в грудь холодом скользнул меч. Я рыкнул и отмахнулся наугад, не глядя. Копье пробило бок. Ноги подгибались.

Я почувствовал, как лезвие входит мне в шею и упал.

Перед глазами поплыла белая равнина, по которой бежала волчица. Иногда она оборачивалась и смотрела на двух волчат, которые смешно переваливались немного позади. Я знал, у всех троих серые глаза.

Отказник

Скорее всего, Игорю удалось бы уйти. Если бы не девчонка. Её все равно убили, а Игоря загоняли теперь регуляры. Гнали, не спеша, зная, что патроны у беглеца все равно скоро кончатся, да и вода тоже. И, может быть, раньше чем патроны.

………… Игорь привалился к стене дома, точнее того, что от дома осталось. Выглянул из-за угла. Фигуры в светлых, сливающихся с белесыми под солнцем развалинами, комбинезонах были еще далеко, у подножия холма. Шли они неторопливо, ловко, и чуть расслабленно. Сжимали полукольцо вокруг холма, на вершине которого торчала измочаленная бомбардировкой высотка. Игорь, пригибаясь, добежал до другой стороны дома, глянул вниз, с противоположной стороны, далеко внизу, тоже скользили ловкие, почти незаметные фигуры.

«Полчаса, если не будут торопиться…. Потом накроют, на фиг. Хреновая, какая же хреновая ситуация!» — Игорь аж поморщился. Внутри было тоскливо и пусто. Ему почти удалось уже уйти из этого разнесенного в клочья бомбардировщиками города, когда он увидел девчонку. Точнее, сначала услышал, как она бежит. Он прятался около автострады на окраине города, пережидая, когда пройдет колонна. И, видимо, как раз в тот момент, когда грохот колес, веселый мат солдат, лязг оружия, достигли апогея, девчонка сорвалась. Выскочила откуда-то и рванула прочь от дороги. Она бежала прямо к укрытию Игоря, бежала так, как бегают все девчонки не слишком усердно занимающиеся спортом, неловко вскидывая ноги, с широко раскинутыми руками, ловя ртом непослушный воздух. А дольше Игорю казалось, что он смотрит немое кино. На дороге остановился джип, неторопливо вылез плотный невысокий сержант. Не спеша, деловито, прицелился. Игорь смотрел прямо в круглые от ужаса, серые глаза девчонки и словно со стороны чувствовал, как его тело, без участия разума, само, выкатывается из укрытия, руки прижимают к плечу приклад автомата, глаз привычно ловит на мушку сержанта, палец нажимает на спусковой крючок. Очередь сержанта грохнула чуть раньше. Боковым зрением Игорь увидел, как девчонку кинуло вперед, она, сломанной игрушкой, упала в пыль и затихла. Сержант сползал по капоту джипа, комбез на груди был прошит ровной темной строчкой, из грузовиков уже сыпалась солдатня, залегала за колесами, и Игорь едва успел вкатиться обратно в развалины. Очереди ударили плотно, не успей он — нашинковали бы под завязку.

С того самого утра его гнали. И — к вечеру загнали сюда, к высотке. В груди заворочался и окреп тугой комок злости. Коротко выматерившись, Игорь нырнул в подъезд и стал подниматься на крышу дома. Больше всего было почему-то жалко даже не себя, а девчонку.

Вылез на крышу, подобрался к краю. И, короткими, скупыми очередями стал снимать тех, внизу. Перекатывался к другому краю и снова стрелял. Охотники залегли, передвигались ползком или короткими бросками, но то один, то другой замирали маленькими, неинтересными комочками на склоне холма. А потом автомат замолк. Игорь обессилено дышал, лежа на краю крыши. Перевернулся на спину, сунул в рот сигарету, затянулся. Посмотрел в теплое вечернее небо. Встал, зачем-то отряхнулся. И шагнул с крыши.

Он сидел за столом. Деревянным, потемневшим от времени. Вокруг стоял негромкий гул голосов. Не понимая, что происходит, чувствуя еще свой полет с крыши, Игорь посмотрел вокруг. Небольшой зал с низким потолком, столики, табачный дым сизыми пластами. За столиками негромко разговаривают люди в форме.

«Игорь, надеюсь, Вы немного пришли в себя?» — Игорь посмотрел ошалевшими глазами на собеседника. Сухой, подтянутый мужик в камуфляже и черном берете. Сидит, откинувшись на спинку стула, и с большим вниманием смотрит на Игоря.

Несколько мгновений Игорь не мог выдавить из себя ни звука. Сглотнул. И хрипло прошептал: «А… где я?»

Его собеседник улыбнулся: «Интересный вопрос. Кстати, пива хотите?»

Откуда-то возникла перед Игорем кружка темного пива, он припал к ней жадно, пил взахлеб.

Поставил кружку на стол, потянулся к лежащей на столе пачке сигарет. Внутри все пело: «Живой!!!! Господи, живой!!!!!!»

«Черный берет» затянулся сигаретой и продолжил: «Считайте что на том свете. Или в Валгалле. Словом, думайте как вам угодно. Это — комната отдыха Легиона».

«Стоп, — Игорь обхватил голову руками — как я попал сюда? Я же разбиться должен был?»

Собеседник коротко улыбнулся, одной стороной рта: «А вы и разбились. Точнее, немного не так. Вы ЕЩЕ не разбились. Вас выдернули оттуда сюда. Потому, что вы нам нужны. Вы, Игорь, Воин. А меня можете, кстати, звать Вербовщиком».

Широкая улыбка, блуждавшая на лице Игоря, пропала. Ему было не слишком интересно, как он сюда попал и что это за место. В конце концов, это не столь важно. Он посмотрел на Вербовщика: «А что это за Легион? Чей он?»

Вербовщик повольготнее откинулся на стуле: «Понимаете, Игорь, во все века были Воины, а были просто солдаты. Так вот — Легион, это место где собирают Воинов. Собирают те, у кого достаточно знаний, чтобы вытащить таких как вы, за долю секунды до смерти. Дать вам возможность жить. Жить в Легионе. Есть много мест, где нужно приложение наших сил и возможностей. Там, где победа достается не тому, кому это нужно. Есть много реальностей, которые, поверьте мне, устроены еще хуже вашей. Мы вмешиваемся, по возможности незаметно и улучшаем ее. Такова наша цель».

Игорь мрачно курил. Кто определяет что хорошо, а что плохо, во что там вмешивается Легион, его не слишком волновало — это задача командиров, не для его ума. А вот поганое, тоскливое чувство в душе нарастало. Потому, может, что хорошо помнил, как лупил когда-то по деревне их миномет. Все надеялись, что деревенские успели спрятаться в подвалах. Оказалось — не успели. И девчонка та снова всплыла перед глазами.

«А если я не хочу в Легион?» — Игорь смотрел мрачно, нервно затягиваясь.

Вербовщик вздохнул: «Тогда, тогда вы снова окажетесь на крыше Игорь. Только зачем? Поверьте, когда мы вмешиваемся — все последствия просчитываются заранее. Мы не палачи и не каратели. Мы — Воины. А цель Воина — мир. Мы помогаем установить мир там, где идет бойня».

На душе у Игоря становилось все более холодно и пусто. Мир, справедливость, для него это были абстракции, что-то не затрагивающее его. Зато реальными было сидение в окопах, расползающихся под дождем, идиотски-глубокомысленные приказы и смерть. Некрасивая и ненужная. Игорь докурил. Встал и одернул куртку. Спросил: «А… Были те, кто отказывался?»

Вербовщик грустно и внимательно смотрел на Игоря снизу вверх, вздохнул: «Да. Редко. Очень редко».

Слова выходили как-то коряво, не хотели наружу: «Я… это…. Не хочу… здесь…»

Вербовщик спросил только: «Уверен, парень?»

Сил хватило только кивнуть…….

Игорь обессилено дышал, лежа на краю крыши. Перевернулся на спину, сунул в рот сигарету, затянулся. Посмотрел в теплое вечернее небо. Встал, зачем-то отряхнулся. И шагнул с крыши…………..

Этим вечером Вербовщик напился в дым.

Полдень безымянных

Дорога вьется среди полей, ныряет в небольшие рощи, которые становятся все более густыми и тенистыми, а затем пропадает в лесу, исчезая в зеленом море.

На горизонте появляется черная точка. Она приближается и превращается в старый скрипучий фургон, который тащит неказистая пегая лошаденка. Возница дремлет на передке, широкие поля бесформенной шляпы скрывают лицо, видна лишь неопрятная длинная борода, спадающая на грудь.

Латаная рубаха, посеревшая от многочисленных стирок, выгоревшие штаны грубой холстины. Заскорузлая кожа, корявые пальцы с обломанными грязными ногтями.

Тент у фургона такой же залатанный и выгоревший, как одежда его хозяина. Колеса негромко поскрипывают, солнце жарит нещадно, ни ветерка. Крестьянин приподнимает голову, оценивающе смотрит на все еще далекую стену леса. В горле пересохло, но жара такая, что лень даже протянуть руку за флягой. Человек снова роняет голову на грудь и задремывает.

* * *

Я собирал вещи. Машинально кинул в сумку смену белья, несессер, брюки, рубашку… Так, что еще? Пошел в ванную, достал из шкафчика флакон лосьона после бритья и пачку лезвий. Сунул в боковой карман объемистой дорожной сумки. Вроде ничего не забыл. О! Гель для бритья! Снова пошел в ванную.

В этот момент меня и накрыло.

Что вытворяет этот чертов крестьянин! Куда это он двинул?!

Что-то было не так, сильно не так. Мартину из Двусолья полагалось торчать посреди поля, заниматься уборкой урожая да поглядывать боязливо, не появился ли на горизонте сборщик податей или графский дружинник, чтобы сообщить радостную новость о том, что всему крестьянскому поголовью мужеска пола приказано явиться во двор графского замка и готовиться к участию в охоте.

То есть переться в лес и быть готовыми поднимать дичь.

А вот плестись на своей убогой тележке не пойми где Мартину было ну никак нельзя.

Тем не менее именно это он сейчас и делал. И вся его нелепая фигура излучала волны тупого упорства. В таком состоянии он не поддавался ни на какие уговоры. Пер бараном. Потому и односельчане старались с ним не связываться. И даже сборщик податей предпочитал говорить с ним относительно вежливо. Пусть тупой, пусть забитый. Но здоровый. Еще зашибет. Да, потом пойдет на каторгу. Но потом.

Ой, как нехорошо получается. Это односельчане могут с Мартином не связываться. А мне каково? Я в отчаянии сел на кровать, рядом с раззявленной сумкой. Достал сигареты, закурил. Выпустил длинную струю дыма и закрыл глаза, пытаясь настроиться на Мартина. Обычно это удавалось легко. Но обычно я и не влезал в него глубоко, достаточно было легких толчков, внушенного во сне ощущения, чтобы донор вел себя спокойно. Крестьянин был спокойным неторопливым существом и оттого самым ценным для меня донором. Я и так уже лишился за последние двадцать пять лет трех доноров. Одного порубили в какой-то идиотской стычке, второго, шахтера-алкоголика из мира с непроизносимым названием, завалило в штольне после падения астероида, третьего, казалось бы самого благополучного, тихого бизнесмена средней руки, подорвали в собственной машине аккурат посреди Невского проспекта.

Каждая потеря била по мне словно тяжелым мешком, полным мокрого песка. Жестокая боль, скручивающая суставы, крах карьеры, после которого приходилось все начинать с нуля… Гибель части тебя не проходит бесследно. Пусть даже эти части и не осознают, что связаны с тобой и друг с другом.

* * *

Мартин почти не думал, это было непривычным и не слишком нужным для него занятием. Он боялся встретить на пути графских холуев, разбойников, странствующих инквизиторов, рыцарей Льда, драконов, чудовищ. Всех боялся. Но поворачивать не собирался. Сильнее, чем страх, было желание куда-то добраться. Куда, он и сам точно не знал. Но место это было средоточием всех его нехитрых надежд и мечтаний. Перестать бояться. Стать немножко умнее. Чтобы сборщики не приходили. Стать сытым. Узнать, где сеять лучше. Острые ножницы, бороду стричь. Чтобы жена была, как у кузнеца, ладная и улыбалась. Дети. Трое. Чтобы умные. В город старшего отдать. Учиться. Важным человеком будет.

Очень сильно всего этого Мартину хотелось. И потому запряг он пегую, покидал нехитрый дорожный скарб и запер избу. А ворота запирать почему-то не стал. Не хотел возвращаться. Не было ему обратного пути.

* * *

Я упал на кровать. Боги, ну куда понесло эту деревенщину? Но вместе с досадой я чувствовал зависть. Это примитивное существо еще чего-то хотело, на что-то надеялось. У него была возможность изменить свою жизнь, а если и погибнуть, то с надеждой на возрождение, или во что там они верят?

У меня же ничего этого не было. Когда твой мир стар настолько, что уже не может существовать, но упорно не желает уйти в небытие, остается только воровать у других. Так что я вор. Все мы воры.

* * *

Мартин заночевал в лесу. Выбрал поляну недалеко от дороги, развел костерок, соорудил нехитрую похлебку и принялся есть прямо из котелка. Вытянув трубочкой губы дул на горячую жижу, шумно, с хлюпаньем втягивал, не обращая внимания на капли, падавшие с деревянной ложки на нечесаную бороду. Откусывал от ржаной краюхи, с чавканьем жевал. С каждой новой ложкой, с каждым проглоченным куском он ел все более жадно, поспешно заталкивал в себя куски хлеба, зачерпывал полные ложки, глотал, уже не обращая внимания на то, что горячее варево обжигает губы и язык.

Крестьянин жрал и плакал. Всхлипывал, неумело кривя рот, давился слезами и хлебом, снова и снова опускал ложку в котелок, пока не вычерпал его до дна. После повалился на бок и лежал, тихонько постанывая. Пока не заснул.

* * *

Я не мог понять, что происходит с моим донором. Это было настолько странным, что я даже не сумел воспользоваться неожиданным всплеском его эмоций. Просто лежал и плакал вместе с ним. Но я плакал оттого, что стало невыносимо тошно жить чужими эмоциями, существовать только потому, что какой-то запредельно тупой крестьянин коптит небо. Метаться от одного человека к другому и чувствовать, что ты лишь тень. Быть куклой, неловко склеенной из обломков чужих мыслей и судеб. Но мы уже не можем иначе. Мы привыкли считать себя повелителями, почти богами, забывая о том, что боги живут до тех пор, пока у них есть имена.

* * *

Мартин проснулся от прикосновения. Заорав, вскочил и отпрыгнул к телеге, где лежал топор.

— Не надо. Не успеешь. — Старик очень спокойно сидел около костра на корточках. — Я тут уже с полчаса. Хотел бы прирезать, давно бы уже…

Крестьянин смотрел на незваного гостя, разинув рот. Длинные седые волосы перехвачены кожаным ремнем. Куртка из грубой кожи усыпана стальными пластинами. Руки грубые, но чистые. Добротные сапоги чуть ниже колена. Из-за спины торчат рукояти двух коротких мечей. И неброский шеврон на рукаве, белая пятерня на темно-красном фоне. Когда Мартин заметил этот знак, то тихонечко завыл и сполз на землю.

— Господин! Господин не убивайте. Не признал. Не признал, господин!

— Да помолчи ты, — старик поморщился и подкинул в костер сухую ветку. — Сказал же, если бы хотел, давно бы тебе глотку перерезал. Иди сюда. Садись.

На четвереньках Мартин подполз к костру. Уселся по другую сторону. На гостя смотреть не рисковал, уставился в огонь и затих.

— Что в лесу делаешь? — голос чуть хрипловатый, глубокий. И какой-то успокаивающий.

— Я это… в город надо. Еду. Вот.

— Врешь, — спокойно бросил седой. — И зачем врешь? Боишься, что мытарям сдам или хозяину верну?

В голосе чувствовалась насмешка. Но добродушная, необидная.

Мартин словно решился на что-то очень важное. Выпрямил спину, посмотрел на обладателя страшноватых клинков.

— Я на Полдень еду. Хотите, господин, убивайте. А назад не поворочу. Нету мне там жизни, и места нету. Не хочу я так больше.

— На По-о-олдень, значит. — Протянул старик. — . А зачем тебе туда? Что ты там найти хочешь?

Мартин набычился. Объяснять такие вещи он не умел. Язык тяжело ворочался во рту.

— Ну, я вот слышал, — крестьянин нервно почесал под мышкой. — Слышал вот. В степи где-то. Камень там. Стояком стоит. Ну, и в полдень, значит, если хочешь очень, имя свое отдать можно. А с именем и все, что было. Зажить, значит, заново можно.

От такой длинной речи Мартин взмок. Шевелил пальцами, пытаясь подобрать слова, не смог. Махнул рукой и умолк. Воин сидел, задумчиво глядя в огонь.

— Так, значит, думаешь. Ну, значит, дальше вместе пойдем.

Мартин уже ничему не удивлялся. Вместе — значит вместе. Не ему, крестьянину, спорить с господином. Да еще с таким знаком на рукаве. Про воинов с белой пятерней знали все. Было их очень мало, младших сыновей самых знатных родов. Воспитанные в духе беспрекословной верности императору, они не ведали ни жалости, ни сомнений. Страха смерти и совести тоже. Всю жизнь они занимались только одним, убивали тех, кого император считал своими врагами.

— Господин, а вот, значит. Спросить можно? — осмелел Мартин, когда понял, что прямо сейчас его убивать не будут.

— Можно. А горло у тебя есть чем промочить? — улыбнулся воин.

— А-а, так мы это. Не извольте беспокоиться! Мы это мигом! — рванул к телеге крестьянин. Исчез под тентом, через мгновение выпрыгнул, подвернул впопыхах ногу, шлепнулся наземь. Крепко приложился брюхом, но запечатанный кувшин не выпустил. Встал и, покряхтывая, похромал к костру.

— Вот, господин. Хорошее вино. Я, это, два года тому на ярманке купил. Ну, а теперича, решил, значиться, с собой его. Думаю, дай доеду, а как к камню тому идти, его, значит, и того… Ну, да вы это, не побрезгуйте.

Старик пригубил вино. Приподнял бровь. Вино, на удивление, оказалось неплохим. Сделав пару основательных глотков, отдал кувшин Мартину.

— Не стесняйся. Пей тоже.

Крестьянин позволил себе небольшой глоток и вернул кувшин на другую сторону костра.

— Зачем мне это надо, спрашиваешь… — Седой сделал еще пару глотков. — Ты вот за сохой ходить больше не можешь. А я… Я спать не могу. Крови на мне много. Очень много. Я как про степь услышал и про Полдень, так и решил, в отставку выйду да и брошу все. Пойду туда.

Кувшин неторопливо переходил от старика к Мартину и обратно. Глаза у обоих уже блестели, но языки еще не заплетались.

— А вот скажите, господин. Вот это откуда все, значит. Я же как… Я же лошадь запряг, да поехал. А вот откуда это все? Вот имя, значит, отдать?

Старик задумчиво хмыкнул.

— Ну, ты и спросил. Я же тебе не книжник. Мое дело глотки резать да головы разбивать. Но с умными людьми говорил. Они мне так рассказывали. Вроде, понимаешь, каждое имя, оно не просто так, а со смыслом. И чем больше лет миру, в котором мы живем, тем больше всякого смысла разного, всяких историй на каждом имени. Тем тяжелее это имя. Ну, и вроде бы есть в этой степи, куда ты ехать решил, место, где можно от имени своего избавиться. Вроде как груз сбросить.

Старик надолго замолчал, потом резко бросил:

— Спать давай. Утро скоро.

* * *

Поезд. Изящный откидной столик, на нем хрустальный графин с вином. Открываю окно, зажигаю сигарету и задумчиво смотрю на пролетающие мимо осенние пейзажи. Мраморные развалины давно заброшенных городков. Перекрученные, безумные дубы, давно забывшие, сколько веков они стоят. Нитка голубовато-прозрачного монорельса, свист нашего поезда, прозрачное осеннее утро. Безлюдье. Мир сгибается под тяжестью прожитых лет, но еще больше — под тяжестью имен. Прав, прав тот старик.

Наливаю себе бокал вина, делаю большой глоток. Глубоко затягиваюсь. Мартин и тот воин, они не единственные. Их, идущих к Полдню, все больше. В этом мире, в других. Те, кого мы привыкли называть донорами. Имена давят на них, имена давят на нас.

Я выхожу на конечной станции и вскидываю на плечи рюкзак. Я чувствую невероятную бодрость. Все мои доноры сейчас испытывают самые сильные, за всю свою жизнь, эмоции. Мой мир гибнет. Я уезжал из впавшего в безумие города. Но мне все равно. Я очень устал. Я очень устал. Я очень устал.

Я не знаю, кто я. Я не знаю, кто я. Я не знаю, кто я.

Меня называют по имени и ждут, что я буду действовать определенным образом. Меня окликают, и я поворачиваюсь на зов. Но зовут не меня, а того, кого считают мною. Того, кого создало мое имя, не спрашивая меня самого.

Я хочу освободиться от этого груза и от этого мира.

Мартин из Двусолья, Мартэн из Дверей-в-Песке, Мюрто из Деберри, и сотни, тысячи других. Мои осколки. Частицы меня, подпитывающие, отдающие мне свои чувства. Позволяющие мне быть.

Таков мой мир. Таков каждый из живущих в этом безумно древнем, окончательно спятившем мире.

* * *

Утром Мартин запряг лошадь и вывел повозку на тракт. Старик легко запрыгнул на передок, устроился рядом.

В лесу широкая дорога сужалась, деревья вставали стеной, сплетая ветви на высоте в несколько человеческих ростов. Солнечный свет, проходя через листву, приобретал зеленоватый оттенок, все вокруг казалось нереальным. Даже колеса, вроде бы, стали поскрипывать тише.

Так продолжалось несколько часов. Постепенно лес редел, в просветах между деревьями замелькала желтая, выжженная солнцем трава и высокие холмы на горизонте.

Когда выехали на открытое пространство, Мартин вытянул лошадку кнутом и откашлялся.

— Ох и странное место, господин. Словно, это, в храме каком побывал. Я лет десять назад в город, значит, ездил. Так там храм, значит, стоит. Ну, я, это вот, как положено, жертву, значит. Дай, думаю. Чтоб никакой беды, значит, не было. Так вот, ехали когда, как в храме том. На душе, значит. Спокойно так. Благостно.

— Да. Как в храме, — седой воин замолчал. Медлил, покусывая тонкий стебелек. — В южных провинциях храм был. В скале высечен. Не знаю, каким богам в нем молились. Вот в этом лесу, как в том храме было. Тихо. Спокойно. Много зеленого цвета. Храм тот, он почти весь из зеленого камня был.

— А почему был, господин? Неужто скала осыпалась?

— Нет. Не осыпалась. — Старик прикусил травинку, отвечал сквозь зубы. — Мы убили всех жрецов. Что горело — сожгли.

Мартин охнул, замотал головой.

— Да неможно же это. Жрецов-то. Пусть и чужих. А ну, как проклятье?

— Такой был приказ, — пожал плечами старик.

Пегая неторопливо трусила по безлюдной дороге, солнце так же, без особой спешки взбиралось в зенит. Путники молчали, глядя на медленно приближающиеся холмы.

— Говорят, когда-то это были горы, — седой показал на холмы небольшим кинжалом, которым подравнивал ногти. — Только давно это очень было. А потом кто-то из богов в гневе топтался здесь. Топнул ногой, и горы вниз ушли. Одни холмы и остались.

Мартин вдумчиво почесал в затылке и промолчал. Чем ближе к холмам, тем чаще он пробовал представить, каково это — стать новым человеком. Оставить груз прожитого, избавиться от имени. Стать безымянным, как младенец. Иметь возможность выбрать свою судьбу.

Видимо о чем-то похожем размышлял и старый воин. И потому всадников, галопом несущихся им наперерез, они заметили поздно.

* * *

Эти места много тысяч лет никому не были нужны. Никому не интересно знать, что здесь было раньше. А строить что-то новое, зачем? Ветер, дождь и солнце закончили то, что начали разрушать люди. Выбеленные кости зданий. Зеркальная гладь мостовых, отполированная равномерными неторопливыми ветрами и мелким песком. Статуи со стертыми лицами. Чьи? Я не знаю. И никто не знает. Зачем?

Мое имя. Почему именно его мне дали? И кто дал? Родителей я не помню. Уже многие века ни у кого из нас нет родителей. Мы живем, потихоньку подворовывая эмоции, здоровье у людей из других миров. Границы нашего истончились настолько, что мы можем это делать. Реальность стала зыбкой, мы с трудом различаем, в каком мире просыпаемся. Что реальнее — повозка Мартина или этот осколок стекла, которым я режу себе ладонь?

Там, за развалинами начинается степь. Что будет со мной, если Мартин отдаст свое имя? Что будет с ним?

Почему мне дали именно такое имя? Оно давит на меня. Весь мир давит. Каждое имя, каждое слово моего мира стало слишком тяжелым. Слишком долго оно жило. Слова живут дольше, чем люди. У имен слишком длинная память. Я не могу больше носить память, судьбы, страдания и смерти всех, кто носил мое имя до меня.

Развалины заканчиваются. Дальше — только степь. Невысокая трава хрустит под ногами.

За спиной, там, в развалинах, кто-то мелодично насвистывает причудливую нечеловеческую мелодию. Может быть, это просто ветер забавляется, пролетая между выбеленными обломками. А может, это те, кто придет нам на смену, пробуют на вкус земной воздух.

* * *

Мартин в панике нахлестывает лошадь. Старик же сидит совершенно спокойно. Холмы приближаются, дорога вьется между ними. Понятно, что шансов уйти от встречи с всадниками никаких. Колеса грохочут, Мартин привстал на облучке, рот с редкими кривыми зубами раззявлен, кнут охаживает бока несчастной лошади, которую уже и так мотает от усталости. Сзади нарастает тяжкий топот сытых боевых коней. Плещутся на ветру черные плащи, всадники припали к гривам, сквозь забрала черных шлемов оценивающе смотрят холодные глаза.

Старик кладет руку на плечо Мартина, силой усаживает его. Наклоняется к уху.

— Томас. Томас яан Морт меня зовут.

Мартин смотрит на седого воина безумными, белыми от ужаса глазами.

— Вы что это, господин? — орет он.

— Отдай и мое имя. Если получится, отдай. — И старик потянул из ножен короткие, чуть изогнутые, гибкие клинки.

— Неможно так, господин яан Морт! Никак неможно! — Мартин нахлестывает измотанную скотинку. — Вместе! Вместе уйдем! Топор у меня есть!

— Идиот! — очень спокойно чеканит Томас яан Морт. — Это рыцари Льда. Они тебя порубят просто потому, что ты не знаешь истинного имени Ледяного Принца.

И старый воин словно вспархивает над повозкой. Мягко приземляется на одно колено, левая рука заведена за спину, клинок в вытянутой правой хищно подрагивает, выискивая первую жертву. Спустя мгновение он ее находит.

Повозка Мартина исчезает за холмом. Один из всадников устремляется за ней, но его выбивает из седла короткий кинжал Томаса. После этого круг черных плащей смыкается вокруг невысокой фигуры в старой кожаной куртке.

* * *

Я лежу на каменной плите. Вокруг невысокие холмы. То, что осталось от огромного горного кряжа, что когда-то поднимался на многокилометровую высоту. Сладко пахнет степными травами. Бледно-голубое небо без единого облачка.

Я жду. Солнце неторопливо движется к зениту. Когда-то, давным давно, эта плита была обелиском, горделиво возвышавшемся посреди долины. Сейчас это просто каменная плита, без единой трещины.

Говорят, что в полдень, в один единственный полдень из тысяч, здесь можно отдать свое имя. Стать безымянным. Существом без прошлого. С непонятным будущим. Существом без мира. Ничего не знающим о людях, за счет которых можно существовать. О людях, каждый из которых, сам того не зная, отдает тебе частичку себя. Может быть, это и означает, стать единым?

Скоро полдень.

* * *

Фургон Мартина ворвался в долину. Крестьянин стоял на облучке, неистово работая кнутом. Загнанная лошадь хрипела, несясь в неистовом заплетающемся галопе.

Солнце достигло зенита, и обелиск, воздвигнутый неизвестно кем в центре долины, засверкал нестерпимым белым светом.

Мартин гнал прямо на него. Он размахивал кнутом, плакал и орал сквозь всхлипывания:

— Томас яан Морт! Тома-а-ас яа-а-ан Мо-о-орт!

Третий поток

Сколько себя Андрей помнил — всегда боялся смерти. Причем не просто боялся, а — до слез, до дрожи. Страх накатывал на него черными плотными волнами и укрывал с головой. Андрей начинал захлебываться в этом ужасе, не мог дышать, пытался судорожно втянуть воздух — не получалось. Причем боялся он не самого момента смерти, а того, что прекрасно понимает, представляет живо и ясно, там ничего не будет. Андрея пугала картина мира без него. А еще больше — что он никогда не узнает, что же после него будет, мир для него исчезнет, они даже не пойдут каждый своим путем, просто мир перестанет существовать, не дав ему ничего взамен. Никакого пространства, где Андрей сможет себя осознавать.

Жить так было мучительно, мысли постоянно шли двумя потоками, в одном — нормальные, о работе, о том, что надо бы поменять у машины резину, посмотреть новый фильм, а другой — постоянный, вязкий поток осмысления смерти. Больше всего Андрея злило то, что он здраво и ясно понимает все, что с ним происходит.

Так он и барахтался в этом черном потоке, пока не пришла ему в голову мысль: «Больше всего я боюсь не самой смерти, а того, что я понимаю все ее последствия, точнее, что последствий даже не будет».

И вот тогда в голове Андрея сначала тонким, прерывистым ручейком, а потом все, расширяясь и набирая силу, потек третий поток: «Чтобы не бояться, мне надо перестать понимать все то, что несет с собой смерть. Мне надо перестать осознавать реальность. Нужно сойти с ума»

Вот только нелегко оказывается это сделать. Если уж Андрей не потерял рассудок, живя с постоянным ужасом от ежедневного приближения смерти, то остальные стрессы и неурядицы выдерживал легко. И, в конце концов, третий поток услужливо вынес на поверхность решение проблемы, от которого Андрей похолодел и замер: «Чтобы сойти с ума, я должен сделать что-то такое, чего я не выдержу. Настолько дикое и неестественное для меня, после чего уже не смогу оставаться собой. Сжечь все предохранители. Это должно быть нечто непоправимое, что уже невозможно отыграть назад».

… Вечером какая-то сила, что услужливо толкает нас в спину, когда мы балансируем на самом краю, вынесла навстречу Андрею мента с автоматом. Что мент делал в этом глухом переулке, и, главное, что там делал Андрей, не знал, наверное, никто. А вот нож Андрей таскал с собой давно. Хороший швейцарский нож, с лазерной заточкой и стропорезом. Андрей ударил сзади, в шею. На всякий случай добавил еще раз. Оттащил труп под прикрытие домов и взял автомат. В подсумке обнаружился и запасной магазин. Его Андрей заткнул сзади, за пояс брюк. Автомат пристроил сбоку, под плащом. И быстро, замирая от сладкого, на этот раз, ужаса, пошел в сторону освещенных центральных улиц.

Спиной он чувствовал, как лопаются нити, привязывающие его к этой жизни. Пом — и лопнула ниточка, на другом конце которой была его мама, чпок — безвозвратно порвалась та, которая привязывала его к друзьям. Нити рвались легко и безболезненно, только одна упорно тянулась и пока даже не истончилась. Эта нить была черной и толстой — она привязывала Андрея к его страху. Страху смерти. Но, и она слегка поблекла, отступила перед третьим потоком, несущимся в голове. Этот поток настоятельно рекомендовал выбирать цель. И цель сама нашла его.

Небольшое кафе, с уютной, неярко светящейся вывеской, крылечком, отделанным деревом. И располагалось оно хорошо — на центральной улице, но в самом ее конце, что позволяло Андрею совершить задуманное без спешки.

Народа около кафе не было. Андрей перехватил автомат и снял его с предохранителя, поставив на короткие очереди по три выстрела. Ногой распахнул дверь и вошел.

В фойе сидели мордатый охранник и старенький седой гардеробщик. Охранника Андрей свалил очередью в упор, сделал пол-оборота и пристрелил гардеробщика. Открылась дверь в зал, выглянул недоумевающий официант — все три пули вошли ему в грудь, официанта внесло обратно. Андрей вошел в зал. За столиками сидело человек шесть, тупо уставившись на тело официанта, под которым уже растекалась черная лужа. Бармен за стойкой застыл с бутылкой и все лил и лил в бокал что-то розоватое. В него Андрей и выстрелил. Бармена бросило на полки с бутылками, откинуло обратно, он как-то боком упал. За одним из столиков завопила девчонка. Андрей повернулся и нажал на курок. Девчонку опрокинуло вместе со стулом. Парень, сидевший с ней за столиком резко вскочил, заорал что-то неразборчиво. Андрей выстрелил еще раз. Парень упал деревянно и некрасиво.

Андрей стрелял и чувствовал, как покрывается противным, липким потом страха. Он смотрел на темные лужи, расползающиеся под телами, ошметки мозгов, чьи-то валяющиеся на полу зубы, выбитые выстрелом, но ощущал лишь привычный страх. Только более сильный, такой, что сводило живот. Потому, что понимал — его не выпустят. Он поставил на эту карту все, он так ждал, что вот-вот что-нибудь мягко щелкнет, и он перестанет осознавать себя вечно трясущимся, закусывающим, чтобы не заорать, губу человечком. И наступит какое-то другое состояние, где не будет страха, где не надо будет думать о глухой стене, что отгородит его от мира.

Андрей тоскливо бродил между убитыми. Безумие не наступало. Одно из тел шевельнулось, человек застонал. Это была молодая, симпатичная, наверное, девушка. Пули попали ей в плечо и правую часть груди. Девчонка стонала, стеклянными от боли глазами глядя в потолок. Андрей опустился на корточки, вытащил нож. Стал резать девчонку. Медленно, стараясь не убить. И смотрел на себя как бы со стороны. Внутри были только страх и разочарование: «Я же такое творю, что и в кошмаре никогда не виделось! Я же живого человека режу! Медленно режу, по кусочкам!!»

Ничего не происходило, только обессилено хрипела девчонка на полу. Потом дернулась и затихла.

Как через вату Андрей услышал завывание сирен. Визг тормозов. Хлопки дверей. Топот ног. Что-то неразборчиво орал мегафон.

Андрей сел на стул и заплакал. Некрасиво, как плачут от очень сильного страха маленькие дети. Прижал к себе, как любимую плюшевую собаку, автомат. Было очень страшно. Страх был тоскливый и безнадежный. Третий поток мыслей исчез. Привычный второй заполнял собой голову быстро, как наводнение. Его уже не сдерживали обыденные, мелкие, но такие теплые мысли. Понимание того, что сейчас закончится все, совсем-совсем все, наваливалось как мягкие и тяжелые комья сырой глины. Нижняя губа противно и безостановочно тряслась, по щекам катились слезы, Андрей всхлипывал и тихо повизгивал.

… Дверь с грохотом слетела с петель. В проем вкатились черные быстрые тени. Визжа от ужаса, Андрей вскочил, пытаясь отбросить автомат, надеясь что сейчас скрутят, изобьют, посадят, но он будет жить, жить еще, понимать что он — это он, живой, дышащий, едящий и гадящий. Или что вот сейчас-то он не выдержит и уплывет в мягкое, ласковое непонимание происходящего, и тогда его, безумного и нежного, уж точно оставят жить.

Автоматы штурмовой группы загрохотали слаженно и деловито. Пули шлепали в тело Андрея, а он все визжал, визжал, чувствуя каждую из них, с холодным, разумным ужасом воспринимая каждую долю секунды как приближение своей смерти.

Ему было очень страшно…

Раста

Зимой в лесу хорошо. Только надо идти осторожно, глядя, куда ногу ставишь, а то, подвернешь ее на обледеневшем корневище, упрятанном под снегом, да так и останешься здесь, в тишине и холоде. Так вот, осторожно, не торопясь, я и шел, силки проверял. Привычно ловил звуки зимнего леса, думал о своем. Привык за десять лет разговаривать только с собой и лесом, потому неудобства не испытывал. Картины в голове крутились привычно, как тележное колесо в наезженной колее, глаза ловили то, что происходит вокруг — хорошо было, хорошо потому, что вокруг не было ни одного человека.

Пятнадцать лет назад все было по-другому. Пятнадцать лет назад я, юный, храбрый и глупый, собирался в княжью дружину. Где она теперь? Кто лег под вражьей стрелой, кто — не проснулся после морозной ночи, иные просто сбежали. А я — служил. Научился рубить мечом, кидать нож и тихо резать глотки, пускать стрелы и голыми руками сворачивать шеи. Еще научился не верить.

Когда вернулся в деревню, то в суме лежал только кошель с жалованьем и смена одежды. Кошель скоро опустел, я начал жить охотой и продажей шкур, на отшибе, на опушке леса. За прошедшие годы я сделался для деревни чужим. Меня не гнали, не ненавидели, не считали колдуном — просто не замечали. Сначала это мучило. Потом стало все равно. Пока я служил, умерли родители и больше ничего не связывало меня с теми, кто был вокруг. Я стал одиночкой.

Так вот я и шел, пока какой-то звук не заставил меня замереть. Впереди сопели и ругались не меньше троих здоровых мужиков. Голоса чужие, не деревенские это были.

Скинул суму и тихо пошел на звук. Меж деревьев открылась поляна, а на краю ее четверо мужиков пытались скрутить какую-то девчонку. Та прижалась спиной к стволу дерева, выставила вперед нож и по-волчьи щерилась. Один из лиходеев матерился, прижав руку к щеке — из-под ладони бежала кровь. Видать достала девчонка. Однако ясно было, что долго она не продержится, больно здоровы были разбойнички, да и мечи у них — не чета ее ножику.

Я не рассчитывал на охоту и с собой был только нож. Ну, и тем что есть, тоже можно дел натворить, надо только знать как. Поудобнее перехватил рукоять и прыгнул вперед. Началось!

Хорошо, что они стояли спиной ко мне — одному сбоку в шею, кровь брызнула упруго, сразу перехватить выпавший меч и второму в ноги. Снизу в живот с размаху и в сторону, в сторону. На колено, в стойку, оглядеться, что двое других творят. Один с мечом ко мне, а второй оседает на снег и девчонка над ним, нож из спины вынимает, глаза прозрачно-серые от бешенства, еще раз ножом по горлу ведет, чтоб уж точно враг не поднялся. Успел нырнуть под меч и сбоку рубанул того, что в меня целил. Мужик охнул и ноги у него подкосились. Сразу вслед — прямой выпад — меч вышел из спины разбойника, глаза у того закатились, тело тихо упало в снег.

Я огляделся — все четверо лежат, все мертвые. Хорошо поработал. А девчонка-то где? А та сползает по стволу. Мягко так валится. Подбежал к ней, подхватил, а полушубок ее, я в горячке и не заметил, весь от крови бурый, достали в бок мечом.

Ну, таких ран я навидался. Сноровисто стащил с нее полушубок, рубаху разрезал — рана неглубокая, но крови много вытекло. Однако выживет. Перетянул рану, в полушубок закутал. И задумался. Куда ее? К себе в избу? Отвык я, чтоб кто-то кроме меня порог переступал, но не оставлять же здесь. Подхватил на руки и понес. Девчонка высокая, крепкая, тяжеловато нести, ну, и не таких таскали. Нес и в лицо ее вглядывался. Светлые волосы, лицо нездешнее — высокие скулы, губы более тонкие, чем у местных, прямой нос, твердый подбородок — хорошее лицо, красивое.

Вот и избушка моя показалась, крайняя, возле самого леса. Положил находку нежданную на шкуры, к печи поближе, развел огонь, чугунок с водой греть поставил. И сел, глядя на найденыша. Казалось, не мучается она от раны. Не стонет, не мечется. Дыхание спокойное, как у спящей. Не знаю, сколько я так просидел. Потом — как очнулся. Вода уже закипела давно, пора рану осмотреть. Вынул чугунок, приготовил чистые тряпицы и развернул шкуры. И засмотрелся на крепкое, ладное тело. Ноги длинные, высокая грудь, вся плотно сбитая такая — с этакой хоть в бой, хоть на охоту, а больше всего хотелось — любить всю ночь, чтоб до рассвета себя не помнить. И тут она открыла глаза. Серые, зимние, словно метель в них. И звала эта метель меня.

Протянула руки и обвила мою шею. Потянула к себе. И смотрела неотрывно. И все ближе, ближе эти глаза, ближе метель, нет кроме нее ничего. И не нужно ничего более. «Тебя как зовут то?» — только и шепнул. «Ррраста» — с нездешним говором. И все, больше слов не было, только глаза, руки, тело, светлое, гибкое, хищное, только ее губы, что впивались в мои.

Только к рассвету опомнился: «А рана-то твоя как?!».

И отшатнулся. Не было раны. Был только шрам. Тонкий, затянувшийся, словно полгода, а не ночь прошла. Раста сидела, завернувшись в шкуру, и молча смотрела на меня своими серыми глазищами. А я вспоминал. Вспоминал, что рассказывала мне мать. Про серые тени, что зимними ночами вместе с метелью несутся по полям. Про белых огромных волков, что подходят к одиноким домам и молча ждут, когда выйдет кто-нибудь. Такие дома потом находили пустыми. Про светловолосых дев и мужчин, что говорят с рыканьем, приходят ненадолго в деревни и уходят в сумерках в лес. Про оборотней.

«Моя стая, — Раста смотрела в пол, говорила медленно, с натугой, — она придет сегодня ночью. За мной. Если люди испугаются и нападут — будет кровь».

Коротко взглянула на меня. И стало горько и радостно. Я нашел того, кто не видел во мне чужака. Но она уйдет. Или ее убьют потому, что она чужая. Тяжело подошел к Расте и опустился на колени. Гладил ее лицо, смотрел в глаза, вдыхал запах волос. Она обняла меня и прижала голову к своей груди. И я заплакал. Я не плакал много лет, и это было трудно.

Стало вечереть. Раста сидела на шкурах и молчала. Я сидел около огня и ждал. Стемнело. Завыл волк. Он выл около моих дверей. Я открыл дверь и вышел на крыльцо. Перед домом сидело десять огромных белых волков. Их глаза были мудры и печальны. Тот, что сидел ближе всех, подошел и обнюхал меня. Вернулся и сел.

Позади раздалось низкое рычание, и к стае проскользнула волчица. Обернулась — на меня смотрели серые, зимние глаза Расты.

И вот тогда-то раздался крик. Заполошный, дурной, ненужный. И полетели стрелы. Из деревни валила толпа. Волки развернулись, толпа была слишком близко, не уйти. И вожак завыл. Завыл негодующе, зло, обиженно.

Я развернулся и пошел в избу. Достал меч. Вышел и встал между волками и толпой.

Глаза толпы всегда одинаковы. Они безумны, испуганны и глупы. Толпа не хочет видеть тех, кто не в ней. Для толпы они враги. И я стал ее врагом.

Первого из бегущих я свалил боковым ударом, наотмашь. Краем глаза заметил, что волчица подошла к тому волку, что обнюхивал меня и словно спросила о чем-то. Тот кивнул, и стая, развернувшись, скользнула к лесу.

А вокруг меня уже крутились рожи, лезли в меня рогатинами, пытались достать ножами. Толпа уже не соображала, не помнила, зачем принесло ее сюда, кого и почему они так ненавидят. Мне было все равно, я работал мечом, отскакивал, пинал ногами, разбивал морды локтями, крутился волчком, понимая: «Все, это конец». И было легко.

Волчица металась рядом, перекусывая ноги, разрывая горло упавшим, сбивала нападавших с ног и передними лапами располосовывала животы. Мы бились. Уже не за жизнь а, за то, чтобы достойно умереть. А потом толпа сообразила и отхлынула. Рванула за изгородь. И три лучника вышли вперед. Волчица вдруг метнулась ко мне, и ее зубы вошли мне в руку. Глубоко, сильно, но нежно как-то. Она лизнула кровь, побежавшую из раны и посмотрела на меня. И тут запели луки. Все три стрелы нашли меня. Я посмотрел на древка стрел, торчащие из груди, глянул на Расту — глаза бы запомнить. И провалился в черноту.

Пришел в себя я от холода. И от того что, мне что-то мешало. Оказалось — наконечники стрел, что кололи мне бок. Стрелы были обломаны и валялись рядом. Голова лежала на коленях у Расты, и она гладила мои волосы. Мы сидели, скрытые лапами огромной ели, Раста улыбалась и все гладила и гладила мои волосы…

Я бегу рядом со своей волчицей. Метель заносит следы стаи. Вожак мчится впереди, огромными летящими скачками. Все ближе темная стена леса.

Самосвал

Веселый праздник Новый Год! В этот раз сумасшедшая и пьяная новогодняя ночь бурлила и чуть не лопалась от угарного веселья. В квартире орал телевизор, пора шампанского уже прошла, и народ в полный рост потреблял водку. Уже обвивался вокруг унитаза длинный и вечно сутулый Ваня Сорин, на лице его застыла мучительная гримаса, а конец шикарного галстука ручной работы плавал в его же блевотине. С бодро воющим нечто радостное и новогоднее телевизором соревновался музыкальный центр надрывно выводящий: «Ах какая женщина, мне б такую». Какую «такую» мужская часть гостей понимала уже слабо, но на прижимающиеся в танце бюсты еще реагировала. Кое-кто уже перебрался в спальню хозяев и оттуда доносились тяжелые вздохи. Впрочем, на них никто не обращал особого внимания, праздник шел своим, уже привычным, чередом и не требовал постороннего вмешательства. Да и не могли уже вмешаться ни хозяин, блаженно посапывавший, уронив голову на стол и выпустивший детскую струйку слюны из уголка рта, ни хозяйка, разбитная вечно двадцатилетняя девица лет тридцати, чьи вздохи и повизгивания как раз и доносились из спальни. Словом, все были счастливы.

За одним исключением. Это исключение спало сейчас в своей комнате, свернувшись калачиком и обиженно хлюпая носом. Подушка и рукав пижамы намокли от слез и соплей, которые пятилетний Глеб размазывал, тихо и горько рыдая от обиды, после того как в одиннадцать часов вечера мама, с блестящими от первых бокалов шампанского глазами, чмокнула его в щеку, оставив яркий мазок помады на ней и сунула подарок «от Деда Мороза». Плюшевый медведь тупо таращился на Глеба, неловко свешивая лапы, а первые крупные слезинки недоумения и обиды закипали в уголках глаз.

«Ммммаммма… а машинка? А как же машинка??» — этот здоровенный самосвал Глеб присмотрел еще месяца два назад и каждый раз, проходя мимо Детского мира, волок маму или папу смотреть на это огромное голубое с красным чудо. Правда, ни мама ни папа не реагировали на то, что ребенок каждый раз надолго замирал возле витрины и явно не реагировал на происходящее вокруг. Только один раз папа, не глядя на Глеба обронил: «Ага… Деду Морозу напиши…»

Глеб так и сделал, высунув кончик языка и пачкая фломастером пальцы. Воспитательница Татьяна Николаевна присела около его стола и диктовала буквы. Большинство из них он уже знал, а остальные тетя Таня рисовала на отдельном листе, а Глеб выводил, сопя от натуги в своем письме. Слова складывались трудно, буква «я» норовила расползтись во все стороны, но желание получить самосвал помогало.

Вечером Глеб показал письмо маме, та прочитала, сказала «угу» и отложила его на стопку модных журналов.

Глеб уже распланировал, где он будет держать самосвал и, засыпая, каждый вечер представлял, как будет катать его по дачному участку. Самосвал стал ему сниться, он разговаривал с Глебом, пластмассовый бампер расплывался в улыбке и грузовик начинал, словно веселый щенок, носиться вокруг мальчика, легонько толкая его под коленки. По утрам Глеб просыпался с улыбкой.

И вот теперь, глядя на неуклюжего плюшевого медведя непонятного цвета, Глеб чувствовал, как перехватывает у него дыхание… «Мама, а где же самосвал?? Я же написал письмо!»

Мама пожала плечами и, взъерошив сыну волосу, предположила: «Ну, у Деда Мороза писем очень много. Может, не успел прочитать…»

И все пошли за стол.

Пробираясь мимо журнального столика, Глеб задел стопку журналов, и они мягко скользнули на пол. Из-под них выпал листок с детскими неровными каракулями. Это было последней каплей и Глеб зарыдал в голос: «Ты не отправила! Ты его не отправила!»

Захлебывающегося слезами Глеба уложили спать и, скоро веселье набрало темп…

К четырем часам утра даже наиболее стойкие питухи начали ломаться, и скоро народ начал подремывать везде, где их настигал сон…

Только на кухне, глупо улыбаясь своему отражению, покуривал слегка проспавшийся хозяин квартиры, кивая в такт заплетающейся речи своего приятеля. На звонок в дверь он отреагировал не сразу, потом прислушался и на заплетающихся ногах пошел открывать.

В дверях стоял… Дед Мороз. Пьяный хозяин не сразу понял, что показалось ему странным. Медленно оглядывая гостя с ног до головы, он подмечал запах овчины, стоптанные валенки, но до отупевшего от «Северного сияния» мозга это не доходило. Расплывшись в улыбке, хозяин протянул руку и дернул Деда Мороза за бороду: «А ты не нааасатааящийййййййй…..» Борода не сдвинулась ни на миллиметр, а Дед Мороз схватил хозяина за горло, приподнял и внес в прихожую.

Хмель выветрился из головы, и он начал задыхаться от нечеловеческой хватки огромной пятерни. Нежданный гость приблизил свое лицо к перекошенной багровой физиономии и прошептал гулким басом: «А письмо-то я прочитал». Потом хозяин увидел только стремительно надвигающийся кулак, и осколки носа вошли ему в мозг. Вышедшего на шум из кухни приятеля Дед Мороз шибанул об стенку так, что затылок хрустнул, приятель икнул и кучкой тряпья сполз на пол.

Потом Дед Мороз закрыл входную дверь, поправил пустой мешок, перекинутый на веревке через плечо, и прошел в комнату.

Во сне Глебу показалось, что в соседней комнате, где гуляли взрослые, кто-то вскрикнул, но он только тяжело вздохнул и поплотнее закутался в одеяло. Дверь детской тихонько открылась и, неслышно ступая, вошел Дед Мороз. Он присел на край кровати и протянул руку, чтобы погладить взъерошенные волосы мальчишки. Отдернул руку, заметив, что она испачкана чем-то темным и блестящим, торопливо вытер о шубу и погладил волосы Глеба. Тот сладко зачмокал губами и на губах появилась легкая улыбка. Ему снился летний день и неподаренный самосвал, полный чистого золотистого песка.

Посидев немного, Дед Мороз встал и запустил руку в свой мешок. Он нащупал в пустом мешке что-то и потянул наружу. Мешок приобрел угловатые очертания и из него показался ярко-голубой пластмассовый бампер.

Выходя из комнаты, Дед Мороз оглянулся, посмотрел на мальчишку, на огромный самосвал около кровати и тихо закрыл за собой дверь.

Проходя через большую комнату, нагнулся, откинул тело, валяющееся на полу, и быстро поднял листок, пока до него не добралась растекающаяся лужа крови. Расправил листок, улыбнулся детским каракулям и аккуратно сунул листок за пазуху. Потом быстро вышел из квартиры, где пахло разлитой водкой, мандаринами и кровью.

Символ королевства

Всегда терпеть не мог единорогов. Первый раз я столкнулся с этими тварями, когда мне было лет пять. Помню яркий солнечный день, меня ведет за руку дядя Бенедикт, от него вкусно пахнет кожей, моя ладошка тонет в его огромной лапище. У меня замирает сердце. Сейчас я увижу ИХ! Могучих и мудрых существ, символ нашего королевства. Мы попадаем в полумрак огромной конюшни. Стоим в начале длиннющего центрального прохода, по бокам стойла, пол усыпан соломой, и невыносимая вонь, от которой меня сразу же начало подташнивать и заслезились глаза.

Дядя Бенедикт подозвал старшего конюха, и тот подлетел склонившись в почтительном поклоне.

— Карл, покажи нам Старого единорога.

— Конечно, ваше высочество, пойдемте.

И мы пошли вглубь конюшни, за запертыми дверьми в стойлах кто-то фыркал, раздавался короткий стук копыт и тихое ржание. И воняло, как же там воняло!

Карл открыл одну из дверей, и мы вошли. Дядя Бенедикт придержал меня за плечо и вовремя. На нас неслось огромное чудовище. Шерсть единорога была отнюдь не белой, как на гобеленах в тронной зале. Она была серой, цвета старых грязных простыней. И глаза у него были не мудрые и добрые, а налитые кровью и безумные. Из оскаленной пасти с кривыми желтыми зубами вырывался приглушенный хрип и летели клочья пены. Дядя Бенедикт шевельнул рукой у меня на плече, и меня унесло назад, в безопасность центрального прохода. Шлепнувшись на задницу, я смотрел, как мой дядя коротко и резко бьет единорога в морду, чуть ниже длинного, грязно-желтого витого рога. Зверь всхрапнул, осел назад и завалился набок всей тушей. Некрасиво мелькнули в воздухе его ноги, единорог дернулся и затих. Конюх Карл стоял ни жив ни мертв… Принц Бенедикт всегда отличался буйным нравом и сейчас мог без предупреждения врезать несчастному в лоб. Обычно после таких ударов устраивались похороны. Но дядя только посмотрел на единорога печально и вздохнул: «Совсем старый стал… Поглупел». И вышел из стойла. А я разревелся.

С тех пор я обходил единорожьи конюшни стороной. А потом и вовсе перестал показываться в служебной части замка. Было не до того. Отец периодически приходил в бешенство, когда обнаруживалось, что наследный принц, который по правилам этикета должен стоять по правую руку от короля во время торжественного приема послов, снова пропадает на охоте или просто не в состоянии исполнять свои обязанности, поскольку спит тяжелейшим похмельным сном после трехдневной гулянки с курсантами столичной военной академии и блядями.

Поскольку я и сам был курсантом той же академии, то отцовский гнев выражался еще и в том, что на следующее утро, проспавшись и прибыв в казармы, я рявкал «Есть!» и инструктор по фехтованию со злорадной улыбкой предлагал мне выбрать оружие. Был и другой вариант — я отправлялся чистить сортиры.

В день окончания Академии, которую я окончил, как ни странно, в числе первых, я и двое моих приятелей жутко надрались. Это переполнило чашу терпения короля, который по совместительству был моим отцом, и я был отправлен в один из самых дальних пограничных гарнизонов, где постоянно происходили мелкие и не очень стычки с бандами контрабандистов и торговцев рабами. Правда, был в этом назначении и приятный момент — в тех местах не водились единороги.

* * *

В следующий раз я увидел королевский дворец только через три года. Отец устраивал грандиозное празднество, желая примирить на нем глав нескольких древних аристократических родов, которые уже долгие годы мечтали только об одном — перерезать друг другу глотку. В качестве сына и героя приграничных сражений был вызван в столицу и я.

И вот, стоя в углу одной из террас и ища взглядом слугу с подносом, на котором были расставлены кубки с вином, я смотрел на клубящуюся толпу, слушал полупьяные разговоры и мне было тошно. Хотелось обратно в гарнизон. Приехать, скинуть плащ на руки адъютанта, потребовать дешевого кислого вина и завалиться спать. А на следующее утро устроить учения или рвануть в конный патруль в надежде на то, что какие-нибудь идиоты попытаются перейти границу. Правда, стараниями моих людей и моими собственными этого уже давненько не случалось. Аж скучно.

Вместо этого я скрывался от присутствующих, улыбался, если меня замечали, говорил какие-то умные слова, как то и приличествует наследному принцу, и потихоньку напивался. В какой-то момент я почувствовал, что больше не могу находиться среди этой толпы идиотов и лизоблюдов, и тихонько вышел в сад. Бесцельно побрел по его аллеям и не заметил, как оказался возле единорожьих конюшен. Вот тут я и вспомнил дядю Бенедикта. Увы, ныне покойного. Обидно… Самый порядочный был из всей семейки. И умер как мужчина. Покушение, конечно, было совершенно идиотски организовано, но цели своей достигло. Правда, дядя успел положить две трети налетчиков, пока его не ударили в спину длинной охотничьей пикой. Месть моего отца была страшной, и из организаторов покушения не осталось в живых никого. Но дядю это конечно не оживило.

Прослезившись и вспомнив, как дядя Бенедикт бил морду престарелому символу королевства, я решил посмотреть, что сейчас творится в конюшнях. Наверняка тот единорог давно уже подох… Но, может, мне повезет, и я смогу отплатить единорожьему роду за детский, глубоко внутри меня сидящий страх, отлупцевав другого представителя породы? И я ввалился в конюшни.

Мутным глазом обвел темное помещение, утер рукавом сопли и, шатаясь, двинулся по проходу. А вот и то стойло, в котором столько лет назад произошла та схватка. За ней послышалось тихое всхрапывание, и я открыл дверь. Престарелая скотина стояла задом ко мне и преспокойно жрала. Я привалился к косяку и стал разглядывать единорога. Ноги его подрагивали мелкой стариковской дрожью, зверь всхрапывал поглощая пищу. Потом замер на мгновение и оглушительно выпустил газы. Удовлетворенно вздохнул и вернулся к жратве. Тварь явно была уже в маразме.

Я сделал шаг вперед, и стремительный вихрь рванул мне навстречу. Мне повезло, что единорог все же был уже в весьма преклонном возрасте. Он не попал рогом мне в грудь, а только боднул башкой, но и этого хватило. Я почувствовал что лечу, по затылку мне ударили чем-то тяжелым и твердым, и стало темно.

Когда я очнулся наутро, мне сказали, что в эту ночь убили моего отца, а бароны, объединившись с соседним государством, подняли мятеж.

* * *

Столица горела. Вместо командования гарнизоном мне пришлось командовать отступлением королевской армии. В том числе и вывозом единорогов. Я смотрел, как конюхи пытаются организовать разбредающееся стадо, и искал своего обидчика. Его пытались утихомирить сразу двое, повиснув на концах накинутой на шею животины веревки.

Плюнув и выругавшись, я дал шпоры коню и уехал к войскам. Серый изнуренный поток армии, обросший беженцами, бродячими торговцами и проститутками, отходил все дальше в глубь страны. Впереди были горы, а сейчас, осенью, я мог провести всю эту толпу только одним путем. Через ущелье Единорога.

Уже одно название этой узкой щели внушало мне отвращение, но другого выхода просто не было. Бароны с союзничками наседали и надо было поторапливаться. Оставив с собой отряд из солдат моего первого пограничного гарнизона, я распорядился об отходе через ущелье. И остался в арьергарде. Пусть я и терпеть не мог двор и все, что с ним связано, но увы — теперь я был королем и считал, что мои подданные должны видеть, что их повелитель не улепетывает в первых рядах, а наблюдает за тем, что происходит с людьми, и готов их защитить. Глупость, конечно…

Когда последние повозки втягивались в ущелье, на дороге показался всадник на взмыленной лошади. Вестовой из арьергардного разъезда скатился с лошади и подбежал ко мне: «Ваше величество! Передовые части противника будут здесь через полчаса!».

Ну и что мне было делать? Вот вход в ущелье, вот спины отступающих, а вот мы — я и двести моих бойцов. Да еще десяток конюхов и пятнадцать оставшихся единорогов, которых я из какой-то смутной жалости не стал резать. Я тяжело вздохнул и рявкнул: «Командиров ко мне!». Надо было дать людям хоть какое-то время. Хотя бы выйти подразделениям из ущелья и развернуться. А в идеале — дать отойти как можно дальше.

Я отослал вестового вперед, с приказом найти моего министра обороны, который был где-то в середине отступающей колонны, а сам спешился и встал в строй. На нашей стороне было только одно преимущество: навалиться всей массой на нас противник не мог, к ущелью вела довольно узкая дорога, которая лишь немного расширялась и превращалась в поляну, так что можно было какое-то время повеселиться. Что мы и сделали.

Конюхи, которыми были в основном отставные солдаты, хлестанули единорогов по загривкам и попрятались с мечами в руках за камнями. Из-за поворота дороги вылетели первые ряды баронской конницы и свалились, скошенные арбалетными болтами. Прикрываясь щитами, поперла тяжелая пехота. Хорошо хоть относительно небольшими порциями. Я рубил, колол, отскакивал, перезаряжал арбалет и с одной руки выпускал очередной болт в упор. Сначала рядом было много моих людей, потом меня вынесло на поляну, я прижался спиной к небольшому дереву, подхватил в левую руку чей-то меч, и карусель завертелась по новой. Через какое-то время я оглянулся и увидел, что основная схватка переместилась в глубь ущелья, а рядом со мной только два сержанта — прикрывают меня с боков. Впрочем и это ненадолго, один из них упал, захлебываясь кровью из перерубленного горла, а второй, тихо пища, пытался запихнуть вывалившиеся кишки.

Я вздохнул, оттолкнулся от ствола и приготовился умирать.

И тут сзади раздались топот копыт и крики боли. Что-то ужасно вонючее и страшное пронеслось мимо меня, и тяжелые единорожьи копыта раскроили череп бегущего ко мне меченосца. Старый единорог скосил на меня налитый кровью, слезящийся глаз и придвинулся ближе. Так мы и стояли, прикрывая друг друга, я рубил мечами, он — лупил копытами. Потом он хрюкнул и ткнулся в меня носом. Из его бока торчало две длинных стрелы. Я потрепал его по загривку и вернулся к работе. Все же они очень хотели взять меня живым. Пока один из лучников не промазал. Я почувствовал что не могу дышать, скосил глаз и увидел древко стрелы, торчащее из шеи. И упал, зарывшись носом в вонючую шерсть.

Технология мечты

Мне всегда хотелось подняться туда, наверх, за пределы атмосферы.

К звездам мне хотелось.

Там можно было хорошо заработать. Можно было устроиться стюардом на межпланетниках, стать менеджером на курортной базе-распределителе, где богатенькие туристы ожидают шаттлов местных линий. Или, если совсем сильно повезет, стать пилотом и водить шикарные межпланетники. Правда, для этого надо было закончить летное училище.

Мне, парню с окраины Мегаполиса-Сибири, это не светило. Начнем с того, что брали туда только с отличными оценками после средней школы, а медицинские тесты на генетическую пригодность, психологическую устойчивость и прочую херню были такие, что туши свет. Папаша-нарик и мама-проблядь постарались, чтобы мне об этих тестах не стоило и думать.

Не, конечно, можно было сделать генетическое обновление организма, я об этом узнавал. Но стоило это… В общем, хорошо стоило. Даже если я пришью папу-маму, загоню нашу хату и все барахло, то хватит мне только на первую консультацию. Это если прием будет со скидкой.

И я решил копить. В 15 лет удалось отложить первую серьезную сумму, после того, как я и кореш мой, Серега-Дымоход, завалили непонятно как забредшего в наш квартал цивила. Мужик был здоровый, но Серега светанул ему в глаза лазерной указкой, которую он свистнул из кабинета физики, а я сунул цивилу под ребра свой керамический нож. Страшно было до усеру. Но у мужика были шикарные черные ботинки с рантом, модная шляпа и обалденная говорилка. Такая говорилка стоила больше, чем мои и Серегины родители приносили домой за три месяца. Она и решила дело. По-хорошему такие цацки не отдают.

А еще у цивила оказался во внутреннем кармане бумажник. С кредитками. С ними надо было уже идти к серьезным людям. Тем, которые могут показаться в Центре и купить что-нибудь толковое, а потом сбагрить скупщикам. Так мы и сделали. Мужика раздели и скинули в заброшенной котельне. Шмотки раскидали по барыгам, карточки толкнули Фариду. Помню, Фарид посмотрел на меня как-то внимательно. Я уже тогда был здоровый и жилистый. Спросил: «Кто валил?». Ну, прямо на такие вопросы лучше не отвечать, но я хмыкнул и слегка потупился. Типа от скромности.

Выручку мы с Дымоходом поделили, и свою долю я спрятал. Не дома, конечно, было другое местечко. А то, неровен час, папашка начнет снова нычки искать. Доза-то нужна. А Серегу, того нашли через пару дней, дохлого. Кто-то ему ширево паленое подсунул. И улетел он в один конец. Жалко мне было, что он не мне бабки свои на хранение отдал. Так в дело бы пошли, а теперь пропали. А ведь я ему предлагал!

В 18 я уже работал на Фарида. Съехал от предков, отмудохав на прощание папашку, снял двухкомнатную хату, купил пару приличных костюмов. И продолжал копить.

Выправил, не через Фарида, свои каналы нашел, документы на другое имя. На Олега Вершинского, родом из самого Центра, с улицы Приречной из дома 16. Парень такой и правда там жил. Я спецом попросил, чтоб мне документы на его имя и его адрес делали. Они мне на будущее нужны были.

Частенько я к нему на эту Приречную ездил. Смотрел, как тот ходит, куда ездит. Даже заговаривал с ним, пару раз, мол, курьер я, на эту улицу посылают иногда. Коробки какие-то даже покупал нарочно.

А деньги, что от Фарида получал, я и не тратил почти. Деньги серьезные, кстати, мне платили. И, что главное, учиться не мешали, даже деньжат порой подкидывали, Фарид со своими. Убедил я их, что, мол, надо мне нормально выглядеть и говорить как цивил уметь, ведь и по тем кварталам тоже работаю. А терять меня Фариду не хотелось. Отморозка, что за гроши конкурента завалит, найти не проблема. А вот такого, как я, что и конкурента в офисе или в сауне на тот свет отправит и уйдет спокойно, и телохраном поработает, да и совет дельный даст при случае, это уже сложнее.

Одного только Фарил не понимал, что это я по вечерам дома торчу.

Учился я. Поступил в виртуале на курсы. Сначала для обслуживающего персонала межпланетников. Потом для пилотов-любителей, которым можно было летать внутри систем.

И все это время я наблюдал за тем парнем центровым. Я ж знал, он на пилота межпланетника поступил. Ждал я. И учился. Благо, в виртуале легко, курсов разных и универов, как собак нерезаных. Деньги только плати, а дальше уж дело твое, хочешь учись, хочешь нет, деньги не возвращаются. Ждать и учиться мне нужно было 6 лет.

Я всегда был терпеливым человеком. Понимаете, иначе просто нельзя. К тому же, этому, весьма достойному, на мой взгляд, качеству, учит еще и моя первая профессия. Ликвидатор должен отличаться умением ждать, терпеть и не торопиться, если он хочет дожить до тихой и спокойной старости. Ведь для этого надо суметь терпеливо, не форсируя события, дождаться ухода в мир иной, всех своих заказчиков и прочих заинтересованных лиц. Многие другие, столь же необходимые качества для осуществления этого желания, мне дало образование.

Да, и еще, я никогда не верил в слепую удачу. Любая удача, на мой взгляд, это тщательная подготовка, хорошо разработанный план и немного наглости. Такой вот изысканный коктейль.

За прошедшие годы Фарид весьма преуспел, переселился ближе к Центру, стал вести куда более серьезные дела. Мне даже пришлось пару раз летать за пределы атмосферы. Господи, какое же это было прекрасное и горькое чувство, когда я почувствовал, как перегрузка вдавливает меня в спинку кресла. Но пассажирского кресла! А это я, я должен был сидеть в пилотской кабине. Мне даже стоило некоторых усилий привести в порядок пульс и давление. Признаюсь, из желания просто достойно зарабатывать, моя тяга к пилотированию межпланетников переросла в нечто большее. Мне становилось все тяжелее выходить на улицы, видеть серые стены вокруг, мельтешение реклам, толпы, бредущие по улицам.

Но оставалось одно, самое главное препятствие, генетическая экспертиза. Чтобы ее пройти мне требовалась перестройка. Денег все еще не хватало. Точнее не хватало на перестройку, небольшое изменение внешности и перелет до базы в той системе, куда будет направлен Олег. Как я узнал, этот перелет, по традиции, оплачивался самим выпускником.

Фарид сам помог мне решить все вопросы. Ему должны были доставить большую партию какой-то крутой гадости из системы Бетельгейзе. И продавец поставил условие — расплачивается Фарид налом. Платиной. Накануне завершения сделки Фарид оставил меня и еще пятерых своих сотрудников охранять сейф, а сам поднялся наверх, почивать. Дождавшись трех часов ночи, я свернул шею своему напарнику, второго подстерег в туалете и старым керамическим ножом перерезал ему горло. Остальных троих я убил во сне, предусмотрительно переведя мощность луча своего компактного «Феникса» на минимум. Только пожара мне не хватало!

После этого осталось только подняться наверх, в спальню Фарида и придушить его подушкой.

Мой «аэроваген-универсал» стоял под окнами. Я подвел его к подоконнику, перегрузил в багажник содержимое сейфа и был таков. Дальше все было относительно просто, подпольные клиники ведь есть не только в Тибе, а данные по необходимому мне генотипу я добыл уже давно. Достаточно было зайти в ту же парикмахерскую, где он стригся, и занять очередь сразу за ним. Пластические операции не потребовались, я их делал потихоньку, на протяжении последних четырех лет и сейчас был точной копией Олега.

Отсиживаться пришлось несколько дней. После убийства Фарида город шерстили все, и полиция и мафия, а я листал информтерминал в маленькой квартирке и снова ждал.

Олега я накрыл вместе с его родителями, в их же доме. Знаете, пристрастие к старине, штука очень опасная, впрочем у богатых свои причуды. Наталья Евгеньевна, вот, обожала печь блины на древней газовой плите. И баллончик газовый, естественно, дома держала. Сын приехал навестить родителей перед распределением. Ночью всех их навестил я. Труп Олега погрузил в багажник «аэровагена», а папа с мамой отправились в мир иной вместе с газовым баллоном.

От тела я избавился на автоматическом комбинате по переработке пластиковых отходов, маршрут был привычным, а управление камерами слежения я перехватил пару лет назад, когда понял, насколько удобно избавляться от органики в гигантских баках с разлагающейся под воздействием промышленных всеядных бактерий пластмассой.

Следующим утром я искренне плакал, когда, вернувшись в состоянии легкого похмелья к родному дому, узнал о трагедии. Утирая слезу, связался с начальником Комиссии по распределению. Отдал все необходимые распоряжения по организации похорон. Спокойно, но стискивая зубы, чтобы не заорать, ответил на идиотские вопросы полицейских следователей. Родителей должны были хоронить в среду. А вечером во вторник в кармане завибрировал коммуникатор.

— Слушаю. (Не забывать, в голосе должна быть сдержанная скорбь.)

— А скажи мне, Варан, сколько будет стоить твоя поездочка на тот конец колодца?

Голос вкрадчивый, тихий, картинка отключена. Я даже не стал изображать непонимание. Это звонил хирург, который делал последние три пластических операции. Мне пришлось показать ему голо Олега, где тот был в форме лейтенант-пилота. И этот ублюдок сумел сложить два и два. Вот и сбылся мой кошмар. Один звонок в полицию, и я буду лет двадцать смотреть на четыре стальных стены. Кормежка три раза в день. Прогулка раз в месяц. И никаких звезд.

Фаридовым корешам он звонить не будет. Те его уберут вместе со мной, просто за то, что он сначала позвонил мне и попробовал сторговаться. Уж я об этом не промолчу.

— Сколько ты хочешь?

— Варан, милый, да все. Все, что у тебя осталось от Фаридовой платины. А отдашь ты мне все это завтра. Во время похорон.

А он не дурак… Только не знает что осталось у меня всего ничего. Думай давай. Соглашаться надо, все равно иначе не отвяжется.

— Приезжай. Сюда, в гостиницу приезжай. За полчаса до начала. Тут уже люди будут, так что не ссы.

— Фууу… не груби, Варан, ты всегда вежливый был. Приеду. А ты приготовь все.

И трубку положил. А я потихоньку вышел из гостиницы. Добрался до своего «аэровагена» и стал думать.

Утром хирург, дико потея и труся, позвонил мне из вестибюля.

— Спускайся. С чемоданчиком спускайся.

Он сидел в кресле, весь съеженный, глазки стреляют во все стороны, руки нервно теребят полу пиджачка.

Я сел рядом и приоткрыл чемоданчик. Хирург подпрыгнул и сдавленно провизжал: «А где остальное???!!!»

— После похорон я улетаю. Я тоже не идиот. Я отдаю тебе все, ты звонишь легавым, меня грохают при попытке сопротивления, ты счастлив. Знаешь ведь, что я в тюрягу не пойду. Неее…

Ты сейчас забираешь это все, я заканчиваю все дела, завтра в порту, перед посадкой, отдаю тебе остальное. Хоть какая-то гарантия у меня будет. Не устраивает? Вали отсюда, стучи легашам. Только так ты вообще ничего не получишь.

И хирург цапнул чемодан потной ручонкой, выкарабкался из кресла и рванул к выходу. А я пошел хоронить родителей.

Хирург взорвался у себя в загородном доме. Полицейские решили, что его устранили бывшие пациенты. Правильно решили.

Через три дня я вошел в каюту капитана круизного межпланетника «Комфорт» и отрапортовал: «Лейтенант-пилот Олег Вершинский для прохождения службы явился!».

Честное слово, я буду хорошим пилотом.

Content

Макаренков Максим Рассказы

Яблоки

Что-то изменится

Драйв

Мои корабли

Крепость

Сердце леса

Я и Лешка

Метель

Отказник

Полдень безымянных

Третий поток

Раста

Самосвал

Символ королевства

Технология мечты